Единак Евгений Николаевич: другие произведения.

Дорога на дно стакана

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-20
Peклaмa
 Ваша оценка:

  Дорога на дно стакана
  
  
  Между прочим, надо заметить, что
  когда человек начинает пить разумно,
  не теряя рассудка, это значит, что он
  далеко зашел и дело плохо.
  Джек Лондон
  
  Вместо вступления от автора
  
  Трудно определить жанр, предлагаемого читателю, произведения. Это не научная статья и не пособие по санитарно-просветительной работе. По форме - это не повесть, не роман и не мемуары. Скорее всего - это сборник историй, рассказов об алкоголиках и алкоголизме в научно-публицистическом стиле. По содержанию сборник ближе к драматическим произведениям с довольно узким психологическим диапазоном.
  Сам диапазон, с одной стороны, ограничен внешними конфликтами героев с микросоциальной (ближайшее окружение, семья, друзья, товарищи, рабочий либо учебный коллективы) и макросоциальной (государство) средами. С другой стороны психологический диапазон ограничен внутренним конфликтом героя, противоречием между неодолимым желанием потреблять спиртные напитки и, как осознанной, так и не осознанной информацией о пагубном действии алкогольного зелья на психику и организм в целом.
  В любом конфликте, в каждом противоречии одна из сторон одерживает победу. В алкоголизме динамика самого конфликта, за редким исключением, идет в одном, известном направлении. В каждом из рассказов логическим финалом является трагедия конкретной личности, а то и целых семей.
  В нижеследующих историях вымысел отсутствует. Эпизоды из жизни и обстоятельств кончины несчастных, без меры поклоняющихся Бахусу, записаны на основании собственных наблюдений, рассказов самих пациентов, их близких родственников и знакомых, врачей-курсантов, психиатров, медицинских психологов, наркологов.
  Было это, как говорит нынешняя молодежь, в незапамятные, еще доперестроечные времена. Времена меняются, а клиника хронического алкоголизма во все времена, от Содома, Гоморры и древнего Рима до сего времени остается прежней.
  Ничтожна надежда, что, осилив, во что верится с трудом, настоящий сборник историй, закоренелый, опустившийся алкоголик бросит пить и вернется к обычной жизни нормального человека. Надеюсь на некоторый успех у прочитавших, еще плавающих между поверхностью зелья и дном стакана. Но основная надежда, поддерживающая мои творческие усилия, зиждется на том, что трезвомыслящие люди, прочитав последующие истории, сделают вывод сами, расскажут детям, дадут добрый совет родным, соседям и просто знакомым. Дадут совет почитать лично.
  Моя покойная теща, в основном во время каникул, вразумляла в свое время внуков - моих сыновей по самым разным поводам. От учебы в школе и выполнения домашних заданий до поведения дома и на улице. Сама по профессии инженер-железнодорожник, она говорила:
  - Если из произнесенных, несущих в себе воспитательную нагрузку и подкрепленных личным примером, ста слов даст разумные всходы одно-два, значит день прожит не зря, разговор был не напрасным.
  Из соображений медицинской этики и деонтологии места действия, имена, фамилии, возраст и профессии наших "героев" и рассказчиков имевших место историй, изменены.
  Настоящий сборник историй способен служить литературными ситуативными примерами, особенностями различных вариантов течения алкоголизма и версий личностной деградации алкоголика. Чтение сборника можно рассматривать как вспомогательное пособие для психогенного воздействия на пациента методом эмоционально-стрессовой либропсихотерапии. Этот метод психотерапии предусматривает чтение больными хроническим алкоголизмом специально подобранных тематических художественных произведений.
  
  
  
  Рассказ областного нарколога
  
  Не задерживая ваше внимание, скажу. Алкоголизм у мужчин и женщин имеет три стадии.
  1 стадия. (начальная, неврастеническая, стартовая) знаменуется возникновением труднопреодолимой потребности употребить некую дозу спиртного. Развивается и укрепляется психическая зависимость. Пьющий утрачивает способность контролировать количество потребляемого алкоголя. Частичная амнезия (потеря памяти), когда пьющий явно "перебрал".
  Имеет место снижение критики к распитию спиртных напитков. Человек каждый раз старается подобрать веские аргументы, чтобы оправдать очередной алкогольный сабантуй. Из-за отсутствия чрезмерно мучительных вегетативных и соматических симптомов на первой стадии алкоголизма, у субъекта чаще всего не возникает раздумий о необходимости прекратить прием горячительных напитков.
  2 стадия. Сформировавшийся алкоголизм. У пьющего возникает физическая зависимость и, так называемое, плато толерантности (человек знает свою дозу). Формируется абстинентный (похмельный) синдром), по утрам тошнота, головная боль и т.д. Порог устойчивости к алкогольным напиткам повышается.
  На этой стадии влечение к повторному употреблению алкоголя очень сильное, но пациент в основном еще контролирует употребление, т.е. способен самостоятельно отказаться от употребления зелья.
  3 стадия. Ее еще называют терминальной. Все в жизни человека отныне сводится к одному: ни перед чем не останавливаясь - добыть спиртное. Кроме алкоголя, употребляются аптечные настойки, политура, одеколон, лосьон и т. п.
  Снижается толерантность (устойчивость) вплоть до полной интолерантности. Пьющий пьянеет от одной рюмки (наступив на пробку). В этой стадии чаще всего переходят на более слабые алкогольные напитки. Возникают осложнения в виде психических, неврологических и других расстройств. Имеет место появление алкогольного делирия (белая горячка, белка, оседлать белого коня). Похмельный синдром настолько выражен, что отсутствие спиртного может вызывать длительные судорожные эпилептические припадки. Прогрессирует полинейроэнцефалопатия. Развивается социальная и психическая личностная деградация.
  Существует несколько форм алкогольной зависимости. Самая известная - запойная. Пациент некоторое время пьет, затем наступает абсолютно трезвый период жизни (ремиссия). Запойная форма делится на псевдозапойную, когда злоупотребление начинается и прекращается по внешним факторам. Запойная заканчивается из-за явлений интолерантности (внутренние причины типа: больше не лезет и пр.). Форма постоянного пьянства. Небольшими объемами, но каждый день длительное время, на протяжение нескольких месяцев и лет. Формы непостоянны и под влиянием внешних и внутренних факторов, переходит в другую, как правило, в более тяжелую. Таким образом, систематическое употребление алкоголя, несмотря на вред здоровью и социальному положению (ухудшение здоровья, провалы памяти, конфликты в семье и на работе, необходимость опохмелиться, симптом "опережения круга" (пациент выпивает, не дожидаясь окончания тоста), судорожные припадки, провалы в памяти, ухудшение жизнедеятельности органов и систем являются чрезвычайно тревожным звонком.
  Только владея всей информацией и открыв собственные глаза на наличие проблемы можно предотвратить развитие алкоголизма, избавиться от зависимости, обрести свободу от алкоголя. Самое важное, пожалуй, признать проблему. Только увидев препятствие, можно его преодолеть. А не видя реальности и не веря в факты, говоря себе, что такого не может быть, что я не алкоголик: хочу - пью, не хочу - не пью, человек безвозвратно погружается в ад алкогольного безумия.
  Соблюдая извечное мужское правило, женщин пропустим вперед.
  - Женщины слывут слабым полом, но это утверждение далеко от истины. Женщина, при случае, и коня на скаку остановит, и в горящую избу войдет. Женщины, как правило, живут дольше мужчин, стойко переносят жизненные невзгоды и болезни. Это заложено самой природой. На женщине, в силу ее извечной роли матери, лежит ответственность за семейный очаг, детей. Многие бытовые и социальные катаклизмы, когда ломаются, казалось бы, крепкие мужчины, женщины переносят более стойко. Исключение составляет одна беда - алкоголизм.
  Прежде всего, как специалист, считаю необходимым остановиться на особенностях женского алкоголизма. Женщины, как правило, быстро утрачивают контроль над количеством выпитого, переносимость алкоголя у них ниже, чем у мужчин. Тяжесть похмелья у женщины отличается от мужского. Как правило, наблюдаются перепады настроения, с течением времени нарастает депрессия.
  Такие изменения связаны с тем, что у женщин эмоциональный фон гораздо богаче, чем у мужчин. Выделение эстрогенов и эндорфинов (Эндорфины это, по мнению некоторых специалистов, не один гормон, а отдельная эндокринная система, целый комплекс веществ, определяющий эмоциональное состояние психики). В самой начальной стадии постоянного употребления алкоголя женщина ощущает себя более раскованной, привлекательной. Отчасти оно так и есть. Вначале незначительные дозы алкоголя стимулируют выработку эстрогенов, серотонина, окситоцина, отчасти гистамина. Это, так называемые, гормоны счастья.
  По мере продолжения злоупотребления алкоголем, подавляется выработка в организме женщины собственных, определяющих психо-эмоциональный фон, эстрогенов и эндорфинов. Теряется женственность в поведении, жестах, мимике, поступках. Затем теряется женственность фигуры, непропорционально увеличиваются мышцы плечевого пояса и, наоборот, уплощаются и уменьшается ягодицы, грудь. Появляется сутулость.
  Походка становится вначале похожей на мужскую, затем, по мере нарастания зависимости от зелья, выступают элементы, так называемой, атаксии. Атаксия - двигательное расстройство, проявляющееся в неспособности к координации произвольных движений; может быть следствием мозжечковых нарушений, расстройств двигательной или чувствительной систем. Создается впечатление неуверенности в походке. Злоупотребляющие алкоголем, что женщины, что мужчины, идя, словно ощупывает перед собой дорогу. В первую очередь атрофируются икроножные мышцы, за ними все остальные. В народе в таких случаях говорят, что выпитая водка закусывает "мясом" пьющего. Реже, в начальном периоде злоупотребления алкоголем, имеет место жировое перерождение мышц конечностей, туловища.
  У женщин более длительно сохраняются перепады настроения. Короткие периоды эйфории сменяются длительной депрессией. У, осознающих свое состояние, пьющих женщин в первые же минуты после выпитой рюмки появляется сожаление о содеянном. Самобичевание, слезливость, чувство жалости к себе, подавленное настроение...
  Избыточная жестикуляция и неконтролируемая мимика постепенно сменяются уплощением мимической мускулатуры, безучастным выражением лица. Оживление мимики наблюдается при приступе агрессии либо перед предстоящей выпивкой. Иногда достаточно разговора о застолье, чтобы у ряда пациентов в предвкушении выпивки проявилось непроизвольное, неосознаваемое энергичное потирание ладоней и глотательные движения.
  В результате злоупотребления алкоголем у женщин проявляются социальные последствия. У них быстро меняется моральный, социальный облик. Особенно страдает интеллект. От алкоголизма женщин ограждают социальные, психологические и биологические барьеры. Когда они разрушаются, очень быстро происходит нравственное падение. Становится заметным противоестественное, в первую очередь, отношение к детям.
  При употреблении алкоголя быстро меняется характер женщины. Усиливается истеричность, агрессия, нервозность, быстрее развивается энцефалопатия. Алкоголизм у женщин протекает более злокачественно. Женщина не может в полной мере осознать болезнь и не в силах отказаться от алкоголя. У женщин, регулярно потребляющих горячительные напитки, появляются отговорки, в которых они отрицают, что у них есть проблемы с алкоголем, типа: "я могу контролировать себя", "алкоголь мне не мешает", "у меня с алкоголем проблем нет". Затем они дают обещания, что могут сами бросить пить, закодируются на следующей неделе, в следующем месяце, в будущем году. С каждым разом пьющие женщины до последнего затягивают обращение к врачу.
  
  Несколько лет назад мне позвонил мой однокурсник, работавший хирургом в одной из районных больниц. Обратился он ко мне по просьбе своего приятеля, смотревшего по местному телевидению серию моих лекций. Речь шла о молодой женщине, попавшей, как говорят, в пасть пьяному дьяволу несколько лет назад.
  Условленный день в дверь постучали. В кабинет вошла миловидная молодая женщина лет тридцати-тридцати пяти, мало похожая на персону, злоупотребляющую алкоголем. Одета прилично. Опрятная прическа. Ниже угла глаза слева темная, почти черная, в форме падающей капли, родинка.
  - Слушаю вас?
  - Я по рекомендации Павла Петровича. Он сказал, что говорил с вами.
  - Сядьте на стул, поближе. Чтобы мы с вами приняли правильное решение, прошу вас изложить ваши проблемы, как можно подробнее.
  - Начну издалека. Закончила я технологический техникум пищевой промышленности по специальности "Технология переработки и консервирования сельхозпродуктов". Поскольку муж работал в совхозе агрономом, направили меня на местный консервный завод. Была принята на работу сменным инженером.
  Было начало сезона. Заведующая складом готовой продукции попала в автокатастрофу. Множественные травмы, включая перелом позвоночника. Вызвали меня к директору:
  - На время болезни назначаю вас исполняющей обязанности заведующей складом готовой продукции. По всем производственным вопросам подчиняетесь начальнику цеха и главному технологу. Он же начальник отдела сбыта. Принимайте склад.
  Не склад, а огромная рампа с железнодорожными подъездами с обеих сторон. Плюс платформа для загрузки грузовых автомобилей.
  - На следующее утро авторитетная комиссия под председательством главного бухгалтера произвела ревизию и по реестру я приняла склад. При приеме я обратила внимание, что часть готовой продукции, фанера, картонная тара оказались неучтенными и находились в стороне от готовой к погрузке продукции.
  - А это все за кем числится? - спросила я.
  - Это все уже выписано и оплачено. Заберут самовывозом.
  Странным показалось то, что картон и фанера, которая всегда была в дефиците и на особом учете, подлежит вывозу. Но начальству виднее.
   Старалась работать честно, каждая банка была на учете. Под бой отвела площадку, битое стекло взвешивала и вес заносила в ведомость. Рабочие склада пожимали плечам и переглядывались.
   Каждая отгрузка фур сопровождалась застольями в небольшой комнатушке между складом и цехом. Практически тогда я впервые в жизни попробовала алкоголь. Да еще какой! Коньяки, ликеры, шампанское, ром, наливки и все подобное. Вначале отказывалась, потом втянулась. А тут главный технолог стал оказывать мне известные знаки внимания.
   Однажды, что называется, перебрала. К концу второй смены очнулась в подсобке, а рядом главный технолог. Было страшно неудобно, стыдно. Как мужу в глаза посмотрю?
   - Ничего! - успокоил меня начальник. - Выйдем через разные двери. Выпустил он меня через вторую дверь, которая при мне никогда не открывалась. Прошла через узенький коридор, отодвинула задвижку и через аккумуляторную попала в главный корпус. Вроде все прошло благополучно. Дала себе слово, что подобное больше не повторится.
   - Через какое-то время застолье повторилось. В этот раз сибирские экспедиторы привезли из, расположенного неподалеку, ресторана шашлыки. После застолья снова подсобка, кушетка. Так я стала любовницей главного технолога. Пока трезвая - мучила совесть. Давала себе слово, что больше пить не буду и что-либо подобное повториться не должно. Но после первой выпитой рюмки море было по колено.
   К концу месяца технолог пригласил к себе в кабинет. Подписав расходные ведомости и накладные, я поднялась. Начальник жестом усадил меня обратно. Открыл ящик стола и вынул пачку, завернутых в полиэтиленовый пакет, банкнот. Протянул:
   - Это тебе!
   - Что это?
   - Это твоя доля! - технолог отвел глаза и продолжил. - Неля на работу уже не выйдет. Травмы серьезные. Оформляет группу инвалидности. С первого числа ты уже не ИО, а заведующая складом готовой продукции.
   До меня дошло. Часто, подписывая в кабинете технолога документы на отпуск готовой продукции, я автоматически "подмахивала" все, пододвинутые мне начальником, документы.
   - А если поймают? Тюрьма?
   - Не поймают. Продукция уже за Уралом. А ты не маленькая, сама должна соображать. Знают только три человека. Смотри!
  В тот вечер я пришла домой поддатой. Муж внимательно посмотрел:
   - Может другую работу тебе? В совхозе есть место. А то в селе бог весть что болтают.
   Я понимала, что качусь с крутой горы, словно в забитой бочке. Но в сумочке лежала пачка денег. Предвкушение, что завтра снова пойду в подсобку, открою шампанское, было сильнее. Я поднялась:
  - Мне работа нравится. Зарплату обещали поднять...
  - Ты больше ничего не хочешь сказать?
  Я промолчала. Так продолжалось еще около года. Муж больше молчал, но напряжение в семье нарастало. А тут я забеременела. Не от мужа, конечно. В соседнем районе по знакомству сделала аборт. Мужу кто-то нашептал. Через недели две вечером постелил на стол покрывало, сложил свою одежду, обувь, завязал крест-накрест. Больше ничего не взял. Уходя, снял с пальца и оставил на столе обручальное кольцо.
  Хлопнула дверка совхозного УАЗа. С заведенным мотором машина стояла у дома несколько минут. Потом мотор заглох. Я вся напряглась. Ждала. Думала, что вернется. Только сейчас дошло, что я наделала, разрушила свою и его жизнь. Поклялась себе:
  - Пусть только вернется! Пылинки сдувать с него буду. Ноги мыть буду! Верной буду до самой гробовой доски!
  Муж у меня настоящий мужчина. Немногословный, сам все понимал с полуслова. Технолог ему в подметки не годился. Да и иллюзий я там никаких не питала. Трое детей. Жена - нормальная женщина, у нас в бухгалтерии работала. Тихая, слова лишнего не скажет. Когда встречались, я видела, что она пыталась глянуть мне в глаза. Я же всегда смотрела вниз.
  В это время снова услышала звук стартера. Мотор взревел так, что колеса со свистом забуксовали по сухой земле. Скоро звук отъезжающей машины стих за поворотом на трассу. Я поняла:
  - Это все! Он уже никогда не вернется!
  Завыла я по звериному. Так, до глубокой ночи, сцепив зубами подушку, скулила. Потом встала, подошла к серванту. Налила полный стакан водки. Выпила до дна и повалилась на кровать. Забылась.
   Так и покатилась моя жизнь по наклонной. Утром на работу иду, даю себе слово вернуться домой трезвой и безгрешной. После обеда уже начинала поглядывать на часы. После четырех директор уезжал. Он жил в райцентре. И снова подсобка, коньяк, шампанское. Чтобы не бегать, не покупать, договаривалась с экспедиторами. Они мне привозили бутылки со спиртным, а я им вдвое - втрое больше нашей неучтенной продукции отдавала. Тогда слово такое вошло в моду - "бартер".
   Неприятности, как всегда, нагрянули внезапно. На завод нежданно приехала комиссия из ОБХСС и еще из каких-то органов. После обеда по цеху пошел слух:
   - Главного технолога арестовали!
  Ноги меня не держали. Я присела. Сейчас придут и по мою душу. Но за мной не пришли. Вызывали на допрос как свидетеля. Там основным вопросом стоял вопрос сырья. Из колхозов присылали за день две-три машины, а оформляли, как одну. Потому и были на складе постоянные излишки продукции, которую реализовали "налево". А деньги по карманам.
  Ревизия по складу, не знаю, каким чудом, прошла удачно, выявили небольшие излишки. Даже приход-расход крышек по цеху был в порядке. Стеклотару проверить было сложно, так как контейнеры с банками различной емкости были вперемежку. В углу складского двора была целая гора битого стекла. А все бумаги на "левую" продукцию уничтожались сразу, как вагоны или фуры прибывали по месту назначения. Ограничилась я строгим выговором.
  Через несколько дней застали меня на рабочем месте подшофе. Приказ об освобождении от должности был вывешен на доске объявлений на следующий день. Плакала, клялась, что больше в рот спиртного не возьму. Кажется, поверили. А скорее, думаю, не хотели отпускать меня из поля зрения. Возможно, были замешаны люди повыше. Боялись, что уволив, развяжут мне язык. Стала я кладовщицей на складе стеклотары, расположенном в углу территории консервного завода. Площадь огромная, плюс складские ангары.
  В это время главного технолога отстранили от работы. Шло следствие, были заведены дела на агронома по приемке сырья и нескольких бригадиров и экспедиторов колхозов, откуда мы получали сырье. Дело вскоре должны были передать в суд. Около полутора месяцев я держалась. Теплилась надежда, что вернется муж, простит. Да и работу боялась потерять. Работа не пыльная, бумажная, из персонала - один рабочий и автокарщик.
  Как врач, я не вмешивался в рассказ женщины. Пусть выговорится, как говорят, выплюнет скверну из души. Это тоже элемент психотерапии. Моя пациентка продолжала:
  - Однажды к рампе ангара подкатила грузовая машина. Выписали десяти литровые банки. А они у нас в неликвидах. Молодой разбитной водитель попросил, помимо выписанных, погрузить несколько десятков банок за наличные. При этом под бумагу на столе сунул крупную купюру. Я машинально качнула головой.
  - Кто их считает, те банки. Тем более завод с ними не работает. Всегда можно списать на бой.
  Уходя, парень повесил на спинку стула кулек. Незаметно подмигнул. Когда он уехал, я заглянула в кулек. А там бутылка водки "Тайга". Только появилась в те годы. 0,7 литра. Мужики называли водку в таких бутылках "противотанковой".
  До конца рабочего дня сидела как на угольях. Все поглядывала на часы. Потом наступало раскаяние:
  - Я же себе и другим дала слово!
  Хотела выйти и разбить бутылку о край рампы. Взяв в руки, посмотрела на этикетку. Хвойные деревья, сопки... В это время загрохотала дверь ангара. Я быстро сунула бутылку в ящик стола.
   Конец рабочего дня. Работники ушли. Подписав контрольки, приготовилась закрыть склад. Дальше, словно черт моей рукой водил. Не осознавая, достала бутылку, открыла. Словно во сне, налила в чашку. Выпила. Лишь выпив, меня словно обожгло:
   - Боже! Что я натворила. Столько времени я не пила!
  Самое интересное, что чувства ненависти или вражды к тому парню не было! Было только сожаление. Водку спрятала. Ушла домой.
   Следующий день прошел, словно в угаре. Без конца поглядывала на часы. Когда осталась одна, налила в чашку. Только сейчас я налила больше. Выпила. Так покатились дни. Тайга кончилась. А тут, словно нечистый, принес очередного, выписавшего банки, клиента. Банки в те годы были дефицитом. Оставил он мне бутылку водки на полу, за тумбочкой в углу кабинета. Как только клиент ушел, я положила бутылку в ящик стола.
   Обедала я у себя в кабинете. Закрылась. Это были невыносимые муки. В конце работы я позволяла себе выпить и бежала домой. Во время обеда испытывала все чувства, которые, кажется, должен испытать человек перед нарушением клятвы, несмотря на то, что я ее уже нарушила. Стыд, страх, раскаяние, угрызения совести, самобичевание, осознание собственной никчемности, проблески осознания собственного греха, покаяние и, одновременно, непреодолимое желание выпить здесь и сейчас.
   Когда наливала водку в чашку, раздался дробный звон бутылки о край чашки. Мне казалось, что это дребезжание слышит весь завод. Когда выпила, успокоилась, словно грехи кто-то отпустил. Есть не хотелось. Прислонилась спиной к теплой печке. Но это длилось недолго. Через несколько минут меня снова стали терзать муки и угрызения совести о содеянном. Так продолжалось довольно долго. Казалось, никто ничего не замечает. А я, походя по ангару и по дороге домой чувствовала, как меня ведет то в одну, то в другую сторону. Старалась держаться прямо.
   Прошло около года. Позади был суд, потом второй, частичное оправдание. В актовом зале прошло собрание коллектива, на котором выступали прокурор и представитель министерства.
   А я снова пила, почти не таясь. Во время обеденного перерыва в подсобке ангара собирались на обед рабочие, женщины из подсобного хозяйства по откорму свиней, весовщица. Однажды к нашей компании присоседился водитель, возивший на завод стеклотару со стекольного завода. У него за спинкой водительского сиденья всегда была плоская канистра с тираспольским пшеничным спиртом.
   Гром грянул среди, казалось, ясного неба. В самый разгар обеденного веселья открылась дверь. Пришли из профкома, заместитель главного механика, парторг цеха. Вместе с ними была заведующая заводским здравпунктом - врач-терапевт. Всех освидетельствовали на степень алкогольного опьянения. Всем, как говорят, всучили по выговору, отстранили в тот день от работы. Сказали:
   - Назавтра явиться в отдел кадров.
   Зашла я утром, а там молоденькая, недавно закончившая юридический техникум, девчонка и бессменный председатель производственной комиссии профкома. Опять увещевания, слезы. Я плакала и искренне верила в то, что больше не возьму в рот капли спиртного. Почему меня не выгнали тогда? После длительных нравоучений перевели меня ночным охранником на ворота, которые открывали только с утра. Но с восьми утра там был уже другой человек, который впускал и выпускал груженный автотранспорт, открывал и закрывал ворота железнодорожной ветки, по которой увозили готовую продукцию и привозили пустые вагоны..
   Обустроила я сторожку, побелила, даже занавески из дома принесла. В сторожке печка с плитой, угольный склад в двадцати метрах. Совершенно искренне решила начать новую жизнь. Без вина, водки и пьяных компаний. А там посмотрим. Может сыщется другая работа. Так сказали мне, выписывая новый пропуск, в отделе кадров.
   Поздней осенью темнело быстро. Едва закончился рабочий день, как открылась дверь и в сторожку вошел дежурный оператор цеха по откорму свиней. Свинарь, одним словом. Предусмотрительно задернув занавески, вытащил из одного кармана бутылку самогона, из другого кусок сала и чеснок.
  - По самой, самой малости. А сало, как сливочное масло...
  В борьбе с сатаной я продержалась недолго. Разлили самогон, выпили. По запаху и вкусу поняла: самогон гнали из продукции консервного цеха. Использовали бомбажный компот и другую подозрительную, негодную к реализации, продукцию. Када с брагой, узнала позже, и самогонный аппарат находились в самом закутке свинарника, куда начальство не заглядывало годами.
  Под утро проснулась я от дикой головной боли. Стучало в висках, тошнило. Повернулась, а рядом на широком топчане храпит полураздетый мой собутыльник. Не маленькая, поняла, что, воспользовавшись моим состоянием, он без труда овладел мной. Выгнала я его. Целый день провела в рыданиях, искреннем раскаянии и клятвах.
  Через пару дней пришел напарник ночного свинаря. Тоже с самогоном, салом и куском мяса. И снова:
  - Ну самое малое, чуть-чуть!
  Втянулась я быстро и основательно. Контроля никакого, сторожка в дальнем углу территории, за дорогой пустырь, поле. Стали приходить ко мне по вечерам другие гости: из поселка и близлежащего села. От пожилых, годящихся мне в отцы до подростков. Каждый раз с бутылкой самогона либо домашнего вина.
  После выпивки - топчан. Потом гости, осторожно выглянув, исчезали в темноте. Так продолжалось довольно долго. Чувство вины притупилось, мне уже все было равно. Только вечером спешила на работу, обходила со сменщиком ворота, проверяла контрольки на замках. Затем в томлении ждала очередного ночного гостя.
  Однажды в первой половине дня у калитки дома остановилась больничная машина. Я вышла на крыльцо. Рядом в водителем сидел фельдшер. У меня, как говорят, упало сердце. Фельдшер работал в кожвенкабинете и по профосмотрам. Не выходя из машины, фельдшер поманил меня пальцем. Я подошла.
  - Быстро переоденься и садись в машину. Поедем в поликлинику сделать анализы. Иначе с милицией привезем!
  Провел он меня к кабинету. Слава богу, кабинет этот находился в отдельном помещении вместе с тубкабинетом. Зашла. Вначале фельдшер взял из вены кровь на анализ. Потом провел к врачу. Тот пододвинул лист бумаги и дал ручку:
  - Пиши обо всех контактах за последние месяцы. Обо всех! Ничего не скрывать! Как можно подробнее: когда, где, с кем, фамилия, имя, где живет, где работает? А перед этим внимательно прочти и распишись внизу, что ознакомлена!
  Подал он мне отдельный бланк.
   - Распишись, что ознакомлена со статьей уголовного кодекса о привлечении к ответственности за распространение венерических заболеваний! С этой минуты до результатов анализа и окончания лечения в половые отношения не вступать. Иначе будешь сидеть!
  Я машинально, не читая, подписала поданный мне бланк.
   - А сейчас садись за вон тот отдельный столик и подробно опиши все, как я сказал. Вплоть до обстоятельств!
   Села я, стала писать. Начала со свинарей. Потом, кого знала. Некоторых помнила только по имени или откуда.
  - Пиши приметы, пиши все, чтобы легче было найти!
  Написала я все, что знала. Ничего не скрыла. Поняла: тут шутки плохи!
   Отправили меня в специальную больницу в областном центре. Лечилась я долго. В конце несколько раз делали анализы. Сейчас все в порядке. Все это время я не пила. Не до того... Если возможно, хочу пройти курс лечения у вас. Рассказывали, что у вас отличные результаты. Чтобы я в рот больше не брала этой гадости. Потом попробую найти другую работу. Или уеду, где меня никто не знает. Стыд какой!
  
   - Пациентка провела у нас в наркологической клинике несколько месяцев. - рассказывал нарколог. - Провели ей несколько курсов лечения. От дезинтоксикации до эмоционально-стрессовой и наркопсихотерапии. К концу лечения больную тошнило и появлялись позывы на рвоту после одного упоминания о спиртных напитках. При выписке предупредили:
   - Никакого алкоголя! Можешь запросто умереть сразу или остаться калекой!
   - А я для себя все уже решила. В жизни больше ни грамма!
  .................................................................................................
  Продолжение рассказа нарколога
  
   Возвращались мы бригадой в машине наркологического центра из центральной районной больницы, куда ездили с целью контроля качества работы наркослужбы района. В одном из сел на широком перекрестке, больше напоминающем площадь, напротив бара мы увидели машину районной неотложки и многочисленную толпу.
   - Остановимся! - предложил я. - Может помощь какая нужна?
   Мы остановились рядом с неотложкой. Вышли. Ко мне повернулся врач бригады неотложки. Молодой коллега, угрюмо взглянув на меня и нашу машину, на которой была надпись "Областной наркодиспансер", негромко промолвил:
   - Поздно! Вашим раньше надо было работать! Может и осталась бы жить! Молодая еще!
   - Что случилось?
   - Алкоголичка. По рассказам буфетчицы и свидетелей, зашла в бар, купила охотничьей колбасы и запечатанный "Стопарик". Водку выпила в баре, колбасу жевала на ходу. На этом самом месте ее стошнило и вырвало. Упала... и все. Скорее всего, асфиксия рвотными массами. Вызвали нас. Мы по рации связались с милицией. Уже выехали с представителем прокуратуры. Скоро должны быть.
   Обойдя толпу, я приблизился, лежащему на боку, телу женщины. Полусогнутые ноги. Синяя джинсовая юбка. Обширное темное мокрое пятно. Ясное дело... Обошел тело. На подбородке, припудренные дорожной пылью, рвотные массы. Я присмотрелся. Со стороны левого виска ниже угла глаза отчетливо была видна черная, в форме падающей капли, родинка ...
  
  
  
  Разбитые иллюзии юности
  
  Мы с приятелем сидели на скамеечке в тени раскидистого клена у сельмага и ждали машину с нашими товарищами. Сегодня, в воскресенье, на рыбалке мы решили разделиться. Председатель колхоза выписал разрешение на четырех человек. Право выбора озера предоставил нам. Мы разделились. Я с одним из товарищей остались у села. В небольшом охраняемом озере водились крупные жирные караси. Двое укатили на озеро под лесом. Рыбы там меньше, но попадались огромные, до 4-5 кг. весом карпы, водились щуки и судаки.
  Улов был небогатым. Мы сидели и гадали: с каким уловом приедут наши друзья? Мимо нас в магазин прошла молодая женщина. Сказать, что она была красивой, значит ничего не сказать. Правильные черты лица, некрашенные, но, четко очерченные, слегка пухлые губы, огромные черные глаза, прямой нос, иссиня-черные волнистые, стянутые широкой шпилькой, волосы. Длинная юбка, цветастая блузка и слегка семенящая походка напоминали в ней облик цыганки.
  - Глянь, какая дама! - вполголоса сказал я и кивком головы указал товарищу на, поднимающуюся по ступенькам в магазин, женщину.
  - Насмотрелся я на таких, цыганистых! С детства тошнит! - с раздражением ответил напарник. - Вот и наши возвращаются. Потом, как-нибудь расскажу.
  Недели через две мы поехали на одно из озер вблизи Днестра. Наладили снасти, закинули донки с макухом и решили пройтись с бреднем вдоль берега. Вдруг к берегу после дождей подошли раки?
  Обойдя по кругу озеро, вытащили не более десятка раков. Клева не было. Мой товарищ повернулся ко мне:
  - Помнишь ту красавицу возле магазина?
   - Конечно!
  - После войны в нашем селе открыли школу. Поскольку в селе было больше молдаван, открыли семилетку на молдавском языке. В русских, скорее украинских, классах было максимум по пять учеников. Поэтому для русскоязычных организовали только четыре класса. Классы были спаренными, всего два учителя. После начального образования учебу дети продолжали в средней школе райцентра и в семилетке соседнего села. Поскольку добираться туда было не с руки, родители решили отдать меня в районную школу, тем более, что после семилетки учебу нужно было продолжать там же.
  Поселили нас в интернате, размещенном в старом, вросшем в землю, старом бросовом доме. Окна были маленькими, крыша из почерневшей дранки. Но это смущало нас мало. Нам было по одиннадцать лет! Школа была рядом, в пятидесяти метрах был клуб, где через день показывали кино. Перед клубом тогда еще стоял памятник Сталину. Там мы играли в "копейки". От гранита отлично, со звоном и далеко, отлетают, брошенные в постамент, монеты.
  Суть игры довольно проста. А вот ее прибыльность или убыточность зависят от тренировки игроков и везения. Первым бросает по жребию. Старается, чтобы монета отлетела, как можно дальше. Затем бросают все по очереди. У кого монета упала от копейки соперника на расстояние, менее, чем дистанция от концов большого и указательного пальцев, забирает чужую монету.
   Мой ровесник из молдавского класса Лулу Вакарчук, избравший себе кличку "Аврора", самостоятельно лезвием разрезал на левой руке натягивающуюся перепонку между большим и указательным пальцем. Целый месяц ходил со специальной, с проволокой, повязкой собственной конструкции. Зато дистанция между концами пальцев увеличилась на целый сантиметр!
  Рядом с интернатом располагалась спортплощадка. Под турником - яма с древесными опилками. На закате, просеивая через пальцы опилки, мы находили, выпавшие из карманов, копейки, крутящейся на перекладине перед ужином, ремеслухи. Ремеслуха - это уже старше нас, учащиеся ремесленного училища. Но не это было главным. Основным в нашей жизни была, свалившаяся ниоткуда, свобода.
  Осенью мы шли к старым домишкам на центральной улице. Там, в фасадных комнатах с дверями, обращенными на улицу, располагались колхозные ларьки. По вечерам из колхозов машины привозили овощи и фрукты. С машиной, приезжающей из нашего колхоза, родители передавали еду. Параллельно учебе мы выгодно подрабатывали. Как только привозили арбузы, мы тут как тут. Взрослые подавали нам арбузы и дыни с машины, а мы рысью относили их в ларек. Оплачивали за работу натурой. Битые и треснувшие арбузы, реже дыни, в конце разгрузки отдавали нам.
  Если битых арбузов было мало, к концу разгрузки мы, неся арбуз перед собой, прижав к животу, незаметно били его об столбик калитки. Совсем чуть-чуть, до трещины. Таким образом, заработанные праведным и неправедным трудом арбузы и дыни мы уносили в интернат. Резали, переданный из дома хлеб, и начиналось пиршество.
  - Ты ел когда-нибудь арбузы с хлебом?
  Я кивнул.
   - Незабываемо вкусная вещь! Особенно с черным хлебом!
   Кино было для нас, пожалуй, не менее главным, чем учеба. Но денег на все фильмы не хватало. Проскочить мимо строгой билетерши было невозможно. Но мы были изобретательными. На второе, после фильма, утро, идя в школу, мы старательно подбирали вокруг клуба, выброшенные при выходе, использованные билеты. У входа тщательно подбирали оторванные от билетов, контрольные талоны.
   В школе билеты и контрольки закладывали между страницами учебников. К концу уроков бумажки разглаживались и выглядели весьма аккуратно. Придя со школы, сначала сортировали контрольные талоны. Выбирали, которые подлиннее. Затем один из наших, сын сапожника из соседнего села, лезвием косо по линии отрыва срезал так, что бумага становилась полупрозрачной. Затем карандашом намечал линию разреза на использованном билете. И снова по намеченной линии проводил косой срез. Затем в ход шла небольшая капелька жидкого мучного клея. Слегка подсохшие восстановленные билеты снова помещали между страницами учебников и оставляли под прессом из книг до утра.
   Утром зачастую невозможно было установить место склейки. Да и мучной клей, не то, что силикатный. Билет был одинаково мягким и пятен на склейке не было. Смотрели мы фильмы таким образом довольно долго. Разоблачила нас все та же билетерша, она же кассирша. Не сходились у нее вырученные деньги со зрителями и номерами билетов. Заподозрили нас. Больше некого. На входе стала отбирать она у нас билеты. А потом с киномехаником провели экспертизу. Билеты отнесли директору школы. Скандал был громким. Вызвали в школу родителей. Особенно суровым было наказание со стороны сапожника, который с шести лет лет учил сына старательно подрезать "на нет" кожу, прошивать ранты и забивать в подошву обуви деревянные гвозди.
   Учебный год мы закончили весело. Однако после родительского собрания с выдачей табелей, наше веселье поубавилось. О нашей старательности и прилежании красноречиво говорили оценки.
  - В интернате толку не будет! Будем искать квартиру. - Вердикт семейного совета был окончательным.
   Первого сентября в шестом классе отец повел меня устраивать на квартиру. Квартира находилась в гуще домиков между колхозными ларьками. Хозяин квартиры работал посменно на железной дороге. Жена его, тетя Нина, не работала. Отец воспринял это, как благоприятный знак. И кушать приготовит во время, и за моей учебой проследит. Кроме платы за квартиру, отец еженедельно, а то и чаще, привозил крупы, картошку, молочное. Мама готовила домашнюю лапшу. Отец отдавал хозяйке, уже не помню сколько, денег на мясо. Часто, зайдя в мясной ларек, сам выбирал у знакомого мясника кусок мяса получше и приносил.
   По приезду домой родители, особенно мама, весьма подробно расспрашивала меня о еде. Что тетя Нина готовит, что варит, что жарит. Что приготовила она из переданного творога, предусмотренного для приготовления жареных сырников? Сколько котлет получается на обед? Как часто тетя Нина варит борщ или супы?
   Я добросовестно врал. Врал потому, что почти ничего из переданного и принесенного отцом, я не видел и не пробовал. Но мне не хотелось расстраивать родителей. С хозяином, дядей Георгием, отец после войны был мобилизован военкоматом на строительство дорог. Они жили в одной казарме и считали друг друга друзьями.
   Тетя Нина, хозяйка, говорила с отцом, с изредка приезжающей мамой приветливо, хвалила меня. Расхваливала себя как повариху. Раньше тетя Нина работала в чайной поварихой, но потом, по ее словам, повздорила с заведующим и уволилась. Одновременно рассказывала, что она готовила на неделе, говорила, что уже кончается крупа, неплохо бы привезти сметаны и творога. Все сказанное было враньем, но я не мог, почему-то, сказать, что горячий борщ последний раз я ел дома в субботу и в воскресенье.
   Родители прилежно слушали и добросовестно привозили и передавали требуемые продукты. В сентябре тетя Нина закупила мешок сладких перцев, капусту, морковь и еще что-то. Вместе с тетей Клавой, живущей через дорогу с тыльной стороны небольшого домика, целый день шинковали капусту, резали морковь, чистили перцы. Потом нафаршировали перцы и поставили их прокисать в огромные глиняные, обвязанные целлофаном, горшки.
   Скоро перцы прокисли. На завтрак тетя Нина подавала два-три перца и кусок хлеба. На обед и ужин то же самое. Дядя Георгий питался в станционном буфете, где для железнодорожников был отдельный зал. Там подавались горячие обеды. Приходя домой, открывал тумбочку, приподнимал крышки пустых кастрюль и говорил:
  - Нина, свари борщ. Павел (это мой отец) вчера купил у Когана такие красивые ребрышки с мясом! Кстати, где они?
  - Положила до завтра в погреб (О холодильниках тогда только мечтали). Что, каждый день только борщ и борщ?
  Тетя Нина искусно переводила разговор на другие темы. Дядя Георгий мрачнел, молчаливо обходил комнату и, приблизившись к тете Нине, с укором спрашивал:
  - Ты что, опять?
  - Ничего не опять! Валя принесла бутылку пива. Выпили по стакану!
  - Нина! - дядя Георгий переходил на молдавский, но я все понимал. - Имей совесть! Человек возит еду, можно прокормить двоих, а мальчик у нас похудел! Не видишь?
  - Георге! Ну что, снова каждый день борщ или суп? И перца вволю заквасили!
  У дяди Георгия напрягались и белели крылья носа. Это означало, что он очень расстроен. Он облачался в железнодорожный китель, надевал на голову форменную, с эмблемой, серпом и молотом фуражку и уходил на вокзал. Приходил часто так поздно, что видел его я, только проснувшись поутру.
  За прошедшие два месяца, когда оставались считанные недели до осенних каникул, я заметил, что уходя, соседка Клава забирала, привезенную отцом сметану, творог и еще, что я не успел увидеть в нашей авоське. Прижимая к ноге либо к животу, спешила к калитке. Тетя Нина за ней. Через полчаса хозяйка приходила, как правило, в приподнятом настроении и начинала рассказывать о своей жизни. За последние недели я понял, что тетя Нина регулярно выпивает. За самогон расплачивается продуктами, которые мне передавали родители, но сообщить об этом родителям мне не хватало смелости.
  Тетя Нина рассказывала, что она в юности была очень красива и великолепно пела. У нее была самая длинная и толстая в селе коса. На одном из республиканских смотров художественной самодеятельности она пела песню на слова, знаменитого в то время, молдавского поэта Емельяна Букова. После исполнения песни Буков поднялся на сцену с букетом цветов. Поцеловав исполнительницу, поэт сказал, что это было лучшее исполнение его песни.
  После конкурса, по словам тети Нины, Емельян Буков пригласил ее, семнадцатилетнюю, в ресторан. Несколько дней тетя Нина жила в лучшей гостинице, обедала с Емельяном Буковым в лучших ресторанах. В последний вечер, рассказывала тетя Нина, Емельян Буков за ужином сказал, что сейчас он свободен, получил развод и предложил семнадцатилетней Нине руку и сердце. При этом попытался надеть на палец обручальное кольцо.
  Подсчитав, что поэт старше ее более, чем на двадцать лет, она попросила разрешения подумать. Уехала домой. На второй день о предложении поэта рассказала маме. Мама пришла в ужас:
  - Он тебя бросит, как бросил свою жену! Я уверена, что ты у него и сейчас не одна!
   Вечером пришли оба брата и старшая сестра. Увещевания закончились тем, что старший брат исхлестал ее голую спину и то, что ниже, широким ремнем с солдатской пряжкой. Во время воспитательных воздействий второй брат, мама и сестра держали Нину, прижав руки и ноги к кровати.
  Рассказывая, тетя Нина, уже не стесняясь меня, подошла к духовке. Открыв, вытащила из самой глубины бутылку самогона. Налив неполную стопку, почти залпом выпила. Только сейчас я внимательно присмотрелся в тете Нине, словно увидел ее впервые. Меня, в первую очередь, загипнотизировал ее рассказ о Емельяне Букове, песни которого мы исполняли во время выступления школьного хора.
  Несмотря на только что выпитую хозяйкой стопку самогона, я смотрел на тетю Нину уже совсем другими глазами. Казалось, только сейчас я увидел, как она красива. В свои неполные тринадцать лет я не видел более красивой женщины. Тетя Нина была чуть выше среднего роста. Платье ее довольно плотно облегало ее узкую талию. Вспоминая ее сейчас, могу сказать, что ноги ее, бедра и все остальное, вероятно были бы достойны самой высокой оценки на сегодняшних конкурсах красоты и других состязаниях "мисс".
  Только сейчас я увидел широкий вырез ее платья на груди, притягивающую взгляд, глубокую, сужающуюся книзу, темную ложбинку.
  Смуглая матовость длинной шеи и обличья. Правильные черты лица, тонкие ноздри, словно точеный прямой, с еле заметной горбинкой, нос, тонко очерченные, чуть полные губы. Нижняя губа ее была чуть шире верхней и слегка оттопыривалась книзу. Мне, повторяю, еще не было тринадцати, но эта, чуть оттопыренная книзу губа, казалось дразнила меня, притягивала к себе, обещая нечто неземное.
  Я тогда не отдавал себе отчета, но вспоминая эту женщину сейчас, вижу перед собой идеальные дуги бровей, под которыми, подогретые самогоном, лихорадочным огнем горели ее миндалевидные черные глаза. Немного портили ее облик узкий лоб и оволоселость висков в виде спускающихся вниз, сходящих на нет, мелковолнистых бакенбардов. Точь в точь, как у женщины, которую мы встретили у магазина, когда возвращались с рыбалки. Да и похожи они были, словно сестры-близнецы.
   Во время нашего с тетей Ниной разговора хлопнула входная дверь. В комнату, сутулясь, вошел сын хозяев, Ионел. Мальчишка лет девяти, с утра до ночи шатался по поселку без какого-либо контроля. Помогая киномеханику перематывать киноленту, получал возможность смотреть все фильмы: от детских сеансов, до взрослых фильмов вечером. Часто приходил домой далеко заполночь.
   - Мама! Кушать дай! Я сегодня у тети Маруси только хлеб с постным маслом ел!
   Тетя Нина взбеленилась, словно ее оторвали от какого-то очень важного дела:
   - Иди к черту на веранду и набери себе перцев. Хлеб в тумбочке. Смотри! Хлеб оставишь и на утро!
   - Мама! У меня от этих перцев уже неделю живот сильно болит! Не могу на них смотреть. Тошнит! И постоянная изжога, даже вода не помогает!
   Ах, вот оно в чем дело! У меня, примерно неделю, уже постоянно болел живот, подташнивало, особенно по утрам! Так это от перцев!?
   - Какие перцы? - вскричала тетя Нина. - Не надо курить окурки, которые собираешь у клуба! И болеть и тошнить перестанет!
  Сунув руки в карманы, еще более ссутулясь, Ионел толкнул плечом дверь и пошел на веранду.
   Уснул я в тот вечер с трудом. Ночью приснилась мне тетя Нина. Сумбурный, бестолковый какой-то был этот сон. Снилась голая грудь тети Нины, которую я пытался ласкать, но никак не мог к ней дотянуться. Совсем рядом, а потрогать невозможно. А рядом плакал и ругался матом Ионел.
  На следующее утро, не позавтракав, я собрал портфель и перебежав дорогу, забежал в чайную. Там работал буфетчик Гендлер. Помнишь, он до недавнего времени там работал, пока не снесли чайную? Копейки у меня были. Отец всегда оставлял на тетради, карандаши, чернила. Раз в неделю мой бюджет предусматривал просмотр кинофильма, в то время как хозяйский Ионел смотрел кинофильмы ежедневно по несколько раз и бесплатно.
   Купил я еще горячий, только изжаренный, большой беляш. Сжевал я его на ходу, по дороге в школу. В школе на первом же перерыве купил в школьном буфете за три копейки сладкий чай. Вернувшись в класс, я с облегчением почувствовал, что боли в животе покинули меня.
   Вернувшись на квартиру, от соседки узнал, что совсем недавно заезжал с колхозной машиной мой отец. Оставил авоську. А мне так захотелось нашей домашней сметаны! Я по тумбочкам - авоськи нет. Побежал в погреб. Пусто! Обида сдавила горло. Страшно хотелось плакать...
   Поднялся я из погреба, а тетя Нина от соседки бежит. Веселая, вся в хлопотах. Забежала в дом, вытащила из шуфляды кухонной тумбочки вилки и, схватив несколько тарелок, убежала. Снова к соседке. А у той на квартире жили какие-то летчики, правда без погон. Приехали в наш район из Западной закупать овощи. Тетя Нина и тетя Клава громко между собой переговаривались, хихикали. Мужские голоса весело рассказывали что-то смешное.
   В это время мои ноздри уловили неповторимый запах свеже-жареного мяса. У нас это блюдо так и называется: жареная свеженина. У меня потекли слюни. Под ложечкой стенали голодные болезненные спазмы. Так вот где, привезенное отцом, мясо! Но перцы я твердо решил не есть. Одна мысль о них вызывала боль и тошноту. Вывернул я все свои карманы. Живем! На целых два беляша хватит!
   Купил я беляш у Гендлера. Он был еще горячим. Видно, как и утром, совсем недавно изжарили! Подумав, купил еще стакан чая. Выпил. Жизнь уже казалась, если не прекрасной, то сносной. Вернулся я на квартиру и сел за уроки. А у самого из головы не выходят мысли:
   - Тетя Нина пропивает у самогонщицы Клавы продукты, которые родители мне привозят и передают, чтобы я учился!
   - Как быть дальше?
   - Как начать рассказ родителям?
   - Просить отца, чтобы нашел другую квартиру? Будет неудобно перед дядей Георгием. Друзья почти с самой войны!
   Я заканчивал письменное задание, когда громко хлопнула калитка. Скоро открылась дверь и в комнату тетя Клава с одним из летчиков волоком втащили тетю Нину. Ноги ее безвольно тянулись по полу. В комнате тетя Нина приподняла голову. Это было выше моих сил!
   То, чем я любовался вчера вечером и снилось в моем юношеском невинном эротическом сне, выглядело безобразным, грязным месивом. Блевотина покрывала половину ее лица, и была густо припорошена дорожной пылью, которой так богат наш райцентр. Еще вчера прямо смотрящие, дразнящие глаза смотрели в разные стороны, почему-то больше вверх, на потолок. По шее, спускающиеся книзу, потеки грязи. Туда, куда мой взгляд еще вчера вечером, украдкой, воровски старался проникнуть. В самую темень заветной ложбинки!
  Грязная заблеванная кофточка! Мокрая, такая же грязная, еще вчера нарядная, по цыгански цветастая длинная юбка. На одной ноге была босоножка. На второй босой ноге сбитые пальцы, покрытые, потемневшей от крови, пылью.
  Я вскочил со стула так, что он отлетед назад и с грохотом ударился о плиту. Выскочил на заднее деревянное крыльцо. Перепрыгнув три ступени, я стремглав бросился к калитке. В самом проеме на земле валялась вторая босоножка. Высоко перепрыгнув, как через спортивное препятствие, я повернул налево. В считанные минуты я был на окраине поселка. Оглянулся. Транспорта не было.
  Я бежал, казалось изо всех сил, не чуя ног. Вот поворот на тропинку через колхозный сливовый сад. На подъеме я почувствовал, что мне стало не хватать воздуха. Но мне казалось, что дыхание мне уже не было нужным. Ноги сами несли меня, без дыхания. Вот и конец сада. Слева лес. Я пересек дорогу. Оглянулся. Пусто. Перебежав по извилистой тропинке свежевспаханное поле, снова выбежал на дорогу. Как будто кто-то специально в тот день не пускал транспорт по той дороге!
  Снова лес, а дальше утоптанная тропа через убранное поле подсолнечника. Потом спуск. В голове было пусто. Только звон. Наверное от долгого бега. Ни о чем не хотелось думать. Вот уже спуск к речке. Деревянный мост справа примерно в двухстах метрах. Далеко! Не сбавляя темпа, выбежал на самый берег Куболты. В двух метрах от берега широкий камень выступал над водой на размер спичечного коробка. Другой камень весь под водой, но у самой поверхности.
  С разбега прыжок, словно полет. О том, что могу свалиться в воду, даже не думал. Тут не глубоко! Еще прыжок! Чуть плеснула под ботинком вода. Третий прыжок, и я уперся к кромку берега. Не сумел с ходу вылететь на траву. Вскочил, выбрался и снова бегом вперед. Ни одышки, ни усталости! Снова подъем в гору. Справа уплыло назад кладбище. Осталось совсем чуть-чуть. И я дома!
  Миновав перевал, почувствовал, как спазмы сдавили мне горло. Нет, дышать было легко! Давило что-то в глубине, внизу, ближе к груди. Вот и наша усадьба, множество ульев. Родители готовили к вспашке огород, Вдвоем взялись за все четыре конца полотнища брезента. В тот момент они увидели меня. Брезент с подсолнечниковыми головками отпустили, словно бросили, одновременно.
  А из меня на бегу вырвались рыдания. Кажется громкие, потому, что отец побежал навстречу.
  - Что случилось! Почему ты прибежал сегодня и в таком виде? Что случилось? - повторил отец.
  А меня душили рыдания. Я не мог еще произнести ни слова. Оставив брезент, пошли во двор. Родители молчали. Это помогло мне. Дойдя до нашего старого сада, я кажется, немного успокоился. Только одолела частая икота. Отец усадил меня на лавочку у садового столика под грушей. Сам сел напротив:
  - Рассказывай! Не спеши и не волнуйся!
  Я рассказал все, как было, с самого начала до сегодняшнего дня. Только про сновидение я не рассказал. Последовало долгое молчание. А потом, как всегда, виноватым оказался я!
  - Ты почему молчал, дурак? Ты не мог рассказать после первой недели все, как есть. Не доводить себя до такого состояния.
  Отец повернулся к маме:
   - Посмотри, - сказал он, пощупав мои руки. - Руки тонкие, как у худого цыпленка!
   - Уже через две-три недели я стала подозревать неладное. - сказала мама. - Все просит и просит еду. Думала, они в семье едят. Бог с ними, думаю, пусть едят, лишь бы мое дитя было сытым! Не жалко! А она, дряная пьянь, все пропивала!
   Мама всегда принимала решения продуманно и окончательно:
   - Сегодня пятница! Завтра суббота, потом воскресенье! В понедельник последний день учебы.
  Повернулась к отцу:
   - В школу пойдет после октябрьских праздников! Откормим немного! Завтра езжай, собери все вещи, постель. Смотри, чтоб не поменяли подушку! Там в углу на напернике и наволочке вышитый квадратик. Ты знаешь. Найдешь квартиру. Перенесешь вещи. - помолчав, добавила. - Не скандаль только! Ничего это не даст!
   Помолчав, мама повторила:
   - Дряная пьянь! Не жалко продуктов и денег! Это же, сколько времени он будет помнить этот день?
   Следующим утром отец уехал в райцентр. О чем они говорили с хозяевами, родители при мне не обсуждали. Только отец после ужина сказал:
   - Георгий был чернее тучи. Как будто похоронил кого-то. Не мог смотреть мне в глаза.
   - Георгий виноват не меньше! - заявила мама. - Он все видел и знал. Если он порядочный человек, мог бы сказать тебе:
   - Забирай мальчика, ищи другую квартиру!
   С первого дня второй четверти я жил на другой квартире.
  
   - Как дальше сложилась судьба той семьи? - спросил я товарища.
  - Сын, как и мама вырос алкоголиком. Попрошайничал у чайной. Потом попался на воровстве. Посадили на два года. Вернулся с открытой формой туберкулеза. Дядя Георгий после суда над Ионелом оставил дом, который построил, не взял ничего. Ушел жить к старшей сестре. Она у него одинокая. После железной дороги устроился кладовщиком в ремстройконторе. Периодически попеременно приходили к нему оба: сын и жена. Рабочие рассказывали: давал он им какие-то копейки. Они сразу все пропивали.
   Потом Ионела в пьяной драке подрезали. Заточкой в живот. Выкарабкался. Продолжал пить. Поздней осенью утром, идущие в школу, дети нашли Ионела, окоченевшего в придорожной канаве. Георгий в это время лежал в больнице после операции. Грыжа у него была. Хоронили Ионела рабочие комунхоза. Отвезли на кладбище и зарыли.
   - А хозяйка?
   - Хозяйка, после того, как пропила, выплаченные за снос дома, деньги, пристроилась к одной старушке, такой же алкоголичке. Когда выпал снег, соседи обратили внимание, что наружная дверь без замка. Несколько дней на снегу никаких следов. Вызвали милицию. Дом был закрыт изнутри. Толчком легко вырвали хлипкий крючок. Обе, хозяйка с квартиранткой, лежали, укутанные тряпьем и прижавшись друг к дружке, уже окоченевшие. Неизвестно сколько времени прошло. Подсыхать стали. Зима ... То ли угорели, то ли замерзли ...
   Вот такая пьяная история ... И красавицы с цыганскими глазами ...
  
  
  
  Любовь под водочку
  
  Мишка только вернулся из армии. Служил не где-нибудь, на самом Байконуре. Тогда, в середине шестидесятых это слово вызывало душевный трепет не только у девушек. В те годы, в эпоху первых полетов в космос, вернуться и сказать:
  - Я служил на Байконуре
  было почти равным подвигу. Он видел космонавтов! Может пожимал кому-нибудь из них руку? Но рассказывать об этом нельзя! Давал подписку: "Строго засекречено".
   Мишка очень долго не снимал военной формы. В клуб, на танцы и свадьбы ходил в щегольской, затянутой кзади и опоясанной широким ремнем, гимнастерке. Ослепительная бляха с пятиконечной звездой, настоящий иконостас из значков на груди. Галифе тогда уже были не в моде. Мишка носил прямые зеленые, тщательно отглаженные, с острой стрелкой, брюки. На свадьбы и в клуб одевал брюки с узкими красными лампасами, купленные в гарнизонном магазине "Военторга" незадолго до демобилизации.
   Глаза сельских девчат нет-нет, и останавливали свой взгляд на Мишкиных лампасах. Казалось, они видели сначала лампасы, а потом все остальное, включая гимнастерку и ее содержимое. Но Мишка не отдавал предпочтения ни одной из девчат. Внимание его было приковано к юной, на целых пять лет младше его, Лизе. Она в позапрошлом году закончила семь классов. Дальше учиться не пошла.
   В поле прашевать Лиза не любила. Предпочитала работу в колхозном саду, на винограднике, в огромном малиннике. Работая, Лиза с утра до вечера распевала песни. Знала она их великое множество. На эти песни, как карась на червя и клюнул Мишка. Все механизаторы стремились в поле. Там вспашка, культивация, опрыскивание ... Там и денег побольше.
   Мишке, как, вернувшемуся с героической службы на Байконуре, предоставили право выбора трактора. За Мишкой шли "салаги", только закончившие училище механизации и, ждавшие повестки в армию. Свободных тракторов было три. Старенький, но на ходу "Универсал", гусеничный ДТ-54 и совершенно новый, только с конвейера - "Беларусь". Мишка неожиданно выбрал "Универсал".
   - Зачем тебе "Универсал"? - вопрошали трактористы Мишку. - Воду на огород и говно с фермы качать? Шиш заработаешь!
  Мишка настоял на своем. Бригадир тракторной бригады только пожал плечами:
   - Дурак!
  К весне всю технику привели в полную "боевую готовность". Особенно старался Мишка. С конвейера не видевший краски, отремонтированный "Универсал", сиял ярко-оранжевым цветом. Сначала была работа на ферме. Когда очистили от осенне-зимних нечистот коровники и свинарник, Мишка поехал на небольшое, расположенное за околицей, озерцо. На буксире тащил за собой мощный насос и пожарный, с наконечником, шланг.
  Полдня отбивал мощной струей воды Мишка нечистоты с трактора. Потом под давлением помыл и насос. Отвез на колхозное озеро, закрепил насос цепью к, глубоко вкопанному в берег, рельсу. Подъехав задним ходом, накинул широкий ремень на колесо насоса и боковой барабан "Универсала. Отъехав, натянул. В тот же день опробовал технику. Все системы Мишкиного орошения работали исправно.
  Подошло время высадки рассады. Мишка в вечера закачал в цистерну воду и утром, не спеша, шел к своему трактору. На огороде полным ходом шла высадка рассады. Все работали. Работала, непрерывно распевая, и Лиза. Пробовали подпевать ей другие женщины с бригады, но куда там! А Мишка, слушая Лизкин голос, шел к своему "Боевому коню".
  Скоро вода в цистерне дошла до критической отметки. Звеньевая просемафорила Мишке. Мишка завел свой "Универсал". Пошла вода. Но случилось непредвиденное. Во время работы двигателя Мишка не слышал голоса Лизы. Скоро дали знак "Стоп!". В Мишкины уши вновь полились Лизины песни. Так и слушал Мишка, а с ним вся бригада до вечера песни в исполнении Лизы-песенницы.
  Ночью прошел ливень. Утром продолжалась морось. Колхозники остались дома. Все, кроме Мишки. С самого утра Мишка уже был на бригаде. В углу двора, уже давно обросший кленами и диким хмелем, стоял старенький списанный "Универсал". Руки не доходили отправить его на металлолом. С трудом снял Мишка выхлопную трубу, отнес в мастерские. Начал Мишка мастерить невиданное чудо. Подобрал трубу, которую можно было одеть на выхлопной патрубок "Универсала! До вечера измучил сварщика, токаря, кузнецов. Выпросил на складе автозапчастей три, бывших в употреблении, выхлопных компенсатора и еще какие-то трубки. До обеда просверлили более тысячи отверстий. Клепал, варил, опрессовывал и вальцевал до самого вечера. Осмотрел свое техническое детище. Космический аппарат с Байконура, и только ...
  Утром на повозке с ездовым огородной бригады доставил свое "байконурское" изделие на озеро. Насадил на выхлопную трубу, затянул хомуты. С замиранием сердца завел Мишка трактор. Барабан крутится, а трактор не работает. Чуть дрожит. Не слышно! Что твоя председательская "Волга", только еще тише!
  Качает Мишка воду, женщины высаживают рассаду. Лиза, работая, распевала песни. Слышно все до мелочей. Разлетелась, как птицы, по бригаде, а потом и по всему колхозу весть об истинной цели Мишкиного усовершенствования. Мужики потешались. Парторг распорядился зарегистрировать Мишкино рацпредложение и выдать премию. Женщины весь день жужжали в Лизкины уши:
  - Без ума он от тебя! Специалист! Хозяйственный!
  Во время обеда звеньевая поставила вопрос на голосование:
  - Кому еще муж поставил бы такую чертовщину, чтобы лучше слышать, о чем жена разговоры ведет?
  Не поднялась ни одна рука.
  - Лиза! Лови счастье за хвост! Улетит - не поймаешь. Парень видный!
  Не лежало к Мишке Лизкино сердце. Не то, чтобы не нравился! А просто, ну просто никак! Пусто в сердце. И не занято вроде, а пусто!
  Подключились к взятию "Бастилии" ребята, Мишкины друзья. Как кино, так лучшие места в центре зала оставляют свободными. Никому не дозволяют сесть! Однажды даже бригадирскую жену с насиженного места согнали. Не тронь! Это Мишкины места! Бригадирша покорилась.
  Дома мама не давала покоя:
  - Что ты ждешь? Парень геройский, работяга, семья нормальная! Но самое главное - любит он тебя! Смотри, пропустишь свое счастье!
  - Не лежит мое сердце к нему! Может и неплохой, только не люблю я его!
  - Стерпится - слюбится ...
  Приходили к Лизе по вечерам парни. А с ними, вроде бы случайно, всегда был Мишка. Сидел, больше молчал. Подошло время осенних свадеб и проводов а армию. И снова ребята, верные друзья устраивали так, что Лиза оказывалась рядом с Мишкой. То какой-либо парень попросит Мишку с ним поменяться местами, то вдруг девушку, сидевшую рядом с Лизой, позовут к себе подруги. На свободное место садился Мишка.
  На одном провожании в армию оказался рядом с нашими героями, уже отслуживший, разбитной колхозный шофер, Мишкин одноклассник. Налили стопки:
  - Чтоб служилось легко и вернулся героем!
  Повернулся одноклассник к Лизе:
   - Ты что, не желаешь ему легкой службы и счастливого возвращения? Нехорошо!
   - Я желаю, но я не могу пить! Противная водка! Горькая!
   - А мы винца, сладенького!
  Налил друг Лизе стопку вина. Через силу выпила. Потом стала есть. Повеселела, вроде настроение лучше ...
   - А мы еще по стопочке! - подмигнул друг Мишке. - Чтоб служилось легко и в караул не посылали!
  Вторая стопка пошла легче. Лиза впервые пошла танцевать с Мишкой. Скоро на свадьбах Лиза садилась рядом с Мишкой самостоятельно, без приглашения. А рядом всегда на страже счастья стояли и сидели друзья.
   - Сегодня вино не пьем! Кислятина! - сказал однажды Мишкин друг. - Водка абрикосовая, чистое лекарство.
   Так постепенно втягивалась Лиза с головой в компанию и стопку. А весной по селу пролетела новость:
   - В начале июля у Мишки с Лизой свадьба!
   Свадьба была, как свадьба. Только на любой свадьбе самая красивая - невеста. Лиза была самая красивая на собственной свадьбе. Только, когда подходили, желали счастья, чокались, с каждым пригубливанием Лиза добросовестно глотала то, что было налито в рюмки. Порозовела ...
   Старший брат, приехавший на свадьбу из Костромы, озабоченно наблюдал частые Лизкины пригубливания. Он работал фельдшером в наркологическом кабинете. Кое-что видел ...
   Когда смолкла музыка, Лиза неожиданно встала и запела. Это было так неожиданно! Пела Лиза на собственной свадьбе так, что все гости смолкли и встали. Когда невеста закончила песню, вся свадьба дружно и долго аплодировала. Только, пожалуй самая пожилая гостья, дальняя родственница жениха, перекрестившись, тихо сказала, словно про себя:
   - Ох, не рыдать бы ...
  И старший брат Лизы до конца свадьбы был чернее тучи. Не нравилась ему сегодня сестренка, ох как не нравилась!
   Молодые сразу перешли жить в дом жениха. Мишкины родители, чтобы не стеснять молодых, перешли жить во времянку со всеми удобствами. Такую времянку и времянкой не назовешь!
   После свадьбы все, особенно Мишкины друзья, были желанными гостями в доме молодых гостеприимных хозяев. По любому поводу накрывали стол. Готовить Лиза умела. Пила наравне со всеми. Мишка, как обычно, выпив рюмку, максимум другую, отставлял рюмку подальше, либо переворачивал вверх дном. Лиза, вдруг полюбившая быть в центре внимания, выключив магнитофон или телевизор, пела песни. Друзья дружно подпевали.
   Новый год встречали у Мишкиного брата, посаженного молодых, на прошедшей летом, свадьбе. К концу встречи вдруг все увидели, что Лиза мертвецки пьяна. Ее непрерывно рвало. Через день поехали к врачу. Обследовав, врач вынес вердикт:
   - Беременна! 10 - 11 недель.
  Дал рекомендации, в числе которых был запрет на употребление алкоголя. Выйдя от врача, Лиза сообщила Мишке о беременности. Мишка от счастья был на седьмом небе. Лиза же, о запрете алкоголя Мишке ничего не сказала. Домой ехали счастливые, в приподнятом настроении.
   Через пару недель молодую семью посетила патронажная акушерка, которую Лиза гостеприимно пыталась усадить медичку за стол. Акушерка отказалась. Дав рекомендации, повторила запрет врача на алкоголь. С этого дня начались в семье проблемы. Мишка, одолевавший ранее одну-две рюмки, перестал пить вообще и ввел в семье сухой закон. Убрали все спиртное. Свекор, прославленный винодел, продал все вино оптом.
   Тем не менее, приходя домой, Мишка замечал, что глаза жены неестественно блестят, стала более живой жестикуляция, лицо стало более выразительным. Мишка заподозрил неладное. Лиза где-то покупает и тайком пьет спиртное? Позвонил Лизкиному брату-наркологу. Тот, будучи на расстоянии более полутора тысяч километров, посоветовал обратиться к врачу наркологу на месте.
   Разразился скандал, итогом которого явился выкидыш. Лизу госпитализировали, оказали необходимую помощь. На вопрос врача об употреблении алкоголя, клятвенно заверила, что алкогольные напитки в рот не берет. А ночью Лиза дала приступ алкогольного делирия - белой горячки. Сделала стресс всему отделению. И медперсоналу и беременным с роженицами. Лизу срочно изолировали, оставив в отделении, так как началось обильное кровотечение.
   По поводу неотложного состояния врачи сделали вызов санавиации. Приехавшая бригада долго совещалась. Потом решили эвакуировать пациентку в республиканское учреждение. Там по приезду состоялся консилиум. Был поставлен вопрос об операции. После операции, вышедшая в коридор к Мишке пожилая женщина хирург-гинеколог сообщила, что Лиза в будущем иметь детей не сможет.
   В тот вечер в городе Мишка напился до потери сознания. Подобрала его милиция, но учитывая критическое состяние в результате алкогольного отравления, отвезли в реанимацию. Последующие дни Мишка пил беспробудно. Ночевал у дальнего родственника, который с удовольствием составлял ему компанию. За неделю с лишним у Лизы он ни разу не был. Привез их домой Мишкин отец, которому по телефону сообщили, что Лизу выписывают и просили приехать.
   Дома Лиза лежала. Мишка проводил вечера с "друзьями", напиваясь каждый вечер до бесчувствия. Потом внезапно прекратил пить. Вернувшись домой, ухаживал за Лизой, кормил ее чуть ли не с ложечки. Лиза стала капризной, возбудимой, плаксивой. Часто закатывала истерики. На фоне истерики у нее развился очередной приступ белой горячки. Вместо того, чтобы вызвать медработника или скорую, Мишка безостановочно избивал жену, пока не прибежали, на зов родителей, соседи и не связали Мишку. Лизу не надо было вязать. Она лежала без сознания.
   Вызвав скорую, обоих отвезли в реанимацию. Потом обоих поместили в разные наркологические отделения, где муж и жена провели несколько месяцев. Вернулись домой почти одновременно. Их приезд оказался очередным шоком для близких. Мишка просто не видел жену. Собрав свои вещи, Мишка переселился в комнату, имевшую отдельный выход. Ежедневно ходил на работу, приходил вовремя, заходил к родителям, к жившей по соседству, двоюродной сестре. Ужинал чаще всего у нее.
   А Лиза, окрепнув, утверждала, что из свадьбу просто сглазили. Однажды, одевшись, пошла к знахарке, чтобы снять порчу. Привели Лизу соседки, наткнувшись на нее, стоящую у столба, обхватив его руками. С трудом оторвав от столба, привели домой. Лиза вырывалась, пыталась идти в обратном направлении. Возникает вопрос:
   - А где же мама Лизы? Почему она не принимает участия в судьбе дочери?
   Мама Лизы находилась в это время в онкоинституте, где ей была сделана операция по удалению легкого. Однако, распространившиеся метастазы быстро делали свое дело. Вскоре мама Лизы скончалась. Еще до кончины приехал из Костромы брат. Он с помощью родственников готовил похороны.
  Странные, пожалуй, безумные были эти проводы матери в мир иной. Брат с оставшимися родственниками готовил усопшую к похоронам, а Лиза, что-то громко рассказывая себе, ходила по комнатам, проходила, ни разу не взглянув на, лежащую в гробу, мать. Затем, не поднимая голову, беспрестанно что-то декламируя, ходила взад-вперед по, делящей уже неухоженный огород пополам до самой лесополосы, тропинке.
  Провожающие в последний путь, родственники и соседи не выпускали Лизу из поля зрения. Все время один-два человека следовали за ней. Потом Лиза выходила на улицу. И снова, взад-вперед, быстрым шагом, как челнок, сновала вдоль села. На кладбище проводить маму, Лиза не пошла. Ее пробовали взять под руки, подвести, попрощаться с мамой, но она, вырвав руки, продолжала ходить вдоль огорода.
  После похорон Лизу вновь поместили в психиатрическую клинику. Снова несколько месяцев неустанного лечения. Месяца через два к ней неожиданно приехал навестить, бросивший пить, Мишка. Приехавшего Мишку Лиза вначале узнала, сказала, как его зовут. Но на вопрос врача, кем приходится ей Мишка, ответила:
  - Дядя ...
   Выписали Лизу, когда она стала ориентироваться в своей личности, узнавала Мишку. По приезду у нее короткие периоды относительно ясного сознания сменялись длительным ступором. Летом неожиданно стала уносить из дома различные вещи, меняла их на самогон. Бутылки с самогоном прятала в скирде соломы. Сделав два-три глотка из горлышка, вроде бы оживала, появлялись проблески разума.
   Однажды ближе к вечеру во дворе появились две незнакомые юркие старушки в темном. Мишка, полагая, что они пришли к матери, направился за сарай, чтобы позвать маму. Но старушки пришли к Мишке. О чем-то долго говорили они с Мишкой в комнате. Разговор прервала, вернувшаяся с огорода и увидевшая на пороге дома галоши, Мишкина мама.
   Еще не старая женщина, войдя в комнату и, увидев увещевавших Мишку старух, женщина поняла цель их прихода.
   - Мы православные, крещены в православии, и такими останемся! Уходите! Люди сами грешат, а потом сами расплачиваются. А вы, как вороны, быстро собираетесь туда, где беда грянула! Уходите, пожалуйста! И больше не приходите!
  Мишка согбенный, глядя в пол, молча сидел на табурете.
   Чтобы Лиза не выносила из дома вещи, Мишка поселил ее в своей комнатушке, убрав оттуда все, что можно вынести. Оставили кровать и голые стены. Болезнь ее прогрессировала быстро. Она уже не искала алкоголь, не переодевалась, не умывалась.
  Все заботы, неожиданно для всех, взял на себя Мишка. Регулярно, насколько это было возможно, мыл, переодевал. Свекровь приносила тарелку каши или борща. Скоро Лиза перестала просить принести поесть, перестала самостоятельно принимать пищу. Накормят с ложечки, и то хорошо. Ее навязчивыми движениями была ходьба. Сначала ходила по комнате, потом выходила во двор. В сторону огорода ее не тянуло, больше порывалась вырваться на улицу.
  Если калитка была незапертой, Лиза выходила и направлялась по улице в любую сторону. Ее догоняли, хватали за руки, за плечи, разворачивали и вели домой. Она не сопротивлялась. Если она подходила к калитке с крючком, накинутым с другой стороны, либо калитка была завязана тесемкой или обувным шнурком, попробовав открыть один раз, Лиза успокаивалась. Как развязать шнурок она уже не соображала. Ходила по двору, потом шла в дом. Ходьба ее стала медлительной, как в фильме с замедленной съемкой. Прежде, чем ступить ногой, Лиза ощупывала перед собой почву. Затем у Лизы стал прогрессивно расти живот. Пришедшая по вызову, акушерка сказала:
  - Это асцит. Ей осталось совсем недолго ...
  Однажды вечером Лиза легла в свою кровать и больше не встала. Хоронил ее Мишка с соседями и родней. Брат успел прилететь утром в день похорон.
  Через несколько месяцев почувствовал себя плохо Мишка. Стал бледным, похудел, стал быстро уставать на работе и дома. К врачу его почти насильно отвез двоюродный брат. Во время обследования были выявлены метастазы в печень и, в основном, в спинной мозг. Очага первичной локализации, сказали врачи, не выявили. В мир иной Мишка последовал за Лизой ровно через полгода.
  
  
  
  
  
  Немцы!
  
  Это было во второй половине января пятьдесят третьего. Я учился в первом классе. Баба София всего лишь несколько дней назад вернулась из Сибири. Вернувшись из школы, я пообедал и, выдернув из сарая деревянные самодельные санки, направился на улицу. Еще в школе мы с товарищами договорились встретиться и покататься на спуске от Маркова моста.
   Едва я появился из-за угла дома, как навстречу мне ринулась, стоявшая у калитки, мама. Широко расставив руки, словно загоняя курицу в хлев, она преграждала мне путь на улицу. Теснила меня к крыльцу.
   - На улицу не выходи ни в коем случае. Там пьяный Володя гоняет лошадей с санями вдоль улицы. Стопчут кони!
   А мне так хотелось посмотреть, как Володя гоняет на лошадях. Когда еще в селе такое увидишь? Гонять лошадей запрещали все: председатель Назар, бригадир, звеньевой. Да и старший конюх дядя Иван Горин, живший через дорогу от нашего дома, мог увидеть. Не видать тогда Володе лошадей! А тут: - Куда?
  Не мог я пропустить такое зрелище!
   - Тогда стой возле вишни! К калитке не подходи! - внушительно напутствовала меня мама.
   Я встал к вишне. Но оттуда ничего не видно! А мне всегда хотелось видеть все! Мама, закрывающая своим телом калитку, повернулась ко мне:
   - Едет! Стой! Не шевелись!
  Я пока ничего не видел. Мамин крик "Едет! Стой!" подействовал на меня, как команда:
   - К забору! Так больше увидишь!
  Я мгновенно прилип к горизонтальным широким доскам забора. Через широкую щель между досками была видна вся улица. На шляху у сельсовета чернела плотная толпа людей. Вниз по селу пара лошадей несли вскачь, мотающиеся из стороны в сторону, конные сани. Я прижался к забору так, что моя шапка больно давила лоб.
  Лошади приближались. Я узнал их. Я, вообще, знал всех коней, на которых ездовыми ездили соседи от школы до Маркова моста. Сегодня на дороге были кони, закрепленные за нашим соседом Володей Кочетом. Роняя изо рта клочья пены, кони несли сани, на которых сидел Володя. Сидя, он шатался, дергал вожжами и непрерывно хлестал лошадей кнутовищем. При этом он что-то кричал. Разобрать слова его было невозможно. Только багровое лицо его было искажено страхом. Володиных глаз я не видел. Вместо них были какие-то белые пятна.
  Лошади промчались мимо нашего двора. Встав на нижнюю доску забора, я посмотрел вслед саням. Вниз по селу, где-то на уровне подворья тетки Марии чернела такая же толпа мужчин. А Володя, изо всех сил, нахлестывая кнутовищем коней, мчался прямо на, перегородившую улицу, толпу мужиков. У самой толпы лошади внезапно вздыбились и, несмотря на Володины настегивания, круто повернули. Задев дышлом ветки кленовых зарослей на подворье деда Пилипа, помчались в обратном направлении. А Володя все также изо всех сил стегал кнутовищем по крупам лошадей.
  Когда кони с санями и Володей приблизились к нашему двору, я наконец-то разобрал Володин крик:
  - Немцы! Немцы! Немцы! - непрерывно орал уже осипшим голосом ездовый.
  Я осмотрелся. Еще раз посмотрел вдоль улицы. Оглянулся на наш огород. Немцев я нигде не видел.
  - Вот упился! Немцев увидел! - громко сказала маме тетя Марушка, наша соседка .
  А Володина жена, тетя Раина, тоже недалекая соседка, стояла у калитки, причитая и заламывая руки.
   Под собственные крики Володя мчался на санях уже до горы. За это время толпа людей сдвинулась до подворьев Гудым. Кони снова на полном скаку остановились и, развернувшись вновь помчались вниз по селу. Но толпа мужиков за это время приблизилась уже до подворья Яська Кордибановского. Это совсем недалеко от нас. Чтобы лучше видеть, я залез на забор выше, еще на одну доску. Кони снова на всем скаку вздыбились и стали разворачиваться. А Володя продолжал их стегать.
   В этот момент толпа смешалась, плотная шеренга расстроилась. Часть мужиков бросились к лошадям, схватили за дышло и сбрую. Остальные навалились на Володю. Отобрали кнут, самого горе-ездового повалили на сани. Володя, перестал сопротивляться, мгновенно утих. Когда его везли мимо нашего двора, слышался только его негромкий, осиплый голос:
   - Немцы! Немцы! Немцы!
   Володю сгрузили возле его дома. На ногах он не держался. Схватив за руки и ноги, мужики отнесли его в дом. Лошадей оттерли соломой из саней. Пустой опалкой досуха вытерли морды. Кто-то из мужиков, сев в сани, поехал на конюшню.
   Мы вернулись в дом. Я спросил маму:
   - Почему он кричал "Немцы?" Где же немцы?
  После увиденного в моем возбужденном мозгу действительность смешалась с домыслами и фантазиями. Я искренне полагал, что Володя видел настоящих немцев. Может удирал, чтобы не застрелили?
   Моя мама ответила:
  - Это уже не первый раз. Ему все время мерещатся немцы. Ему было семнадцать лет, уже был взрослый, когда ранней весной сорок пятого пришла похоронка на его отца, дядю Мишу, погибшего в Польше 15 января 1945 года. Тогда Володина мама, тетя Ганька, жена убитого на фронте дяди Миши, кричала так, что слышно было на пол села:
   - Мишка! Мишка!
  А Володя, которому тогда было уже семнадцать, долго молчал. Потом вдруг стал кричать так, что, по рассказам моей мамы, казалось, режут взрослого бугая или корову. А потом его крик превратился в слова:
   - Немцы! Немцы!
   - Почему у дяди Володи такие белые глаза?
   - Когда он напивается, глаза у него закатываются кверху, под самый лоб. Видны только белки. Потому и кажутся глаза белыми. Бедная Раина!
  
   Пить Володя начал рано и помногу. Совсем молодым, однажды напившись, сидя в повозке, он встал на колени. Стегнув изо всей силы кнутом по крупам лошадей, что-то громко и неразборчиво прокричал. Потом завалился набок, долго дергался, хрипел, изо рта выходила желтая пена. Потом Володя затих. Лошади встали. Подошедшие сельчане тронули Володю за руку. Рука безвольно упала на дно повозки. Лицо Володи было синим, почти фиолетовым. Казалось, он не дышал.
   - Отошел... - перекрестилась одна из пожилых женщин. - Царство ему небесное!
   В это время Володя тяжело застонал. Тут же, прямо в повозке, его вырвало.
   - Наверное кровоизлияние, - сказал кто-то, из, окруживших повозку, колхозников. Если, не дай бог, парализует, бедная будет Раина. Он такой тяжелый!
   Вскоре Володю лишили "водительского удостоверения" - отобрали кнут. Лошадей отдали, хромому с войны Ивану Шевчуку. Володю перевели в строители. Тогда строили новую двухэтажную школу. Крана и лебедки не было. Камень, песок и раствор поднимали на второй этаж на носилках, с трудом поднимаясь по длинному, колеблюшемуся под ногами, деревянному трапу.
  Однажды после обеденного перерыва, Володя с напарником поднимался по трапу с корытообразными носилками, наполненными чамуром (раствором). На середине трапа, где колебания были самыми сильными, Володю повело в сторону. Выпустив из рук носилки, напарник чудом успел схватить Володю за рукав фуфайки. Вовремя подоспели другие строители. Держа за руки, болтающегося на весу Володю медленно спустили вниз. На высоте человеческого роста Володю перехватили и приняли другие рабочие.
  Только сейчас Володю разобрало окончательно. Он свалился кулем на кучу просеянного гравия. Так и храпел на той куче до вечера. На следующее утро Володю ждало следующее понижение в "должности". Начался сезон уборки сахарной свеклы. Володю назначили грузчиком на свекловичном массиве. Однажды с утра Володя дал деньги, еще не отслужившему в армии, молодому водителю Франеку Гридину:
  - Привези мне со станции бутылку портвейна!
  Разрузив на свеклоприемном пункте машину, Франек купил и привез Володе требуемую бутылку. Сорвав алюминиевый колпачок, Володя не оторвался, пока не опустошил бутылку. Забросив бутылку в кузов очередной загружаемой машины, через несколько минут Володя вынес непьющему Франеку "обвинительное заключение":
  - Это не чистое вино! Франек шприцом отсосал вино и залил в бутылку воду!
  Возмутились все, работающие в тот день на уборке свеклы:
  - Мальчик с рождения не брал еще в рот спиртного! Как ты можешь такое говорить.
  Оставив работу, мужики грузчики и чистящие свеклу женщины принялись за поиски колпачка. Нашли быстро. Внимательно осмотрели и сунули Володе в лицо:
  - Смотри! Никаких следов прокола нет! Парню через две недели в армию идти, а ты его так благословляешь.
  Володя стоял на своем:
  - Все равно где-то добавили воду!
  У Володи детей не было. Всю свою отеческую любовь он перенес на, живущую по соседству, подрастающую двоюродную племянницу Зою. Будучи трезвым, он подолгу играл с маленькой племянницей, носил ее на руках, но чаще всего служил ей в качестве "верховой лошади".
   Умирать Володе в довольно молодом возрасте было суждено долго и мучительно от другого заболевания. У него был, уже давший метастазы, рак желудка.
  
  Заканчивая рассказ, я открыл базу данных о награжденных моих земляках на фронтах Великой Отечественной войны. Погибшего Михаила Ивановича, отца Володи, в списках награжденных я не нашел. Сведения о его гибели я нашел в республиканской Книге памяти. Медалью "За боевые заслуги" награжден сын Михаила Ивановича, старший брат Володи, Иван Михайлович, 1925 г.р.
  
  
  
  Заклинило
  
  Это было более сорока лет назад во второй половине сентября. Я уже лежал в постели и в который раз перечитывал Паустовского. Искренность в изложении ощущений, лиризм, романтизм в отношениях между людьми и описании природы всегда приносят в душу удивительное умиротворение и душевный покой. Особенно на ночь.
  В это время зазвонил телефон. С неудовольствием оторвавшись от книги, снял трубку. Звонили из отделения.
  - Только что поступил задыхающийся больной. Мы поняли, что в горле, где-то глубоко, его ужалила пчела или оса. Состояние ухудшается на глазах.
  - Что сделано?
  - Только что поступил, не успели. Все порывается куда-то бежать!
  - Немедленно! Преднизолон, хлористый, супрастин, лазекс. Я выезжаю!
  Вызывать ургентную машину не стал. Включив дальний свет и мигающие габариты, помчался. Подъехал прямо к отделению. Еще с улицы услышал, словно свист со стоном, натужное дыхание. Пациент, как ни странно, стоял в коридоре.
  - Показывает знаками, что так ему легче!
  Я уже видел, насколько ему легко.
   По сколько и чего сделали? - сотрудники были грамотными, ориентировались быстро и правильно.
   - Делайте еще по столько же! - я видел, что операции трахеотомии (вскрытия трахеи с введением специальной дыхательной трубки) не избежать.
  Двери предоперационной были открыты. "Помытая" и переодетая операционная сестра, сложив руки у груди, ждала.
   - Накрыла?
   - Да, все готово!
  А, ставший уже фиолетовым, пациент стоял! Судя по внешнему виду, он должен быть мертвым! А он стоит!
   Я подошел к больному.
  - Нужна срочная операция! Иначе погибнешь!
  Пациент отрицательно замотал головой.
   С трудом заставил его сесть на табурет у смотрового столика. Нагрел зеркало. Захватив язык, ввел зеркало в ротоглотку. Куда там? Все пространство было заполнено студневидной бугристой массой. Ни малейшей щели. Как он дышит?
   Я пошел мыться. В предоперационную заглянула жена больного.
   - Что его ужалило?
   - Не знаю! Перед ужином сказал, что ему нужно в туалет. Побежал на улицу. Зайдя на несколько секунд в туалет, бегом побежал в сарай. Там у нас полутонная када, дробленый виноград бродит. Он каждый вечер бежит туда и литровой кружкой отдавливает тесковину (сусло) от стенки кады, набирает тулбурела (молодое, не перебродившее полностью вино) залпом выпивает и бежит ужинать. Сегодня сказал, что почувствовал укол в горле.
   А пациент, вопреки всем законам медицины, с натугой сипел и стоял рядом с женой, жил.
   - Надо оперироваться!
  Пациент снова энергично покачал головой и пошел в сторону туалета.
   Я обратился к дежурной медсестре:
   - Идите кто-нибудь за ним. Пусть идет с вами жена и еще кто-либо из больных мужиков! - распорядился я.
  Из туалета больной возвращался самостоятельно. Миновав операционную, не посмотрев в нашу сторону, пошел в палату. Жена за ним. Почти сразу же в предоперационную вбежала медсестра.
   - Ему хуже! Но не хочет идти в операционную!
   Практически в тот же миг я услышал мощный топот обуви по коридору. Пациент вбежал в предоперационную. Словно бывавший у нас много раз, повернул в операционную, успел снять обувь (!) и улегся на операционный стол. Вытянулся, сразу же поднял левую руку и показал мне на свою шею:
   - Режь! - говорило его движение кистью.
  Оперировал я его почти без анестезии. Времени не было. Сначала толстенной иглой проколол коническую связку. (есть такая на передней поверхности шеи, ниже щитовидного хряща, под кадыком). Воздух со слизью и кровянистой жидкостью вырвался наружу. Потом, пусть нелегкий, но вдох. Уже вперед! Еще немного, еще чуть чуть! Только сейчас вспомнили, что надо подставить под шею тугой валик!
  Благодаря тому, что пациент был худощавый, если не худой, после обезболивания трахеотомия прошла быстро. Расширив разрез трахеи носовым зеркалом, дал раздышаться.
  - Можно не спешить!
  В это время раздался голос дежурной сестры:
  - Доктор! Жена говорит, что он два раза лечился от алкоголизма!
  - Во время сказала! Спасибо!
  Я уже ввел трахеостомическую трубку. Надежно, самым толстым шелком подшил трубку к коже. Подшил с широким захватом. Если в белой горячке попробует вырвать трахеотомическую трубку, пусть рвет с кожей! Затормозит!
  Уже не спеша, почти любовно, выкроил из сложенных салфеток "штанишки" и провел их под подшитую трубку.
  Затем, как стандартно пишут в историях болезней, с самостоятельным дыханием пациент проведен в палату. Теперь надо все записать! Пригласил жену в ординаторскую. Фамилия, имя, отчество. Возраст. Адрес ...
  - Ё-о... Вы как тут оказались?
  Больной был из другого района, почти сорок километров от отделения!
   - Как вы тут оказались, спрашиваю?
   - Медсестра наша недалеко живет. Почти соседка. Сказала - только сюда! Вы поможете.
   - Могли и не успеть.
   Записав назначения, поехал домой. Это ровно одиннадцать километров. В отделении все, казалось, прошло, как говорят, в штатном режиме. Все сотрудники держались достойно, да и я сам, молодцом! А вот по дороге! Нарастало какое-то непонятное состояние. То ли возбуждение, то ли торможение! Запоздалое! Какая-то внутренняя дрожь, вибрации. Сам я - словно и не я. Несильное, но ни разу не испытанное, совершенно новое ощущение подташнивания. Еду, как ездил по этой дороге тысячи раз, все мимо той же лесополосы. Но уверенности, что полоса и дорога находятся в нужном направлении, нет! Лишь когда свет фар высветил оранжевую сторожку у поворота дороги направо, сориентировался. Вот и лес. Позднее зажигание!
   Приехав домой, лег. Сон не шел. Понял, что не усну. И читать не могу. Все буквы в непрерывном мелко-размашистом движении, не могу сконцентрировать взгляд.
  - Не в свои сани сел, хирург называется!
  Встал, прошел к холодильнику. Налил рому, который был открыт к приезду гостей еще весной, на Первомай. Налил в бокал. Прежде, чем поднести к губам, поймал себя на том, что пристально рассматриваю содержимое бокала. Не плавает ли там оса или пчела? Приехали!
   Утром, прибыв в отделение, сначала зашел к больному. Он приветственно с улыбкой помахал мне рукой. Как другу, которого давно не видел! Прошел в сестринскую:
   - Как после бурной ночи?
   - Температура нормальная, дышит свободно, назначения выполнены. Только что сделала еще один диазепам. Какой-то веселый он стал под утро. Как бы белочку не словил!
   - Молодец!
   Я прошел в ординаторскую. Едва успел переодеться, как в дверь еле слышно постучали. Вошла жена пациента:
   - Извините! Все вопросы в сторону, на потом! У меня сейчас осмотр больных на выписку! - сказал я, полагая, что жена зашла ко мне с "благодарностью". - Не время сейчас говорить!
   - Доктор! Извините! Это очень важно!
   - Что? - я начал раздражаться.
   - Понимаете? Мы женаты уже двадцать лет. Вот уже десять лет, как мой муж не мужчина. Особенно после лечения в наркологическом отделении. Вы меня понимаете? А сегодня под утро я переодевала его и ... Посмотрите!
   Жена разворачивает передо мной сверток, в который были завернуты, не первой свежести, мужские трусы. Вывернула наизнанку. А там ... обилие биологического материала, который извергается у мужчин при оргазме.
   - У него, что, все это после вашей операции восстановится?
  Я был близок к шоку:
  - Давайте потом об этом поговорим!
  После обеда я вышел в коридор. Жена пациента упорно стояла на страже у двери моего кабинета. Только, слава богу, без свертка... Прошли мы в ординаторскую. Разъясняя женщине суть, пришлось воскресить в памяти интернатуру по ЛОР, рассказы одного из старейших отоларингологов Молдовы, ныне покойного подполковника медицинской службы, бывшего в войну начальником госпиталя. Владимир Васильевич Шестаков рассказывал, что у всех повешенных немцами партизан наступало семяизвержение.
  Вспомнил и семинары с профессором Михаилом Григорьевичем Загарских, который наблюдал семяизвержение у пациентов с острой внезапной обструкцией дыхательных путей, вспомнил рассказы стариков в селе, вынимавших из петли тела повесившихся односельчан, вспомнил суицидологию и преднамеренные удушения из судебной медицины. У всех одно и то же.
  Все это, максимально деликатно и в доступной для сельской женщины форме изложил я жене моего пациента. Острый отек слизистой гортани, прекращение поступления, насыщенной кислородом, крови в головной мозг вызывает ответную реакцию в виде непроизвольного мочеиспускания, отделения кала и семяизвержения. Пережившие, оставшиеся в живых после острой асфиксии (удушения), позже рассказывали, что ощущали оргазм, гораздо сильнее, чем во время интимной близости с женщиной. Куда уж яснее?
  Жена моего пациента поняла! В конце беседы она задала мне вопрос:
  - Так что, можно надеяться, что после этой операции и выписки у мужа все восстановится? Все будет, как когда-то?
  Мне хотелось грязно выругаться ...
  Через два дня отек гортаноглотки у моего пациента исчез. При осмотре я ясно видел широкую дыхательную щель, способную обеспечить полноценное дыхание взрослого человека. Но мне опять помогли, вспомнившиеся советы моих мудрых наставников, которые, казалось, предусмотрели все случайности и осложнения. Киевский профессор Елена Андреевна Евдощенко предупреждала нас, что у детей и больных алкоголизмом, привыкших дышать через трахеостомическую трубку, после удаления часто возникает психическая асфиксия. Не видя и не ощущая спасительной трубки, пациент, случается, начинает задыхаться при полноценной дыхательной щели.
  Обрезав трубку, я всегда держал в отделении флянец с подвязками. Сняв трахеостомическую трубку, я быстро, чтобы не заметил больной подвязывал флянец. Лишь через день-два я открывал больному "Обман". Так я, на всякий случай, поступил и с моим пациентом. К концу недели отверстие затянулось и я выписал пациента домой.
  
  Прошло около двух лет. В одну из суббот, мой приятель, наставник по голубеводству и талантливый, ныне покойный селекционер, Николай Эммануилович Юзефович приехал ко мне домой. Посмотрев птицу, дал, как всегда, дельные советы и неожиданно предложил:
  - Евгений Николаевич! Завтра в .......... соседнего района храм села. Голубеводы всего района устраивают там выставку голубей. Давайте поедем, посмотрим. Может я увижу, улетевшего от меня одесского конусного? Я его выкуплю за любые деньги или обменяю!
  - Поехали!
  В восемь часов утра, самого момента открытия выставки мы ходили по рядам. Если Вы никогда не были на таком мероприятии, съездите, не пожалеете, если Вы любите природу! Чего там только не бывает? Голуби самых различных пород, куры, утки, гуси, кролики, нутрии, индюки, страусята и поросята! Два три часа общения с братьями нашими меньшими, и ты уезжаешь домой совершенно в другом состоянии!
  Неожиданно я увидел, продававшую индюшат и цыплят, жену моего пациента, которому я ночью два года назад делал трахеотомию. Я люблю встречаться с моими бывшими пациентами. Я всю жизнь, коллеги могут подтвердить, был далек от меркантильных позиций при таких встречах. Встречают, по крайней мере меня, пациенты радушно. Но в сложных отношениях "врач-больной", наоборот, возможны самые неожиданные варианты.
  Бывает, пациенты или их родители уже забыли эпизод встречи с доктором. Это неудивительно. Наша жизнь переполнена другими, быстро сменяющимися, событиями. Бывает, после тяжелой операции и длительного выхаживания, пациент, вспомнив лишь после напоминания, скажет:
  - А-а, здравствуйте. Спасибо!
  Бывает, что сделав прокол, парацентез или вымыв пробку из уха, становишься сродни родственнику на долгие годы. Поздравления с праздниками, приглашения на храм, почетный гость на свадьбе. У меня за полвека работы масса таких примеров в каждом селе района.
  А сейчас на меня в упор смотрели, мутные от злобы, ненавидящие глаза. Женщина узнала меня сразу! Тем не менее я поздоровался:
  - Добрый день! Как состояние Коли? (только сейчас я вспомнил имя моего, со столь драматическим прошлым, пациента).
  Женщина сразу сорвалась на крик, который, без преувеличения, привлек внимание всех, участвующих в выставке: владельцев животных и зрителей:
  - Чтоб он сдох и вы вслед за ним. Почему вы не сделали так, чтобы он тогда умер? Было бы легче мне и моим детям! Уже целых два года у меня в доме ад! Он напивается, разгоняет всех со двора, закрывается в доме. Потом выходит. Он бьет меня ночами, всегда неожиданно!
  Я онемел. Такую "благодарность" мне вынесли впервые в моей жизни! За что? За то, что я , не спросив адреса и фамилии спас ему жизнь? Я молчал. Мне нечего было сказать. А тут все смотрят на меня. Ее знают только в селе, а меня знают почти все голубеводы севера Молдавии! Да и пациенты ко мне отовсюду едут. А тут такая "слава!".
   Я понимал, что передо мной истерическая психопатка, но:
   - Пациент всегда прав! Даже на базаре ...
  Положение спас житель этого села, мой давний знакомый, бывавший у меня дома, голубевод. Вместе с дядей Колей Юзефовичем они увели меня в противоположный угол площади. А вслед мне неслись проклятия.
   Знакомый сказал:
   - Это, к сожалению, моя соседка. Не надо отвечать! Она всем на магале кровь портит. И пить он, наверное, начал из-за нее. Мы росли вместе. До женитьбы он в рот спиртного не брал. Кто знает? ...
   Вокруг нас стали раздаваться возгласы:
   - Не обращайте внимания! Вы тот доктор? Здоровья вам и долгих лет. Спасайте людей.
   У меня отлегло от сердца. Дядя Коля еще раз обойдя выставку, вернулся к нам. Своего конусного одессита он так и не увидел:
   - Скорее всего, ястреб поймал и съел. А может, держат в вольере, как племенного?
  Несмотря на настойчивые приглашения знакомого, мы, извинившись, поехали домой.
   Еще через год я встретился с моим знакомым и соседом моего бывшего пациента уже в Оргееве. Первое воскресенье ноября в Оргееве с размахом празднуется храм. Из окрестных сел приезжают жители с собственными рукоделиями, поют, танцуют. И голубинная выставка, только гораздо большего масштаба, считай республиканская. Приезжают любители из Приднестровья и Украины. Только сейчас, к сожалению, мы были без Николая Эммануиловича Юзефовича. В конце апреля того года дядя Коля ушел в мир иной от тяжелого онкозаболевания поджелудочной железы.
   Мы прошли с соседом моего бывшего пациента по рядам, рассматривая птицу. Были интересные экземпляры из Тирасполя и Страшен. Я собирался спросить о самочувствии моего бывшего пацента. Мой напарник опередил меня:
   - Совсем недавно мы проводили соседа, которого вы оперировали. Он продолжал пить. Выпив, пальцами с боков шеи душил себя. Душит, душит, а потом падает. Затем поднимается и тихо уходит к себе во времянку. А потом там же во времянке стал мастерить невиданное устройство. Приспособил резиновые подушки, толстая леска, какие-то шкивы от детского конструктора, грузы и амортизатор от крышки багажника какой-то иномарки.
   - Недели три назад раздался на всю магалу крик его жены:
   - Спасайте, люди добрые, повесился!
   - Я прибежал первым. Забегаю во времянку, а сосед на диване полусидя, опутанный лесками. Резиновые подушки из автомагазина сжали горло с обеих сторон. Я к нему... А он еще теплый. Стали мы делать искусственное дыхание, вызвали скорую. Пока скорая приехала, тело уже было холодным. Потом были следователи из прокуратуры. Написали диагноз: Самоудушение. Так и похоронили. Раньше батюшка таких не отпевал. А сейчас проводили с батюшкой и музыкой.
   Мне многое из рассказанного стало ясным. Действительно, имело место самоудушение. Оставалось уточнить некоторые детали. Я спросил:
   - Ты можешь, хотя бы приблизительно нарисовать мне схему или рисунок приспособления, в котором удушился твой сосед?
   - Без проблем. Не приблизительно, а точно. Я в школе работаю учителем труда. Меня заинтересовала эта конструкция. Зачем она? Веревка, если он хотел совершить такой грех, проще.
   Мы сели за столик бара, который в честь храма расположили под тентом на открытом воздухе. Сосед довольно подробно и толково сделал эскиз Колиного аппарата.
   Сейчас все стало на свои места. Испытав в отделении оргазм от удушья, пациент Коля по приезду домой стал сдавливать себе сонные артерии. При потере сознания испытывал оргазм. Это заменяло ему общение с женой. В жизни его попойка сменялась самоудушением с последующим оргазмом. При систематическом нарушении питания мозга кислородом постепенно отмирают микроскопические участки мозга. Для поддержания высокого потенциала оргазма со временем, как и у наркоманов, возрастает необходимость более длительного периода удушения.
  Покойный оказался рационализатором. Для получения оргазма большей силы, покойный приспособил блок шкивов, резиновые подушки, рычаги и амортизатор. Сидя, прижав руками к шее рычаги с подушками, Коля самостоятельно пережимал сонные артерии до потери сознания. Руки после этого безвольно падали. Под тяжестью, непроизвольно падающего назад тела, система блоков отводила подушки от шеи. Амортизатор, замедляя отведение подушек, должен был удлинить период пережатия сонных артерий и продлить период оргазма. Возможно, несколько раз так и было. В конце "процедуры" сосед приходил в сознание. А в тот раз что-то просто заклинило.
  Впрочем ... Заклинило давно ...
  
  
  
  
  Цена содомии
  Рассказ минского психотерапевта
  В девяностых в стране началось повальное увлечение сеансами телевизионных шарлатанов от медицины и не от нее. Начиная от Кашпировского, и кончая Чумаком. Я не зря говорю о телевизионных психотерапевтах, как о недобросовестных шарлатанах. Суть в том, что, не имея непосредственной прямой и обратной связи с пациентом, нельзя говорить о психотерапии, как о таковой.
  Массовые осложнения от проведенных по центральному телевидению и в Кишиневе телевизионных сеансов дистанционного "лечения" заставили меня посмотреть на эту проблему, на телевизионное психологическое воздействие, как на мощное средство влияния на человеческую психику. Позже появилось выражение "промывание мозгов". Понадобилась смена общественно-экономической формации, изменение политического уклада и развала страны. "Лечебные" сеансы повышали внушаемость населения всего Союза.
  Что касается медицинской части телевизионного воздействия на психику, то лишь у незначительной части пациентов были неожиданные позитивные результаты. Не зря Кашпировский "таскал" одних и тех же "исцеленных" по всему Союзу. При этом пути выздоровления, улучшения либо ухудшения состояния пациентов прогнозировать невозможно. Пророческие слова поэта-мыслителя, дипломата Федора Тютчева:
  Нам не дано предугадать,
  Как слово наше отзовется, ...
  подтверждены сеансами Кашпировского. За сеансами телевизионной психотерапии последовал шквал обострения психических расстройств, уже долгие годы пребывавших в ремиссии, то есть вне обострения психических заболеваний. Особенно у детей, как наиболее внушаемой части населения.
  Проведя несколько сеансов психотерапии в сельских клубах и домах культуры района, в том числе в моем родном селе, я раз и навсегда отказался от подобных собраний, как метода психотерапии. Тем более, когда в зале присутствуют пациенты с широким спектром индивидуальной особенности психики, разнообразия акцентуаций характеров и различной степени внушаемости.
  В самом начале девяностых мне довелось учиться на курсах специализации при кафедре психотерапии Харьковского института усовершенствования врачей. Мне посчастливилось поселиться в одной комнате общежития с психотерапевтом-наркологом из Минска. Чуть старше меня, этот доктор был человеком-энциклопедией. По крайней мере в части медицинской психологии, наркологии, психоанализа и психотерапии.
  Прошло уже почти тридцать лет. Позволю себе привести рассказ коллеги, как случай из его богатой практики в части последствий, перенесенной в детстве, гомосексуальной психотравмы.
  В общежитии мы обсуждали лекцию, прочитанную нам днем преподавателем кафедры. Лектор сыпал цитатами из научных статей о генетической предрасположенности, макро- и микросоциальных факторах, значении психических травм, роли родителей, улицы и детских коллективов в формировании гомосексуализма. О том, что это патология, ни у кого-либо из присутствующих коллег сомнений не возникло.
  Уже вечером, собравшись всем блоком в нашей комнате, мы продолжили обсуждение этой проблемы. За время беседы у меня сложилось впечатление, что наш белорусский коллега прочел бы подобную лекцию на несколько другом уровне. Мы в тот вечер не конспектировали. Тогда мы обсуждали, но больше слушали о психических проблемах, с которыми сталкиваются взрослые, перенесшие в детстве гомосексуальное насилие. Каждая фраза, сказанная тогда коллегой, через много лет кажется высеченной в граните.
  В зависимости от возраста, особенностей гомосексуальной травмы, характерологических особенностей, степени психической стойкости, симптомокомплексы могут проявляться по разному.
  По словам коллеги, наиболее распространенным защитным механизмом является ощущение личностью, в зависимости от давности гомосексуальной травы, отчужденности от самого себя. Разум покидает личность в ситуациях стресса. Одновременно возникает ощущение собственного бессилия и незаслуженных страданий.
  Взрослые, подвергшиеся в детстве гомосексуальному насилию, довольно часто причиняют себе физический вред. "Нечаянные" ушибы, порезы, щипки, прикусывания собственного тела приводят к выбросу специальных гормонов, эндорфинов, дающих временное ощущение покоя.
  Сама психическая реакция у перенесших подобное насилие, как правило, неадекватна и избыточно активна. Чаще это приступы страха, панические атаки. Организм не в состоянии расслабиться. Таких людей, независимо от ближайшего или отдаленного периода насилия преследуют навязчивые воспоминания, ночные кошмары.
  Частой реакцией на гомосексуальное насилие в детстве является гиперсексуальность в подростковом и взрослом состоянии. Часто она бывает также гомосексуальной. У таких пациентов, переживших в детстве гомосексуальное насилие, часто возникает паранойя (бредовые переживания), галлюцинации и преходящие психозы. Характерны перепады настроения, немотивированные вспышки гнева, депрессии и тревожности.
  Жертвы гомосексуального детского насилия начинают опасаться окружающих, в том числе и своих родственников, неспособны поддерживать отношения, основанные на взаимном доверии. Ночной энурез в подростковом возрасте (ночное недержание мочи), необъяснимые вспышки истерики, перемены в поведении могут быть признаком того, что в детстве было совершено сексуальное насилие.
  Психологи и психоаналитики пишут о том, что воспоминания о гомосексуальных психотравмах часто вытесняются в бессознательное, так как разум, спасаясь, отталкивает их.
  Пережившие в детстве гомосексуальные травмы, во взрослом состоянии часто пытаются найти утешение в употреблении алкогольных напитков и наркотиках. Об одном подобном случае групповой реакции детей на гомосексуальное насилие со стороны подростка и последствиях этого страшного деяния в отдаленном периоде смею вам сегодня доложить.
  - Я работал, - продолжал наш минский коллега, - психотерапевтом и по совместительству наркологом в одной из поликлиник, расположенной в одном из промышленных районов Минска.
  Ко мне обратился больной из, запущенного в недалеком прошлом, села. Сейчас это, считай, центр города. С подросткового возраста пациент страдает хроническим алкоголизмом. Начало было положено пивом, потом дешевыми "чернилами". Продавалось в семидесятых якобы сухое вино, которое можно было действительно использовать в качестве чернил. Они были настолько насыщенными, что на свет ничего не просматривалось даже в бокале. Привозили его из одной из арабских стран. Уже не помню, откуда.
  А потом стал пить все, лишь был бы градус. Затем женился. После рождения дочки с заячьей губой дал зарок. Зарок не пить, по его словам, он давал раз триста. После сенокоса уснул в библейском ложе - в яслях, где в сарае держали корову, телку и маленького бычка. Утром проснулся, а рядом его солдатский вещмешок и старый, с отвалившимися петлями, перевязанный бечевкой, чемодан. Поплелся он к матери. Увидев его, мама тихо сказала:
  - Боже, "радость" какая в доме! - и тихо заголосила.
  "Благость" навещала его весной и летом. Звалась она березовым соком. Добавлял сахар. Он был тогда дешевым! Гнал самогон. А потом перестал гнать. С соседней улицы собутыльник научил. Перебродит березовый сок и пей сразу. Если не выпить сразу, долго не хранится. Прокисает, словно уксус. Организовали втроем "кооператив". Заправляли бражку через неделю. Выпьют у одного за неделю, с понедельника пьют у другого. А потом у третьего. А за это время у первого бражка дозревает.
  Потом наш герой лечился в ЛТП. Полутюрьма, полубольница. Сначала передавали им охранники бурду за большие деньги. А потом и денег не стало. На белом коне (белая горячка) въехал в изолятор. Потом держался. С тем его и отпустили домой. Обо мне наслышан от соседки. У той муж после нескольких посещений бросил пить. Заметьте, я не говорю: вылечил я его. Не люблю я этого шарлатанского слова. Не лечится эта беда. Помочь бросить пить можно и нужно. Я помогаю. А прекращает пить сам пациент. Эти условия нашего общения я оговариваю со всеми пациентами с первой встречи. От алкоголизма, наркомании, и табакокурения не лечат. Доктор помогает перестроить психику так, чтобы пациент не пил, не курил, не употреблял наркотики.
  Отсев обратившихся приличный. Во первых, беру только первую и вторую стадию. Некоторые, испугавшись, что их лишают такого "блага", посетив один-два раза, уходят. Бог им судья. Зато с, поставившими цель "завязать", мне работать легче. И процент положительных результатов у меня выше, чем у коллег. Это уже мое "шарлатанство". Все стараются выведать у меня секрет успешного лечения. А секрет проще пареной репы. Просто каждый больной для меня - главный. Он у меня на первом месте, пока я не закончу с ним работать.
  А если сказать, не лукавя, есть у меня секрет. Секрет весь в том, что нет у меня универсального метода. Просто к каждому надо подобрать его "ключик". Выведать, откуда у алкоголизма каждого пациента ноги растут.
  - Почему он пить начал! - вот в чем вопрос.
  Пациент в исключительно редких случаях скажет правду. Не со зла, как говорится, он. Просто сам не осознает. Если помогу осознать, уже половина успеха лечения. Один просто с дружками после работы расслабляется, а на самом деле жену ревнует до смерти. А заговорить с ней и дать себе отчет - сил нет. У другого, по его словам, дома "ведьма", вот он и убегает из дому. Бывает, живет с одной, а любит другую. А на самом деле на работе продвижением по службе его обошли.
  А дальше в ход идет все, что больше подходит этому пациенту: Гипноз, выработка условного рвотного рефлекса на вкус, запах и одно упоминание об алкоголе. Есть метод эмоционально-стрессовой терапии. Это тут, в Харькове его любят. А самым действенным методом является осознание пациентом ситуации, в которой он находится. Тут вводится в бой тяжелая артиллерия - метод психоанализа. Но в условиях городской поликлиники, где работа ограничена жесткими временными рамками, проведение классического психоанализа практически неосуществимо. Вступает в силу мой секрет!
  Вспомните о специальных приемах, применяемых в состоянии гипнотического состояния пациента! Среди них выделяется своей оперативностью и эффективностью гипнопсихоанализ. В полутемной комнате я укладываю пациента лицом вверх так, чтобы перед глазами его был однотонный фон стенки. Пациент, кроме стенки, ничего не видит. Ввожу его сначала в глубокий транс, внушаю, что он слышит только меня и может говорить. Говорить должен, о чем угодно, лишь бы не останавливался, не молчал. Если "тормозит", запинается или замолкает, значит "теплее".
  А я "фильтрую", потому, что прямо пациент никогда не скажет. Сторож у него внутри сидит. Держит. Как же, пить больше не будешь? Как жить будешь? Непорядок! И "враг", т.е врач сзади, чтобы его не было видно, сидит! Держи ухо востро! Обманет! Это все на подсознательном уровне. Редко с первого раза получишь результат. Иногда приходится встречаться много раз, чтобы усыпить бдительность.
  Вышло так, что мой пациент "раскололся" с первой встречи. К концу сеанса заподозрил я гомосексуальную травму в детстве. Все, хватит на сегодня! На втором сеансе пациент стал дружелюбнее, потом стал раскрывать подробности. А я с каждым сеансом погружал его во все более поверхностное гипнотическое состояние. Конечной целью было выведение психики моего пациента на уровень осознания первопричины его пристрастия. К финишу наших встреч он открыто рассказал, что пить начал, чтобы забыть этот постыдный грех.
   Оказывается, совратил, практически изнасиловал моего пациента в возрасте восьми лет подросток, его собственный дядя, старше племянника всего лишь на пять-шесть лет. Вначале все выглядело игрой, в которую были вовлечены еще двое восьмилетних мальчишек, его одноклассников. Один по линии матери был племянником подростка, другой - недалекий, приходивший играть, сосед.
  Сначала подросток связал всех страшной клятвой. А потом начались, с постепенным "погружением" вглубь, игры. Дальше их отношения принимали все более обнаженные формы содомии. При этом, каждый раз предводитель не забывал в очередной раз заставить дать клятву о неразглашении тайны об их приобщении к "группе избранных".
  Беседы наши с пациентом стали более искренними, пациент уже не стеснялся рассказывать мне подробности их тайных встреч. А я, не скрывая, раскрыл в его сознании первопричину его погружения в стакан с алкогольным зельем. Однажды он заявил сам:
  - Все, словно очистился я. Просто понимаю. Нельзя мне пить. Я всю жизнь, если шли разговоры о педерастии, либо шли по телевизору передачи демонстраций с радужными флагами, уходил на улицу. И пил! У меня двое детей! Я не хочу, чтобы они повторили мой путь!
  А я, словно боясь спугнуть "дичь", приближался к главному. Несмотря на то, что прошли все сроки лечения, перевел наше общение в плоскость дружеских встреч. Меня, как нарколога, медицинского психолога интересовала судьба членов, когда-то созданного подростком, клуба "избранных". Меня интересовали психопатологические особенности динамики, развития психопатологии членов этой группы до взрослого состояния. Где они теперь, и что с ними? Какой они выбрали путь. Случилось так, что мой пациент самостоятельно начал этот разговор.
  - Что касается моего родственника, дяди, мама всегда подозревала неладное. Только почему-то молчала. Наверное боялась, что мой отец убьет своего племянника. Он мог это сделать, тем более, что с фронта пришел дважды контуженным. Несколько успокоилась мама тогда, когда Гриша, так звали моего дядю, после семилетки, тогда в селе была семилетняя школа, ушел учиться в ремесленное училище. После училища до армии работал токарем в какой-то строительной организации.
  - Потом была армия. Служил где-то в Средней Азии. Обычно с армии ребята приходят бравыми, возмужалыми, долго носят солдатскую форму, ходят в сельский клуб, провожают девчат. А Гриша приехал усохший, весь помятый, форма грязная. Сразу же снял форму и одел свои доармейские спортивные брюки. Приехал он со сломанным приплюснутым и кривым носом. Левое ухо стало в форме шара, как у борцов, хотя спортом он никогда не занимался. Ходил ниже травы и тише воды. Потом пошел работать фрезеровщиком. Не работал, а отрабатывал, ждал конца рабочего дня. Жил в общежитии. Напивался до беспамятства. Однажды был найден у стены с обратной стороны общежития. Был зверски избит неизвестными. Заявления в милицию не подавал.
  Потом женился, вернее сошелся с женщиной старше его, имевшей сына. Спустя год, женщина родила дочку. Все стало вроде налаживаться. Потом, по непонятной причине женщина выгнала его из дома. Сейчас я подозреваю, что он стал приставать к ее сыну. Совсем недавно появилось у меня такое объяснение. А потом, без конца менял места работы. Никак не мог прижиться на одном месте. Тогда мы не были еще в черте города, в селе колхоз был. Приглашал его председатель токарем в колхоз. Зарплату обещал нормальную. Гриша отказался.
  Потом строили на окраине Минска мясокомбинат. Устроился он там токарем. С первых недель начались конфликты на работе из-за спиртного. До обеда все нормально. После обеда ходит и работает, как пришибленный. Потом вскрылось. Еще с одним слесарем, родом из Херсона, ездили к нему домой, когда мак созревал. Лезвием портили маковые головки в окружающих селах, на салфетки собирали сок. А потом высохшую маковую солому пропускали через соломорезку и привозили все это сюда. В заброшенной трансформаторной будке варили в ложках зелье, набирали в шприц и кололись. Это бабушке потом рассказали, после его смерти.
  По субботам и воскресеньям снова стал напиваться до потери сознания. Видимо остатки совести шевелились в нем, заливал все свои грехи водкой и наркотиками. Потом в понедельник на работу не вышел. Нашли его случайно в сосновом бору. Повесился почему-то на высоте почти пяти метров. Похоронили без священника.
  Помолчав, мой пациент неожиданно добавил:
  - Бог с ним, с Гришей! Земля ему стекловатой.
  Я немолодой врач, тогда услышал такое пожелание впервые.
  - Вот, если бы ребята были живы, уверен, вы помогли бы им обязательно!
  Наконец-то! А я так медленно и деликатно подбирался к этому вопросу:
   - Что с ними?
   - Витя, двоюродный брат, стал напиваться еще раньше, чем я. Их семья более зажиточная, к праздникам ему, как правило справляли новый костюм. Пока трезвый, пылинки с него сдувал. Как напьется, сам по натуре тихий, начинал буянить, валялся в грязи. При этом, не скрывая, проявлял особую тягу к противоположному полу. Впервые увиденной девушке напрямик предлагал свои сексуальные услуги. Особенно в клубе, при скоплении молодежи. Потом взяли его в армию. Год не брали, никак не мог набрать положенные пятьдесят килограммов. Затем попал в какие-то войска, обучился приемам. Как демобилизовался, приехал козырный, стал приемами расшвыривать взрослых здоровых, когда-то шпынявших его, мужиков так, что те лепились к стенке, как куски мокрой глины.
  Потом поехал рейсовым автобусом в Минск. Залез с мешком на крышу одного из самых высоких зданий. Стал кричать, что он захватил здание, а всех жителей взял в заложники. Потрясая мешком, грозился взорвать дом, если не подадут на веревке много бутылок водки и закуску. Кроме этого, требовал деньги. Сколько, сам не говорил. Все твердил:
  - И деньги! И деньги!.
  Обезвредили "террориста" быстро. В мешке была какая-то старая фуфайка и мусор. Положили Витю в психбольницу. Вышел он из белой горячки и на полном серьезе организовал в отделении секцию. Стал учить психбольных приемам восточных единоборств. Изолировали сразу же. Лечили его в психбольнице долго. Когда вышел, пошел по настоянию участкового врача на обследование. Не нравился ей его внешний вид. Желтый, исхудавший. Долго отказывался пройти обследование.
  А потом началось сильное легочное кровотечение. Завезли сначала в инфекционное отделение. Из-за желтухи. На рентгене туберкулез. Все легкие в дырках. И еще желтуху где-то привили. Быстро сгорел Витя.
  - А четвертый из вашей компании? Что с ним?
  - Там отдельная история! Единственный из нашей компании закончил среднюю школу, хотя уже в школе напивался безбожно. Но был способным. В школе ни одна драка не обходилась без него. При этом, как правило, начинал потасовки сам. В результате сам же получал больше всех. Поступил в строительный техникум. При поступлении обещали трудоустройство в городе, квартиру в льготной очереди. Учился хорошо, говорил что у него одни пятерки. А вот с драками все продолжалось по прежнему. Сам начинал. Если в техникуме или в городском парке танцы, выпив, цеплялся по самому пустячному поводу и без повода. К нему даже кличка пристала: "Выйдем".
  Вызывал он ребят в вестибюль или на улицу и начинал драку. Всегда получал больше всех. После этого, весь в ссадинах и синяках неделю ходил успокоенный. Потом все начиналось сначала. Однажды в городском парке была драка, к которой он не имел никакого отношения. Но бросился в самую гущу. Скоро вся группа дерущихся мгновенно разбежалась. На дорожке парка остался лежать один Витя. Под ним растекалась лужа алой крови. На вскрытии сказали, что его пырнули в живот острым ножом и разрезали какую-то важную жилу.
  - Аорту, что ли?
  - Да-да! Правильно! Аорту! Умер на месте ...
  Все присутствующие в комнате врачи-курсанты надолго замолчали.
  - Почему он лез в драку, если регулярно получал по полной?
  - Это как элемент патологического опьянения и как следствие совершенного над ним гомосексуального насилия. В результате побоев, травм в организме вырабатываются эндорфины, которые устраняют физическую боль и оказывают успокаивающее воздействие.
  - Совершенно верно! - заявил другой коллега. - У нас в отделении работала медицинская сестра. Не пила, не курила, работала без замечаний. Но регулярно придиралась к мужу, пока тот ее не отколошматит по полной. Тогда на несколько дней она успокаивалась и продолжала любить мужа с новой силой. А потом все по новой. Это такая форма садо-мазохизма.
  - Главное в другом. - сделал заключение наш минский коллега. - В результате гомосексуальной психотравмы в детстве, у всех без исключения развились психопатологические черты характера. У каждого по своему индивидуальному типу, в зависимости от течения беременности матери, наследственной предрасположенности, воспитания в семье и в школе. Но общим, как у перенесших в прошлом гомосексуальное насилие, так и совершавших его, является несомненный, более чем вероятный риск развития хронического алкоголизма. Но это еще не значит, что все алкоголики перенесли в детстве гомосексуальное насилие. Здесь необходима грамотная настороженность.
  
  Когда я писал главу, возникло много вопросов, на которые у меня не было ответов. Порылся в старых записных книжках, нашел номер домашнего телефона минского доктора. Позвонил. Там давно уже живут другие люди. Тем не менее, телефон его сына я нашел. Снова звоню. К глубокому сожалению, наш коллега более десяти лет назад ушел из жизни в результате инфаркта. Это случилось на работе. Выходит, выкладывался мужик до самого конца по полной. Земля ему пухом!
  
  
  
  Побег от дьявола
  
   Описанные нижеследующие события я оценил бы как бред больного воображения или заведомую ложь, если бы сам не был свидетелем и участником истории, более, чем сорокалетней давности.
   Тогда, после ухода с административной работы я заведовал ЛОР-глазным отделением номерной районной больницы. Одновременно еще в течение десяти лет я оставался председателем райкома профсоюза медицинских работников. Все самые скверные кляузы, грязные разборки медицинских работников между собой и жалобы пациентов на "неправомерные", по их мнению, действия врачей становились предметом моего разбора с участниками производственных и житейских драм.
  Район до 1976 года был относительно большим. Тридцать два населенных пункта, включая крупные Дондюшаны, Тырново, Окница, Атаки. 104,5 тысячи населения, четырнадцать профкомов, 1640 медицинских работников. Работы хватало. Бывало, после основной работы в отделении до вечера накатывал по району 50 - 80 и более км. Автомобиль, как правило, присылал за мной главный врач, но чаще он звонил главному врачу тырновской больницы Михаилу Степановичу Мустяцэ. Михаил Степанович всегда с неохотой выделял мне, видавшую виды, дребезжащую и, сосущую в салон пыль, санитарную "Волгу" ГАЗ-21. Михаил Степанович все выписывал, выделял и выдавал с превеликой неохотой. Таков был он!
  Водителем на той "Волге был Вася Жордан (фамилия изменена). Ездить с ним всегда было тягостно, так как в "Волге" всегда пахло стоялой мочой. Напиваясь, Вася во сне мочился в постель, мог не удержаться в машине. Не успевал притормозить. Он был племянником предыдущего главного врача и чувствовал себя выше не только остальных водителей, но и врачей, особенно младше его возрастом. В их число входил и я. Чтобы не задевать его легко уязвимого самолюбия и помня, что во время поездки моя жизнь была в его руках, я не сопротивлялся.
  Читателю покажется дикостью, но некоторые водители санитарных машин в те годы позволяли себе ездить во власти зеленого змия. Вася исключением не был. Заметив издали на перекрестке работника ГАИ, Вася включал дальний свет, мигалку и сирену. Некоторые сотрудники правопорядка, бывало, брали под козырек, чем Вася весьма гордился. Целый день Вася ездил подшофе, то есть навеселе. Но по после работы, объезжая и обходя своих многочисленных приятелей "надирался" основательно. Утром все снова все было в "порядке".
  Васю не раз уличали в "благостном" состоянии, временно отстраняли и переводили в слесари, которые по штату вообще не были нужны, угрожали увольнением по статье, ложили в психиатрическое отделение. Вася каждый раз клялся больше не пить. Не ручаюсь за точность приведенного в пример стиха, кажется Федорова:
  И клялась на белом хлебе,
  И клялась на белом снеге,
  Синевой небес клялась.
  Потеряла клятва силу,
  Потеряла клятва власть.
  Поклялась и согрешила.
  Согрешив, опять клялась.
  Думаю, в нашем случае это о Васе и его единоверцах во чекушке. В конце концов решили. Весной, по истечении срока эксплуатации и техническому состоянию автомобиля, "Волга" подлежит списанию. А там, Васю - хоть в конюхи! Или - гуляй Вася!
   Летом ко мне, предварительно позвонив, приехал председатель бельцкого горкома профсоюза медицинских работников. Потерянный день. По памятке, напечатанной на листе бумаги, он проверил работу нашего райкома и нескольких профкомов. Потом вдвоем сели за отчет. Уезжая, проверяющий оставил мне свою памятку с тем, чтобы назавтра я проверил райком Глодянского района. Была когда-то такая практика взаимных проверок профсоюзной работы медицинских учреждений. Я тут же позвонил глодянскому коллеге, предупредил о моем приезде и, чтобы не терять времени, попросил его подготовить некоторые базовые данные для предстоящего анализа деятельности райкома.
  Тогда же я предупредил Васю о предстоящей проверке. Неохотно принял мое известие Вася. Завтрашняя поездка - это путешествие длиной шестьдесят километров в другой район, а ездить на расстояние дальше, чем видна заводская труба, Вася не любил. Район не свой, ГАИ чужая. Сегодня пить больше нельзя. Иначе завтра перегар! Завтра обратно вернемся, в лучшем случае, после обеда, а может к вечеру. Выпить можно будет только после работы! Это целый день коту под хвост!
  Выехали мы пораньше. К половине девятого мы были на месте. Как говорится, и слава богу! Для начала к главному врачу необходимо зайти, представиться. Таков этикет. Навестили мы главного врача вдвоем с местным председателем райкома. Встреча прошла радушно и оперативно. А вот с проверкой! Молодой был председатель! Работать работал, а на бумаге работы не видно. Пренебрегал протоколами заседаний. Пришлось попотеть с ним вместе, чтобы восстановить хотя-бы часть предыдущих событий. Особенно документы финансово-хозяйственной деятельности. Бухгалтера-кассира надо постоянно держать на коротком поводке. Печальный опыт у меня лично был небогатый, но горький!
  Потом зашел в ЛОР-отделение. Коллега - мой старый приятель, много лет заведует. Грамотный мужик. Там же в столовой отделения мы и пообедали. Вкусно готовят! А Вася ест неохотно. Хоть и худой весь, иссушенный, а пот с кончика его длинного кривого носа в борщ капает. Приятного мало. Вышли мы во двор больницы. А там, как говорят, у гаража полный шухер. Бельцкая ГАИ по району шастает, всех останавливает. В трубки заставляет дуть, наиболее подозрительных везут в приемное отделение! Приуныл мой Вася. Раньше дома ему даже пива не видать! Поехали!
  Миновали мы Рышканы. На развилке - как витязь на распутье. Налево поедешь - дорога великолепная, но дальше. Не доезжая Единец на Кетрошику, Гашпар, Фрасино, Тырново. Направо - только уложенный асфальт, но велика опасность ГАИшников встретить. Самая близкая дорога - прямо. Но до Михайлян усыпана гравием так, что колеса погружаются и пробуксовывают. Зато милицию встретить - минимальный шанс.
  Поехал, не раздумывая, Вася прямо. Сначала ничего, а через пару километров мотор с натугой ревет, колеса погружаются в недавно насыпанный гравий, машину на ровном месте заносит. Камни по сторонам разлетаются, словно разбрызгиваются, бьют по днищу. Иные бьют, словно молотом тяжелым. Каждый удар в моем сердце болью отзывается. Не люблю я, когда над техникой так издеваются. Словно тебя самого бьют камни.
  А Вася за рулем сидит напряженный. С трудом держит рулевое колесо. Каждый крупный камень ударом отзывается, на готовом вырваться из Васиных рук, руле. Глянул на спидометр. Мать честная! Стрелка застыла на цифре сто! Куда гоним? А Вася сидит, к рулю прильнув, пот снова прошиб его. Взгляд переводит с дороги на зеркало заднего вида. А я в свое, правое, ничего не вижу. Пыль на дороге, на зеркале мутная грязь, бог его знает, какой давности. Повернулся на назал.
  Мать родная! Нас догоняет огромный ЗИЛ. Едет почти по левой обочине, где гравия и камней меньше.
  - Вася! Сейчас направо полевая дорога, а там сад! Сверни, пропусти его к чертовой матери! Нутром чувствую, быть беде!
  - Нет! Не пройдешь! Там тупик! В нем он и задавит меня!
  - О чем ты?
  Вася молчал. Проехали мы проселок. Дорога пошла на подъем с легким поворотом направо. А я только назад смотрю. Новый ЗИЛ легко нагоняет нас. За рулем молодой круглолицый парень. Улыбка на все его круглое лицо. Сейчас обгонит и пойдет впереди нас. Тогда весь шквал гравия лобовое стекло нашей "Волги" на себя примет!
  -Вася!
  А Вася, глядя в зеркало заднего вида, зубы стиснул. Желваки побелели. Сейчас зубы начнут крошиться. Достигли мы почти плавного поворота, а ЗИЛ уже в восьми-десяти метрах за нами. Водитель улыбается.
  - Еще и улыбается, черт! - вырвалось у меня.
  Васю мои слова словно подстегнули. Мгновенно переключился он с четвертой на третью и, как раз на плавном повороте дороги прижал педаль газа до полика. Взвыл волговский мотор, забуксовали колеса. А я назад смотрю. Из-под задних колес нашей "Волги" шквал гравия рвется. На повороте весь град камней летит в лобовое стекло ЗИЛа. Затуманилось лобовое стекло новой машины мелкими трещинами, появились рваные отверстия. А Вася, знай давит. Затормозил ЗИЛ на полном ходу, едва не занесло его в кювет. Остановился! Прочно на прикол встал!
  - Вася, что с тобой!
  А Вася включил четвертую и снова стрелка спидометра выплясывает вокруг ста. А тут Михайляны. В населенном пункте правилами дорожного движения предписано ограничение скорости. Вася знай давит. Так въехали мы в Барабой. Васю словно подменили. Аккуратно объезжает колдобины, камни. Вот и центр. Поворот направо, потом налево, затем снова направо. И длинный спуск! Разогнал Вася "Волгу" так, что в самой лощине прижало меня к сиденью, словно в начале выполнения "Мертвой петли" на истребителе .
  - Вася! Куда спешишь?
  Вася молчит и выжимает из машины все возможное и невозможное. Как мы на повороте в Бричево не влетели в мельницу, одному всевышнему известно. Куры, разбрасывая разноцветную метель из перьев, ударились в решетку. Тяжелая "Волга" едва ощутила два или три легких удара.
  Влетели мы во двор больницы, Вася ударил по тормозам. Встали. Вася вышел из машины и бессильно опустился на толстенный, гладко срезанный комель акации, поваленной еще ранней весной у здания, где ютилась наша администрация. Неожиданно в передней части машины послышалось громкое и отчаянное:
  - Кхе-е-е-е!
  Вася вскочил и, готовый удрать, округлившимися от ужаса глазами смотрел на передок "Волги". Я обошел машину спереди. Нагнулся. В левом рваном, когда-то прямоугольном отверстии, куда вставляется домкрат, заклинило черную курицу. Ее мы везли из самого Бричево. В это время у "Волги" стала собираться толпа мужской половины администрации и хозяйственного двора. Посыпались вопросы, шутки, комментарии. На людях отошел от случившегося и Вася. Обошел машину и нагнулся. Я заметил, что черная курица ему не понравилась. Попросил кого-то:
  - Вытащите и отрубите голову! - и потерял интерес.
  Потом подошел к санитарному фельдшеру и сунул ему в руку какую-то бумажку. Деньги конечно! Тот скрылся в дверях магазина напротив больничного двора. Через несколько минут появился со слегка оттопыренными брюками на животе. Заметно было, что следя за мной, он усиленно втягивает в себя живот. Обошел гараж с тыльной стороны, вошел в каморку, служащую то сторожкой, то мастерской. До увольнения столяр там работал. Главным предназначением той каморки, вы уже догадались, было место для кратковременных встреч страждущих. Там оперативно давили "пузырь" и тут же разбегались. Через несколько минут вышли наши герои поодиночке. Вася взбодрился, плечи стали прямее, стал более осмысленным взгляд.
  В тот же день я рассказал о нашей гонке по гравию Михаилу Степановичу. Взглянув, по своему обыкновению, на меня исподлобья, он буркнул:
  - Вы что, хотели, чтобы ЗИЛ сделал решетку из лобового стекла на "Волге"? Вы пошли бы просить стекло в "Сельхозтехнике"?
  - Я не о "Волге", Михаил Степанович. Я о Васе. С ним опасно ездить. Такое ощущение, что гонится за кем-то. Странный он в последнее время!
  - Он всю жизнь странный! А почему вас так интересуют кадровые вопросы?
  Я, и не только я, знали, что Михаил Степанович болезненно относится к любым вопросам, затрагивающим его административное самолюбие. А со мной у него отношения были особые. Они достойны описания в отдельной повести. Если короче, то Михаил Степанович всерьез опасался, что я, после третьего заявления освободившийся от должности первого заместителя главврача одного из самых крупных тогда районов республики, мечтал занять его место главврача, по сути участковой больницы. Это стало его своеобразной паранойей.
  - Михаил Степанович! Я председатель райкома профсоюза медработников. Я должен думать о полутора тысячах работников. В том числе и о вас с Васей.
  На том и разошлись.
   В разговоре с главным врачом района, я поднял этот вопрос, подробно описав мою позицию и позицию главного врача на месте.
   Василий Иванович вызвал заведующего гаражом. Владимир Иванович, болезненный, но необычайно серьезно относившийся к своим обязанностям, человек, предложил простое решение:
   - Надо будет переговорить с сотрудниками ГАИ. В первом же случае вождения машины в состоянии алкогольного опьянения, изъять права. Вы, надеюсь помните, что я земляк Васи и его покровителя? Мне труднее всех!
   Вася после памятной поездки стал относиться ко мне, если не с большим уважением, то по крайней мере, с повышенным вниманием. Я заметил, что он ищет уединения для беседы со мной. Учитывая в анамнезе травму носа, выраженную его наружную деформацию, без сомнения и искривление носовой перегородки, в конце рабочего дня я спросил его о носовом дыхании. Пригласил его в отделение с тем, чтобы осмотреть его нос. В конце осмотра Вася, перед тем как уйти, неловко переминаясь с ноги на ногу, спросил меня:
   - Евгений Николаевич! Вы его тоже тогда видели?
   - Когда и кого?
   - Когда мы ездили в Глодяны!
   - Так кого я должен был видеть?
  Васе было неловко. Я видел, что ему тяжело продолжать разговор.
   - Ну, тогда ... Черта!
   - Какого еще черта? - в моей груди стало пусто.
   - Тогда вы крикнули, что черт вам улыбался!
  Я почувствовал, что мне становится дурно. До меня стала доходить вся серьезность положения.
   - А ты его часто видишь, Вася?
   - Не часто, но бывает. В фильме он неправильный. На самом деле хвост у него короче, а сам он ярко-рыжий. Только хвост черный! - доверительно просвещал меня Вася. - и рога назад больше закручены. Он тогда сидел за рулем ЗИЛа. Вы сами сказали, что он улыбался вам.
   - Нет, Вася, мне, наверное, показалось.
   - Спастись от него можно только в колодце. Только надо успеть перекрестить колодец.
   Все происходящее казалось мне нереальным. Я понял, что Вася в пределирии, в предверии белой горячки. Его надо изолировать. Когда Вася вышел, я позвонил Михаилу Степановичу. Его, как назло не было. Позвонил главному врачу района. Передал содержание разговора с Васей.
   - Забери у него ключи от "Волги". Любым способом. Скажи, что я велел. Он не пьяный?
   - Вроде нет ...
   - Его надо изолировать в психиатрическом отделении.
   - Вызвать скорую?
   - Вырвется! Они сильные в делирии ... Надо чтобы он сам приехал. Он не агрессивный?
   - Нет! Говорили спокойно, только не о том ...
   - Ясно!
   Я вышел во двор больницы. Встретил завхоза. Попросил закрыть Васин гараж на еще один замок. А сам пошел по территории в поисках Васи. Кто-то сказал, что Вася уехал с с соседом к себе домой. Я позвонил:
   - Володя! Вася с тобой ехал домой?
   - Да! А что случилось?
   - Не нравится он мне сегодня ... - подробности я раскрывать не стал.
   - Да нет! Все нормально! Стал готовить замес глины. С женой работают. Сын рядом.
   Успокоенный, я поехал домой. С утра, перед тем, как ехать в отделение зашел к главному. У него в кабинете был мой преемник по оргметодработе. Среди прочих тем, говорили о Васе. Решили, что его осмотрит психиатр на месте. Но лечение не дома, а в стационаре.
  - Ни черта с ним не случится! - сказал Иван Иванович. - Сам ленивый, как пес. Если ему нужно работать дома, пусть берет отпуск!
   В это время зазвонил телефон. Главный снял трубку. Долго молчал. Только желваки катались, словно жили отдельной жизнью. Потом кинул на меня взгляд, от которого у меня в животе стало холодно:
   - Звонил Мустяцэ. Ночью Вася бросился в колодец. Обнаружили утром случайно, когда пытались достать воду. Просит помочь с гробом. На складе в больнице у него досок нет. И столяра нет ...
   Казалось, так скверно я себя не чувствовал ни разу в жизни.
   На фоне этой трагической развязки не стало большой радостью последовавшее распоряжение главного врача о выделении мне служебного автомобиля "Москвич 408" без водителя.
  
  
  
  Бутылка шампанского
  
  Это было летом восемьдесят второго. Я заканчивал учебу в аспирантуре на ЛОР-кафедре и готовился к защите диссертации. В тот день мы ждали приезда моего старшего брата Алексея с семьей. Он работал доцентом кафедры травматологии Тернопольского медицинского института. Тогда он был в отпуску. По его приезду мы запланировали рыбалку, уху, вареные в любистке раки, шашлыки.
  Накануне по телефону брат сообщил, что выезжает в одиннадцать. Нормальной езды, по крайней мере для меня, предстояло не более пяти часов. Но это для меня! Прибытие Алеши же, как и Фиделя Кастро на кубинские митинги, по нашим, подкрепленным многолетним опытом, наблюдениям, следовало ожидать на три-четыре часа позже. Во первых, выезжал всегда позже, нежели планировал. Перед выездом тщательно, словно ехал на выставку, протирал снаружи и изнутри автомобиль. Даже Жанна, его жена, начинала нервничать.
  Но Алеша всегда был верен себе. Тщательно проверял техническое состояние машины: уровни всех жидкостей, масла, тормозную систему, электрооборудование. В населенных пунктах, даже если дорога была пустынной, он снижал скорость до сорока и так держал, пока дорожный знак не указывал на конец ограничений. Он был начисто лишен азарта, который до сих пор одолевает меня, особенно в дороге: "состязаясь с самим собой", быстрее доехать до пункта назначения. Мне уже скоро семьдесят три, а такой "бзык" сохранился во мне поныне.
  В четыре часа дня мы начали отсчет. В семь вечера, с самой длительной отсроченной поправкой, брат должен приехать! А его нет! Восемь, девять ... Мы стали волноваться. Десять! ... Ровно в десять пятнадцать, с опозданием на шесть часов пятнадцать минут, Алексей въехал в проезд.
  В проезд, да и в любое другое место назначения, мы также въезжали по разному. Брат сворачивал и светя фарами въезжал в переулок "передом". Я же всю жизнь, независимо от дня или ночи, погодных условий и времени года въезжаю задним ходом. Так выезжать удобнее.
   Быстро накрыли стол. Вареная, вытащенная из ухи рыба, шашлыки, уха и, наконец, под светлое вино, раки. Надо сказать, что алкоголь в нашей семье никогда не был культом, несмотря на то, что и дед по маме и мой отец были грамотными виноделами. По приезду Алеша позволял себе бокал, иногда чуть больше легкого сухого вина. А если выезжать надо было раньше, не пил вообще. Я, будучи принимающей стороной, позволял себе немного больше.
  Вино было отменным. Случайно узнав о приезде брата, с которым много лет они были дружны, бесподобную чимишлийскую "Лидию" прислал наш старинный добрый знакомый, директор недалекого совхоза. Когда стали разливать вино, в гостинной распространился удивительный аромат. Попросили налить бокалы даже непьющие женщины. Когда я разлил вино, Алеша спросил меня:
  - Ты сегодня не ургентируешь?
  Ургентировать - значит в нерабочее время находиться в пределах досягаемости и быть готовым выехать на присланной "ургентной" машине в больницу для оказания помощи больным твоего профиля при неотложных состояниях.
   - Да! До десятого я дежурю на дому.
   - Тогда вина тебе сегодня не видать, даже небольшой рюмки!
   - Чтобы тебе больше досталось? - вспомнив детство, шутя спросил я.
   В детстве брат, как старший, часто "дурил" меня. Вероятно во многих семьях так, особенно в небогатые послевоенные годы. То, взвесив в руке, орехи поменяет, то яблоко "одолжит" с условием возврата по самой высокой процентной ставке, но только с будущего урожая ...
   - Нет! Я серьезно! Давай поужинаем, а потом я расскажу, почему я сегодня задержался с приездом.
   После того, как уничтожили раков, брат начал повествование:
  
   - Сегодня в девять утра у нас в областной больнице была внеплановая научно - практическая конференция. Были все кафедры хирургического профиля, ректор, зав. облздравотделом, второй секретарь обкома, представитель облсельхозтехнадзора, несколько человек из Киева. Разбирали случай девятимесячной давности, имевший место в одной из центральных районных больниц области.
   Это было во время осенней вспашки после уборки сахарной свеклы. Осень была сухая. Несмотря уборку свеклы комбайном, плодородный слой почвы был убитым и твердым, как бетон. Во время вспашки оборвало лемех. Такое случается. Поменять несложно. Три болта открутить, поменять лемех, закрутить и затянуть. Как правило, эта операция, чтобы не гнать многотонную машину за несколько километров на бригаду, производится в поле.
  Привезли лемех. Тракторист, молодой, тридцати лет могучий атлет, рычагом, управляющим гидравликой, поднял плуг. Улегшись на спину, стал работать. Открутил пластину сломанного лемеха, почистил, прогнал резьбу и стал закручивать. Что-то там у них не выходило с подтяжкой болтов. Надо было трактор с приподнятым плугом подать немного вперед. Попросил тракториста, пришедшего на помощь, продвинуть агрегат. Тот сел за управление и тронул трактор с места. Одновременно, что-то случилось с гидравликой. Опустился плуг. Передним острым концом лемех вспорол кожу бедра и, раздвинув мышцы, прошел за бедренную кость в глубину тканей. Так протащило пострадавшего около полуметра.
   В результате на внутренный поверхности бедра зияла глубокая рваная загрязненная рана длиной около двадцати сантиметров. Немедленно отвезли в приемное отделение районной больницы, которая, к счастью, была недалеко. Дежурный терапевт и медицинская сестра приемного отделения стали промывать и обрабатывать загрязненную грунтом рану дезинфицирующими растворами и перекисью водорода. Послали за дежурным травматологом.
  Тут-то и начинается второй акт трагедии. Дежурный травматолог, с ведома заместителя главного врача, уехал в соседнюю область на какое-то семейное торжество. По согласованию, вместо себя оставил дежурить на дому хирурга, прошедшего в прошлом специализацию по травматологии и военно-полевой хирургии. Хирург, время от времени поклонявшийся Бахусу, в это время был в гостях у приятеля и его соседа. В связи с окончанием рабочего дня решили расслабиться. Взяли в магазине шампанское. По их мнению, совсем немного. Всего по бутылке на брата. Когда осушили последний бокал, за хирургом приехала машина.
  Привезли хирурга в приемное отделение, а там уже собрались родственники пациента. Двадцатисемилетняя жена с пятилетней дочкой, мать, теща, тесть и оказавшийся в гостях случайно, родственник-юрист. Прежде всего попросил хирург освободить помещение от посторонних лиц. Никто спорить не стал, однако родственник-юрист стал требовать заменить, оказывающего помощь, хирурга. Он видел, что, вызванный специалист, мягко говоря, выпивший.
  Хирург стал проводить дальнейшую обработку раны. Крови было мало, но надо было иссечь заведомо нежизнеспособные ткани. В это время родственник - юрист связался с прокурором района, своим сокурсником. Скоро в коридоре собралась авторитетная, созванная прокурором, бригада: дежурный следователь прокуратуры, судебно-медицинский эксперт и нарколог. Нарколог, правда, пытался отстраниться от выполнения своей миссии. Напоминание прокурора об уголовной ответственности за отказ в освидетельствовании на степень алкогольного опьянения при отягчающих обстоятельствах, сделало свое дело.
  В это время в малой операционной между доктором и операционной медсестрой шла дискуссия. Доктор считал свою миссию выполненной, поставил дренажи и распорядился оформить экстренную госпитализацию. Медицинская сестра настаивала на продолжении хирургической обработки раны с контролем ее глубины. Хирург грубо посоветовал ей не лезть "не в свое дело".
  Закончив операцию, хирург вышел в коридор и направился в ординаторскую, чтобы все записать. У входа в ординаторскую он был встречен бригадой, ждавшей его во главе с прокурором. Тут же было проведено освидетельствование на степень алкогольного опьянения. Факта употребления алкоголя хирург не отрицал:
  - Подумаешь, бутылка шампанского! Я не за рулем!
  - С кем пил, у кого пил?
  Поехал следователь прокуратуры домой к приятелю хирурга. Тот дал соответствующие показания:
  - Подумаешь, по бутылке шампанского на брата!
  Были освидетельствованы на степень алкогольного опьянения и оба приятели. Бутылки и бокалы были изъяты. Криминалист сняла отпечатки пальцев с бутылок и бокалов. На всякий случай.
  А в отделении события разворачивались своим чередом. Был вызван заведующий хирургическим отделением. Вместе осмотрели больного, записали осмотр с дежурным врачом по больнице и хирургом, как консилиум. Дали соответствующие назначения. Повторной ревизии раневого канала, к сожалению, не провели. Заведующий поверил своему коллеге. Все, участвующие в консилиуме, расписались под записью в истории болезни и разошлись.
  К утру у больного, несмотря на массивные дозы антибиотиков, противостолбнячный анатоксин и противогангренозную сыворотку, поднялась температура до сорока. Снова консилиум. Перевязка. Из раны сочилась обильная темная мутная сукровица. Снова обработка раны. Ввиду угрожающего состояния пациента была вызвана областная бригада в составе хирурга, травматолога и анестезиолога. После осмотра было принято решение об эвакуации больного в областную клинику.
  К следующему утру состояние больного резко ухудшилось. Нога резко опухла, посинела. При пальпации ощущалась крепитация (потрескивание тканей под кожей при ощупывании пальцами). Были произведены лампасные разрезы. Проведена повторная ревизия раны. К вечеру состояние больного молниеносно ухудшилось. Снова консилиум. Было решено провести высокую ампутацию конечности. Удаленную конечность взяли на судебно-медицинскую и патологоанатомическую экспертизу. При послойном разрезе мышц бедра за бедренной костью был обнаружен травматический карман со следами чернозема.
  Состояние пациента продолжало прогрессивно ухудшаться и ночью больной скончался. Сразу же было возбуждено уголовное дело. В разбирательство включились работники прокуратуры, лучшие областные адвокаты пациента и обвиняемого хирурга. Судебная тяжба тянулась около восьми месяцев. В результате был вынесен довольно суровый обвинительный приговор. Было вынесено и частное определение руководителям лечебных учреждений.
  Брат замолчал. Молчали все сидящие за столом. Потом Алексей повторил:
  - Если ургентируешь, возьми за правило и предупреди всех коллег. До последней секунды ургентного времени ни грамма алкоголя! Возможно травматический карман со следами грязи не нашел бы и другой, трезвый и более опытный хирург. Возможно, смертельный исход у больного был предрешен изначально самой травмой и характером инфицированного грунта, высокой обсемененностью клостридиями (анаэробные возбудители гангрены). Но главным оставалось другое: доктор был в состоянии алкогольного опьянения. Все!
  Попробовать великолепную ароматную чимишлийскую "Лидию" в тот вечер и до конца ургентного периода мне расхотелось.
  
  
  Доктор Валевич
  
  После многократных травм в области носа в результате падений и "военных действий" между "долишной, горишной и серединной" командами у меня сформировалась незначительная деформация наружного носа. Заметил я неровность главного украшения моего лица к тринадцати годам, когда почему-то стал чаще смотреться в зеркало.
  Воспринял я факт асимметрии моего носа весьма болезненно. Желание оценить мой внешний вид приняло характер навязчивой идеи. Походя, моя голова непроизвольно поворачивалась, и я всматривался во все отражающие поверхности: зеркала, оконные, дверные и автомобильные стекла, водную гладь в озере и ведре, никелированные предметы...
  Мне хотелось быть красивым, иметь ровный, прямой нос. Читая книги, я обращал внимание на описание черт лица, особенно формы носа. Я мечтал носить прямой узкий нос, как у легендарного советского разведчика Генриха фон Гольдринга из книги "И один в поле воин".
  Всматриваясь в зеркало, я видел свой нос удлиненным, с нависшим, как хобот, концом. Вместо высокой и узкой переносицы в отражении зеркал я видел своё широкое и приплюснутое переносье. Тогда я узнал, что у носа есть крылья. Крылья моего носа меня не устраивали. Вместо тонких и изящных, они были мягкими, казались бесформенными.
  Окончательно портилось моё настроение, когда смотрелся в зеркало, поворачивая голову вправо-влево. Справа мой нос казался почти прямым. Но слева!... Форма носа мгновенно менялась, появлялся горбик, а кончик носа казался крючковидным. Я стал ненавидеть мой нос. В классе, на улице я весьма болезненно оценивал форму носа моих сверстников, "подбирая" себе подходящее украшение лица. В итоге я остановился на форме носа моего одноклассника Мишки Бенги.
  Брат Алексей в это время учился на старших курсах Черновицкого медицинского института. Во время летних каникул, после долгих мучительных колебаний, я спросил его:
  - Посмотри! У меня сильно кривой нос?
  Осмотрев моё лицо, Алеша задал мне вопрос, который вообще не имел отношения к форме носа:
   - Тебе трудно дышать носом?
  При чем тут дыхание?! Я вообще до сих пор не думал, чем я дышу? Носом или ртом?
  Шумно втянув и вытолкнув носом воздух, я пожал плечами:
  - Вроде нормально... При чем тут дыхание?
  Брат, прижав пальцем одну ноздрю, заставил дышать носом. Я старался. Прижимая другую ноздрю, Алеша попросил:
  - Спокойнее, не так сильно!
  Затем брат, оторвав разрыхленный комочек ваты, поочередно прикладывал его к каждой ноздре:
   - Спокойно! А сейчас сильнее! Слева слегка затруднено...
  Кроме щекотания ватой, я ничего не ощущал. Затем Алеша пошел в дом. Вскоре он вышел с миской, в которой стояли несколько пустых стопок. Одну из стопок поднес к моему носу:
   - Чем пахнет?
   - Уксусом!
   - А сейчас?
   - Керосином!
   - А это что?
   - Самогон!
  Брат поднес к моему носу еще одну стопку. После легко узнаваемого запаха самогона нюхать пришлось дольше:
   - Постное масло!
  Алеша пожал плечами:
   - Вроде норма...
  
   В самом начале зимних каникул родители собрали чемодан с продуктами. На санях, в которые были впряжены стоялые фондовские кони, отец повез меня к поезду. Купив билет, поезд мы ждали довольно долго. Наконец, рассекая темноту, из-за поворота появился прожектор паровоза. Белые риски падающего снега перечеркивали наискось, бегущий перед паровозом, расширяющийся конус ослепительно белого света. Наконец поезд остановился:
   - Ваши билеты!
  Вместе с плотной, не больше спичечного коробка, картонкой билета отец вручил кондукторше зеленую бумажку. То были три рубля:
   - Мальчик едет один! Присмотрите...
  Проводница молча кивнула головой. Отец рывком забросил в тамбур чемодан и махнул рукой:
   - Счастливо доехать!
  Самостоятельно в Черновцы я ехал не впервой. Махнув отцу рукой, взялся за ручку тяжелого чемодана и поволок его в спёртую духоту вагона.
   В Черновцах меня встретил Алеша, с ходу разрушивший мои планы на целый день. Вместо магазинов "Охота и рыболовство", "Зоомагазина", бубличной и тира мне предстояло поехать с Алешей на занятия в больницу.
  - Я договорился с доцентом. Он посмотрит твой нос.
  Фамилию доцента я запомнил на всю жизнь. Это был Тарасюк. Две пуговицы его халата были расстегнуты там, где предположительно был пуп доцента. Через широкую щель выпирал огромный живот. Круглые очки на мясистом носу, огромные красные руки с толстыми и короткими пальцами. Темно-коричневым носовым платком Тарасюк часто вытирал свою потную лысину. Ощупывая огромную опухоль правой половины шеи, он рычал на больного:
  - Я тебе ровно год назад говорил как взрослому человеку! Езжай домой, оповести родных и сразу сюда! На операцию! Так было?
  Исхудавший, с желтым восковидным лицом, пациент уныло кивал головой.
   Помыв руки, Тарасюк взялся за меня. Смотрел он меня недолго.
   - Искривление носовой перегородки. Нужен рентген в двух проекциях.
   Брат повел меня на рентген. В полутемной комнате меня уложили лицом вниз, заставили открыть рот:
   - Не дышать, не дышать!...
  Затем меня уложили на бок:
  • Не дышать! Не двигаться!
  Потом меня выставили в коридор. Вскоре пришел Алеша с двумя листками еще мокрой пленки.
   - Пошли!
  Я шел сзади и чуть сбоку, вглядываясь в уродливое изображение моего черепа на обеих пленках. Когда мы вернулись в кабинет, Тарасюка уже след простыл. Его срочно вызвали в другую больницу. Алеша остановился в раздумье...
  - Потерянный день... Завтра с утра снова...
   - Алеша! - раздался голос Алешиного однокурсника. - В отделении сейчас оперирует Валевич. Подождем. Говорят, что даже сам профессор Гладков часто советуется с ним.
   Снова коридоры, переходы, лестница вниз, потом снова наверх. Вышли к широким дверям, над которыми ярко светилась надпись: Идет операция!
   Ждать в коридоре почему-то нельзя. Запрещено. Алеша задумался:
   - Хоть бери тебя с собой, в операционную... Был бы халат...
  Невысокая худенькая студентка повернулась к брату:
   - Алеша! Мне надо на час смыться! Очень надо! И халат не надо прятать. Живая вешалка. Если смоюсь без халата, никто и не заметит.
   На меня впервые в жизни быстро надели белый выутюженный халат с запахом сирени. Он был почти впору. Шапочку пришлось на затылке стянуть. Критически осмотрев меня, студентка хихикнула и спрятала под шапочку мои большие уши. Чувствуя, что краснею, я отвернулся к стене. Маски взяли из круглой блестящей коробки на столике у входа. Поверх обуви Алеша натянул полотняные сапоги со шнурками. Свернутую пару подал мне:
  - Это бахилы. Обуй и завяжи под коленями.
  Подталкивая, брат повел меня в операционный зал. Операционная оказалась большой комнатой, выложенной кафельной плиткой. Верхняя часть стен была окрашена почему-то серой краской. С потолка свисала огромная лампа с множеством зеленоватых прожекторов. Два операционных стола были заняты. Вокруг них сгрудились люди в халатах.
   Вдоль длинной стены стояли блестящие, как у зубника Бекермана, кресла. В одном из них верещал, привязанный к креслу, мальчик лет пяти с окровавленным ртом. Сидевшая перед ним докторша в маске и с круглым зеркалом на лбу безуспешно уговаривала несчастного открыть рот и глубоко дышать. В двух других креслах, сидели взрослые. Наше появление никого не удивило. Все были заняты. Оперировали те, кто был одет в серовато-желтые мятые халаты. Одетые в чистые и наглаженные халаты были зрителями.
   Высокий студент кивком головы позвал Алешу и шепотом сказал:
   - Валевич оперирует абсцесс мозга! После воспаления уха! Уже открыл оболочки...
  Это было все, что я разобрал. Над операционным столом склонились двое. То и дело слышалось непонятное:
  • Сушить! Еще сушить!
  В эмалированный таз на полу летели свернутые кусочки бинта, обильно окрашенные кровью.
   Крови я вообще никогда не боялся, ни своей, ни чужой. Но здесь, в этом высоком зале внезапно стало душно. К горлу подступила тошнота, рот наполнился обильной слюной. Хотелось выплюнуть. Казалось, если я проглочу хоть каплю, меня тут же вырвет. При ярком солнце на снежном фоне неожиданно стало смеркаться. На операционную и, видимую через верхнюю часть окна, заснеженную крышу соседнего здания быстро опускались сумерки.
   - Дыши носом! Глубже! - раздался шепот, стоящего рядом, высокого студента.
  Я почувствовал руки, поддерживающие мои плечи. Внезапно в носу что-то сильно и больно укололо, боль пронзила, казалось, всю голову. В глазах посветлело. Это Алеша дал мне понюхать ватку с нашатырем.
  - Выйдем на свежий воздух? - спросил брат.
  Неожиданно для себя я отрицательно покачал головой. В это время голос у операционного стола тихо командовал:
   - Есть! Скальпель! Отсос! Турунду!
  В нос ударила отвратительная вонь разбитого протухшего яйца. Рот опять наполнился слюной. Я снова стал глубоко дышать носом. Полегчало...
  Наконец Алеша сказал:
   - Подождем в коридоре. Скоро будут размываться.
  Умываться - ясно. Это мы делаем каждый день. А размываться? Это как?
  Наконец хирурги вышли в коридор. Валевич оказался молодым высоким широкоплечим крепышом, похожим на какого-то известного артиста или спортсмена с обложки журнала. Высокий студент подошел к нему. Что-то тихо сказал.
   - Зачем ждать? - ответил Валевич. - Пока Саша опишет операцию, я посмотрю.
   Меня повели в полутемную комнату в самом конце коридора. Валевич усадил меня на стул, включил, закрепленную в стене рядом с моей головой, лампу:
   - Слушаю. Что тебя беспокоит?
   - Нос кривой.
  Алеша неопределенно хмыкнул. А Валевич очень серьезно повторил вопросы, уже заданные мне Алешей. Затем, приподняв голову, сунул мне в нос неприятный холодный инструмент. Я резко отдернул голову и ударился затылком об кафельные плитки стены.
  - Необъезженный! - совсем непонятно сказал Валевич.
  Смотрел он меня долго. Потом щупал нос снаружи. Затем долго рассматривал мой череп на снимках. Наконец Валевич выпрямился:
  - Искривление есть. Средней степени. Дыхание нарушено незначительно. Никто не даст гарантии, что после операции дыхание улучшится. Не вижу смысла...
  - Нос кривой? - Более "умного" вопроса я тогда придумать не смог.
  - Нос почти прямой. Для того, чтобы поправить форму носа, надо под наркозом специальным инструментом разбить нос с противоположной стороны, а потом сопоставлять и долго носить специальные пелоты, закрепленные на голове. Таз крови и много головной боли.
  Мне как-то сразу расхотелось быть красивым. А Валевич продолжил:
   - Настоящего мужчину шрамы только украшают, молодой человек!
  Молодым человеком меня назвали впервые в жизни. Я сразу вырос в собственных глазах. А Валевич снова:
   - А вообще, мужчина должен быть чуть красивее обезьяны. Но при этом он должен быть настоящим мужчиной. Тогда он красив!
  Это был первый в моей жизни сеанс психотерапии. Не до конца осознанные тогда слова Валевича почему-то отпечатались в моей памяти на всю жизнь. Оперировать тогда меня никто не стал, а актуальность косметического недостатка была задвинута навсегда куда-то на самый задний план.
  
  Прошло много лет. Я учился на последнем курсе Кишиневского медицинского института. Распределение и трудоустройство выпускников тогда проводилось в "добровольно-принудительном" порядке. Как увлекающийся техникой, в субординатуре я попал в группу рентгенологов.
  Обучаясь в мединституте, все годы обучения я подрабатывал лаборантом на кафедре гистологии, в физиологическом отделе центральной научно-исследовательской лаборатории института. Последние два года работал лаборантом-биохимиком под руководством главного врача лечсанупра, заслуженного деятеля наук, заведующего ЛОР-кафедрой, профессора Михаила Григорьевича Загарских.
  Закончив субординатуру и получив диплом с направлением в район, я подал заявление об освобождении меня от должности лаборанта. Подписывая мое заявление, Михаил Григорьевич спросил:
  - Куда на работу и кем?
  - В Дондюшаны. Врачом-рентгенологом.
  Решение профессора было молниеносным:
   - Это не для тебя! Отоларингологом желаешь стать?
   - Желаю...
   Уйти из рентгенологии было нелегко. В течение недели заслуженный деятель наук безуспешно обивал пороги управлений министерства. Я уже смирился, потушил в себе искорку слабой надежды стать ЛОР-врачом. Но на Михаила Григорьевича отказы действовали с точностью до наоборот. Его настойчивость не знала границ. Что он во мне увидел?
  В конце недели, после визита профессора к министру, я держал в руках направление министерства на работу отоларингологом в родной район и предписание в интернатуру на кафедру, которой руководил сам Михаил Григорьевич. Так нечаянно в одночасье я стал ЛОР-врачом.
  
  В семьдесят седьмом по путевке минздрава я прибыл на курсы повышения квалификации в ЛОР-клинику Харьковского института усовершенствования врачей. Заведующая кафедрой профессор Нина Александровна Московченко знакомилась с нашей группой по списку в алфавитном порядке.
  Одной из первых прозвучала фамилия Валевича. В соседнем ряду поднялся плотный человек средних лет. Я узнал его сразу. Это был Михаил Андреевич Валевич, консультировавший меня в Черновцах двадцать лет назад. А в шестьдесят третьем, по рассказам брата, Михаил Андреевич удалил осложненное инородное тело в нижней трети пищевода у моего двухлетнего племянника - Сережи.
  Подняла Нина Александровна и меня.
  В перерыве Михаил Андреевич подошел ко мне сам:
  - У вас были родственники в Черновцах?
  - Да. Я знаю, что вы удалили моему племяннику инородное тело пищевода. А раньше, в пятьдесят девятом, вы консультировали меня.
  - Так это вы? Вспомнил ваш нос и снимки. Как тесен мир!
  На следующий день я пригласил его отобедать в ближайшем кафе:
  - Не откажите, в знак признательности, Михаил Андреевич!
  Знакомясь с меню, я спросил Валевича:
  - Коньяк? Сухое вино?
  - Спасибо, ничего. Я не пью.
  В тот день мы обедали без горячительного.
  Через два-три дня Нина Александровна уточнила у курсантов объем выполняемых оперативных вмешательств. Распределила нас по подгруппам в зависимости от диапазона выполняемых операций. С Валевичем она говорила как со старым знакомым, уважительно, без чувства собственного превосходства и менторства. Неожиданно профессор заявила:
  - После перерыва первая подгруппа собирается у операционного блока. Сегодня осложненный эпитимпанит. Прооперировать попросим Михаила Андреевича. Вы готовы?
  Валевич согласно опустил голову.
   Пока готовили больного, Михаил Андреевич очень долго тщательно изучал рентгеновские снимки. Затем осмотрел само ухо, исследовал слух камертонами. Постриг ногти, после чего старательно мыл руки. Потом его одели. Наконец операционная сестра пригласила:
   - Больной готов!
  Происходящее в тот день отпечаталось в моей памяти надолго. Всю местную анестезию операционной области Валевич сделал с единственного прокола кожи, молниеносно продвигая иглу в намеченных направлениях.
  Когда операционная сестра подавала скальпель, мне показалось, что рука хирурга крупно дрогнула. Но это длилось только одно мгновение. Рука Валевича уверенно захватила инструмент и скальпель мгновенно провел разрез по небольшой условной дуге. Ассистент, старый врач клиники, еще останавливал кровотечение из мелких сосудов, а Михаил Андреевич уже обнажил сосцевидный отросток и закрепил "лиру" - ранорасширитель для уха. И без того незначительное кровотечение остановилось за счет натяжения мягких тканей.
  А дальше... В ход пошли ушные долота и стамески. Что делал Валевич, осознавали только мы, уже неоднократно оперировавшие ухо. Вот вскрыта пещера сосцевидного отростка. Образование общей полости, сглаживание шпоры, удаление кариозно измененных ячеек, пластика слухового прохода. Формирование лоскута и его фиксация, ушивание раны. Все, казалось, прошло на одном дыхании.
  Когда Михаил Андреевич затянул последний шов, раздался шумный коллективный вздох:
  - Вот это да-а!
  Доцент кафедры Владимир Тимофеевич Лисовец, руководитель одной из подгрупп произнес:
   - Мастер-класс!
   После операции мы долго обсуждали увиденное, каждый приводил свои наблюдения, случаи из практики.
  Оживленное обсуждение продолжалось по дороге в общежитие. Коллега из Золотоноши по имени Владимир Ильич, внезапно остановился:
   - За такой урок угощаю всех обедом! Без возражений!
   Зашли в кафе "Театральное". Заказывал Владимир Ильич. На столе появилась бутылка коньяка и шампанское. Когда подали салаты, Владимир Ильич разлил по рюмкам:
   - За вас, Михаил Андреевич! За операцию!
   - Пейте, ребята! Я воздержусь. Здоровье не позволяет...
  Владимир Ильич оказался, мягко говоря, настойчивым:
   - Михаил Андреевич! Одну рюмочку! Грех не принять на грудь! Как лекарство! Расслабься после операции!
   Наконец Михаил Андреевич сдался. Когда он поднимал рюмку, мне снова показалось, что рука его крупно вздрогнула. Но Валевич быстро наклонил голову и прижался губами к краю рюмки. Медленно поднимая голову, вылил в себя коньяк. Рюмку продолжал прижимать к губам так, что, что побелела красная кайма нижней губы.
  В это время я поймал на себе короткий, но выразительный взгляд коллеги из Одессы. Остальные были увлечены обедом и собой. В тот день Михаил Андреевич выпил две небольшие рюмки. Вторую рюмку он легко держал тремя пальцами. Рука с рюмкой уже не дрожала. От шампанского он отказался. Когда мы садились в трамвай, Михаил Андреевич внезапно изменил решение:
  - Езжайте! Мне надо зайти в одно учреждение...
  Поздно вечером в мою комнату зашел коллега-одессит, проживавший в одной комнате с Валевичем:
  - Только что пришел наш коллега из Черновиц. На автопилоте. Повалился и захрапел. А оперирует, как сам господь-бог.
  Редко я чувствовал я себя так скверно, как в тот вечер.
   На следующий день во время перерыва Нина Александровна пригласила к себе в кабинет меня и коллегу-одессита:
   - Похоже, вы люди серьезные и больше общаетесь с Валевичем. Вечером мне звонил заведующий клиникой из Черновиц. В шестидесятых Валевич был самым талантливым отохирургом в области. Ему прочили большое будущее. Поскольку докторскую он гнал на всех парах, конкурент нашел выход. Его дружки стали усиленно спаивать Михаила Андреевича. Да и он сам давал для того повод.
  Пришло время и его отстранили от операций, запретили преподавательскую деятельность. Потом перевели в поликлинику, затем запретили выписывать больничные листы. В итоге встал вопрос об увольнении по статье. Он умолял не увольнять. Клялся, что в жизни не возьмет спиртного в рот. Перед поездкой на курсы усовершенствования к нам Валевич несколько месяцев лечился в областной наркологической клинике. На курсы усовершенствования его направили для восстановления навыков и так называемой социальной адаптации.
  Слушая Нину Александровну, я не смел поднять глаз. Внезапно она замолчала. Пауза, почти по Станиславскому, затянулась:
  - Что вы оба в пол уставились? Что? Неужели? Когда?
  - Вчера...
  Нина Александровна бессильно опустила плечи. Несколько мгновений сидела, опустив голову. Висящие на цепочке очки упали на грудь:
   - Почему мне не позвонили раньше? Поганая история...
  
   На занятия Валевич приходил в тщательно выглаженной тройке с изящно завязанным галстуком. Выразительные черты лица, непокорные крупные кудри на массивной голове делали его похожим на, не растратившего силу, матерого льва. Когда он выходил из аудитории, до самой двери его украдкой провожали взгляды женской половины группы. Исполнилось тогда нашему доктору ровно сорок шесть лет.
  Несмотря на то, что сам был великолепным специалистом и много лет преподавал в медицинском институте, к занятиям Валевич относился необычайно серьезно. Тщательно конспектировал лекции, делал зарисовки и какие-то пометки в толстой записной книжке.
   После совместного обеда в кафе уединился, обособился, стал молчаливым. В разговорах курсантов, шутках участия не принимал. Он мог просидеть, не поднимаясь, за своим столом до конца занятий. Курить поднимался по черной лестнице на самый верх, до двери в чердачное помещение. Было ощущение, что он избегал нас всех, особенно тех, кто обедал с ним в кафе после памятной операции.
   В отличие от нас, обедавших в городе, Михаил Андреевич готовил в общежитии. Чаще всего жарил картошку. Из расположенного неподалеку овощного магазина в трехлитровой банке приносил кислые помидоры, соленые огурцы и капусту. По неловким рассказам одессита к обеду пил не больше половины стакана водки. Пил Валевич только в одиночестве, втихомолку, словно украдкой.
   После обеда в течение часа спал. Потом следовала большая чашка крепчайшего кофе. Выйдя на улицу, всегда садился на одну и ту же скамейку в сквере у общежития. Сидя, читал учебники и монографии, делал пометки в общей тетради. Курил он, казалось, беспрестанно, часто прикуривая очередную сигарету от только-что выкуренной.
  Ужинал рано. Снова жареная картошка. За ужином, по словам доктора-одессита, словно дорвавшись, "надирался до потери пульса". Просыпался и поднимался очень рано. Раздевшись по пояс, подолгу мылся. Нацедив в стакан рассола, жадно выпивал. Потом снова большая чашка крепкого кофе, после чего ехал в клинику на занятия.
  За короткое время лицо Валевича потемнело, уплостилось, черты потеряли выразительность. Постоянно опущенный лоб и углубившаяся на переносице горизонтальная складка выдавали его внутреннее напряжение, придавали его облику обреченность, трагизм. На склере его глаз постоянно лопались сосуды. Субконъюнктивальные кровоизлияния делали лицо Валевича похожим на обличье Савчука, соседа-ветеринара. Савчука мы в детстве побаивались за свирепый звероватый вид и налитые кровью глаза.
   Потом Валевич стал пропускать занятия. Приезжая из клиники, мы заставали его в неизменном спортивном костюме. На курточке появились жирные пятна и следы потёков. Крупные седеющие кудри его казались прибитыми к затылку. Было впечатление, что он всего лишь минуту назад простился с подушкой. За неполные два месяца осунулся, пожалуй похудел. Гордый твердый шаг сменился семенящей неуверенной походкой. Казалось, его ноги вначале ощупывают лежащую перед ними дорогу и лишь потом ступают. Голова всё чаще втягивалась в виновато приподнятые усохшие плечи.
  Настало время, когда после ухода на занятия коллег, Валевич отправлялся по этажам общежития в поисках пустых бутылок. Собрав, тщательно отмывал, терпеливо вытряхивая, опущенные курсантами в бутылки, как в пепельницы, размокшие до безобразия, вонючие окурки. Отмыв, набивал бутылками огромную авоську. Через лесопарк относил бутылки в пункт приема стеклотары.
  Через месяц Валевич стал "надираться" в обед. Потом стал пить, едва открыв глаза, и по утрам. После того, как ночью сквозь матрац на пол шумно полилась струя, один из курсантов попросил перевода в другую комнату.
  После очередного похода в пункт приема стеклотары вернулся с огромным кровоподтеком под левым глазом. В клинике не появлялся целую неделю, попеременно намазывая синяк гепариновой мазью и бодягой.
  В конце апреля Валевич был препровожден в наше общежитие под конвоем студентов Харьковского авиационного института, студенческие общежития которого располагались рядом с нашим корпусом. Привели доктора с очередным "фингалом" и разорванной спортивной курткой. Схватили с поличным Валевича на общей кухне третьего этажа, когда он освобождал холодильник от съестных припасов будущих пилотов.
  На майские праздники большинство врачей-курсантов разъехались по домам. Уехал в Черновцы и наш герой. Обратно он не вернулся. Курсы усовершенствования группа закончила без доктора Валевича.
  
  Черновцы... Без преувеличения - город моего детства, юности и несбывшихся призрачных надежд. Осень восемьдесят первого... Будучи заочным аспирантом ЛОР-кафедры Тернопольского медицинского института, я принимал участие в качестве докладчика в работе расширенного пленума Украинского научно-практического общества отоларингологов.
  Заседание пленума проходило в актовом зале Черновицкого мединститута на Театральной площади, где, почти два десятилетия назад, во время вступительных экзаменов я писал сочинение по русскому языку и литературе.
  Сочинение, кстати, я написал на тройку и не прошел по конкурсу. После года работы лаборантом в Мошанской школе поступил в Кишиневский мединститут.
  В перерыве между заседаниями я спросил незнакомого доктора, на лацкане пиджака которого был прикреплен прямоугольный значок с надписью "Оргкомитет":
  - Будьте добры, в клинике когда-то работал доктор Валевич. Где он?
  Как будто обвиняя меня в чем-то постыдном и противоестественном, молодой человек с ухмылкой ответил мне вопросом:
  - А зачем он вам?
  - Двадцать лет назад доктор Валевич удалил у моего маленького племянника осложненное инородное тело пищевода. - ответил я...
  
  В моей судьбе всегда важную роль играли, окружавшие меня, люди. Мне везло на встречи с замечательными людьми. Я не раз писал об этом. В данном случае я не раз возвращался к важному для меня вопросу:
  - Какая роль в моей судьбе была отведена Валевичу?
  Трудно сказать, что заставило меня в свое время без паузы на раздумье положительно ответить профессору Загарских на его вопрос:
  - Отоларингологом желаешь стать?
  Не исключаю, что мое внутреннее "Я" помимо логики и осознанного желания сформировало в моем мозгу идеал лекаря. Импульсом к этому могла быть встреча с оториноларингологом Валевичем, в свое время одной фразой удачно разрушившим мой, мучивший меня, подростковый комплекс неполноценности. Это могло быть и моё нечаянное, раннее, весьма своеобразное крещение, кратковременное окунание в самую глубь медицинской купели - операционную.
  Со времени нашей последней встречи в Харькове прошло ровно сорок лет. Все эти годы, когда я вспоминаю тогдашнего доктора Валевича, в моей душе поселяется, долго не преходящая, скверна - ощущение греха. Меня не покидает чувство собственной вины за нечто, не сделанное мной. За то, что я не попытался протянуть руку, не помог удержаться на плаву человеку, заживо погружающемуся в ад алкогольного безумия. Чувство вины не покидает меня, пожалуй, до сих пор.
  
   P.S. За исключением имени нашего главного героя все места действия, фамилии и имена действующих лиц в имевшей место истории - настоящие...
  
  
  Благими намерениями...
  
   Октябрь 1981 года. В районном военкомате после комплексного медицинского осмотра проходит заседание комиссии по распределению призывников по родам войск для прохождения срочной службы в рядах Советской армии. Председательствующий военком, подполковник ...:
   - Так! Фамилия, имя, отчество. Год рождения ...
  Дальше военком запнулся. Откашлявшись, продолжил:
   - Рост 150,5 сантиметров. Г-м ! Вес 50 килограмм 200 грамм. Как говорится, ни туды и ни сюды! По минимуму подлежит призыву! Под обрез! Тебя что, не кормили?
   - Как же, кормили!
  Вмешался начальник второго отделения:
   - Пора забывать! Как же! Так точно или никак нет!
   - Так точно, кормили!
  Подполковник переворачивает страницу:
   - Образование?
   - Среднее профессионально-техническое училище номер 21.
  - Специальность?
   - Тестовод, формовщик, машинист тесторазделочной машины, пекарь, товарищ подполковник!
   - Выходит, кулинарный техникум окончил?
   - Никак нет, товарищ подполковник. ПТУ 21.
   - Записываю тебя в пекари! Хлеб солдатам каждый день нужен.
  Так Петю записали пекарем. Вскоре получил повестку. Провожать земляка в армию собралась вся улица. Как же? Последние полгода специально спортом занимался. На турнике висел, крутился, на брусьях качался. Еще бы полгода и на кольцах крест смог бы сделать. Бабушка каждый день заставляла дополнительно с двумя булками выпить чашку сливок. В результате на полтора сантиметра вырос и на целых пять килограмм поправился. Как же иначе? В селе девчата засмеют:
  Недомерок! - скажут. - Даже в армию не взяли!
   Проводы были веселыми. С утра играл сельский вокально - инструментальный ансамбль, в перерывах наяривал гармонист. Под конец удивились все старики. В углу стола стоял магнитофон, музыканты делали вид, что бренчали на гитарах, а те, кто никогда в селе рта не открывал, вдруг, держа в руках микрофон, запели песни голосами Лещенко, Кобзона, Боярского. Правда, вышел небольшой конфуз. Взял в руки микрофон Петькин друг Толян. Заиграла музыка. И вдруг Толян запел голосом Софии Ротару. Точь в точь! Не отличишь! Вот смеха было! Фанера какая-то, мода новая, говорят.
   Потом музыка стихала. Музыкантам тоже попить-поесть надо. Отслужившие бывалые вояки поучали Петьку премудростям воинской службы. Подсел к Пете, служивший в армии лет тридцать назад, сосед:
   - Ты не переживай, что тебя в пекари определили. Всякое еще может случиться. Ты старайся, чтобы попал непременно в пекари. В постоянные помощники к себе никого не бери. Поставь дело так, чтобы помощников тебе направляли, как в наряд на кухню. Я сам в армии был пекарем. Если будешь на своем месте, себя блюсти и в руках держать, комбат с тобой за руку будет здороваться. Сам я в увольнительные ходил, когда хотел, всегда официально. За три года три раза в отпуск на побывку ездил.
   - Доверяю тебе эту тайну, так как знаю, что ты не пьешь, и в роду у вас никто не пил. Как пробьешься к должности пекаря, к печке никого не подпускай. Прежде всего приведи печь в порядок. Чтоб утечки нигде не было, особенно мимо заслонки. Выровняй, подрихтуй, зашлифуй. Если заслонка на фланцах, уже легче. почистить щеткой и равномерно зажимать крест-накрест. Чтобы даже щелочки нигде не было. Если плотно не прилегает из-за толщины металла, не беда. Как загрузишь печь, щель замажь сырым тестом. Как будешь хлеб из печки вынимать, отвалятся вкусные хрустящие корочки.
   Когда печка холодная, просверли с самой глубине вверху отверстие, небольшое, чтобы можно было замаскировать. Вставь в отверстие медную трубку, выведи наружу и обштукатурь. Да и так внимания никто не обратит. Самое главное впереди. В автороте пообещай поллитра и возьми у них радиатор. Можно любой. Пробку закрути и не трогай. Верхний патрубок заглуши. Лучше деревянной пробкой. Нижний патрубок глуши пробкой с отверстием, куда плотно запрессуешь такую же медную трубку, через которую будет вытекать самогон.
   Как соберешь холодильник, соедини пароотводную трубку с трубкой, которая в печи. Любой, подходящий по толщине, шланг пойдет. Радиатор в бочку металлическую помести и внизу через деревянную пробку выведи трубку нижнего патрубка. Залей холодной водой бочку. Можно замаскировать, но чаще всего внимания никто не обращает. Рядом с, заполненной водой, бочкой для маскировки поставь ящик с песком, ведро, лопату. Покрась все красным. Скажи, что это противопожарное оборудование. Похвалят. А вот трубку и посуду, куда будет капать самогон, тщательно спрячь, закидай хламом.
   Как загрузишь горячую печь, так сразу заслонку плотно закрой. Хлеб будет печься, набухать, подниматься. Пары спирта с водой из перебродившего теста через трубку выйдут в радиатор-конденсатор. В нем пар превращается в жидкий спирт, который капает в приемную банку, бутылку, во что хошь. А бочка с холодной водой - твой холодильник. Как раз хватает для охлаждения самогона с одной выпечки. Потом остывает.
  Продумай где, что спрятать и замаскировать. Это главное. Много водки сразу никому не показывай, лучше чекушками. Если начальство побольше - можно и поллитра. Из дома мол сумели передать. Понял?
  - Понял дядя Ваня, я же пекарь. И химию брожения знаю. А вот сам не додумался.
  По прибытии в часть Петя не спешил. Сначала заслонка, потом отверстие и трубка. Потом бочку с водой за печью поставил. Действительно, похвалили. А потом, никому ничего не обещая, со списанного ЗИЛа снял почти новый радиатор. Пробки все сработал, как положено. Смонтировал. Трубки соединил. На второй день загрузил печь, закрыл заслонку, стал поднимать температуру. Смотрит - закапало из трубки. Сначала мутное было зелье, потом стало прозрачным как слеза. Тогда и пустил отводную трубочку в бутылку.
  Пора и хлеб выпеченный из печки выгружать. Выгрузил Петя, а самому не терпится. Убрал хлам, достал бутылку. А там грамм четыреста чистейшей, как хрусталь, водки. Понюхал Петя, водка хлебом пахнет. Куда там "Московской!". Попробовал на вкус. Крепкая! Отлично!
  Петя у прапорщика хоз взвода кирпичей выпросил, сказал, что подсобку для оборудования решил пристроить. Уходя, оставил чекушку с водкой на столе. На второй день прапорщик с тремя срочниками прибыли, подвезли кирпичи, песок, цемент. Закипела работа! Через пару дней сдал прапорщик Пете подсобку "под ключ". Ключи торжественно вручил. Петя кивком головы показал на угол. Как солдаты ушли, прапорщик туда юркнул. А там еще чекушка! Уходя, прапорщик крепко пожал Петину руку. Самостоятельно оштукатурив трубки, Петя так замаскировал свое подпольное производство, что сам черт не брат!
  На построения Петя не ходил. Хлеб надо печь! А в увольнительные ребята ходили, рассказывали про чудеса в городе, про девчат и городскую танцплощадку. А Пете и в город выйти не в чем. По прибытии в часть сержант со склада одежды долго подбирал сапоги. Нога у Пети небольшая. Нашел стоптанные, со стертым каблуком и протертыми до дыр складками кирзы изнутри. Кто-то долго носил! А в пекарне сгодится! Гимнастерка вроде нормальная, а брюки ... Гармошкой на сапоги налезали. Метр пятьдесят роста все-таки.
  Спросил Петя совета у прапорщика, с которым уже здоровались за руку. Моргнул прапорщик Пете. А Петя уже грелкой новой обзавелся в батальонном медицинском пункте. Налил в грелку водки, заткнул за пояс, пошли на вещевой склад. Пошептался прапорщик с сержантом. Тот засуетился. Сапоги выдал новенькие, в размер. Гимнастерку еще одну новую подобрал. Ремень, кальсоны, пилотка. А вот с брюками ... с брюками - проблема. Длинные все брюки. Как в мешке ходит Петя, либо словно до туалета не добежамши.
   Перелил сержант-вещевик водку в бутылку и повел Петю по закоулочкам коридора. Десятилетиями, еще до войны, к задней стене казармы одну за другой лепили комнатушки. В одной из них два солдата на швейных машинках строчат. Моргнул одним глазом сержант, подал галифе солдату и показал на Петю. Солдат снял размеры, долго колдовал от колена до ширинки и сказал:
  - Назавтра! Магарыч готовь.
  На следующий день Петя вышел от солдат-портных в щегольских галифе, заправленных в голенища сапог. Так Петя стал обживать часть. Первому из призыва выдали парадный китель, брюки и ботинки. Фуражка на голове сидела неловко. Пошел Петя к портным самостоятельно. Портной повертел головной убор в руках, небрежно кинул на стол. Сделал на Петиной голове несколько замеров:
   - Зайдешь завтра после обеда.
  На завтра пришел Петя со своей грелочкой на животе. Перелили водку портные, одели Пете фуражку и подвели к, висящему на стене, зеркалу:
  - Мать родная!
  Словно он и не он в сшитой фуражке! Тулья высокая, как у комбата. Выпушки - что тульи, что околыша в меру толстые, но в глаза не бросаются, подбородный ремешок из натуральной кожи, козырек подобрали блестящий, хоть смотрись в него. Наверняка генеральский!
  Стал прапорщик доверенным лицом у Пети. Захотелось Пете в увольнительную. Всегда пожалуйста! Дали Пете двух помощников в обучение. Без проблем! Всему учил их Петя, только ключа от своей каморки никому не доверял. Всегда помнил: там его везение и служба! Сам Петя водки в рот не брал ...
  Незаметно прошел год. Захотелось Пете домой, в родные края потянуло. Заикнулся он об отпуске прапорщику. На следующий день прапорщик пришел и показывает: Два! Это значит, что отпуск будет стоить Пете два литра водки. Но Петя себе на уме! Выдавал Петя прапорщику водку в грелке, не больше чекушки за раз. Скоро отпускные документы были готовы. Пекарню по приказу передал Петя одному из солдат. Но Петя не зря внимательно слушал наставления дяди Вани.
  Перед отпуском Петя ликвидировал запасы водки, залепил глиной отверстие внутри печи, со стороны подсобки отсоединил и убрал все трубки, заглушил радиатор-холодильник. В бочку, где холодильник радиаторный, отработанного масла немного налил. Чтобы руками не лазили. Ни на минуту не забывал Петя, внимательно следящих за ним, глаз прапорщика. Все убрал, хлама еще больше навалил, белые пекарские спецовки на, вбитые в стенку, гвозди повесил. Уезжая, оставил ключи одному из заменивших его солдат.
  С поезда сошел на ближайшей к родному селу станции. А там, всего лишь три километра до деревни. Даже если бы машина подвернулась, Петя все равно бы пешком прошелся. После года службы шагал по проселку бравый военный. Новые начищенные ботинки, прямые брюки, на груди кителя, купленные в гарнизонном магазине "Военторга", значки, фуражка. Вместо заплечного вещмешка - чемодан.
  За год службы Петя раздался в плечах, Китель его уже был пятидесятого размера. Зато рост остался без изменений. Перед отпуском специально измерил: 150,5 сантиметров. Прибыл Петя домой. Прежде всего подарки из чемодана достал. Для мамы платок цветастый, из тех, что она любит. Отцу портсигар и мундштук янтарный, младшему брату фотоаппарат. Хоть и дешевый, маленький, но фотографирует, как настоящий.
  Дяде Ване, который учил его уму разуму перед службой, особый подарок привез - нож охотничий. Сам нож небольшой, но при нем куча инструментов: от лезвий, пилы и отвертки до ложки, вилки и открывашки. Кроме того нож был снабжен специальными захватами, чтобы вытаскивать из патронников застрявшие гильзы разных калибров. Дядя Ваня знатный в селе и округе охотник.
  За ужином отец сообщил Пете печальную новость. Не стало дяди Вани. Собрался на охоту, ждал машину, которая должна была подвезти группу охотников к урочищу, разделяющему лес и покатый, заросший кустами шиповника, луг. Машина подъехала, открыл водитель дверку рядом с собой, а дядя Ваня, взявшись за ручку, медленно сполз на колени, потом повалился набок. Инфаркт.
  А в части в это время прапорщик не мог успокоиться:
  - Откуда у пекаря постоянно водка? Не гонит же он ее в части? Принюхивался прапорщик, все углы обыскал, а Петькин секрет так и остался секретом. Передают ему из города? Такое количество? Но в город Петя выходил редко. Возвращался всегда с пустыми руками и карманами. Это прапорщик выяснил достоверно.
  Чуял он, что разгадка таится в пекарне. В отсутствие Пети зашел в пекарню и потребовал ключи. Солдаты подчинились. Когда прозвучал "Отбой", прапорщик снова обыскал пекарню, обнюхал каждый угол. Затем открыл подсобку. Устроил настоящий обыск. Ничего не нашел. Заказал в городе прапорщик дубликаты ключей, решил ждать. Не мытьем, так катаньем!
  - Все равно подкараулю! - был уверен прапорщик.
  Вернулся Петя из отпуска. Принимая пекарню, заметил, что в подсобке кто-то рылся. Думал - солдаты.
   Решил изменить прапорщик тактику. В конце дня заходил в пекарню, приглашал к себе в служебные помещения. Узнав, что Петя рыбачит, пообещал при демобилизации "сделать" надувную резиновую лодку и двухместную палатку. Стал он приглашать Петю к себе домой. Жил он в гарнизонной гостинице с женой-телефонисткой и семилетним сыном. К приходу Пети всегда доставал из холодильника поллитра водки, а то и болгарский коньяк "Плиска". В те годы он был ненамного дороже водки.
   Вначале Петя отказывался. Не пил он никогда, не принято у них в семье это занятие. Прапорщик оказался настойчив. Постепенно Петя втянулся. Оставаясь один, после ужина позволял себе выпить стопку в одиночку. А прапорщик в своей "дружбе" был настойчив. Принеся пустую плоскую бутылку, постоянно просил водку. Угощал его Петя с умом. Бутылку оставлял, а когда прапорщик уходил, наполнял.
   Однажды Петя был в городе по увольнительной. Прапорщик открыл поддельным ключом подсобку. Секрет прапорщик открыл быстро. Запер подсобку, затем пекарню. На второй день зашел прапорщик к Пете:
   - Угости!
   - Нет у меня сегодня!
   - Есть! Пойдем!
  Пошли в подсобку. Петя понял, что он разоблачен. Но прапорщик не только не дал делу ход. Он потребовал свою долю и установил таксу. При этом почти каждый день они "ужинали" в пекарне. Втянулся Петя очень быстро. Прапорщик уходил, а Петя, налив себе еще сто грамм, закусывал горячим свежим хлебом. Однажды перед воскресным увольнением в город Петя "взял" стакан водки для храбрости. Сцапал его патруль. На гауптвахте дал первый приступ белой горячки. Никто ничего не понял. Полагали, что Петя просто спьяну буянит. Жестоко избили его тогда дежурные из комендатуры. Уходя, дали "задание" наказанным. Те издевались над ним почти сутки, пока не увидели, что Пете нужен врач. Так Петя попал первый раз в изолятор госпиталя.
  Потом выпустили. Но на пекарню доступ ему уже был закрыт. Пил, редко, что придется и где придется. Напиваться стал быстро. Скоро снова дал приступ белой горячки в очень тяжелой форме. Сказалось, видимо, сотрясение мозга, полученное при избиении на гауптвахте. Лечили его месяца три, потом комиссовали.
  Дома Петя напился в первый же вечер. И пошло-поехало. Сначала волокли домой его дружки, а потом бросили. Опасно было его тащить по селу. Буйным стал Петя в пьяном угаре. Мог ударить, чем угодно, куда угодно и любого, кто под руку попадет.
  Когда Петя лежал в "отключке" на обочине сельской улицы, взрослые объясняли детям:
  - Это тот дядя, которого за пьянство выгнали из армии!
  
  
  Екатерина третья
  
  Она была одной из первых бухгалтеров района с высшим образованием, полученным после войны. После окончания Киевского университета она, как жительница Молдавии, получила направление в распоряжение Министерства сельского хозяйства. В Министерстве ее принял пренеприятный сухарь из управления кадров. Вместо того, чтобы найти ей достойное место в столице, он визировал направление для выдачи очередного направления в один районов республики.
  Просьбы, слезы министерского сухаря не трогали. Были бесполезными и некоторые, часто столь распространенные, намеки. Более того, она всю жизнь была уверена, что этот бумажный червь, ввиду своей мужской несостоятельности, намеренно испортил ей биографию и карьеру, о чем она в определенном состоянии любила говорить впоследствии. Сухарь, по ее словам, поставил на направлении тайный условный знак, который, как семафор, закрывал ей путь в нужном ей направлении.
  - Отработаете три года по направлению. Покажете себя и свои деловые качества. Вот тогда и поговорим о переводе. - сказал ей на прощанье, ставший ненавистным, сухарь.
  Приехала она в район по месту направления. Записалась на прием к председателю райисполкома. Мгновенным взглядом оценив ее величественную фигуру, председатель откинулся в кресле:
  - Вот и хорошо! Пойдете бухгалтером-ревизором в райфинотдел. Надо навести порядок в бухгалтерской отчетности большинства колхозов и предприятий. Некоторые еще не в курсе, некоторые профессионально непригодны, а некоторые... - председатель райисполкома пощелкал пальцами. - как бы вам аккуратнее сказать. Недобросовестные. Кабинет ваш будет пока общим с главным бухгалтером.
  Снова кинув мгновенный взгляд на направление, начальник района продолжил:
  - А далее, ступени вашего профессионального роста, сейчас не принято говорить карьеры, будут зависеть от вас и вашего старания на работе, Екатерина Алексеевна. Екатерина третья! Желаю вам быть, как и вторая, Екатериной великой!
  Выйдя в полутемный коридор райисполкома, Екатерина Алексеевна слегка воспряла духом.
  - Вот это руководитель! Сразу все расставил по местам. И главное! Увидел во мне... будущее.
  Вот и дверь главного бухгалтера. Коротко постучав, открыла дверь. За письменным столом сидела просто, пожалуй, дурно одетая женщина.
  - Здравствуйте! Когда будет Мария Павловна? - Екатерина Андреевна приняла женщину за уборщицу, может, от силы за завхоза.
  - Я вас слушаю!
  Приземление было жестким. Но тут же Екатерина Алексеевна справилась с собой, воспряла духом, приосанилась:
   - С такой главной через полгода я сама буду главной! - подумала про себя Екатерина Алексеевна.
   - Я к вам по направлению бухгалтером-ревизором! - со значением произнесла Екатерина Алексеевна.
   Очень рада! - радушно сказала главная. - Вот ваш стол. На столе и в папках на полке акты ревизий предыдущего ревизора. Рядом отдельная папка приказов, постановлений и распоряжений. К сожалению не все рассортировано. Предыдущий ревизор был без соответствующего образования. Кроме того, он был недисциплинированным. Сейчас он под следствием...
  Екатерина Алексеевна напряглась.
   - На одном из предприятий скрыл как излишки, так и недостачу. Так, что часть папок еще в прокуратуре. На днях вернут.
   У Екатерины Алексеевны вдруг испортилось настроение. Хозяйка кабинета заметила это:
   - Вы не волнуйтесь! Главное - честно работать. Внимательно и скрупулезно вникать в каждую цифру. Тогда и порядок будет, да и уважение в районе. Вы Киевский кончали?
   - Да, в этом году.
   - Основы бухгалтерского учета и финансового контроля вы по каким учебникам больше учили?
  Екатерина Алексеевна растерялась. Она не помнила ни названий, ни авторов большинства учебников. Сдала - забыла.
  Мария Павловна задала Екатерине Алексеевне пару вопросов. Сами вопросы были знакомыми, но ответа в ее голове на них не было.
   - Ладно! - смягчила тон Мария Павловна. - Финансовый контроль кто у вас читал? Ангелина Митрофановна работает на кафедре?
   Екатерина Алексеевна вспомнила. Ангелина Митрофановна Павленко, профессор, заведует кафедрой финансового контроля. С неприязнью Екатерина Алексеевна вспомнила, что экзамен она сдала Ангелине, как ее называли студенты, с третьего раза. Но надо было с честью выходить из щекотливого положения.
   - Ангелина Митрофановна сейчас профессор, заведует кафедрой. - чтобы поднять себя в глазах начальницы, добавила. - Экзамены в нашей группе как раз принимала она.
   - Как быстро летит время! - подобрела Мария Павловна. - Прошло столько лет! Тогда она была совсем молоденькой ассистенткой. Грамотная была, а от нас требовала так, что мы ночь не спали перед зачетом. А потом война. После окончания университета я ее не видела. Да и в Киеве с тех пор не была. Все не получается. Муж - инвалид войны, без ноги, постоянный свищ, дети, работа ...
   Екатерина Алексеевна поняла, что отсиживать рабочий день за рабочим столом ей не дадут. Она спросила:
  - А можно я учебники домой захвачу? Вспомнить надо многое. Учеба - одно, а работа - другое.
  - Работа это продолжение учебы. Конечно бери! - Мария Павловна перешла на ты.
  От этого Екатерине Алексеевне полегчало на душе. До конца рабочего дня она знакомилась с содержимым папок, читала приказы, инструкции. На улицу в конце рабочего дня вышли вместе.
  - Мне направо, - сказала Мария Павловна. - До завтра!
  Екатерина Алексеевна пришла на квартиру, которую ей помогла снять дальняя родственница. Это была небольшая комната с отдельным выходом и небольшой верандочкой. Сняв туфли, ничком упала на кровать:
  - Трудно, видимо будет. Ей-то что? После школы сразу университет. А у меня сначала румынская гимназия, потом война. Затем снова школа.
  Уже переростком после войны Екатерина Алексеевна пошла в девятый класс русской школы. Отец настоял. В их древнем шляхтетском роду всегда стремились к знаниям. Сам отец, в прошлом смотритель в румынской гимназии, всегда что-то читал. По вечерам, особенно зимой, при свете керосиновой лампы открывал книгу в коричневом кожаном переплете. Медленно, часто задерживаясь на одной странице по несколько минут, всматривался в написанное. Род Зваричей с семнадцатого века является ветвю рода князей Збаражских, владевших территорией от Збруча до самого Серета. Стремление к учебе старался передать и дочери. В школе ученики младших классов принимали ее за учительницу. После десятого класса в университет приняли без экзаменов. По оценкам в аттестате.
  Екатерина Алексеевна в думах забылась.
  
  Неделю не трогала Екатерину Алексеевну главбухша. Потом состоялся разговор, из которого молодой специалист вынесла одно:
  - Университет - университетом, но если хочешь усидеть в седле, надо учиться.
  Самостоятельно вычертила и написала сетку-памятку по проверке бухгалтерской отчетности. Проходящая к шкафу, Мария Павловна, казалось, даже не посмотрела. Сев за свой стол, сказала:
  - Правильный подход!
  И тут же, словно в течение двух дней вместе с Екатериной Алексеевной составляла сетку, внесла целый ряд дополнений и исправлений.
  Так прошла первая неделя работы. Расстраивало Екатерину Алексеевну одно обстоятельство. Единственная из всего аппарата районного звена женщина, она курила. Как белая ворона. Выходя на задний дворик райисполкома, она, не оглядывая окна, ощущала на себе взгляды. Не только женские.
  
   Пристрастилась к курению Екатерина Алексеевна в средней школе, уже после войны. Старше своих одноклассников на два-три года, Катя обратила внимание на рослого, младше ее всего на год, одноклассника. Казавшийся старше своих семнадцати лет, высокий, стройный, уже регулярно бреющийся, Николай курил, так как хотел казаться старше. Сам он обратил внимание на Катю с первого дня учебы в девятом классе.
  Встречались тайно, по вечерам. Гуляли по длинной, обсаженной елями, аллее, целовались, курили. Катя была опытнее Николая в сердечных делах, правда больше на литературных примерах. У соседа священника была богатая библиотека. С ранних лет он разрешал дочери его друга, смотрителя румынской гимназии, Катеньке рыться в старинных книгах, поощрял ее любовь к истории. Правда, за выбором книг и литературными вкусами Катеньки никто не следил.
  Катя с отрочества знала и любила историю весьма своеобразно. Она могла поспорить, от кого беременела и рожала царица Анна Иоановна. Кто был настоящим отцом царевича Алексея, наследника Николая 11. В каких отношениях состояла последняя в России императрица с Григорием Распутиным. Что означала при дворе должность фрейлины, называемой "проб-дамой"
  Но более всего ее волновал вопрос, от кого были дети Екатерины второй. Начиная с Салтыкова, Петра 111, Понятовского, Григория Орлова, Григория Потемкина. Платон Зубов не в счет. Ее дети - княжна Анна Петровна, Павел, Алексей Бобринский (Орлов), дочь Потемкина - Елизавета Темкина были предметом самого пристального, почти болезненного внимания юной Екатерины. Она наперечет достоверно могла рассказать, который из детей Одесского губернатора Воронцова был сыном Раевского, который был отпрыском Пушкина.
  Младше Кати, Николай был изобретательным. На чердаке дома своей квартирной хозяйки, которая по возрасту и по состоянию здоровья уже много лет не поднималась выше теплой лежанки, Николай устроил настоящий альков. Занавесив часть чердака, настелил сена, которое сам в избытке заготавливал для бабкиных кролей, укрыл брезентом. Ход на чердак был со стороны огорода прикрыт густыми ветвями старой, как сама хозяйка, вишни. Там, на чердаке проводили наши юные влюбленные вечера, а иногда и ночи. Там же курили, потом все чаще стали прикладываться к стаканчику домашнего вина.
  
  Вырвавшееся у председателя райисполкома сравнение, прибывшей на работу Екатерины Алексеевны с Екатериной Великой, приятно пощекотало ее самолюбие. Встречались они в коридоре либо у выхода из приземистого здания исполкома почти каждый день. Отдавая себе отчет в том, что судьба ее в настоящее время целиком зависит от этого, израненного на фронте, приземистого обстоятельного мужика, Екатерина Алексеевна старалась всегда здороваться первой.
   Вернувшись после очередной выкуренной папиросы в кабинет, села за стол. Мария Павловна, уловив запах табачного перегара, заявила:
  - Не женское это дело, да и не мужское. В кабинете, пожалуйста, не курить.
  Выйдя покурить в очередной раз, выбила щелчком из пачки "Беломора" папиросу, губами захватила бумажный мундштук. Тут же услышала:
  - Разрешите поухаживать?
  Екатерина Алексеевна повернулась. Рядом с ней стоял высокий, одного с ней роста, молодой красавец. Тщательно уложенные крупно-волнистые черные жесткие волосы, крупное мужественное лицо, небольшие уши. Пронзительный взгляд темно серых, почти синих глаз, легкий излом бровей книзу. Ослепительно белая, с закатанными по самые локти рукавами, рубашка.
  Но внимание Екатерины Алексеевны захватили брюки молодого человека. Черного цвета, тщательно выглаженные, брюки выдавали, видимо, совсем недавнее прошлое незнакомца. Штанины были широкими, внизу слегка расклешенными. Но главным было отсутствие ширинки! Переднюю часть брюк до пояса закрывал клапан-лацбант. Такие брюки ни с чем не спутаешь. Их хозяин недавно был моряком!
   - Кто он? Я его раньше не видела! - пронеслось в голове Екатерины Алексеевны.
  Молодой человек поднес поближе к папиросе Екатерины Алексеевны мудренную, из красной меди, в виде рыбки, зажигалку. Большим пальцем коротко крутанул колесико, из-под которого вырвался сноп искр. Екатерина Алексеевна, прикурив, поблагодарила.
  - Не стоит!
  Скоро Екатерина Алексеевна знала о незнакомце, если не все, то многое. Из соседнего села родом, закончил сельскохозяйственный техникум, год назад вернулся со службы. Поздней осенью на районной комсомольской конференции избран секретарем райкома комсомола!
  - Этот мой! - решение Екатерины Алексеевны было молниеносным и окончательным.
  Одно смущало. Уже назначенный в женихи, но еще не знавший об этом, кавалер был на целых четыре года младше Екатерины Алексеевны! Решено было времени не терять. Отпросившись у Марии Павловны, по личным делам, Екатерина Алексеевна поехала домой, к родителям. Взяв, выписанную еще на румынском языке примаром метрику, поспешила в сельсовет. Там, наблюдая что-то за окном, спиной к двери стоял секретарь сельсовета, он же бывший примар села, когда Бессарабия входила в состав Румынии. Председатель сельсовета, к счастью, в этот день был в районе.
  Зная, что секретарь давно туговат на оба уха, Екатерина Алексеевна вошла, и, не поздоровавшись, подошла к столу. Взяла и спрятала в своем ридикюле очки секретаря. Лишь после этого громко поздоровалась. Секретарь, он же старинный добрый приятель ее отца, еще в тридцатых, служившего смотрителем в гимназии, повернулся:
  - Катенька, девочка! Боже, какая ты стала красавица! Что тебя привело к нам?
  Приблизившись к уху секретаря, Екатерина Алексеевна объяснила, что ей необходима копия свидетельства о рождении, так как ее настоящее с другими документами пропало. Скорее всего вытащили карманники.
  Секретарь засуетился. Потертый и разбухший от времени, еще румынский регистр он нашел моментально. Придвинул пишущую машинку. Стал доставать из кармана очки. Нет! На столе ...Нет! Растерянно стал искать снова по карманам, заглянул под стол.
  Помогла Екатерина Алексеевна:
  - Я умею быстро печатать. Дайте, я напечатаю, вас я не задержу!
  - Будь любезна, Катенька! Но куда же запропастились очки? Совсем недавно были в кармане.
  Екатерина Алексеевна быстро, как бы кто из нежелательных не вошел, напечатала копию метрики. Все также, как в оригинале! Только год рождения изменила. Убавила себе пять лет!
  Выкрутив барабаном бумагу, подала ее секретарю. Тот, не глянув, так как без очков не видел, подписал и, старательно подышав на печать, хлопнул ею по копии. А Екатерина Алексеевна в это время тихонько опустила очки между стульями на пол. Даже сама не услышала!
  Вернувшись в райцентр, Екатерина Алексеевна растопила печь. Скоро в комнате стало тепло. А Екатерина Алексеевна все подбрасывала в очаг толстые поленья. Отложив отдельно паспорт, комсомольский билет и метрику, задумчиво перелистала документы. Завтра жизнь начинается с чистого листа! Все документы совком аккуратно положила на самый жар. Скручиваясь в пламени, документы загорелись. Когда бумаги сгорели дотла, Екатерина Алексеевна кочережкой тщательно смешала сгоревшую бумагу с еще пылающими углями. Спокойно легла спать ...
  Наутро, отпросившись снова, пошла в паспортный стол. Фотографии у нее хранились еще со студенческих времен. Выбрав, на ее взгляд подходящие две фотографии, постучалась к начальнику паспортного стола, с которым уже была знакома. Вопрос решился, что называется с ходу. Через неделю Екатерина Алексеевна держала в руках, пахнувший тушью и типографской краской, новенький паспорт.
  Настала очередь райкома комсомола. Тогда это было серьезно. За утерю комсомольского билета, в лучшем случае, давали строгий выговор. А бывало, исключали. Написав заявление об утере билета, подала его с паспортом заведующей сектором учета. Та, взяв документы, прошла в кабинет к секретарю райкома. Скоро в коридоре явился собственной персоной секретарь райкома комсомола Владимир Михайлович Маноил. Пригласил войти. Предложил папиросу. Он тоже курил "Беломор".
  - Покурим здесь! Я себе это иногда позволяю! Да еще с такой гостьей!
  Слово за слово, прошло около около полутора часов. В это время в кабинет вошла завсектором учета с новеньким комсомольским билетом.
  - Надо будет написать в университет, чтобы выслали учетную карточку, - сказала зав сектором учета.
  - Поскольку я из другой республики, учетную карточку мне выдали на руки. Ее тоже украли! - нашлась Екатерина Алексеевна.
  Владимир Михайлович небрежно пошевелил кистью:
   - Пустое! Выпишите новую!
   Так Екатерина Алексеевна Зварич стала моложе на целых пять лет. Все документы тому подтверждение! Пора разворачивать наступление полным фронтом!
   Утром Мария Павловна объявила:
   - Завтра выезжаете в колхоз "Победа". О приезде не предупреждайте. Поступили сигналы о связке бухгалтера, кассира и заведующей центральным складом. Будьте внимательны. Люди ушлые! Прошли огонь и воду! Уже выходили сухими из воды. Не дайте провести себя и подвести нас всех. Дело на контроле в райисполкоме и прокуратуре. Максимум бдительности!
   Собираясь на обеденный перерыв, Екатерина Алексеевна увидела через окно, выходящего из дверей райкома комсомола, Владимира Михайловича. Схватив ридикюль, выскочила на улицу.
   - Владимир Михайлович! Здравствуйте! Вы завтра в район не едете?
  Райком комсомола месяца три назад получил, подлежащий списанию, еще военного времени "Бобик", на котором раньше ездил зам. председателя райисполкома. Мобилизовав комсомольцев-водителей и механиков, Владимир Михайлович в течение месяца привел автомобиль в техническое состояние, заставившее зам. предРИКа задуматься о возврате машины. Но не тут-то было. У Владимира Михайловича была железная хватка. Он успел переоформить практически "левую" машину на баланс райкома комсомола.
  - А куда направляет свои стопы Екатерина третья? - то ли в шутку, то ли всерьез спросил комсомольский вожак.
  - Внезапная ревизия в "Победе".
  - Куда ты, туда и я. - Владимир Михайлович перешел на ты. - Выезжаем пораньше. Я сначала для вида с комсомольцами пошумлю ...
  Приезд комсомольского секретаря с дамой, возможно тоже комсомолкой, обеспокоенности не вызвал. Только пожилой кассир, видевший ее в райфинотделе, беспокойно заерзал на стуле. С него и начала работу Екатерина Алексеевна. Для начала опечатала наклеенной бумажкой со своей подписью, заменяющий сейф, железный ящик. Главбух попробовал договориться. Бесполезно. А тут еще и такая подмога - Владимир Михайлович.
  Потребовала Екатерина Алексеевна все бумаги с финансовыми операциями и ведомости на выплату оплаты за трудодни. Попробовали сопротивляться. Бесполезно! Сделав опись каждой папки, перевязала крест-на-крест шпагатом, заклеила бумажкой и заставила всех расписаться, что папки опечатаны в их присутствии. Расписался Владимир Михайлович и последней поставила свою подпись Екатерина Алексеевна. Подписи прихлопнули колхозной печатью. Наклеив еще одну бумажную ленту на, служащий сейфом, металлический ящик, предложили расписаться. Все, включая, вошедшего к тому времени, председателя колхоза заартачились.
  - Не имеете права! Это колхозная собственность.
  - Хорошо! Тогда вызываем ОБХСС и в из присутствии составляем акт об отказе подписать опечатанный ваш сейф.
  Пришлось покориться.
  Когда Екатерина Алексеевна выгрузила на свой стол стопку папок, у Марии Павловны округлились глаза.
  - Это грубое нарушение! Екатерина Алексеевна! Они на нас в суд подадут!
  - Не подадут! - Екатерина Алексеевна была в этом уверена. - Сами подписали опечатанные папки. И проверять будем тут на месте, в присутствии прокуратуры! Владимир Михайлович тоже подписал. Как ... понятой ...
  Позвонили в прокуратуру, ОБХСС. В специально выделенном на день кабинете, собралась авторитетная комиссия, состоящая из сотрудника прокуратуры, ОБХСС, народного контроля. Присутствовали сотрудники райфинотдела и проверяемые. Главного бухгалтера ночью с сердечным приступом положили в районную больницу.
  Вскрыв "сейф" и папки, стали проверять финансовые документы и содержимое сейфа. Кассиру стало плохо. Дали понюхать нашатыря. Когда открыли папку с договорами на фиктивно выполненные работы и приобретение расходных материалов, кассир, а за ним заведующая центральным складом решили дать признательные показания с тем, чтобы им оформили явку с повинной.
  Кассира и завскладом задержали. В колхоз выехали сотрудники прокуратуры и опечатали все складские помещения. Не опечатанным оставили только склад с кормами для животноводческой фермы. Дело на расследование передали в прокуратуру.
  Екатерина Алексеевна очень скоро почувствовала, что положение ее изменилось. Даже сотрудники соседних отделов исполкома старались здороваться с ней первыми. Когда она входила, в бухгалтерии колхозов и предприятий, почти всегда все почтительно вставали. Она быстро научилась по мимике, жестам, неуловимым для других изменениям поведенческих реакций проверяемых понять, на правильном ли она пути, где надо копать глубже? Любые попытки задобрить ее, подобрать к ней "ключик", влекли за собой совершенно обратную реакцию.
  Сейчас в большинстве поездок по району ее сопровождал Владимир Михайлович. У него всегда находился повод выехать туда, куда следовала Екатерина Алексеевна. К их совместным поездкам относились, как к чему-то самому собой разумеющемуся. После одной из таких поездок Владимир Михайлович зашел на чай и остался до утра.
  Вскоре было объявлено об их предстоящем бракосочетании. Это никого не удивило. Больно гармонично смотрелась эта пара. Они словно дополняли друг друга. Цепкие и принципиальные в работе, общительные и, вместе с тем, непосредственные на любых мероприятиях и торжествах, они словно были созданы друг для друга.
  Небольшая свадьба, на которой, в основном гостями были сослуживцы и близкие приятели Владимира Михайловича и Екатерины Алексеевны была малозаметным событием в жизни райцентра. Пожилые родители молодых скромно сидели в углу стола единственного тогда небольшого ресторанчика. Обе пары родителей взаимно не одобряли выбор своих чад.
  Володина мать присмотрела себе юную, рядом живущую невестку. Девчонка Маша с ума сходила от одной мысли о кавалере-матросе. Часто писала письма, часами рассматривала фотографии, на которых был изображен ее любимый. В группе моряков угадывала его на фоне моря, корабля, набережной. Присыпанные разноцветными блестками, открытки с пальмами, виды гор, бирюзовое море. Все это будило в ней еще не искушенное воображение. Она видела предстоящую жизнь с Володей такой, какой она была изображена на открытках.
  Не стесняясь, прибегала к Володиным родителям. Воды принесет, полущит осенью фасоль, выбьет из подсолнечниковых головок семечки. Расстелет, с утра на штопаный брезент еще мохнатые, черные семечки. Без устали помешивала деревянными грабельками под еще жарким солнцем, глухо шуршащие семена. А в предвечерье, когда потянет с запада сухой ветерок, тщательно провеет, сухой, ставший блестящим, звенящий при пересыпке, уже сухой подсолнух. И мечтала ...
  Болезненная сухонькая мама Екатерины Алексеевны, казалось, безучастно сидела за столом. Отец Екатерины Алексеевны, Алес Брониславович Зварич, огромного роста, грузный мужчина на свадьбе пребывал в раздумьях. Он не питал никаких иллюзий по поводу своей дочери. Тем более, что он был смотрителем в гимназии при румынах, потом, уже при новой власти, дежурным в сельсовете и правлении колхоза одновременно. Ранние шалости единственной дочери были ему известны. Но и жениха, Владимира Михайловича он, казалось, видел насквозь. Выбора дочери Алес Брониславович не одобрял. Периодически поднимая, так и не выпитую до дна за всю свадьбу стопку, он каждый раз тихо говорил себе:
  - Помоч матко бога! (Помоги матерь божья!).
  После свадьбы молодые сняли комнату с отдельным ходом у местного колбасника.
  Однажды, сопровождая молодую жену в очередной поездке, Владимир Михайлович попросил:
  - Попробуй сегодня сгладить грубые шероховатости. Иван Федорович нормальный человек, умеет быть благодарным. Кроме того, скажу тебе не для распространения: меня об этом попросил ...
  Екатерина Алексеевна напряглась. О-о! Это был уже совершенно другой уровень отношений. Это не Мария Павловна и даже не председатель райисполкома. Во время ревизии она придиралась к каждой мелочи, выпячивала малозначащие детали. В конце ревизии на собрании коллектива она сделала, казалось бы, разгромное заключение, которое многие восприняли, как сигнал шефу для подачи заявления об освобождении от занимаемой должности.
  Но ничего подобного не произошло. Екатерина Алексеевна искусно скрыла злоупотребления, которые тянули на несколько статей одновременно. Вечером Владимир Михайлович, приехав с работы, водрузил на стол большой пакет и сказал:
  - Готовь ужин! - и пошел мыться.
  Екатерина Алексеевна раскрыла пакет и ахнула. Несколько палок самых дорогих колбас, красная и черная икра, осетрина, копчености. На дне пакета было нечто потяжелее. Развернув, вытащила три бутылки пятизвездочного коньяка "Молдова". Как давно она не ощущала вкус любимого ее напитка.
  Это было еще в годы студенчества, когда "сданный" экзамен она и очередной преподаватель обмывали в одном из старых и престижных ресторанов. Назывался, любимый Катей, ресторан "Ривьера". С видом на Днепр, открытая площадка для танцев, уединенные, обвитые плющом, уютные на двоих, троих, четверых ниши - на выбор. Только там в Киеве можно было отведать в ягодном соусе вырезку из лопатки дикого кабана, только появившиеся, неведомые еще студенческим и не только, столовым цыплята табака в кисло-сладком ароматном "Ткемали", перепела, фазаны в винном соусе! А разнообразие напитков... Она предпочитала армянский "Арарат" и родной молдавский коньяк "Молдова".
  И вот, настал ее час! Пока в этом захудалом райцентре, но с таким спутником, как Володя! Она видела его в президиуме на торжественных заседаниях правительства, его портрет будет красоваться единственным перед выборами в Верховный Совет республики, а то и Союза. А пока терпение ... и работа. Умная, тонкая работа!
  Екатерина Алексеевна накрыла стол. Владимир Михайлович разлил коньяк. Это было блаженство! Владимир Михайлович подливал. Себе полную, супруге поменьше. Женщина все-таки! Когда муж вышел по надобности, Екатерина Алексеевна долила полную рюмку, опрокинула ее и вновь налила ровно столько, сколько было. К концу ужина она малость не рассчитала. Володя почти донес ее до кровати.
  А потом ... Отрезвление наступило сразу. Муж бил ее по голове. Затем, вскочившую, чтобы унести ноги от внезапно озверевшего мужа, ударил под дых. Профессиональный, "матросский" был удар! Весь ужин с выпитым коньяком оказался на ковре. Владимир Михайлович бил так, чтобы не оставлять следов на лице и руках.
  - А теперь скажи, сука! Кто у тебя был первым и сколько было всего? Я давно наблюдаю за тобой! Ты великолепная актриса, но меня не проведешь! Ты мне шепчешь: как мне хорошо, милый! Я верил. А сейчас - не верю. Сейчас тебе было никак!
  Екатерина Алексеевна упала ничком на кровать, закрыла руками голову. Голова ей еще будет нужна! А муж продолжал ее методически бить. Сейчас уже по пояснице и спине! Широким флотским ремнем! Екатерина Алексеевна, чтобы не закричать, до боли зажала зубами угол подушки. Выдержать! Главное выдержать! Ну погоди! Я сильнее тебя, скотина! Я тебе ...
  Что проносилось в пьяном мозгу Екатерины Алексеевны, нам не узнать. Она прокололась! "Нажралась", давно не пившая коньяка, и прокололась. Это все она проходила в студенческие годы, "сдавая" экзамены и переходя с курса на курс. Квартирная хозяйка, у которой она прожила все пять лет, обучила ее всем премудростям "любви". Сама хозяйка во время немецкой оккупации осталась в уютной квартирке и весьма успешно и сытно пережила оккупацию. Ею были чрезвычайно довольны все без исключения, часто сменявшиеся немецкие офицеры.
  Хозяйка, вытащив старую, с пожелтевшими разрыхленными листами, книгу с "ять", упорно обучала свою ученицу премудростям "любви". Сама она ни на что уже не была годной. Передавая опыт, учила Катю приемам специальной гимнастики бедер, живота, таза. Катя кое в чем даже превзошла учительницу. Она так натренировала свои мышцы, что могла задерживать поход в туалет на двое суток! А интимное удовлетворение имитировала так, что никто из попавших в ее сети не сомневался:
  - Я самый мощный самец! Только мне нужна вот такая женщина!
  Кавалеры, которых хозяйка приводила к себе домой, были без ума от Кати и выразительных ощущений, которые она доставляла. Только каждому надо было шептать:
  - Только ты! Только тебя! Сегодня я почувствовала себя женщиной!
  - Только никогда не говори! Мне еще ни с кем не было так хорошо! - наставляла Катю хозяйка.
  Расплачивались клиенты с хозяйкой. Хозяйка Катю не обижала. Они кормили друг друга. А между делом Катя училась в университете, "сдавала" экзамены, преподаватели писали за нее курсовые, дипломную.
  А тут так проколоться! "Перебравшая" через край, она потеряла бдительность. Не так изобразила "любовь". Многоопытный муж почувствовал это мгновенно. А ей действительно было никак. И так было всегда! Как мужчина, Володя в подметки не годился некоторым университетским старичкам и отставникам. Но она никогда не забывала поддерживать в нем веру в его необыкновенные мужские способности. А тут так опростоволоситься! Проклятый коньяк! Екатерина Алексеевна забылась ...
  Опустошенный и, словно оплёванный и облёванный, Владимир Михайлович возбужденно ходил по комнате. Вспыхнувшая ярким пламенем ревность и ярость уязвленного самца медленно уходила куда-то в никуда. Страшно хотелось курить. Несмотря на то, что курили оба, договор был твердым: в комнате не курить! Когда было тепло, выходили на узенькую террасу. Выкуривая папиросы, прижимаясь друг к другу стояли бок о бок и опирались на высокую шаткую балюстраду .
  В холодное время ухитрялись курить в комнате по очереди. Закрывали поддувало печки-плиты и сдвигали в сторону одно-два кольца конфорки. Через узкое отверстие слоистый дым с силой уносился в дымоход. Присев на низенькую табуретку у плиты, Владимир Михайлович курил. Наблюдая, как дым, меняя в пламени очага окраску, стремительно уносится в плиту, а дальше ...
  - А что дальше? Скандал, развод, конец карьере и всем честолюбивым помыслам. На каком основании? И кто он без этой шлюхи, со своими копейками?
  - Развод? Это пятно на карьере, обрыв! Катастрофа? И опять: со своей зарплатой секретаря райкома комсомола, большее, что он себе может позволить, это пол-литра "Московской" в неделю и закуска в виде колбасы из издыхающих телят и свиней, которых привозят в колбасную его квартирному хозяину Шлёме. А тут постепенно весь район начинает работать на них. Нет! Нельзя!
  Владимир Михайлович забылся. Очнулся от сильной боли в правой руке. Кисть, между пальцами которой он держал "Беломор", в полудреме опустилась на раскаленный чугун плиты. Резко отдернув руку, вскочил:
  - Черт! Как много глупостей можно наделать под пьяную лавочку!
  Встал. Налил пол-рюмки коньяка, опрокинул в рот. Посмотрел на спящую жену. Жену? Екатерина Алексеевна лежала в той же позе. Дыхание ее было неровным. Периодически она икала, словно всхлипывала от несправедливой обиды.
  - Надо навести порядок!
  Сдвинув стол и стулья, аккуратно собрал заблеванный женой напольный коврик. Вынес на террасу. Как подвесить, чтобы почистить? Перекинув через перила, осторожно, чтобы не забрызгаться, потрусил. В это время в коврику подошла сучка хозяина с сыном, щенком. Они стали старательно облизывать коврик.
  - Выход!
  Закрепив пониже ковер, Владимир Михайлович вошел в комнату. Убрал стол, продукты поместил в авоську и выставил за форточку. Подмел и, по неистребимой матросской привычке, вытер шваброй пол. Подбросил в печку дров. Открыл окно и двери одновременно. Через минуту воздух в комнате стал свежим. Вышел на террасу. Собаки еще пировали, тщательно вылизывая, так нечаянно спустившийся к ним сверху, ужин.
  Закрыл окно, запер на защелку двери. Подошел к кровати, на которой по диагонали спала жена. И снова:
  - Жена?
  В мыслях Владимира Михайловича, больно разрывая похмельную голову, бушевали, закрученные в противоположные стороны, два смерча.
  - И с ней предстоит закончить жизнь в совместном проживании? Это все? Не будет больше выбора? Не будет молоденьких комсомолок на сабантуях после итоговых комсомольских собраний и конференций? Не будет на выбор девчонок в путешествиях по комсомольским путевкам в Крым, Болгарию, Средиземноморье? Так и предстоит прожить жизнь с этой ... ?
  Говорят: рыбак рыбака видит издалека. Владимир Михайлович давно видел настоящее нутро своей спутницы. Он не строил никаких иллюзий. Но она, по сути, его кормит. Является связующим звеном с "нужными" и "полезными" людьми, без которых он, жалкий секретарь райкома, прозябал бы в ожидании повышения по службе. Он прекрасно отдавал себе в этом отчет.
  Одновременно в голове тяжелым молотом стучало: почему все это позволено ей, а не только ему одному? Почему жена не должна ходить на цыпочках, мыть его ноги и благодарить судьбу за то, что он увидел ее, выбрал среди великого множества, окружающих секретаря райкома, девчат? Уже за это она должна быть ему благодарна!
  Выбрал? Он выбрал? Это даже не вопрос. Это она его выбрала. Равнодушно, как холодная змея, неслышно подкралась и, разинув пасть, проглотила его, больше её самоё. На службе он ходил в загранку, ему приходилось видеть, как змея, медленно растягивая рот, заглатывает жертву в несколько раз больше, чем она сама. И не давится ...
  Ну нет! Не проглотит! Будет все! Будут путешествия с девками, будут лучшие коньяки, будет карьера! И когда он будет там, на самом верху, тогда посмотрим. А пока он ее будет использовать, как крючок с готовой наживкой. Она на своем месте! Ей в ее роли цены нет. Красивые и молоденькие от него не убегут! Она сама ему поможет. На нее он будет ловить нужных людей, карабкаться наверх, отталкивая вниз мешающих.
  Он почувствовал, что смертельно устал. В голове глухо, словно чугунный колокол, гудело! Ноги не держали его. А в комнате только одна кровать. Подойдя к спящей, он поправил одеяло, оставив половину для себя. Разделся. Осторожно вытянулся рядом. Только бы не проснулась! Только бы не увидела сейчас его лица! Осторожно натянул на себя свою половину одеяла. Почувствовал теплый бок спящей жены и почти мгновенно погрузился в глубокий, мутный сон.
  Разбудили его естественные позывы. Привстав, посмотрел на жену. Спит! Как уснула, даже не шелохнулась ни разу. До чего несправедливо! Он вынужден вставать через каждые полтора часа. Обидно! Но кто мог знать, что та, такая изящная таитянка из портового города со странным названием Папеэте наградит его триппером. Он узнал об этом, только вернувшись из загранки в Союз. Во время плавания он даже не чувствовал беды. Был зуд. И больше ничего. Потом Владивостокский госпиталь. Лечили долго. Но навсегда осталась необходимость ночью через каждые час-полтора просыпаться и бежать в туалет.
  Удобства у старого Шлёмы были во дворе. Когда Владимир Михайлович вернулся на крыльцо, почувствовал, что начинает коченеть. Напольный коврик висел на ветхой растрескавшейся балюстраде террасы. Сдернув, занес в комнату. Расстелил на полу. От коврика исходил запах морозного воздуха. Он осмотрел коврик:
  - Даже следов не видно. Ни запаха, ни пятен. Все начисто вылизали псы. Где взять такую собаку, чтобы вылизать ту скверну, которая поселилась в его душе?
  Подбросил в плиту пару полешек. До утра хватит. Чтобы немного согреться, присел у плиты. Закурил. Потом снова подошел к кровати. Ну хоть бы пошевелилась! Улегся рядом, словно по стойке "смирно", и уснул. Под утро мочевой пузырь снова погнал его в туалет. Вернувшись, посмотрел на часы. Половина шестого. В плите еще тлели угли. Снова подбросил поленья. Когда в плите загудело пламя, поставил чайник. Скоро раздался писк, за которым послышалось дребезжание крышки чайника. Заварил себе крепкий чай. Выпив полрюмки коньяка, пожевал колбасы. Затем жадно прихлебывая, выпил две чашки крепкого чая.
  В это время заворочалась в постели жена. Владимир Михайлович подвинул чайник на середину конфорки. Горячая вода вновь закипела быстро. Словно автомат, заварил кофе покрепче, и, как она любила, без сахара. Привычку пить по утрам каждый свое, он - крепкий чай, она - кофе без сахара они вынесли из прошлой жизни.
  Екатерина Алексеевна, не поворачиваясь, приоткрыла глаза. Она помнила каждое мгновение прошедшего вечера. По скрипящим древним половицам она точно определяла маршрут движений мужа по комнате. Когда запахло кофе, Екатерина Алексеевна слегка улыбнулась:
  - Я победила! Держись! Тебе не хватит пальцев рук и ног, чтобы сосчитать ... Почетный олень!
  Она с хрустом потянулась и повернулась лицом к мужу. Он стоял у стола, на котором дымилась чашка кофе.
  - Доброе утро!
  - Доброе утро!
  Словно вечером ничего не произошло. Екатерина Алексеевна встала, умылась. Вытираясь, украдкой осмотрела лицо в зеркале. Ни одного синяка, ни одной царапины!
  - Трус! - безапелляционно заключила Екатерина Алексеевна и пригубила кофе. - Ну, погоди!
  Когда Екатерина Алексеевна садилась в машину, Владимир Михайлович, предварительно открыв дверцу, подал жене руку. Перед тем, как выскочить из машины, Екатерина Алексеевна, перегнувшись, на глазах собирающейся у исполкома сослуживцев, чмокнула мужа в щеку. Владимир Михайлович любезно повернул слегка голову и приблизил лицо.
  Драма без театральных подмостков, называемая "семейной жизнью" продолжалась. Весной Владимира Михайловича вызвали в орготдел ЦК партии:
  - Мы совещались с районным руководством и решили рекомендовать вас для учебы в заочно-очн ую Высшую партийную школу. На выбор: Одесса либо Харьков. Как вы на это посмотрите?
  Как на это смотреть? Это уже не щелочка, это открытая дверь в высшие эшелоны власти! Надо только успешно закончить и показать себя на работе.
  - Когда начало учебы?
  - По традиции, поедете первого сентября. Это будет установочная сессия. Потом ежегодно по три месяца сессии со сдачей экзаменов. По окончании вы уже номенклатура ЦК. Учитывая то, что у вас за спиной техникум, сама учеба будет длиться на год дольше.
  Вернувшись, Владимир Михайлович был вызван к первому секретарю райкома.
  - Я в курсе разговора в ЦК. Учитывая ваше образование, Вам необходимо вплотную ознакомиться с тонкостями сельскохозяйственного производства. Пора вырастать из комсомольских штанишек. На будущей неделе состоится бюро райкома партии. Николай Иванович уходит на работу в Министерство сельского хозяйства. Бюро будет рекомендовать вас заместителем председателя райисполкома по сельскому хозяйству.
  Владимир Михайлович задумался:
  - Можно обнародовать это после решения бюро?
  - Хотите преподнести сюрприз? Считаем вопрос решенным.
  Вернувшись домой, Владимир Михайлович был особенно ласков с женой. Вечером, когда они улеглись, Екатерина Алексеевна не сразу заметила, что муж сегодня не предохраняется. До этого ритуал предохранения от беременности был законом. Опомнилась Екатерина Алексеевна после близости:
  - Ты что? Мы же договорились! Ты сам настаивал на этом!
  - Я хочу ребенка. Мальчика. Пусть он будет похож на меня. Если будет девочка, она будет похожа на тебя.
  С того вечера супруги отказались от алкоголя и перестали предохраняться. Ночь Владимир Михайлович провел в тяжелых раздумьях. Сейчас начало марта. К первому сентября будет пять-шесть месяцев беременности. Тогда он уедет на установочную сессию. Своей жене, Екатерине Алексеевне, Владимир Михайлович не верил. А тут еще Митька-барон, цыган, после трехлетней отлучки объявился. На светло-серой "Волге". В районе тогда было две "Волги". Одна у первого секретаря райкома, другая у Митьки-барона.
  Владимир Михайлович давно знал, что Екатерина Алексеевна питает слабость к шикарным легковым автомобилям и их владельцам. Один раз, возвращаясь из поездки в район, он увидел жену, садящуюся в машину к цыгану. На расстоянии он последовал за "Волгой". Но в центре машина остановилась и жена покинула машину. Кроме того, в машине был еще один человек. Но это же Митька-барон! Известный Дон-Жуан с золотыми зубами. Владимир Михайлович не верил ни Митьке, ни жене. Надо было обезопасить себя, как говориться, застолбить участок.
  Мысль о том, что жена может родить цыганенка, шершавым колом вошла в голову комсомольского секретаря, проникла в самое сердце и делала его жизнь невыносимой. И еще: Владимир Михайлович лукавил, когда говорил о том, что хочет наследников. Это в его планы не входило. Но, таковы обстоятельства. Если рождение дочки представлялось ему нежелательным, но вынужденным фактом, то осознание предстоящего появления в семье сына отравляла его существование. Его не покидала мысль, что Екатерина Алексеевна будет делить его еще с кем-либо, пусть это будет даже собственный сын!
  Через месяц с лишним Екатерина Алексеевна пришла домой в необычном состоянии. Она долго слонялась по квартире, которую они недавно получили, а потом без особой радости сообщила:
  - У меня задержка. Я была у врача. Она склонна к тому, что я беременна.
  Владимир Михайлович изобразил на лице радостную улыбку. На самом деле ему хотелось изо всей силы ударить в это, сразу ставшее ненавистным, лицо. И бить, бить! Превратить в кровавое месиво! Несмотря на то, что завтра ей надо будет "выйти в люди".
  
  В эти годы произошли значительные изменения не только в семье наших героев, но и в стране.
  Пятьдесят седьмой внес в жизнь страны существенные изменения. Тогда волевым решением Хрущева были созданы территориальные управления народным хозяйством, получившие название Совнархозов. Разделилась партийная власть. С пятьдесят девятого по шестьдесят второй шли непрерывные административно-территориальные реформы. Вместо райкомов партии были созданы парткомы при управлениях промышленностью и сельским хозяйством. Это были недолгие годы, так называемой, децентрализации партийного строительства, по сути, разрушения партии изнутри и сверху. Если раньше первый секретарь райкома партии осуществлял единый контроль и управление целым районом, то в результате децентрализации, прошедшие войну и ветераны партии мрачно шутили: Парткомы при ...
  С начала шестидесятых начали собирать разбросанные камни.
  В этот период и стал Владимир Михайлович заместителем председателя райисполкома. Вдвоем с женой они удвоили энергию в части проверок финансовой дисциплины в колхозах района. Нужны были средства. С одной стороны предстоящие роды и декретный отпуск, ограниченный мизерной выплатой пособия по уходу. С другой - с первого сентября слушателю Заочного отделения ВПШ предстояло ехать на сессию.
  Через некоторое время Екатерина Алексеевна снова пошла к врачу. Беременность стала медицинским фактом. Врачи настоятельно рекомендовали бросить курить. Заодно с ними был и Владимир Михайлович. Продержавшись два дня, Екатерина Алексеевна закурила. Теперь она постоянно она носила с собой пакетики с, отбивающим запах табака, "Сен-сеном" и ароматизаторы для освежения полости рта. Несмотря на это, вернувшись в кабинет, она наткнулась на укоризненный, пожалуй, больше презрительный взгляд Марии Павловны. У заведующей райфинотделом с мужем-инвалидом росли трое детей.
  Прошло лето. Первого сентября Владимир Михайлович уехал в Одессу. Он сам выбрал этот город. Он знал его, знал злачные места, так запомнившиеся ему со времени службы. На третий день он оперативно нашел общий язык с сотрудницей обкома из Днепропетровска Зоей Михайловной. И успокоился.
  От дальнейших поисков приключений на любовном поприще его удерживал страх быть отчисленным за аморальное поведение. Такой случай имел место незадолго до этого. Приказ об отчислении третьего секретаря райкома партии был зачитан на общем собрании высшей школы. С другой стороны, его страшила мысль подхватить заразу, подобную той, которую он привез, как награду, от таитянки, а то чего похлеще.
  В конце ноября, к приезду мужа Екатерина Алексеевна родила девочку. Ребенок развивался хорошо, вовремя отпала пуповина. Молока было достаточно. В роддоме Екатерина Алексеевна не курила. Просто не было возможности и условий. Одновременно все время хотелось пропустить рюмку коньяка. Молодая мать стала нервной, капризной, истеричной, на грани срыва. С чувством облегчения она и весь персонал родильного отделения расстались. Мать с дочкой выписали домой.
  Вернувшись домой, Екатерина Алексеевна первым делом вышла на балкон и закурила. До вечера выкурила несколько папирос. Вернувшийся с работы Владимир Михайлович, едва войдя в квартиру, ощутил запах табачного перегара. Вспыхнул скандал. Ночью девочка стала отказываться от груди, непрерывно кричала от резей в животе. Владимир Михайлович, по сути, перешел жить в другую комнату. Чтобы уснуть, вечером он наливал бокал коньяка и опустошал его. Услышав его храп, поднималась и Екатарина Алексеевна. Наливала себе, не мелочась, полную стопку коньяка и залпом выпивала.
  Приехавшие посмотреть внучку, деды с бабушками сразу почуяли неладное. Посколько у Екатерины Алексеевны стало катастрофически уменьшаться количество грудного молока, родители настояли, чтобы мама с новорожденной переехали в село к ее родителям. С довоенных лет Зваричи постоянно держали двух коз. Владимир Михайлович такую идею одобрил, чего не скажешь о маме ребенка. Пришлось покориться. В тот же день Владимир Михайлович с облегчением, попросив у председателя райисполкома "Волгу", отвез девочку и жену к ее родителям.
  С нового года была очередная реформа административно- территориального деления районов. Райцентр перевели в другой городок. Сразу же переехал и весь аппарат райкома партии и райисполкома. Теперь отец навещал свое семейство гораздо реже. Днем занимался обустройством райисполкома и аппарата, вечера весело проводил в кругу множества новых приятных знакомых. Почти сразу получил ключи от трехкомнатной квартиры.
  Бывшая заврайфинотделом переезжать на новое место отказалась по состоянию здоровья мужа. Марии Павловне предложили работу главбухом на, недавно построенном, заводе железобетонных изделий. Она с радостью согласилась. Зарплата больше, дом совсем недалеко. В новом финансовом отделе возник острый кадровый голод. Предложили руководящую должность в райфинотделе Екатерине Алексеевне. На работу она вышла охотно, оставив двухмесячную дочь стареющей маме. Но возглавить отдел категорически отказалась. Будучи начальником, она оставалась на одной зарплате.
  Стала работать Екатерина Алексеевна в прежней должности. Выезды, контроль, ревизии ... По вечерам их квартиру стали навещать председатели колхозов. Колхозные руководители рангом ниже в доме заместителя председателя райисполкома были персонами "нон грата". Привозили полутуши свиней, продукты, весной лакомились забитыми ягнятами. Опять появилась дорогая колбаса, икра, коньяк.
  Пировали по вечерам супруги, уже не стесняясь. Попойки, как правило, заканчивались мордобоем, где не стеснялись оба. Часто приходили на работу с кровоподтеками под глазом, сейчас почему-то больше хозяин. На второй вечер снова поцелуи, бутылка, изысканные закуски. За ужином неизменно следовал очередной мордобой. Девочку, которая росла с выраженной задержкой физического развития, родители не видели неделями. Даже госпитализированную по поводу бронхита в детское отделение девочку, мама навестила всего лишь один раз.
  Сменился в районе хозяин, первый секретарь райкома партии. Ознакомившись с делами на месте, через коллег однокурсников и своих людей узнал об оборотной стороне медали жизни работников аппарата райисполкома. От ревизий и поборов, ежевечерних возлияний до мордобоя и болезненном, по сути брошенном, ребенке.
  После очередного прихода на работу с "украшениями" на лице, первый в срочном порядке собрал внеочередное заседание бюро райкома партии. Крутой был мужик! Решение бюро было безапелляционным. Обоих супругов освободили от занимаемых должностей. Квартиру, несмотря на острую нехватку жилья в новом райцентре, решили не трогать. Основной причиной тому был болезненный ребенок.
  Первой нашла работу Екатерина Алексеевна. Помог Митька-барон. Устроилась она главным бухгалтером строительно-монтажного управления. К концу работы почти ежедневно у конторы ее ждал Митька-барон в светло-серой "Волге". Уезжали в более отдаленный район: ресторан, попойки, отдельные номера на два часа. Домой возвращалась поздно. А там снова разборки и выяснение отношений, взаимное рукоприкладство.
  Владимир Михайлович не мог устроиться на работу долго. Первый внимательно следил за кадровой политикой. Скоро пошел к нему Владимир Михайлович на поклон с обещаниями до первого нарушения. Устроился на работу завхозом в одном из учреждений райцентра.
  А девочка по-прежнему росла болезненной, не набирала в весе, в детской консультации после анализа крови был выставлен диагноз: Анемия (Малокровие). Решено было эвакуировать ребенка в республиканскую детскую больницу. Но вечером из соседнего села подъехал "Москвич". Приехала, похоронившая мужа, мама Владимира Михайловича. С ней были двое молодых людей с ребенком на руках. Это была, вышедшая замуж за односельчанина, девушка, ждавшая со службы Володю и рассматривавшая его фотографии с видами на море и горы.
  Приехали они после того, как их навестила мама Владимира Михайловича, которой Маша когда-то помогала убирать, сушить и веять подсолнух. Рассказала старуха несостоявшейся своей невестке о внучке, оставшейся сиротой при живых родителях. Муж спросил:
   - Сколько девочке?
  Девочке было столько, сколько было и их грудничку сыну. Муж Маши долго не думал:
   - Поехали, посмотрим! Собирайтесь и вы! - сказал он матери Владимира Михайловича. - А там видно будет ...
  Развернула Маша девочку и ахнула. Худенькая, с опрелостями. Крик ребенка не похож на крик. Одно сипение. Муж, работавший юристом в совхозе, сказал:
   - Мы без девочки не уедем. Она у вас, несмотря на ваши старания, угаснет, умрет. Грешно!
   Забрали молодые супруги девочку. Село большое, поговорили, а потом как-то само собой вышло, что у них двойня. К году, девочка, догнавшая в развитии сводного братика, играла с ним в одной кроватке. Вместе спали, вместе ели. С мамой в коляске для близняшек вместе гуляли по аллеям, недавно высаженного у совхозного дома культуры, сквера.
   Но юрист всегда остается юристом. Внимательно следил он за служебными перемещения родителей, особенно матери. Екатерина Алексеевна помимо Митьки-цыгана завела еще одного любовника - шофера на РАФике. Только еще моложе. Заставший их на "месте преступления" Митька-барон затеял кровавую драку. Милиция, освидетельствование на степень алкогольного опьянения и увольнение с работы...
   Через своих коллег собирал новоявленный отец копии всех документов и терпеливо ждал. А Екатерина Алексеевна устроилась между тем учетчицей в дистанцию путей на железной дороге. После трех недель работы, нашли ее в подсобке мертвецки пьяной. Снова акт, очередное увольнение, опять копии всех документов.
   Как представитель стариков, подал адвокат в суд заявление о лишении родительских прав обоих биологических родителей. Масса свидетелей, давших показания, что девочку родители не навещают, куча других нарушений, включая аморальный образ жизни и увольнения, но суд оказался перед непреодолимым препятствием. Все старики не имели права на удочерение по возрасту.
   Выход нашли. Удочерила мать Владимира Михайловича Машу. Таким образом, появилась у девочки родная тетя. Можно не спешить ... А родители и носа не кажут. Вернулась Екатерина Алексеевна в трех-комнатную квартиру, а там места на двоих мало. Снова пьянки, драки, разборки. Только сейчас уже Екатерина Алексеевна брала верх с первых ударов. Ложился на пол бывший зам. председателя райисполкома и закрывал голову руками, как когда-то защищала свою голову его жена. О девочке никто не вспоминал.
   Вернувшись однажды с работы, Владимир Михайлович был сражен, свалившейся на него новостью. Екатерина Алексеевна привела домой нового мужа, автослесаря Пашу, бывшего водителя, лишенного прав за вождение в нетрезвом состоянии. Он был на одиннадцать лет моложе Екатерины Алексеевны. Автослесарь оказался расторопным. Поменял замки, оставив хозяину небольшую комнатушку и разрешение пользоваться туалетом.
   Попробовал бывший заместитель председателя исполкома восстановить справедливость, но был зверски избит и выброшен за порог собственной квартиры. Так продолжалось несколько недель. Милиция устала вмешиваться.
  Заплакав, покинул Владимир Михайлович собственную квартиру. Поселился в комнатушке, где работал завхозом. А тут во время медосмотра у него была выявлена тяжелая форма сахарного диабета. Истончились и стали сохнуть ноги. Одновременно стал терять зрение. А Владимир Михайлович, получив свою мизерную зарплату, в течение нескольких дней ее пропивал.
  Осенью, лежащий на середине проезжей части дороги, Владимир Михайлович был подобран, возвращающейся с вызова скорой. Привезли в приемное отделение. Осмотревший его хирург, ахнул. Обе ноги были черными до колен. Собрали консилиум. Этой же ночью была произведена высокая ампутация обеих ног. Очнулся Владимир Михайлович после операции, увидел, что он без обеих ног, завыл диким воем.
  После операции пошли, одни за другими, осложнения. Однажды, повернувшись в кровати, опрокинулся навзничь. На вскрытии был обнаружен тромбоз легочной артерии ...
  А Екатерина Алексеевна только начинала жить. С молодым мужем кое-как сделали ремонт. Муж Паша сумел отсудить водительское удостоверение и снова сел за руль автобуса. При знакомстве его новая старая жена неизменно представлялась:
  - Екатерина третья! Прошу любить и жаловать.
  Выпив, не стесняясь мужа, объявляла:
   - Как и у Екатерины второй, все мои мужики, включая мужей, за небольшим исключением, моложе меня. Завидуйте!
  Шли годы. О дочери Екатерина Алексеевна практически не вспоминала. После очередного ежегодного обязательного медицинского обследования с флюорографией Пашу-шофера повторно вызвали к участковому врачу. После обследования дали направление в онкоинститут. Приехал с неутешительным диагнозом: Рак кишечника с метастазами, включая в легкие. От лечения отказался. Когда стало хуже, в операции отказали врачи. Поздно ... Под водочку сгорел Паша быстро. Вся похоронная процессия состояла из нескольких молодых людей, одноклассников Пашиного сына, приехавшего на похороны из Киева. Екатерина Алексеевна на кладбище тело Паши не провожала. В расстроенных чувствах три дня пила за упокой его души и не рассчитала. Свалилась.
  После Пашиных похорон не прошло и двух месяцев, как Екатерина третья в очередной раз вышла замуж. В этот раз ее избранником был прыщавый, с синюшным лицом и кривым, после многочисленных драк, носом, сантехник Петр. Петя был намного моложе покойного Паши. И снова пошла "веселая" жизнь. Подъезд, когда-то престижного дома, превратился в ад. Петины дружки справляли нужду, где придется. Из одной, в свое время, самых благоустроенных квартир к соседям полезли полчища тараканов, летом по всем этажам и квартирам порхала, вылетающая через щели и трещины, моль.
  В прошлом году Екатерине Алексеевне исполнилось пятьдесят пять лет. Но пенсию ей не оформляли. По всем документам ей только исполнилось пятьдесят. В приеме на работу ей отказывали по самым разным причинам. Перебивались случайными заработками Пети. По вечерам Петя с дружками подворовывали со склада на рампе уголь и продавали. Нанявшись осенью вскопать чужой огород, Екатерина Алексеевна через полчаса бросила. Боли в правом подреберье, одышка, перед глазами темень.
  Все чаще хотелось лечь в теплую постель и не вставать. Когда-то, как говорят, зверский, пропал аппетит. Вся ее сохранившаяся, не пропитая одежда стала больше на несколько размеров, обвисала с плеч. Обута она была в мужские туфли, найденные у ящиков за загородкой у пустыря, куда жители микрорайона сваливают мусор.
  Однажды Екатерина Алексеевна стояла у входа на центральный рынок. Отчества ее уже никто не знал. От мала до велика все знали, что это Екатерина третья. Она терпеливо поджидала своего очередного фаворита Петра. Петю час назад забрал недалекий сосед. Забилась канализация. Сошлись на красненькой. Екатерина Алексеевна, когда-то державшая в голове множество многозначных цифр, мучительно подсчитывала, сбивалась с счета и начинала снова. Сколько же чекушек выйдет им за десять рублей?
  Сейчас мало кто узнавал, когда-то пышную и расфранченную Екатерину третью. На людей без выражения смотрели ее тусклые помутневшие, постоянно слезящиеся глаза. Обтягивающая кости лица, серо-желтая кожа. Вся она усохла, ссутулилась, стала ниже ростом. Ноги и руки стали тонкими, покрылись разнокалиберными фиолетово-коричневыми пятнами. Между пуговицами полурасстегнутой, когда-то розовой, трикотажной кофточки выпирал живот. Нарастала водянка.
  Екатерина третья стояла, безучастно глядя на, снующих в воротах рынка, посетителей. Ничто, казалось, не привлекало ее внимания. Она ждала Петю с десятью рублями. Неожиданно ее взгляд, когда-то серо-голубых глаз, поймал цель и не выпускал ее из вида ни на мгновение. Из ворот рынка вышла средних лет невысокая женщина с большим полиэтиленовым пакетом. Рядом с ней шли двое. Среднего роста с жесткой темной шевелюрой молодой человек и, чуть выше его ростом, девушка с золотистыми волнистыми волосами, правильными чертами лица и большими серо-синими глазами. Они несли, наполненные ритуальными вещами, большие черно-зеленые сумки и венки. Умерла их бабушка...
  Екатерина третья не отрывала от девушки своих слезящихся мутных глаз. Что-то, глубоко засевшее в ее проспиртованной душе, напряглось, пытаясь вырвать из прошлого какие-то воспоминания...
   - Мама! Почему эта женщина так безумно на меня смотрит? Мне страшно! Пошли быстрее отсюда!
   - Идем, идем доченька! Вон, папа за нами уже подъехал!
  
   В одном из глухих переулков поселка по сей день функционирует точка. В старой покосившейся хибаре старуха-самогонщица варит и продает свое зелье на разлив. Жаждущие с самого утра деловито, нарочито бодрым шагом заходят в калитку. Через минут пять выходят, уже не спеша, живо жестикулируя и обсуждая какие-то очень важные вопросы. Вошла во двор самогонщицы и странная пара. Высокая, сутулая, неопределенного возраста женщина с большим животом и восковидным лицом. Рядом с ней шел невысокий прыщавый, с сизым кривым носом, молодой человек. Шагали они неспешно, как влюбленные, бережно поддерживая друг дружку под руку.
   Через несколько минут они вышли на улицу. Разминая беззубыми деснами черствую корку хлеба, женщина остановилась. Неожиданно все ее тело изогнулось в рвотной конвульсии. Изо рта хлынуло темно-красное, почти черное месиво. Это была венозная кровь: свернувшаяся и свежая...
   В судебно-медицинском заключении, выписанном на основании, найденного в кармане, затертого и замызганного паспорта, было написано:
   Маноил-Зварич Екатерина Алексеевна ... и так далее ...
   Непосредственная причина смерти: Профузное кровотечение из варикозно расширенных вен пищевода. Алкогольный цирроз печени.
  
  
  Последний поцелуй
  
  Он закончил три класса из четырех румынской школы, когда в сороковом, как тогда говорили в селе, пришли русские. Ему исполнилось тогда десять лет. Рослый мальчишка, Ваня словно прирос к взводу, остановившихся в их селе на постой, солдат. Солдаты разбирали и чистили винтовки, приводили в порядок амуницию. Ожидали приказа двигаться дальше, на запад. Конечным пунктом дислокации взвода было припрутское село Болотино, за окраиной которого должна была расположиться застава.
   В серых холщевых штанах и в, неопределенного цвета, рубахе без пуговиц Ваня с раннего утра до поздней ночи не покидал взвода, временно расположившегося в помещениях старой водяной мельницы у запруды Куболты. Мельница пока не работала, так как хозяин бежал вместе с румынами за Прут, предварительно выбив из вала, заклиненные массивные зубья дубовых шестерен.
   Мука нужна была солдатам, крестьянам. Единственная мельница со старым, часто ломающимся бельгийским мотором работала через три дня на четвертый. Осмотрел мельницу сержант и беспомощно развел руками:
   - Колесо горизонтальное, а конической шестерни нет.
  Полез Ваня в заросли крапивы. Через несколько минут выволок, выброшенный когда-то за ненадобностью, полусгнивший, выработанный зуб шестерни. Весь взвод взялся за работу. Только мельника среди них не было. Стал Ваня "прорабом". Выбирает поленья, рисует на них линии, а солдаты, одолжив топоры у местных, старательно тесали зубья. Некоторые заготовки Ваня браковал, едва начинали отесывать. Скоро все зубья были забиты и заклинены в пазах.
  А Ваня уже не отходил от мельницы. Надо было подогнать зубья ворота с зубьями вала, на которых были нанизаны огромные каменные жернова. Тонкая работа. Недотешешь, клинит вал, а то и ломаются зубья. Стешешь больше, с треском проскакивает и снова ломается зубчатка. Ваня и домой не уходил, завтракал, обедал и ужинал со взводом.
  Наконец вал с жерновами завертелся. Нижний лежак был в порядке. Это Ваня подсмотрел еще при прошлом хозяине. С верхним пришлось повозиться. Обошлись клиньями. А без Вани никуда. Запустили солдаты жернова, а зерно не сыпется. Полез Ваня, а там ремень к трясуну перерезан. Может сам хозяин и порезал. Нашли старую шлею. Скоро пошла мука. Сначала она была темно-серого цвета, грязная. Потом пошла чище. Разовая, крупчатая, на зубах то и дело скрипел песок, но это была мука! Из нее пекли хлеб!
  Приходили молоть муку крестьяне. За работу расплачивались "процентом". Сами устанавливали размер оплаты. Время было тяжелое. Чаще всего приносили на мельницу не более полмешка пшеницы или ржи. Солдаты засыпали зерно, выгребали, ссыпали в мешки. А Ваня, как настоящий мельник, ходил по скрипучим ступеням переходов и внимательно прислушивался к звукам, в которых, казалось, разбирался он один. Иногда он давал знак:
  - Прекратить засыпку!
  Скоро жернов переставал крутиться. Словно гигантской вилкой, раздвоенным стволом несколько солдат поднимали жернов и Ваня лез внутрь, еще минуту назад, вращающегося механизма. То клин надо подбить, то ремень на трясуне ослаб. Минута, и снова по деревянному, сбитому из четырех прямых досок, желобу в мешки сыпется мука.
  Приехал нарочный. Привез приказ:
  - Взводу следовать до конечного пункта назначения.
  Провожать взвод вышли всем селом. Сержант на прощанье построил взвод. Сам с Ваней опустился в преисподнюю старой мельницы. Через минуту вышли. Все село ахнуло. На Ване вместо холщевых штанов и сорочки красовались брюки "галифе", гимнастерка с широким ремнем. Но главным были сапоги. Почти новые, давно возил в обозе запасливый сержант эти сапоги. Словно ждал момента вручить их Ване. Венчала Ванину голову пилотка с красной звездой. Все было впору, только на ноги надо было подматывать портянку. Ничего, ноги вырастут.
   На старенькой, гремящей полуторке взвод уехал. Еле уместились в кузове солдаты. Проехали плотину. А в гору машина встала. Не тянет! А тут еще крутой поворот на подъеме с крутым обрывом справа. Всем селом на руках вынесли на перевал полуторку. Уже осела, поднятая машиной, дорожная пыль, а люди стояли и махали руками.
  На следующее утро у мельницы собралась толпа. Село большое. А мельника нет. Послали за Ваней. Делать нечего. Снял десятилетний Ваня солдатскую форму, одел холщовые штаны и вышел на работу. Скоро стал Ваня в селе незаменимым человеком. Без Вани нет хлеба! Установили сельчане Ване от помола процент и стал Ваня заправским мельником. Даже из соседних сел стали приезжать. Соседи попросились в помощники.
  Ровно год десятилетний Ваня пребывал в должности мельника. Между делом Ваня изредка ходил в школу. Русский алфавит выучил быстро. А потом началась война. Сначала в сторону Сорок прошли две колонны отступающих советских бойцов. А в июле пошли через село нескончаемыми колоннами немецко-фашистские войска. Старый, воевавший еще в русско-японскую, а потом, участвовавший в брусиловском прорыве, сосед забрал у Вани всю солдатскую форму. Спрятал у себя на чердаке. Одни сапоги оставил. И наказал:
  - Дегтем, не жалея, намазать! И в мельнице, чтоб густо мукой припорошило! - немного помолчав, добавил. - Если хочешь остаться живым.
  Вернулся в село хозяин мельницы. Назначили его новые власти старостой в селе. Обошел он все свое хозяйство. Пришел первым делом к своей мельнице. А на дверях мельницы другие замки. Выяснить, что происходило с мельницей за время его отсутствия, не составило никакого труда. Решил наказать, посягнувшего на его собственность, Ваню. Русские солдаты-то, где они теперь? К этому времени, по слухам, немцы подошли к Киеву вплотную.
  Раздался негромкий стук в дверь. Вошел Ваня. Староста встал, чтобы сразу взять за ухо, что он всегда еще год назад любил делать с сельскими сорванцами. То, что происходило за окном хаты, где располагалась примария, сорвало его планы. Площадь перед примарией была заполнена плотной толпой, неведомо как, так быстро собравшихся, крестьян. Люди помнили вкус хлеба, печеного целый год из муки, которую молол Ваня.
  План примара поменялся мгновенно. Подойдя к Ване, он спросил:
  - Ключи от мельницы у тебя?
  Ваня достал из кармана связку ключей.
  - Пошли!
  Открыв, вернувшийся хозяин обошел все помещения мельницы. По деревянным скрипучим ступеням поднялись к бункеру засыпки. Затем, остерегаясь оступиться не скользких каменных ступенях, тучный староста спустился в гадес (преисподнюю). Так почему-то называли подвал водяной мельницы первые, поселившиеся в этих местах поляки. Они и строили по найму первую по течению Куболты, принадлежавшую владельцу Моне, водяную мельницу.
  Где-то наверху шумела вода. Это был звук падающей воды, вытекающей через третий, самый малый шандор, служивший для поддержания уровня воды. Средний и ручьевой шандор так же были в исправности. Все три ворота с толстыми цепями были на месте. А он и не надеялся их больше увидеть. Одна доска дубового желоба была совсем светлой, недавно поменяли.
  - Кто менял?
  - Еще солдаты перед отъездом на границу поменяли. Прогнила доска. Вода уходила в ручей мимо лопастей колеса.
  Задав еще несколько вопросов, снова поднялись к засыпке.
  - Трясун кто ремонтировал?
  - Я сам. Только кузнеца попросил заклепать. Ремень трясуна три раза за год меняли. Ремни слабые. Все три раза я молол ему рожь бесплатно, за работу.
  Вышли, к переместившейся от примарии к мельнице, растущей толпе хмурых сельчан. Они рассчитывали вступиться за Ваню, которому только исполнилось одиннадцать лет.
  - Кто помогал Ване молоть муку? - своим зычным голосом обратился староста к толпе.
  Вперед вышли соседи Вани. Оглянувшись на мельницу, староста подозвал Ваню поближе:
   - С сегодняшнего дня за порядок на мельнице отвечает Ваня. Вы! - обратился староста к соседям, - как работали, так и будете работать.
  Староста дал Ване амбарную книгу, установил прейскурант. Оплата работников назначалась в зависимости от выхода муки. Обязательными стали две подписи: Ванина при приемке зерна и клиента при вывозе с территории мельницы готовой продукции. В конце рабочего дня Ваня с амбарной книгой под мышкой ежедневно направлялся в примарию. Хозяин требовал строгой отчетности.
  С шестнадцатого века живет в быту популярное слово магарыч (бакшиш). В переводе с арабского означает взятка, угощение. Испокон веков завершает все сделки магарыч и в Бессарабии. Не обошла эта древняя традиция и нашу мельницу, несмотря на то, что староста магарычи брать и пить строго-настрого запретил. Сам, любивший пропустить стакан-другой вина или стопку самогона, делал это дома за ужином, когда все земные дела ушедшего дня остались позади.
  Приехавшие из других сел, да и односельчане, несмотря на запрет примара, считали своим долгом оставить мельникам на обед "добрую" память в виде распитого жбана вина или сороковки (четвертушки) самогона. Магарыч оставляли за весами, в углу приемной, где взвешивали привезенное зерно. На время получасового обеденного перерыва взрослые соседи "старшего мельника" Вани, доставали шкалик и разливали для "аппетита" себе и клиентам. Уже неизвестно, кто был первым, но с двенадцати лет стали наливать полстопки и Ване.
  Пристрастился к зелью Ваня быстро. Скоро, отобедав, следил за тем, чтобы осталось ему и на ужин. Остатки прятал в места, о которых не подозревал сам хозяин мельницы. Закончив работу, рабочие подметали пол весовой, переводили в "ночной" режим шандоры и уходили домой. А Ваня, доставал кусок пожелтевшего сала и кусок подсохшего хлеба. Давил ударом кулака луковицу и ужинал. Обязательно под сто грамм.
  Домой Ваня шел в благодушном настроении. Он по праву считал себя в семье кормильцем. Старшая сестра вышла замуж в соседнее село. Младшей минуло семь лет, но с начала войны занятия в школе не возобновлялись. Люба, так звали младшую, помогала маме заканчивать уборку в огороде, Укладывали скирды из подсолнечниковых палок для печки и кукурузянку для единственной козы.
  Осенью темнело быстро. С темнотой заканчивалась работа и на мельнице. Керосиновые лампы на мельнице, несмотря на то, что она водяная, хозяин запретил. В соседнем уезде, еще до прихода русских от керосиновой лампы взорвалась мучная пыль. Погибших не было, но сильно обгорели мельник и его помощник.
  Однажды, когда начинало темнеть, примар с жандармом, стоя у окна, увидели, идущего домой, Ваню. Не понравилась примару Ванина походка, ох как не понравилась! Ваню слегка заносило из стороны в сторону.
  - Что будем делать! - спросил жандарм примара. - Надо отправить в школу.
  Примару не хотелось терять расторопного, почти бесплатного работника. Кроме того, во время войны школа возобновила работу частично. Первые три класса были, а четвертый уже будет только в будущем году.
  - Отправим в третий класс? - предложил жандарм. - На следующий год как раз пойдет в четвертый. Но если приохотился к стакану вина, найдет и после школы. Надо отучить!
  Отлучили от спиртного Ваню за один сеанс. Жандарм, увидев однажды открытую после работы широкую дверь мельницы, поспешил к примару. Вдвоем поднялись наверх. Под бункером засыпки спал пьяный Ваня. На толчки он только мычал.
  Спустились в весовую. Староста с жандармом и погрузили на каруцу все мешки с зерном, которое назавтра должны были молоть и мукой, которую должны были забрать заказчики. Все отвезли к старосте домой. Разгрузили. Вернулись на мельницу, закрыли входную дверь на засов и разошлись по домам. Никто не обратил внимания, так как мельница была на отшибе, над вытекающим из пруда, ручьем.
  Утром проснулся Ваня на тумбе, что у корыта, в которое сыпалась по деревянной трубе мука. На улице уже было светло. Подошел Ваня к двери, а она закрыта на засов снаружи. Тут и увидел Ваня, что в весовой ни одного мешка.
  - Все украли ночью!
  Сел на чурбан, заскулил. Тогда пустые мешки были дорогими, а тут еще и с зерном и мукой. Скулил, закрытый в мельнице Ваня долго. Выйти невозможно. Единственная дверь закрыта на наружный засов. Попробовал Ваня отодвинуть засов через щель колышком, бесполезно. Когда лучик солнца через щель в дверях сместился к порогу, послышались шаги. Засов открылся и в мельницу вошли мельник с жандармом.
  - Где мешки с зерном и мукой?
  Ничего не ответил Ваня, только заскулил громче. Послали за Ваниной мамой. Когда ей рассказали, что, напившись, Ваня спал в мельнице, а за это время украли мешки с зерном и мукой, женщина едва не лишилась чувств. Потом сказала:
  - Он не ночует дома второй раз. Первый раз сказал, что помог отвезти мешки родственнику. Было поздно, потому и заночевал. Я и поверила. Даже спросить не догадалась. А он напился! Дома будешь сидеть!
  - Нет, - сказал жандарм. - Надо вернуть мешки с зерном и мукой. Или отработать на эту сумму в счет оплаты долга. А кроме того, штраф!
  Когда жандарм назвал сумму, уже Ваня чуть не лишился чувств. Жандарм на селе был и бог и царь и судья и исполнитель.
  - Или двадцать пять ударов ремнем!
  Поскольку денег не было, сошлись на ремне. Бил жандарм вполсилы. Но на последний удар не поскупился. Ваня взвыл, вытянулся на скамейке.
  - Если еще раз увижу выпившим, назначу пятьдесят ударов, как самый последний! Понял?
  - Понял, понял! - спешно закивал головой Ваня.
  - Три месяца работать без оплаты, чтобы хозяин мог вернуть людям долг! - закончил вердикт жандарм.
  Пересыпал мельник зерно и муку в другие мешки, "рассчитался" с крестьянами. А Ваня с тех пор ни капли спиртного в рот не брал. С первого сентября пошел в четвертый класс. До сорок четвертого работал Ваня на мельнице. Советские пушки уже громыхали за Днестром. В конце зимы засобирался мельник в Румынию. В Яссах жена у него, дети в гимназии. Пришел мельник к Ване домой в воскресенье. Дома, кроме Вани были мама и младшая сестра Люба. Старшая - Мария жила с семьей в другом селе.
  - Я уезжаю. Вот ключи. Береги мельницу! Даст бог, еще вернусь ... А пока живи, пользуйся. Всегда будет кусок хлеба! Только не пей больше ни грамма. Иначе сдохнешь, как собака под забором в грязи!
  19 марта советские войска форсировали Днестр. За Куболту боев не было. Линия фронта почти мирно перекатилась через узкую речушку. В сорок пятом снова пошел Ваня в школу. Только классы уже были русскими. Быстро выучил Ваня писать и читать по-русски. До сорок седьмого считался Ваня хозяином мельницы. А в сорок седьмом организовали колхоз. Решением сельского схода мельница стала собственностью впервые организованного колхоза.
  Ване предложили остаться при мельнице заведующим. Но появились на полях первые тракторы. К ним семнадцатилетнего Ваню тянуло, словно магнитом. А тут и курсы организовали, потом МТС. Стал Ваня трактористом. Скоро освоил Ваня "железного коня" так, что по звуку мог определить, где какая неисправность. Через год стал Ваня самым молодым в районе бригадиром тракторной бригады.
  После вспашки обширного участка земли в километре ниже плотины под колхозный огород, пригласил председатель колхоза Ваню к себе домой:
  - Разговор есть!
  Пришел вечером Ваня, а у председателя уже стол накрыт. Налил председатель по стопке самогону.
  - За здоровье!
  - Не могу я ее пить, проклятую, зарок дал.
  Убрал председатель бутылку со стола:
  - Ваня! На тракторе все время в копоти, одного мыла сколько уходит, чтобы отмыть лицо и руки! Принимай мельницу! Оплату в трудоднях положим нормальную, двоих помощников подберешь сам!
  - Не вернусь я на мельницу! Меня настоящая техника тянет. Осенью открывают курсы шоферов. Пойду туда!
  Закончил Ваня курсы шоферов, но баранку крутил он не долго. Подоспело время Ване в армию. Прошел комиссию, другую. После медицинской комиссии военком задумался:
  - По росту и стати в морфлот бы тебя. Да нельзя пока. Из Молдавии не берут пока во флот. Какими гражданскими специальностями владеешь?
  - Тракторист, шофер, мельник ...
  - Может рисуешь, или на инструментах каких играешь? - спросил Ваню майор, прибывший за пополнением. Таких тогда называли "сватами".
  - Играю на трубе. - Ваня действительно с самого детства самостоятельно выучился играть на трубе двоюродного брата.
  Записали Ваню в музыкальный взвод.
  Прошло несколько занятий. Уже выучили "Подъем", "сбор", марш "Прощание славянки". На одном из занятий с самого утра присутствовал незнакомый капитан. До обеда он внимательно слушал музыкантов, потом отозвал Ваню в сторону. Взяв трубу, нажал на клапан и выпустил слюну. Протер носовым платком мундштук и коротко сыграл.
  - Повтори!
  Ваня повторил. А капитан вынимает из внутреннего кармана плотный лист картона. На нем буквы и значки какие-то: точки и тире.
  - До завтра выучишь наизусть. Несколько букв научись играть на трубе.
  Утром вызвал капитан Ваню в гарнизонный клуб.
  - Проиграй буквы, которые ты выучил! Не спеши!
  Ванина труба пропела весь алфавит. Потом цифры. У капитана, что говорится, глаза на лоб полезли:
   - Дай мне трубу! А теперь слушай и называй буквы. Не спеши.
  Капитан тщательно протер мундштук и заиграл.
   - Это "а". Это "в". "о".
   - Ты где нибудь учил раньше азбуку Морзе.
   - Нет, не учил, но слыхал, что есть такая.
   - А сейчас я сыграю слово! Три раза подряд.
   - Ура! Ура! Ура!
   - А сейчас? - капитан сыграл более продолжительно.
   - Сталин!
   - Сейчас я сыграю быстрее! Слушай!
   - Казарма!
   - Как ты успеваешь считать точки и тире? - вопрос был провокацией.
   - А я их и не считаю! Это как музыка. В каждой букве музыка. Слово тоже музыка.
  Повел капитан Ваню в кабинет. А там за столом сидит полковник. Капитан доложил и сказал:
   - Этого я забираю, товарищ полковник!
  Так из музыкантов попал Ваня на курсы связистов.
   Учился Ваня легко. Если передача ключом давалась ему как и всем, то на приеме он был непревзойденным. Скорость приема радиограмм у Вани соответствовала первому, самому высокому классу.
  Почерк у Вани был разборчивым. Словно средней величины бисер. С первого класса румынской школы почти все писали хорошо и красиво. Класс был небольшой. Учитель по несколько раз в течение урока успевал подойти к каждому. За плохое письмо учитель мгновенно ставил оценку. Линейкой по пальцам! Дети старались!
   - Сколько классов окончил?
   - Три. И четвертый коридор.
   - Это как?
   - До сорокового окончил три класса. Во время войны почти закончил четыре класса. Тоже на румынском. Потом румыны с немцами ушли. Потом около полутора лет в русской школе.
  - Так ты на румынском языке учился?
  - Да. Только после войны мы снова пошли в четвертый класс. Школа уже была русской.
   - Сам кто по национальности?
   - Украинец.
   Учебный класс состоял из нескольких комнат. Две комнаты с телеграфными ключами ка каждом столе, один большой зал со схемами на стенах. Кроме того, были комнаты, где изучали матчасть. В конце коридора за деревянной перегородкой был склад старой списанной аппаратуры.
   Неожиданно для всех Ваня увлекся радиотехнической литературой, по которой изучал русский язык. Без конца читал описания радиостанций, инструкции по использованию, устранение неисправностей. Попросил разрешения по вечерам заниматься в учебных классах. А потом неожиданно задал вопрос командиру роты связи:
   - Неужели в части нет обычной школы?
  Такая школа была. Стал Ваня ходить на занятия по своему выбору. Больше всего его интересовала физика. Особенно электро- и радиотехника. Командир роты махнул рукой.
   - Пусть ходит! Даже в увольнения не просится, не то, что удирает в самоволку.
   Закончилась учебка. Ваня служил на радиостанции, расположенной в автомобиле с глухой будкой. Вместе с тем, Ваня продолжал ходить в учебные классы. Попросил разрешения рыться в старых списанных радиостанциях. Некоторые из них были совсем раскуроченными. Ваня вынимал из общей кучи радиостанцию, открывал описание и схемы, внимательно изучал. Скоро взял в руки паяльник.
   Одну за другой восстанавливал Ваня радиостанции. Исправную радиостанцию включал, настраивал и выходил в эфир:
   - Раз, два, три, четыре ... Раз, раз ... И больше ничего ...
  Быстро засекли выход, давно списанной радиостанции контрразведчики. Доложили наверх. Вскоре последовал приказ:
  - Радиостанции найти, виновных в хищении и использовании не по назначению наказать.
  Пеленг указывал на работу раций в расположении роты связи. Этого только не хватало! Поиск вели оперативно. Вечером открылась дверь и в учебный класс вошла солидная команда в составе командира роты связи, командиров взводов, и контрразведчика. А Ваня в этот момент настраивал очередную восстановленную радиостанцию.
  Отремонтированные станции находились на полках деревянного, выброшенного за ненадобностью из склада химической защиты, стеллажа.
  - Чем занимаешься?
  - Восстанавливаю то, что можно восстановить. Зачем добру пропадать.
  Придумали для Вани должность: Начальник материальной части учебного класса роты связи. Списание любой аппаратуры шло через него. Все, что было возможно, восстанавливал. И ставил на полки стеллажа. Восстановленная аппаратура служила наглядным пособием для новых курсантов. Так, совсем незаметно прошли три года службы. Когда пришла пора демобилизации, вызвали Ваню к командиру части:
  - Предлагаем вам остаться на сверхсрочную. Старшиной. Это и зарплата, и обмундирование, питание, каждый год отпуск. Кроме того, предоставим возможность закончить общеобразовательные десять классов и дадим направление в среднее военное радиотехническое училище связи. А дальше от вас будет зависеть!
  - Согласен, товарищ полковник!
  - Проблем с алкоголем нет? - напрямик спросил командир части.
  - Нет! - сказал Ваня. - я совсем не пью уже много лет.
  - Почему много лет? Вам самому не так уж и много лет.
  - Так, пацанами еще до МТС баловались.
  - Он за три года всего несколько раз ходил в увольнительную. Всегда трезвый. Его так и прозвали в роте: "трезвенник".
  - Решено! Ждите приказ!
  В воскресенье выпала Ване очередная увольнительная.
  - Ваня! Пойдем! Разъезжаемся по разным концам Союза. Когда еще встретимся? Ты тут останешься, а мы с Кавказа и Прибалтики вряд ли еще когда будем в этих местах!
  - Пошли!
  В городе сослуживец из Ставрополья предложил:
   - Ребята! Пойдемте, посидим на "Веранде". - Это был ресторан на открытом воздухе.
   - По пятьдесят грамм, хлопцы! На прощанье! Когда еще свидимся?
  Ваня отказывался долго. В конце концов уломали.
   - Ладно! Ради дружбы, ребята! Но не более пятидесяти грамм.
   Подал кавказец официанту условный знак. Алкогольные напитки военнослужащим не отпускали. Особенно в разлив. Скоро две бутылки, одна с минеральной водой, другая с лимонадом стояли на столе. Подали холодные закуски. За ними сразу принесли второе. Ставрополец разлил в бокалы минеральную воду. Точно угадал! На четырех как раз одна бутылка.
   - С ходу до дна! - сказал ставрополец, - чтобы сразу налить лимонад!
   - Не чокаемся! - сказал кавказец. - Патрули могут быть переодетыми. Один в гражданском сидит с девушкой, а остальные, с повязками, в пределах видимости. Знак подадут, они тут как тут.
  В ресторане Ваня почему-то перестал колебаться. В него вселился какой-то веселый, бесшабашный черт.
  - Поехали!
   Выпили ребята "минеральную" воду из бокалов, сразу разлили "Лимонад". А расторопный официант поспешил убрать бутылку из-под минералки и попросил рассчитаться сразу.
   После ресторана солдаты пошли по городу. Ставрополец был в городе своим человеком. Знал все ходы и выходы.
   - Пойдем к одной бабке! Не самогон - чистая слеза. Только бабка продает по стакану и сразу же требует смываться.
   Узкими переулками шли доблестные воины к заветной бабке. Старуха жила в низеньком деревянном, почерневшем от времени, домишке, окруженном высоким, таким же черным, сплошным дощатым забором. Ставрополец постучал в мутное оконце. Открылась форточка. Зыркнув глазами в сторону калитки, старуха спросила:
   - По сколько?
   - Четыре гранчака!
   Старуха, словно ждала их, подала два стакана самогона, за ними молниеносно еще два:
   - Только пейте быстрее! И сразу через заднюю калитку! - пряча деньги в карман передника, прошипела старуха.
   Ваня, как и в ресторане, колебался недолго. Самогонное зелье обожгло глотку. Закусить нечем. Не подумали! Положили стаканы на подоконник. Старуха захлопнула окошко. Послышался стук опущенного шпингалета. Вышли наши воины мимо зловонного туалета через узенькую щель между кольями забора на другую, параллельную улицу.
   - А теперь куда?
   - Давай на танцплощадку! Когда еще погуляем? Через месяц дембель!
   - Ребята! - попробовал остановить их кавказец. - Со стороны ЖБИ перемахнем через забор. Там сегодня наш взвод в карауле. И сразу в казарму!
   - Трус! - коротко припечатал ставрополец. - Пошли ребята!
  Кавказец, пошатываясь, побрел в сторону роты связи. Хмелеющие на глазах вояки направились в городской парк. Метров за двадцать до входа на танцплощадку тройку остановил повелительный окрик:
   - Ваши увольнительные документы!
  Ставрополец бросился бежать. Далеко не успел. Споткнувшись о бордюр, растянулся на тротуаре. Солдата, кинувшегося к Ване, наш герой припечатал к каменному забору. Тот медленно сполз на тротуар. В это время раздался свисток. На выручку к патрулю бежали трое патрульных и два милиционера. Ваня сражался дольше всех. Физически крепкий, он расшвыривал блюстителей воинского и гражданского порядка, как малышей. Один из милиционеров применил болевой прием. Ваня растянулся на асфальте. На него навалились патрульные. Связали.
  Очнулся Ваня на гауптвахте. Бровь разбита, сломан нос, все тело словно цепами молотили. Голова раскалывалась от боли. Видно старуха в самогон чего-то для забористости добавила. Утром построение нарушителей. Выкликнули Ванину фамилию.
  - Два шага вперед шагом марш!
  - За дисциплинарные нарушения в увольнении, распитие спиртных напитков, сопротивление патрульным - пятнадцать суток ареста!
  Ваня стоял окаменелый. Все рушилось в его мыслях.
  - Встаньте на место.
  С перепою и нетренированный к строевой службе, связист повернулся через правое плечо.
  - За грубое нарушение Устава строевой службы вооруженных сил СССР дополнительно десять суток ареста! - прорычал низкорослый майор, помощник военного коменданта города.
   В последний день отсидки на "губе" Ваню с утра вызвали к начальнику гауптвахты. За столом сидел все тот же майор, помощник военного коменданта. Ваня, по совету "бывалых", стоя по стойке "смирно" четко доложил о прибытии по вызову. За нечеткий или неправильный доклад могли впаять еще суток пять. Майор даже не приподнялся. Протянул небольшой пакет с документами о демобилизации, проездные документы до места призыва ...
  - Демобилизован! Круго-ом ма-арш!
  Вышел Ваня на улицу, как оплеванный.
   - Куда идти?
  Решил Ваня пойти в роту связи, попрощаться с товарищами, с которыми столько времени служил. Многих из них он учил радиоделу, как говорится, "вывел в люди".
   В проходной его остановили. Знакомые все ребята!
   - Ваши документы!
  Отдал Ваня документы и говорит:
   - Я попрощаться с ребятами! Дембель! Еду домой! Когда еще увидимся?
  Старший открыл Ванины документы:
   - На основании приказа Љ .... вы уволены в запас вчерашним днем. Вход на территорию воинской части посторонним строго воспрещен! Прошу покинуть помещение!
   Захотелось Ване взять сержанта, которого сам обучал азбуке Морзе, за шиворот, развернуть и изо всей силы ударить лицом об стенку караульного помещения. Но рядом были еще два солдата первогодка. Все с автоматами. Взглянул Ваня через широкое окно проходной на небольшой плац перед казармой, аллеи с каштанами, высаженными, по преданиям, еще до революции. В конце аллеи по диагонали виднелось здание красного кирпича, которое он целых три года считал своим домом. Вышел Ваня из караульного помещения, закинул солдатский вещмешок за плечо и медленным шагом направился в сторону железнодорожного вокзала.
   Ехал Ваня домой на второй полке общего вагона. Внизу целая семья из четырех человек спешно, словно до следующей станции им надо закончить обед, накрывала узкий столик. Ваня отвернулся лицом к стене, но дразнящий запах жареной курицы, малосольных огурцов и зеленого лука заставлял часто глотать слюну. Отец семейства, сказав что-то шепотом жене и поднялся. Дети за ним. Через несколько минут мужчина вернулся. Звякнули на столе друг об друга бутылки. Несмотря на но, что Ваня был голоден, уткнул лицо в угол полки.
   Женщина с детьми засобирались в тамбур.
   - Служивый! Вставай, перекусишь слегка. Давай, давай! Я сам в сорок седьмом познал голод, теперь по спине вижу: сыт человек или голоден. А ты еще и обижен! Спускайся, поешь! Куда едешь?
   Повернувшись в сидящему за столиком мужику, Ваня не мог оторвать глаз от его лица. Все лицо представляло собой месиво зарубцевавшихся шрамов. Глаза были без ресниц. Веки рваные. Правое ухо в виде небольшой круглой воронки. Левого уха не было. Нос был рваный, только дырки. Ваня спрыгнул на пол, намотал портянки, рывком обул сапоги. Сел напротив мужика. Но смотреть на него уже не мог.
  - А ты не смотри! Глазам примелькается, тогда посмотришь. Вон, мои дети не засыпают, пока я им сказку очередную не расскажу. Уже избрехался весь. Вижу, чувствуют они, что на ходу придумываю, а все равно просят рассказать. А ведь они меня с рождения таким видят!
  Ваня заставил себя посмотреть в глаза, сидевшего напротив, мужчины. По телу пошла волной крупная дрожь, до тошноты:
  - Где вас так?
  - Лагерные псы. Вдвоем набросились на меня одного. Только псы не немецкие, советские. После войны до дома не доехал. Арестовали меня на узловой станции, когда выписывали проездные документы. Прочитала кассирша мои документы, позвонила куда-то. Тут меня и скрутили. Привезли в город. В комендатуре допрашивал молоденький капитан из НКВД:
  - Где воевал?
  - Я рассказал все как было. В сорок первом отступали, попал в плен. Потом концлагерь. Затем повезли поездом на запад. Мы оторвали доски в полу вагона, и по одному, спускались под вагон. Где поезд шел тише, отрывались и старались ложиться плашмя, чтобы не раздавило. Мне повезло. Помяло малость. Скорость была малая, ночь темная. А так, много наших на шпалах осталось.
  - Прятался я в лесах. Даже не знал, где я. Потом наткнулись на меня партизаны. Воевал в отряде до сорок четвертого. Потом весь партизанский отряд, за исключением стариков и мальчишек, влился в состав наступающих частей действующей армии. За тридцать-сорок километров до Берлина тяжело ранило в живот. Помучались со мной доктора. Вытащили с того света. Демобилизовали по ранению уже после войны. А потом арестовали.
   По этапу повезли на восток. Уже за Уралом, поезд остановился среди леса. Многие, среди них были власовцы, бандеровцы, были белорусы, во время войны служившие в полиции, предатели. Сорвали они дверь вагона с роликов и бежать. И я, сдуру, за ними. Нагнали меня два пса. Искусали лицо и руки, пока охранники псов не остановили. Потом лагерный лазарет. На удивление, лицо зажило быстро. Даже доктора удивлялись. Руки вот такие. Там, в госпитале, только стали разбираться со мной. По документам выходило, что я служил у немцев карателем. Дотошный попался следователь. Совсем мальчишка, но рыл глубоко. Я еще был в лагерном лазарете, а он уже выяснил, что мы не только однофамильцы с тем карателем. Имена и отчества были одинаковыми. Спасибо следователю, человеком оказался.
  А всех остальных, что меня задержали, включая терзавших меня собак, мне что, до смерти ненавидеть? А ты сейчас ненавидишь! И себя больше всех. За что, не знаю. Муть у тебя на душе. Потерял ты себя, вижу. Рассказывай!
  Разлил пиво изуродованной рукой, подвинул Ване кусок курицы. Жадно выпил пиво Ваня. Жажда мучила его еще до отправления поезда. Стал есть курицу. Мужик снова разлил пиво. Выпив второй стакан, стал Ваня рассказывать. Все рассказал, как было.
  - Сейчас еду домой. Не знаю, куда податься? Как в глаза смотреть? Выходит, что меня из армии выгнали! Всех увольняют в запас, а меня, после того, что предложили остаться на сверхсрочную, выгнали. Даже проститься с ребятами не дали.
  - Ты сам себя погнал метлой поганой! И ребят подвел! Никуда тебе не надо подаваться, мил человек. От себя не спрячешься. Работать иди, куда душа тянет. С работой ты не пропадешь! А вот по тому, как ты, парень, пиво пил, как глотал его, скажу. Нельзя тебе ни пива, ни водки! Вообще никаких спиртных напитков в жизни. Сейчас выпей еще стакан, утоли жажду и завязывай. Не клянись никому, себе тихо скажи, что это последний стакан. Иначе плохо кончишь. Не для водки ты милый, для работы! Помни!
  Отошел от пережитого в дороге Ваня. Искусанный лагерными псами, мужик с семьей сошел с поезда в Киеве, а Ваня все переваривал его простые и беспощадные слова. Куда ни кинь, всюду прав мужик! Так доехал Ваня до очередной узловой станции. Там снова пересадка. За час до прибытия поезда на станцию, стал готовиться Ваня к выходу на перрон. Вдруг кого из знакомых встретит! Начистил сапоги, поправил погоны, значки за классность и разряд начистил суконкой. Блестят, как новые.
  Прибыл Ваня домой. Во дворе мама у дворовой плиты возится. Сестренка в огороде копается. Выросла, совсем невестой стала. Увидела сестренка Ваню, завизжала, бросилась на шею. Мама, сидевшая у плиты на низенькой неокрашенной скамеечке, увидев Ваню, охнула. Так и осталась сидеть. Силы покинули ее.
  На следующий вечер собралась родня, соседи, друзья. На столе вино, самогон. Налили. Ваня перевернул свою стопку вверх дном:
  - Пейте на здоровье! А я завязал!
  Гости пили, поздравляли демобилизованного, в шутку подбирали подходящую невесту. Только мама, наблюдая, как судорожно дергается Ванин кадык при виде пьющих мужиков, молчала. Неспокойным было материнское сердце!
  На неделе поехал Ваня в районный военкомат. Оформили документы, вышел Ваня на центральную улицу. А там доска объявлений:
  Требуются рабочие, строители, сварщики, электрики, монтажники ... В самом низу одно слово: "Радист" с опытом работы не менее двух лет. Ваня не раздумывал. Скоро стоял Ваня у, служившей отделом кадров строящегося консервного завода, сдвоенной будки на колесах.
   Встал в, медленно продвигающуюся внутрь вагончика, очередь. В это время, входивший в будку мужчина, спросил, идущую рядом, молодую женщину:
   - Радиста у нас так до сих пор нет? Пищепром и минстрой требуют сведения каждый день к десяти часам утра. А телефонные линии в это время перегружены. Срывается график поставки стройматериалов, оборудования.
   - Я радист!
  Мужчина, который, как оказалось впоследствии, был директором строящегося завода, повернулся:
   - Кто радист?
  Ваня выступил на два шага вперед и, не отдавая себе полного отчета, отчеканил:
   - Демобилизованный радист первого класса для трудоустройства на работу прибыл!
   - Пройдемте!
   Провел директор Ваню в небольшую, уставленную забитыми и опечатанными ящиками, комнату нового здания. Ваня всмотрелся в этикетки на зеленых продолговатых ящиках.
   - Наши, только устаревшие модели ...
   - Что, вызывать монтажников из Кишинева?
   - Зачем? Завтра с утра радиограммы будут переданы!
   - Ну-ну! Завтра и посмотрим!
   - Разрешите обратиться, товарищ директор!
   - Слушаю.
   - Сегодня радиостанция будет установлена. Только, согласно инструкции, в комнате работающей радиостанции необходима, обитая железом дверь и два замка. Один внутренний, второй на широкой полосе поперек с контролькой. Кроме того, окно должно быть зарешеченным, чтобы не мог пролезть даже ребенок.
   - Вижу инструкции знаете. - директор обратился к женщине. - пригласите главного механика и начальника столярного цеха.
   - Еще одно! - вспомнил Ваня. - У этого окна буром необходимо сделать шурф глубиной не менее трех метров. Все остальное должно быть в комплекте радиостанции.
   - Дайте мне ваши документы! - сказал директор.
  Ваня отдал директору все бумаги. Тот скрылся за дверью. Скоро прибыли главный механик и мастер столярного цеха. Ваня каждому из них поставил задачу.
   - К какому числу должно быть готово?
   - Сейчас! Максимум через два-три часа. Покрасите завтра. - раздался голос, стоящего в дверях, директора.
   Через полчаса трехметровый шурф был готов. Машина с буровой установкой уехала. А Ваня распаковывал ящики, раскладывал по столам аппаратуру. Засверлили коробки окна, установили и приварили решетки. Вскоре было готово и заземление. Двери сняли с петель и унесли в столярный цех. Обивать дверь там сподручнее. Ваня сложил, как положено, в углу пустые зеленые ящики, попросил веник и тряпку. Перед монтажом необходима влажная уборка, Потом проветрил помещение. Он чувствовал себя на коне, хозяином положения.
  Скоро все разъемы были соединены. Ваня подключил шнур питания.
  Защелкали тумблеры. Все в порядке. Прошелся по всем диапазонам приемника. Порядок. Проверил выходную мощность передатчика без передачи сигнала (вхолостую) и при нагрузке (при замкнутом ключе). Привинтил к столу телеграфный ключ. При выключенном передатчике прогнал все азбуку Морзе. Рука помнила каждый знак.
  Из приемной директора принесли папку, в которой, среди остальных документов была карта рабочих частот Пищепрома и дополнительно карта частот по остальным ведомствам на случай экстренных ситуаций.
  На основной карте нашел позывные главной станции Пищепрома и всех дочерних станций по районам. Ваня, впервые за последнее время, чувствовал себя нужным человеком и хозяином положения. С удовлетворением ощущал на себе любопытные взгляды девчат из отделов сбыта, снабжения и бухгалтерии. В это время принесли, обитую железом, дверь. Навесили. Засверлили отверстия и закрепили свозь стену широкую полосу металлической штанги. По центру широкого паза засверлили еще одно отверстие и закрепили массивную шпильку с кольцом для второго, навесного замка с контролькой.
  Рабочий день приближался к концу. Осталось установить аккумуляторные батареи, зарядное устройство и умформер. Но это завтра. Розетки есть. Подача электроэнергии бесперебойная. Аккумуляторы и умформер на случай аварийной ситуации.
  На следующий день с утра в эфир понеслись позывные вызываемой основной станции, за которой последовали позывные вызывающей станции. Основная станция (матка) долго молчала. Потом понеслась в эфир морзянка:
  - Повторите.
  Так была установлена радиосвязь строящегося консервного завода с министерством. Отпала необходимость в упрашивании телефонисток:
   - Девушка, быстрее, пожалуйста. Оформляйте срочный!
  Прошло около года. Ваня жил в общежитии вдвоем с, тоже непьющим, главным экономистом. Страна праздновала Первомай. Перед демонстрацией стало традицией до выхода на центральную улицу городка "окропить" пролетарский праздник. Так было и в тот раз. Всегда собирались в кабинете начальника отдела сбыта. В тот день его не было. Радиостанция была открытой.
  - Ваня! Прими на пятиминутный постой. На улице свежо. Возьмем в честь праздника по пятьдесят грамм.
  - Пожалуйста, ребята, только я не пью.
  Разлили водку. Налили и Ване.
   - Ребята, я не могу, мне врачи запретили! - попытался отказаться Ваня.
   - Ваня! Пятьдесят грамм на твой вес? Это же ровно ничего. Нельзя подводить коллектив! Ты что в секту непьющих записался?
  Уговорили Ваню. После демонстрации Ваня вернулся в общежитие. На второй этаж он подняться не успел:
   - Ваня! Зайди к нам! - это была комната девчат, ждавших переселения в женское общежитие.
  Не мог Ваня пройти мимо предложения девушек. Усадили его как почетного гостя. Ваня был парнем видным. Многие девчата засматривались на него.
   Через час Ваня с некоторым трудом поднялся на второй этаж. Все комнаты были открыты. Все праздновали Первомай.
   - Ваня! С Первомаем! Давай к нам!
  В свою комнату Ваня попал, как сейчас говорят, на автопилоте. Проснулся. Голова трещит. Тошнит.
   - Ваня! Тридцать грамм! Как рукой снимет! А в одиннадцать заводской автобус везет всех в лес. На Маевку!
   Когда заводской автобус вернулся с Маевки, Ваню в комнату занесли четверо дюжих ребят. Здоровый, мускулистый был парень! А потом! Пошло, поехало! К двенадцати районные радиостанции заканчивали сеансы связи с основной, министерской. В двенадцать открывалась рабочая столовая. Перед обедом компания избранных запиралась в радиостанции и, выпив по сто грамм, бежали обедать. После обеда Ваню, как правило никто не тревожил.
   Однажды Ваня, вернувшись с обеда, уселся за рабочий стол. Чего-то не хватало душе! Открыл Ваня тумбочку. Из глубины достал бутылку самогона. Варили его уже по новой технологии, из сахара. А вместо дрожжей - томатная паста. Полно на складе. Тем более, что в дело шла и бомбажная. Налил Ваня стопку. Опрокинул. Налил еще одну. Вторая последовала за первой. Ваня уронил голову на телеграфный ключ и ...
   К концу рабочего дня, так сложилось давно, директор уходил почти всегда последним. Уже никого нет, а радиостанция открыта. Вошел директор в кабинет. А радист Ваня спит, уронив голову на ручку ключа. Растолкал директор Ваню. Тот поднял голову, а посреди лба глубокая вмятина от ручки телеграфного ключа. Директор вызвал сторожа и дежурного сантехника. Те перетащили Ивана в комнату для приезжих. Закрыли. Запер директор радиостанцию и пошел домой.
   Наутро проснулся Ваня, не мог даже сориентироваться, где находится. Вошедший сторож рассказал ему о событиях вчерашнего вечера. Зайти в "радиорубку", как ее в последнее время называли, не мог. Ключи у директора. Умылся в туалете Ваня, причесался. Постучал в кабинет директора. Тот даже не поднял глаз от бумаг.
  - Как будем дальше жить, Иван Николаевич? - впервые назвал директор Ваню по имени-отчеству.
  - Больше не повторится! Вы же знаете! Я целый год работал, в рот не брал ее, проклятую. А тут...
  - Еще раз, Иван Николаевич! Не надо напиваться! Достаточно, чтобы от вас пахло алкоголем! Ясно?
  - Ясно!
  Ясно было Ивану Николаевичу ровно три недели. Директор, направляясь после работы домой, зашел в продовольственный магазин. Выйдя из магазина шел по длинной сосновой аллее, в нишах которой были установлены скамейки. Тогда молодежи на заводе было много! По вечерам влюбленные парочки, уединившись, до глубокой ночи сидели на скамейках. На одной из скамеек лежал пьяный. Приблизился к спящему директор, всмотрелся. Иван Николаевич!?
  Потряс директор карманы пиджака. Зазвенели ключи. Директор не раздумывал. До середины шестидесятых перед праздниками пишущие машинки учреждений помещали в один кабинет, закрывали, пломбировали и комиссионно расписывались. А тут в кармане пьяного ключи от, перекрывающей довольно большое расстояние, радиостанции. Забрал директор ключи, пошел домой. Из дома позвонил участковому. Тогда он был единственным на весь городок. Лишь в шестьдесят втором дали по штату второго. Перетащили Ивана Николаевича в общежитие.
   Наутро вышел директор из калитки своего двора. На краю канавы сидел радист. Увидев выходящего директора, Иван Николаевич на коленях пополз к директору:
  - Не губите! В рот больше не возьму, проклятую. Буду работать день и ночь. Туалеты буду чистить! Только не в тюрьму!
  - Иван Николаевич, встаньте с колен! Люди смотрят. Рассказывайте по порядку!
  Весь завод знал. Если директор переходит в обращении на "вы", дело "пахнет керосином".
   - Я ключи от конторы, радиостанции и аккумуляторной потерял. Или вытащил кто-то.
   - При каких обстоятельствах?
   Стал Ваня рассказывать. Директор перебил его.
   - Пошли в контору! У меня через пятнадцать минут планерка. Я должен подготовиться.
   В конторе сразу же прошли в отдел кадров. Там же находился стол начальника первого отдела, который подчинялся только КГБ и директору.
   - Дайте ему несколько листов бумаги. Побольше. Дверь закрывайте на ключ! Никто ничего не должен знать! - повернувшись к Ивану Николаевичу, продолжил. - Максимально подробно за всю неделю! С кем, когда и что пил? Как напился вчера? Куда ходил? Где мог потерять ключи?
  Сам того не подозревая, советский директор и начальник первого секретного отдела завода повторили воспитательные воздействия, проведенные мельником-примаром и румынским жандармом с еще юным Ваней на мельнице более полутора десятилетия назад. Только сейчас провинившегося никто не бил.
  Все замки директор приказал поменять в тот же день. Снятые замки и, вынутые из кармана Ивана Николаевича ключи отдал начальнику первой части и приказал, опечатав в пакет, спрятать в сейф поглубже. На всякий случай. Начальник первого отдела понимающе кивнул головой. Если делу дать огласку, Ване грозил срок. Не показалось бы мало директору и остальным, в том числе и начальнику первого отдела, который обеспечивал и контролировал режим секретности на предприятии.
  В тот же день собрали весь коллектив. Не открывая тонкостей дела, говорили о пьянстве на производстве и дома, о трудовой дисциплине. Решением общего собрания постановили: замеченных в распитии алкогольных напитков с Иваном Николаевичем ожидало наказание вплоть до увольнения.
  Ивана Николаевича не уволили. Перевели слесарем КИП и Автоматики самого низкого разряда. При соответствующей работе, поведении и отказе от алкоголя возможно повышение разряда до соответствующей квалификации. Радиостанцию приняла молодая девушка, закончившая радиотехнический техникум связи и имевшая первый разряд по радиотелеграфному спорту. Замена была достойной.
  Сначала Иван Николаевич чистил, шабрил и притирал задвижки, заглушки и вентиля. Потом перевели дежурным прибористом. Однажды, когда сухой пар при температуре около четырехсот градусов на выходе из ТЭЦ прорвался через контрольный вентиль, манометр и грозил аварией, Иван Николаевич не стал поднимать из постелей и вызывать аварийную бригаду. Чтобы не прерывать производственный процесс, Иван Николаевич самостоятельно грамотно, не подвергая риску чьи-либо жизни и здоровье, устранил неисправность. Главное, сам не пострадал и не был прерван производственный цикл.
  После доклада сменного инженера на планерке подняли соответствующие приказы и инструкции. Иван Николаевич действовал в строгом соответствии с технологическими нормами, сам того не зная. Единственным его нарушением было то, что действовал он в одиночку, а не вдвоем. Поскольку Иван Николаевич больше полугода не употреблял алкоголь, выполнял производственные задания с оценкой на "отлично", ему повысили разряд и выписали единовременную премию.
  У Ивана Николаевича словно выросли крылья. Его, как говорят, "голубой мечтой" был переход в лабораторию КИП, где ремонтировали и налаживали, недавно внедренные, электронные мосты контроля и регулирования температуры, давления, объема жидких и газообразных сред. С помощью мостов осуществлялся постоянный контроль их расхода с соответствующей автоматической записью на диаграммах: от суточных циклов до месяца.
  Скоро Иван Николаевич занял рабочий стол, на котором занимался, в основном, электронными мостами. Отремонтированные и налаженные им мосты всегда без проблем проходили проверку госповерителя. Иван Николаевич самостоятельно научился прогонять и регулировать по всей шкале показания прибора. Поверительное клеймо на электронные мосты, отремонтированные Иваном Николаевичем ставили, как правило, с первого захода. Коллеги по цеху, такие же слесаря искренне поздравляли Ивана Николаевича с успехом. Были и такие, которые молча, с завистью провожали глазами движения рук госповерителя, оставившего клеймо на, сданном в эксплуатацию, аппарате.
  Были и провокации. Пытались соблазнить Ивана Николаевича магарычем, вечеринкой, заставить его выпить первый глоток. А там пойдет! - были уверены "доброжелатели". На одной из свадеб Иван Николаевич пил только минеральную воду. "Доброжелатель", подмигнув дружкам, налил в бокал Ивана Николаевича "Московской". Иван Николаевич, подняв бокал с "минералкой", стал пить. Сделав глоток, притормозил. Скосив взгляд, увидел выражение лица налившего вместо воды водку. Иван Николаевич видел, кто подлил ему "воду". Он, как ни чем не бывало, словно пил минералку, выпил водку до дна. Потом движением кисти поднял всю компанию:
  - Выйдем все!
  Через минуту Иван Николаевич в сопровождении компании вернулся и сел за стол. Не вернулся только один. Тот, который наливал водку. На второй день по поводу выбитого зуба обратился к зубному врачу. Направили на рентген. Нижняя челюсть слева оказалась сломанной. Жалоб и заявлений пострадавший не писал. В амбулаторной карте больного было написано: "Со слов пациента, возвращаясь вечером выпившим со свадьбы, споткнулся и упал." С тревогой, а некоторые с надеждой ждали сотрудники последствий от выпитого бокала водки. Не дождались. Иван Николаевич остался непьющим. Никто так и не узнал, стоило ли ему это усилий воли или нет. Никто больше его не провоцировал и не "шутил".
  В самом начале нового сезона на заводе появился новый сотрудник. Вернее сотрудница, недавно закончившая энергетический факультет Львовского политехнического института. Имя у нее было удивительное: Злата. Назначили ее главным энергетиком. А вскоре, в нарушение всех приказов и инструкций, ее, не имеющую стажа работы по профилю, нагрузили еще одной, казалось, чисто мужской должностью: заведующей электротехнической лабораторией. В те годы некому было работать.
  Внешность Златы никак не соответствовала ее имени. Волос был не золотистый, не рыжий и не соломенный, а иссиня-черный. Короткой ее стрижке ни завивка, ни укладка не были нужны. Ее природная курчавость, казалось, не просила даже расчески. Матовая бледность излишне смуглого лица выдавала ней возможного потомка турок или татар, захвативших и разрушивших в самом начале шестнадцатого века Рогатин, ее родной город. Весь ее внешний облик дополняли невысокий рост, длинная тонкая шея, крохотные уши, короткий, с еле заметной горбинкой нос и насыщенно-зеленые, почти изумрудные, как у кошки, глаза.
  Мужики, втайне претендовавшие на должность зав лабораторией, были ошарашены стилем работы Златы. Она ни разу не повысила голос. Но никто не смел и ослушаться ее. После обхода завода заходила в кабинет. Садилась за стол. С первых дней работы генераторы сигналов различных частот, частотомер, только появившиеся тогда электронные счетчики импульсов, осциллограф и другая аппаратура, пылившаяся высоко на полках, перекочевала на, венчающий ее рабочий стол и, изготовленный по ее эскизу, невысокий стеллаж. Начальник столярного цеха, обычно затягивающий исполнение заказов, после любезной просьбы Златы, самолично контролировал исполнение заказа. На установку стеллажа прибыл лично, суетился и больше мешал.
  Но поразившим мужиков, особенно радиолюбителей, было то, что на ее столе постоянно дымился паяльник. Едва кончалась бумажная работа, которую она, как и все остальное, выполняла тщательно, на рабочем столе появлялись самодельные шасси, невиданных доселе, постепенно обрастающих деталями, радиоконструкций. Злата со студенческих лет занималась любительским радиоконструированием.
  Среди КИПовцев пронесся слух. Злата конструирует универсальный, с расширенным диапазоном возможностей, испытатель ламп, диодов и транзисторов. Многие мечтали сконструировать такой аппарат. В продаже в конце пятидесятых такой роскоши не было. Были отдельные схемы в, популярном тогда, журнале "Радио". Но, чтобы в комплексе? Да еще с такими возможностями? Девка?
  В лаборатории КИП стало традицией оставаться после работы и заниматься радиотехническим творчеством. Один, занятый в свободное время поиском по селам упавших метеозондов, комбинировал и из сверхминиатюрных ламп пытался собрать приемо-передатчик для связи с любимой девушкой. Другой копировал и собирал радиостанцию с кварцевой стабилизацией частоты по схеме "Недра". Как правило, все состязались в разработке радиоприемника, размером не больше спичечного коробка. Иван Николаевич еще на радиостанции начал и недавно закончил сборку, налаживание и калибровку лампового вольтметра с зеркальной, повышенной точности, шкалой.
  А тут, универсальный испытатель ламп! И кто? Бегает по всему заводу в простых спортивных, за четыре рубля, брюках и синем халатике. Как пацаненок! Нет, главный энергетик была больше похожа на строптивого цыганенка! Но техническое любопытство перевесило мужское высокомерие и амбиции Ивана Николаевича. Постучался как-то в конце рабочего дня в узенькую дверь.
  - Открыто! Входи!
  Иван Николаевич вошел. Злата как раз возилась с испытателем ламп. Иван Николаевич подошел поближе. Боже мой! Еще не видя схемы, не зная технических возможностей, гость был сражен наповал! И чем? Компоновкой деталей и монтажом! Все, казалось, было на своем месте! А монтажные жгуты! Будучи знакомым с высококлассным монтажом последних, подчас секретных военных радиостанций, он был на грани шока. Перед ним на столе стояло само совершенство монтажа! И это при сочетании многожильной проводной системы и, только начинавшего в те годы развиваться, печатного монтажа.
  Наметанным взглядом Иван Николаевич оценил. Печатную плату травила сама! А полуда какая!? Как зеркало! Каким припоем она лудила? Он наклонился ближе. Давая ему возможность рассмотреть конструкцию, Злата отстранилась. Только сейчас Иван Николаевич ощутил запах, который мгновенно лишил его, видавшего виды молодого мужика, разума. Это не были духи! Это был природный запах чистого девичьего тела! Какая-то волшебная, еле ощутимая смесь аромата раздавленной фиалки с привяленным, недавно скошенным на берегу Куболты, сеном.
  Он знал себе цену, Иван Николаевич ... В армии и сейчас чувствовал на себе вожделенные взгляды девчат. Он не был святым. Но ни одна еще не захватила его сердце так, чтобы он почувствовал:
  - Вот те силки, которые меня не отпустят!
  Так было и сейчас. Ощущая свою мужскую неотразимость, Иван Николаевич, чтобы лучше рассмотреть незнакомую деталь, наклонился ниже и протянул руку к интересующей его детали. При этом, словно невзначай, он коснулся предплечьем того, чего не надо было касаться. Ох, как не надо было!
  Неженской силы пощечина отбросила его голову в сторону. Заболела почему-то шея! Кабинет поплыл. Иван Николаевич приложил ладонь к, горящей щеке. У него не стало ни сил, ни эмоций. Уйти? Остаться? Что делать? Получив удар такой силы от мужика, он знал, что он бы с ним сделал! А тут?
  Перед ним стояла девочка-подросток. Глядя в его глаза своим изумрудным кошачьим взглядом, она спокойно, словно ничего не произошло, спросила:
  - Так какая деталь вас интересует?
  В глазах ее плясали черти. Иван Николаевич видел это, но не мог с собой совладать. В голове его колотушкой стучала одна и та же мысль:
   - Как бы кто не вошел? Как бы кто не вошел? Как бы ...
  Щека его горела меньше. Но почему-то онемела. Казалось, онемел его язык, он сам весь онемел! Чтобы как-нибудь выбраться из глупой ситуации, в которую полез самостоятельно, машинально показал пальцем на деталь.
   - А-а ... Это действительно относительно новая вещь. Разработано в Киевском институте электродинамики. Это ОКР (опытно-конструкторская разработка). Мне подруга жменю передала. А по простому - это мостиковая схема двухполупериодного выпрямителя, как селеновые АВСки. Только слаботочные и малогабаритные. Есть кремниевые и германиевые. Для испытания транзисторов такие мостики в самый раз. Если понадобятся, обращайтесь!
  В это время открылась дверь. В кабинет вошел старейший работник завода, ведущий групповой лаборатории по разработке новых методов консервирования фруктов и ягод - лиофилизацией ( высушивание под глубоким вакуумом при температуре, близкой к абсолютному нулю). Он подошел к Злате, галантно поклонился и поднес ее кисть к своим губам.
  - Вы остерегайтесь, Златонька, этого многоопытного дамского сердцееда! Остерегайтесь! Хотя талантлив, как дьявол! Иван Николаевич! - старейшина консервной промышленности повернулся к нему. - Почему бы вам не поступить и закончить факультет радиоэлектроники?
  - Надо подумать! - благодарный старику за такой легкий выход из щекотливой ситуации, Иван Николаевич шутливо раскланялся и вышел.
  - Хорошо, что я стоял правой половиной лица к окну. Не заметил, кажется, старый дьявол! Слава богу! - спускаясь по лестнице, подумал незадачливый ухажер.
  Однажды, монтируя приборный щит на автоматической линии, почувствовал, что за его спиной кто-то стоит. Иван Николаевич не любил, когда кто-то стоял за спиной и смотрел на его работу или читал то, что читал он сам. Он хотел повернуться, чтобы отослать наблюдателя подальше, но в это время услышал:
  - Монтаж грамотный, но уродлив до безобразия! Двойка!
  Стих звук удаляющихся каблуков. А он по настоящему чувствовал себя первоклассником, схватившим двойку. Он по новому оглядел свой монтаж.
   - А ведь права, черт бы ее побрал! - про себя выругался Иван Николаевич.
  Такое же замечание он получил совсем недавно. От руководителя группы наладчиков Киевского института сахарной промышленности. Иван Николаевич вспомнил тщательно выполненный Златой монтаж испытателя ламп и транзисторов.
  - Двойка! - громко, словно выругался Иван Николаевич. - Двойка! И дурак!
  
  Не будем описывать развития отношений слесаря КИП и Автоматики с главным энергетиком и зав лабораторией завода, так как для этого потребовалось бы написать целый роман. Кабинет главного энергетика стал основной точкой притяжения в межличностных отношениях молодых людей целого завода. Неженатые молодые инженеры и техники, наладчики, приезжие консультанты ... Все упорно подбивали клинья, чтобы расширить ту крохотную щель, через которую могли бы найти путь к сердцу девушки нетрадиционной технической ориентации - девушке-радиоконструктору.
  Старше Златы почти на восемь лет, по сути без образования, но с оригинальным, нестандартным мышлением, Иван Николаевич часто преподносил сюрпризы в решении задач, над решением которых безуспешно бились, без преувеличения, целые коллективы специалистов. Он поражал Злату смелостью, с которой он, закончивший "три румынских класса и коридор", брался за решение, казалось невыполнимых даже в условиях НИИ задач. Несколько бессонных ночей на заводе и на техническом совете после придирчивого изучения, выносили вердикт:
  - Это, казавшееся невозможным, сделано! Сделано впервые! Надо оформлять заявку!
  Добросовестные кураторы предлагали помощь в поступлении в институт на заочное, предлагали себя в руководители будущих курсовых и дипломной. Нечистоплотные же аккуратно, до мельчайших подробностей срисовывали схемы, фотографировали и подав заявки, получали втихаря авторские свидетельства на изобретения. На ученых советах утверждались темы предстоящих диссертаций.
  На упреки Иван Николаевич легкомысленно отмахивался:
  - Мое от меня не уйдет! У меня еще уйма идей! Я не жадный!
  В конце ноября темнело быстро. Было совсем темно, когда они возвращались с работы. Неожиданно, встав на пути девушки, Иван Николаевич просто сказал:
  - Злата! Я тебя люблю! Давно ... Прошу тебя, выходи за меня замуж! - и опустился перед девушкой на одно колено. Взяв в обе свои мозолистые руки ее небольшую, словно детскую, кисть, поцеловал сначала пальцы, а потом, повернув, прижался губами к ладошке.
  Стояли так, казалось, целую вечность. Наконец Злата заговорила:
  - Скажу, как есть! Я тебя люблю! Тоже давно! Но у меня были "консультанты" доброжелатели. Да и записки в дверных щелях нахожу. Это, скорее, твои соперники. Все они утверждают, что ты алкоголик. Запойный. Вот этого я боюсь. Боюсь обмануться. У меня на этой земле больше никого нет. Родители погибли в один миг, когда мне было три года. Я их совсем не помню. Бабушка рассказывала. Когда упала бомба, мама, упав, скорее всего уже мертвая, случайно укрыла меня собой. А потом, когда я училась в институте, умерла бабушка. Сердце у нее было больное. - помолчав, Злата продолжила. - Ах, как я боюсь ошибиться!
  - Все, что говорили, правда! Было! Клятвам не верю! Но скажу просто. Пока мы будем с тобой вместе на этой земле, в рот спиртного не возьму. Не губи, поверь! Говорят, на руках носить буду, пылинки сдувать буду! Этого мало. Я вручаю тебе мою жизнь. Она твоя! Распоряжайся!
  Свадьба в заводской столовой была скромной. После свадьбы молодые поселились у старшей сестры Ивана, более десяти лет назад переехавшей на постоянное место жительства в городок. Большой просторный дом, четыре комнаты. Два входа. Один боковой, другой через веранду.
  Две комнаты заняли молодые, в двух осталась, два года назад овдовевшая сестра. У ее покойного мужа было высокое давление. Когда позапрошлой осенью он вскапывал огород, внезапно уперся грудью в лопату, затем, как стоял, завалился набок. Поскольку он был трудоспособного возраста, вскрытие производил судмедэксперт. Выйдя из морга, коротко сказал, ожидавшим результата, родственникам:
  - Кровоизлияние. Обширное ... Шансов у него не было.
  Сын Марии, курсант Рязанского военно-радиотехнического училища приехав вечером накануне похорон, следующим вечером уехал. У него как раз шла зачетно-экзаменационная сессия.
   - Живите, Сережа, скорее всего домой не вернется. Будет мотаться по Союзу. А ты, доченька! (С самого начала их знакомства она называла Злату дочкой). Располагайся так, как тебе понравится. Тесно нам не будет.
   В это время в городке стали уплотнять приусадебные участки. На новое строительство выделяли только шесть соток. У Марии было пятнадцать. Ранней осенью, придя с работы, Иван Николаевич со Златой застали сестру в самых расстроенных чувствах:
   - Приходили из архитектуры и горсовета. Сделали обмер участка. Сказали, что шесть соток выделят очередникам под частное строительство. Я сказала им:
   - Мы живем двумя семьями.
   - Ну и что? - спросил архитектор. - Площадь вашего дома позволяет проживать трем жильцам.
   - Но брат, - соврала я, - весной будет строиться. Зачем же ему искать участок. А я старею.
   - Давайте, - продолжила после короткого раздумья сестра, построим на той половине огорода времянку. И место будет занято и мне на старости хватит! И вместе все будем!
   Назавтра в архитектуру и горсовет пошла Злата. Вскоре вернулась она с разрешением на строительство.
   - В архитектуре сказали, если весной не начнем строительства, участок могут передать другим.
   - Не успеют! - сказал Иван Николаевич. - Я уже выписал через завод камень, котелец и цемент. Через неделю начинаем копать траншеи для фундамента.
   Вечером, во время ужина Злата сидела задумчивая, словно прислушиваясь к чему-то. Внезапно она побледнела, выскочила из-за стола и, прикрыв рот ладонью, выбежала на улицу.
   - Что с ней? - недоумевая, спросил Ваня. - Отравление, что ли?
  Мария истово перекрестилась:
   - Слава богу!
   - Что с ней?
   - Что с ней? Что с ней? Отравление у нее, от тебя, дурак!
   Ваня, понимая и не понимая до конца, повернулся к входящей на кухню, Злате. Злата, с покрасневшими от слез глазами, смотрела на Ваню с улыбкой.
   - Неужели? - еще не приходя в себя, спросил Иван Николаевич. - когда?
   - Когда, когда? - какая разница? Господи! Помоги, чтобы все было хорошо! - повернувшись к Ване, уже приказным тоном сестра сказала. - Никаких строек! Ничего тяжелого не поднимать! Отныне стирать все буду я. А ты, лучше бы колодец выкопал, пока что. Воды для стирки надо будет много!
  Заплакала Ванина старшая сестра счастливыми слезами.
   Ночью, лежа в постели, молодые супруги, пожалуй впервые вели себя целомудренно. В окно смотрела полная луна. Злата, закинув руки за голову, смотрела вверх широко распахнутыми глазами. Иван Николаевич, лежал, подставив ладонь под щеку, и смотрел на Злату, словно видел ее впервые. В свете луны ее зеленые глаза приобрели еще более яркий изумрудный оттенок. Иван Николаевич, бережно погладив ее шею и грудь, неожиданно для себя тихо произнес:
   - Кися!
   Злата неожиданно напряглась. Затем руки ее обвили Ванину голову и шею. Повернувшись в постели, она навалилась на его грудь. Взяв в свои ладошки его виски, она бесконечно долго целовала мужа. Больше всего досталось глазам.
   - Папа! - не сдерживаясь крикнула Злата. Обняв голову Ивана Николаевича, прижалась к его губам щекой, повторила:
   - Папа! Я вспомнила! Папа любил брать меня на руки, кружился со мной в вальсе под любую музыку. Потом подходил к окну и, повернув мое лицо к солнцу, говорил:
   - Кися!
  Помолчав, Злата неожиданно ошарашила Ивана Николаевича:
   - Я вспомнила его. Как перед собой вижу! Ваня! Ты очень похож на него! Очень! - немного помолчав, с грустью добавила. - А вот маму никак не могу вспомнить ...
  Ивана Николаевича новость о беременности Златы подстегнула. С ребятами из передвижной механической колонны договорился быстро. Через неделю широким буром был вырыт колодец. Поставили бетонные кольца, водрузили ажурно отлитый из железобетона, сруб с воротом. На конце тонкого тросика на карабине вращалось ведро. Одним словом, объект строители-буровики сдали, что называется, "под ключ".
  Разобрали часть забора с параллельной улицы. Ежедневно урчали машины, завозя на усадьбу камень, котелец, железобетонные столбы, гравий, песок. С бригадой строителей договорился Иван Николаевич быстро. К осени стало меньше заказов. А сама осень, как на заказ, была сухой.
  Только молодые не времянку решили строить, а высокий светлый дом. Обидевшись вначале, Мария азартно взялась за дело. Кухарила, бегала по магазинам за продуктами, еженедельно на базаре закупала овощи. А молодые, уже будущие родители по вечерам сидели допоздна, рисуя планы дома, раз от раза все больше и замысловатее.
  До морозов дом был поднят и накрыт красной черепицей, привезенной родственниками Златы из-под самого Рогатина. Окна, не доверяя никому, делал двоюродный брат Ивана Николаевича. Привезли лесоматериалы, сложили часть в дом, часть под забор и тщательно укрыли от непогоды.
  Первого мая Злата решила остаться дома. Она была уже в декретном отпуску, но в коллектив тянуло. А тут какая-то тяжесть в пояснице. Иван Николаевич пошел на завод. Вместе с коллективом прошли до центральной площади. А у Златы начались схватки. Мария побежала к соседу, имевшего мотоцикл с коляской. Благо больница была недалеко. Из мотоциклетной люльки Злату уже поднимали санитарки и шофер санитарной машины.
  Роды были тяжелыми, плод был большим. Врачи стали подумывать о кесаревом сечении. Но Злата со своей задачей справилась на "пять". К концу дня в родильном отделении заорала здоровая, крупная девочка. Ослабевшая от тяжелых родов, Злата, едва взглянув на дочь, улыбнулась и сказала:
  - Первого мая. Пусть будет Маей! - и в отличие от многих рожениц, уснула. Даже врачи стали беспокоиться. Спала и дочка. А вокруг здания больницы, выкуривая сигарету за сигаретой, возбужденно ходил Иван Николаевич. К жене и дочке не пускали, сказали, что завтра. Бог весть какие мысли посещали Ваню в те часы. Домой его увела Мария:
  - Завтра с утра и пойдем! Тогда и увидим!
  Послеродовый период проходил у Златы благополучно. На удивление всему персоналу, молока у миниатюрной Златы было столько, что после кормления заставляли сцеживать и кормили других детей, мамы которых не имели молока. На пятый день высохла и самостоятельно отпала пуповина.
  Когда девочку привезли домой, Мария, едва взглянув на ребенка, с трудом скрыла свое разочарование. Мая была похожа на папу. Мария хорошо помнит маленького Ванюшу. А Марии так хотелось, чтобы племянница была похожа на мать, на Злату. Но, успокоила Мария себя: детей и родителей не выбирают. Главное, Ваню не тянет на спиртное!
  Как и Мария, Ваня также ощущал разочарование. Ему было не все равно кто: мальчик или девочка. Ваня хотел дочку. Но при этом она должна быть похожей на маму, на Злату.
  Все было, как у людей. Девочка росла здоровой, Злата быстро поправлялась. Несмотря на обилие выделяемого молока, она даже стала набирать в весе. Дом строился. Каждая суббота стала для коллектива электроцеха и КИПовцев субботниками. Люди приходили без приглашения. В коллективе решили переселить новоселов в свой дом к октябрьским праздникам. Так и случилось. Только Мария была недовольна, ревновала девочку даже к собственной матери.
  Мая росла, Злата вышла на работу. Все заботы о девочке с радостью взяла на себя Мария. Когда-то еще у нее будет свой внук? Ее Сережка только курсант! Ваня закончил заочное отделение техникума, собирался везти документы в институт. Решил во львовский, где училась Злата. А Мая, тем временем пошла в школу. Училась без напряжения, охотно.
   В это время познакомился с Иваном Николаевичем и я. В то время я начал свое увлечение с усилителя низкой частоты, приемников прямого усиления. Потом меня увлекла контрольно-измерительная аппаратура. До недавнего времени у меня сохранялся и работал простой тестер, не уступающий по техническим параметрам заводским. Однажды вместе с более маститыми любителями мы были у Ивана Николаевича. Это было время начала черно-белого телевидения. Антенны, водруженные на вышки высотой 15 - 20 метров с одним, а то и двумя уровнями растяжек, были направлены на Кишинев, потом и на Черновцы.
  У Ивана Николаевича в то время был один из первых серийных телевизоров КВН-49 с огромной линзой, наполненной дистиллированной водой. Такие телевизоры тогда были у многих. Ваня, всегда переполненный идеями, выискал в журнале "Радио" схему и описание конструкции части блока строчной развертки (пусть простит меня читатель за обилие радиотехнических терминов), выполненный на триодах с двумя индуктивностями, керамическими конденсаторами и массой мелких маломощных резисторов. Все это устройство заменяло одну лампу октальной серии с наружным металлическим колбой-экраном. Питание осуществлялось от блока питания самого КВН.
  Сигнал тогда был слабым. На экране "снежило", с трудом угадывались черты лица диктора. И вот, Иван Николаевич, вытащив родную лампу, вставил в гнездо, сконструированное им, устройство. Изображение стало чуть четче, но было далеким от желаемого. Иван Николаевич подкручивал миниатюрный подстроечный конденсатор, сдвигал и раздвигал витки, намотанных им, индуктивностей. Изображение, если менялось, то в худшую сторону. Вывел Иван Николаевич режимы на оптимальный вариант. Все! Больше не выжмешь. Придется мириться!
  Злата занималась с Маей в соседней комнате. Послышался ее, больше похожий на девчоночий, звонкий голос:
  - А какая несущая частота, электронщики?
  Ваня пожал плечами. Мы тоже посмотрели друг на друга. Никто не замерял частоту, да и осцилограф, и частотомер были единственными на заводе. А я тогда был совершенно "зеленым".
  А голос Златы продолжал:
  - Не имеет значения точность частоты! Важно, что она по самой функции блока высокая. Возьми спички, намотай ватку, со спиртом протри керамические конденсаторы снаружи и внутри трубочки и посмотрите. Конденсаторы сняты с БУ аппаратуры?
  - Да!
  - Наверняка осевшая пыль, плюс влажность в доме создают для высокой частоты токопроводные условия. Конденсаторы дают утечку, уже не говорю о шунтировании. Это же высокая частота!
  Иван Николаевич достал флакон наполненный, так называемым, абсолютным спиртом. На четверть флакон был заполнен силикагелем. Навернули тампончики. Тщательно протерли всю керамику, подстроечный конденсатор. Особенно много черноты, считай грязи, достали из внутреннего просвета трубочек керамических конденсаторов. Меняя вату, окунали тампончики в, налитый в крохотную рюмку, спирт, протирали до полной чистоты. Потом долго сушили на краю кухонной плиты. Наконец решились. Вставив устройство в панельку, мы с изумлением заметили, что изображение на экране стало значительно более четким. Вот тебе и женщина-радиолюбитель!
  
  Вернувшись с очередной длительной командировки в Киевский институт пищевой промышленности, Иван Николаевич заметил, что Злата побледнела, похудела, лицо ее потеряло привычно задорное выражение.
  - Ты не заболела?
  - Да нет вроде! Работала много, перенервничала с комиссиями, стала чувствовать, где у меня сердце. А так ничего.
  Все улеглись. После трехнедельной разлуки, соскучившись, Иван Николаевич ласкал Злату. Рассказывая мне через несколько лет, когда я закончил мединститут, той ночью он ощутил уплотнения на левой груди любимой жены.
  - Ты чувствуешь уплотнения? С чего бы это?
  - Да! Думаю, что это связано с женским циклом.
  - Болит?
  - Чуть-чуть, когда трогаю сама. Когда трогаешь ты, не болит.
  Наутро, позвонив на работу, пошли к врачу. Сначала направили на рентген. Врач долго и озабоченно изучал снимок:
   - Разденьтесь по пояс.
  Ошупывая молочную железу слева врач нашел те же уплотнения, которые обнаружили они с супругом вечером. Под мышкой слева доктор прощупал такие же уплотнения, только более болезненные.
  - Наши условия не позволяют провести полноценное обследование и установить точный диагноз. Необходимо подъехать в республиканские учреждения. Я дам направление.
  Провожая пациентку, доктор еле заметно подал головой знак Ивану Николаевичу, с которым были знакомы много лет. Проводив Злату домой, по дороге на работу, зашел к врачу.
  - Ничего утешительного сказать не могу, Ваня! Подозреваю онко. Боюсь, что поздновато вы обратились. Даю направление и записку моему коллеге, чтобы он оперативнее провел вас по кабинетам.
  - А если в Киев? - Иван Николаевич вспомнил руководителя группы наладчиков, брат которого, по рассказам, был заместителем директора онкологического института.
  - Без проблем! С этим направлением можете ехать хоть в Москву. Ваня! Только не задерживайтесь. Чем раньше, тем лучше. Постарайся с женой говорить поделикатнее, чтобы не травмировать ее известием.
  - Мне кажется, она догадывается! - сказал Ваня.
  - Езжайте хоть завтра. И так, боюсь, чтобы поздно не было.
   Иван Николаевич низко опустил голову. Помолчав, доктор, у которого в отделении Иван Николаевич неоднократно ремонтировал медицинскую аппаратуру, а дома телевизор, сказал:
   - Ваня! Только об одном прошу тебя! Не пробуй залить проблему рюмкой. Это ее убьет ...
   В Киеве Злату положили в тот же день. Потом три дня обследования. Без споров вывод был однозначным: поздно! Метастазы распространились в подмышечные и надключичные лимфоузлы, легкие, печень, средостение. Были выявлены небольшие, но множественные очаги метастазов в позвоночнике. И все это в таком молодом возрасте.
   Оперировать было поздно. От радиотерапии Злата отказалась сама. Назначили общеукрепляющее лечение. Злата сама отдавала во всем себе трезвый отчет. На обратном пути Ване было особенно тяжело. Но Злата вела себя так, словно не Ваня ее, а она сопровождала его на консультацию в медицинское учреждение, одна надпись на вывеске которого, означает окончательный, не подлежащий обжалованию, приговор. По крайней мере, таким было отношение людей к онкозаболеваниям пятьдесят-шестьдесят лет назад.
   Первый серьезный звонок прозвучал на заводе. Несмотря на запрещение врачей, Злата вышла на работу. Спускаясь по лестнице, по которой она ежедневно бегала вверх-вниз много лет подряд, ощутила, что нога ее не ступила в привычную точку, а задержалась, словно ее кто-то удержал и потянул книзу мягкой, но сильной рукой. Злата оступилась и, схватившись за перила, едва удержалась на ногах. Тут же последовал прострел, казалось, по всему позвоночнику.
   С приступом острого радикулита Злата слегла. От госпитализации отказалась. Не имея медицинского образования, он знала, откуда этот радикулит. Маю Мария забрала к себе. Девочка молчаливо приняла изменение ситуации в семье без слез и истерики. У девочки оказался мамин характер. Уходя в школу, не забывала зайти к маме и сказать:
   - До встречи!
   Вернувшись, первым делом заходила в мамину комнату и, поцеловав в щеку, рассказывала о школьных делах. Потом уходила к тете Марии, обедала и выполняла домашнее задание. Вечером никогда не забывала навестить маму.
   Иван Николаевич взял очередной, причитающийся ему отпуск. Потом за свой счет. Он никому, даже старшей сестре, не позволял ухаживать за Златой. Часто приезжала Люба, младшая сестра. Пыталась подменить Ваню в, казалось, не мужских делах по уходу за больной. Ваня благодарил, отказывался и отсылал сестру домой.
   Злата держалась стойко. При виде входящего в комнату Ивана, она всегда улыбалась своей, присущей только ей, улыбкой. Однажды Иван Николаевич ушел в магазин за продуктами. Возвращаясь, еще от калитки услышал плач его Златы. Она плакала как ребенок, навзрыд, с громкими всхлипываниями и икотой. Ваня пошел к сараю и стал громко ругать ни в чем не повинного Тузика. Тузик, прижавшись животом к земле, лежал, положив мордочку на лапы. Он смотрел Ивану Николаевичу в глаза не собачьим, казалось, все понимающим взглядом. Потом коротко негромко тявкнул. Он невольно принял участие в театральном действии, предупреждая Злату, что хозяин во дворе.
  Иван Николаевич, подавив в себе рыдание, постоял еще несколько минут. Он прошел на кухню, положил на стол авоськи и с сухими глазами вошел к Злате. Глаза ее были сухими. Поговорив ни о чем, поднял, уже, казалось, ничего не весившую, словно пушинку, свою жену, перенес ее на диван, на котором в последнее время в приглядку проводил ночи сам. Поменяв постель, перенес Злату в ее кровать и, укрыв, аккуратно подоткнул одеяло.
  Затем Иван Николаевич прошел в гостинную. Там, в серванте, всегда, несмотря на то, что Иван Николаевич уже много лет не употреблял алкоголь, стояли бутылки. Тупо и долго, словно впервые увидев, смотрел Иван Николаевич на бутылки. Стараясь не стукнуть стеклом о зеркало, из глубины ниши достал ажурную сувенирную бутылку с дважды перегнанным абрикосовым самогоном. Его принес при рождении Маи Любин муж, Митя. Так и простояла ажурная бутылка более десяти лет.
  Стараясь лить по стенке, бесшумно налил Иван Николаевич полный большой фужер. Прошел на кухню, сел за стол, потом встал. Долго смотрел он на наполненный прозрачной, как слеза, домашней водкой фужер. Потом прошел в ванную. Посмотрев на свет, понюхал. Открутил кран. Под шум льющейся воды вылил самогон в умывальник. Прополоскав фужер, помыл руки, лицо. Тщательно и очень долго вытирал руки. Потом пошел к Злате.
  Присев на край ее кровати, ее любимой роговой расческой причесал ее волосы. Крупные ее кудри за время болезни отросли. Только сейчас они стали мягче, волос более редким. Причесывая, заметил по всей ее голове проблески серебряных нитей, седину.
  Злата медленно подняла свою руку и положив ее на Ванину, чуть слышно произнесла:
  - Не надо! Дочка на тебе ...
  Иван Николаевич кивнул головой.
   Однажды, после обеда Злата взяла в свои, совсем уже слабые, высохшие и пожелтевшие руки, Ванину мозолистую руку. Как когда-то он приникал к ее теплой ладошке, впавшими прохладными губами прильнула к его широкой ладони:
   - Ваня! Мне так захотелось фиников. Тысячу лет их не ела.
   Раньше она любила дешевые финики, предпочитая их пирожным, шоколаду и конфетам. Финики продавались только в центральном гастрономе городка, в двух километрах от их дома. Ваня прикинул:
   - Никого из соседей сейчас с машиной дома нет. - Машин тогда вообще было мало. - пойду пешком!
  Когда он входил с кульком фиников во двор, увидел Марию, вяжущую к ажурным прутьям козырька над крыльцом полотенце и траурный платок ...
  - Она все чувствовала и все знала! Специально послала меня в магазин! Злата, моя, Злата! И поцеловала меня на прощанье! А я, дуб, ничего не понял! - молча и больно стучало в его голове.
  Нелепой круговертью пронеслись дни после кончины Златы. На похоронах Иван Николаевич выглядел старым, безропотно ждавшим и своего часа, родственником, пришедшим по долгу к дальней родне. Он безучастно сидел на косо срезанном пеньке у сарая и непрерывно курил. Лицо, уши и нос его пожелтели поздней осенней желтизной. Глаза его были сухими. Ничего не видя, взгляд его был направлен куда-то вдаль. Когда его о чем-то спрашивали, он поворачивал голову вместе с прямо смотрящими, как у слепого, мутными неподвижными глазами.
  Готовили Злату к похоронам сотрудники всего завода. Так и хоронили всем заводом. По дороге на кладбище к процессии примыкали новые, подчас незнакомые люди. Процессия растянулась на два квартала.
  Потом три дня, девять дней. На сороковинах сидели все свои: родня, соседи и сотрудники электроцеха и лаборатории. Иван Николаевич со дня смерти жены не проронил ни слова. Только глаза его бесцельно смотрели перед собой. Словно видели что-то, невидимое другим.
  - Ваня! Уже не вернешь! А жить и помнить надо!
  - Где там? Не спит, не ест! - это был голос Марии. - Девочку поднимать надо!
  Мария кивком головы указала на, высокую для своего возраста, девочку, в черной косынке и траурном платье, разносившую вместе со взрослыми женщинами угощение по столам. Все невольно повернули головы. Побледневшая и похудевшая за прошедшие недели Мая была точной копией папы.
   Неожиданно Ваня, впервые со дня кончины Златы, зарыдал каким-то низким хриплым утробным рыком. Все пришедшие на сороковины оцепенели. Никто его не успокаивал. Пусть выкинет из себя всю боль!
  
  Отпуск без содержания еще не закончился, когда Иван Николаевич вышел на работу. Не прошло и недели, когда Ивана Николаевича вызвали к главному инженеру. В кабинете главного был начальник лаборатории КИП.
  - Иван Николаевич! Лида (радистка), как работающая с высокой частотой, с пятницы уходит в декретный отпуск. Не смог бы ты на время декрета заменить ее на радиостанции. Не забыл еще азбуку Морзе? - пошутил главный инженер.
  Словно угадали Ванино тайное желание. Ему, против обыкновения, хотелось побыть одному. Он согласно кивнул головой.
  - Азбуку не забыл. А вот рука, боюсь, уже не та. Большой перерыв. Ключа давно не чувствовал. Второй ключ необходимо привинтить ... Неподключенный. За несколько дней рука восстановится.
  - На время замещения должности сохраняется ваш оклад по основному месту работы согласно разряда. Плюс за вредность.
  Начальник КИП привел Ивана Николаевича в комнату, где располагалась радиостанция. Представил их друг дружке, хотя надобности в том не было. В кабинете когда-то плавали облака сизого дыма и воздух был насыщен табачным перегаром. Сегодня едва ощутимо пахло лавандой. Да и технику частично поменяли. Испытанная временем старая надежная радиостанция все также выделялась на фоне обоев черным "Муаром! Вместо старых радиотелефонных "Урожаек" появились две новые, для связи с колхозами и соседними заводами. Чтобы частоту не перенастраивать.
  Закрепил Иван Николаевич телеграфный ключ. Уселся поудобнее. Первые точки-тире были неловкими. Перерыв в работе был длительным. Но через двадцать минут Лида с удивлением повернулась к Ивану Николаевичу:
  - Иван Николаевич! Тренируйтесь по другим текстам. Возьмите хотя бы инструкции по технике безопасности. А это ваше! Глубоко личное!
  - А что, понятен почерк?
  - По стуку вашего ключа легко читать тексты, переданные на самой высокой скорости. Вы лучше про себя думайте. Даже ключу не доверяйте!
  Иван Николаевич опустил голову. Он действительно передавал азбукой Морзе письмо покойной Злате:
  - Дорогая, милая, ненаглядная, неповторимая, единственная любимая моя Златонька. ...
  - Спасибо тебе Лида! Ты права!
  К концу первого дня Лида сказала:
  - Все, Иван Николаевич! С завтрашнего дня садитесь за основной ключ. Вы словно не выходили из этой комнаты все эти годы!
  - Лида! Кто будет брать твое молоко за вредность? В декретном отпуску эта льгота сохраняется.
  - Будет приходить Виктор, мой муж
  - Я скажу на выдаче, а он пусть забирает и расписывается за мою порцию. Я молоко не пью.
  - А дочка ваша? Ей тоже нужно молоко!
  - У моей сестры корова. Так, что молока нам хватит на всех!
  Потекли медленные бесцветные дни. Работа, столовая, дом. Вечером подготовка к установочной сессии, ремонт радиоприемников и телевизоров. Соседи и знакомые ценили его как специалиста. Мая полностью перешла жить к тете. Дочь с отцом виделись только по вечерам и все больше отдалялись друг от друга. Проходя мимо открытого окна времянки на половине сестры, услышал слово, которое пригвоздило его к земле. Он не мог ошибиться. Слух у Ивана Николаевича был отменный. Он услышал:
  - Мама! Куда ты положила ситечко?
  Ивану Николаевичу показалось, что он сходит с ума. В ту секунду он был уверен, что ответит его Злата! Но Иван Николаевич услышал голос Марии, его сестры и тети его Маи:
   - Ой, с возрастом память подводит! Доченька! Посмотри в шуфлядке справа внизу.
   - Есть, мама! Спасибо!
   Иван Николаевич не мог двинуться с места. Из горла его рвались рыдания. Он почувствовал, что сейчас он завоет с хриплым рычанием, как тогда, на сороковины. Он поспешил уйти. Потом, уже лежа в кровати, он без конца воспроизводил короткий разговор дочери и сестры. Давящие грудь тиски постепенно отпускали его душу.
   - Кому же его дочь скажет: "Мама!"
  Он не мог представить себе, что Мая обратится с этим словом к другой женщине. Златы больше не будет! Заменить ее никто не сможет! Мая выбрала сама! Пусть будет так! Обида улетучилась. Книга со схемами, которую он держал в руках, упала на грудь. Иван Николаевич впервые за много дней провалился в глубокий сон.
  Приближался период установочной сессии. Несмотря ни на что, Иван Николаевич решил продолжить учебу. По радиотелеграфу Иван Николаевич проинформировал Ангелину, это была старший администратор связи Молдпищепрома, о необходимости отъезда на сессию. На время сессии пообещали прислать одного из радистов стажеров.
  
  На первом пути Львовского железнодорожного вокзала остановился поезд. Среди покидающих вагон пассажиров был Иван Николаевич. Чтобы не терять времени, решил взять такси. Скоро он был на Заводской, где у одинокой старушки пять лет жила Злата. Он поднимался на третий этаж по скрипучим с невообразимыми лабиринтами деревянным лестницам. Чтобы подняться на третий этаж, ему необходимо было выйти во внутренний дворик на длинную террасу и по ней до первого поворота налево. Потом снова узенькая деревянная лестница.
  Проходя мимо открытой форточки, ощутил острый запах шоколада. Злата рассказывала, что совсем рядом, в пятидесяти-шестидесяти метрах от дома старушки находится шоколадная фабрика. Здесь все пропитано этим запахом. Этим воздухом дышала Злата! Не может быть, чтобы в огромном пространстве этого района города не сохранились частички воздуха, которыми дышала Злата. А может эти частицы сохранились и проникают в его легкие сейчас, тут, где она бегала по этим шатким скрипучим лестницам. Спокойно ходить Злата не умела. Вот и дверь с пузырящейся от старости краской. На двери эмалированный старый польский герб и номер квартиры. 17. Он остановился, перевел дух, несмотря на то, что поднимался совсем невысоко. Ему не хватало воздуха от волнения! Так можно сойти с ума!
  Звонка не было. Надо подергать за цепочку. Рычажок в самом верхнем углу двери завибрировал. По ту сторону двери раздался мелодичный звонок колокольчика. Наконец послышались шаги. Голос за дверью спросил:
  - Кто там ест?
  Иван Николаевич растерялся, потом вспомнил, что сама Злата была, по ее рассказам, древних польских кровей.
   - Я от Златы! - понимая бессмысленность положения, ответил гость.
   - А- а ! Златка! Злота моя дзевчина!
  Защелкали замки. Потом массивный засов. Дверь открылась. В узком коридоре стояла сгорбившаяся древняя сухая старушка, за спиной которой на противоположной стене висело католическое распятие. Об этом распятии рассказывала ему Злата!
   - Гдзе есть Злата? - удивленно и обеспокоенно спросила старуха. - Пшейдж.
  Ваня понял, что старуха приглашала его войти. Он разделся, с портфелем прошел в большую комнату. Вытащил из портфеля фотографии. подал их женщине. Она принялась рассматривать фото. Вот сама Злата. А тут их свадебная фотография. Фотография маленькой Маи. Потом все вместе. Последней была фотография похорон, где Злата лежала в гробу.
  - То есть кто? - спросила старушка, указывающая пальцем на лицо покойной Златы.
  Иван Николаевич опустил голову.
   - Злата? Длячего умэрла? ( Почему умерла?).
  Иван Николаевич стал рассказывать. Он говорил на смешанном украинском диалекте, старушка - по польски. Но они великолепно понимали друг друга. Старушка сидела на стуле прямо, окаменелая. Потом встала, подошла к распятию и, прочитав молитву по-польки, перекрестилась:
   - Матка божа. Земия спочива в покою (Матерь божья. Пусть отдыхает в земле спокойно).
   Иван Николаевич только сечас увидел, что комнат больше нет:
   - Где же я буду спать? Может лучше в гостиницу?
   - Прошу прошения. Меня зовут Иван. Как ваше имя?
   - Пани Ядвига!
  Иван Николаевич понял, что отчества хозяйки ему не добиться.
   - Пани Ядвига! Я буду вас стеснять!
   - Нет! Нет!
  Пани Ядвига прошла в угол комнаты и задернула полог, закрывающий часть комнаты от пола до потолка.
   Утром Иван Николаевич пошел в институт, сдал документы, прошел краткое собеседование. Потом всех заочников собрали в одной аудитории. Ждали лектора. В это время в соседнем ряду в ответ на шутку, а может быть и шутливые ухаживания, молодая женщина воскликнула, обращаясь к соседу:
   - Сумасшедший! Прекрати!
  Но слово "сумасшедший" у нее прозвучало так, что у Ивана Николаевича пошел мороз по коже, по спине забегали мурашки. Женщина сказала нечто похожее на:
   - Шумашедший! - Точно так в минуты близости и любовных игр, шутя, кричала ему Злата.
   - Злата! - невольно вырвалось у Ивана Николаевича.
   - Откуда вы знаете мое имя? - повернулась к нему женщина.
   - Мою жену звали Златой. - ответил Иван Николаевич.
  До конца лекций Иван Николаевич ловил на себе взгляды женщины.
  Во время обеденного перерыва Иван Николаевич спустился в обширное цокольное помещение, где была столовая. Положив на стойку поднос, развернул одну из бумажных, стопкой лежавших, салфеток. На салфетку положил ложку и вилку. Одновременно, больше почувствовал, чем увидел, вставшего позади него в очередь очередного клиента. Скосив глаза, увидел, что это была соседка по аудитории, которую, как и покойную жену звали Златой. Иван Николаевич любезно предложил ей место впереди себя.
  - Нет, нет! Пожалуйста!
  Положив на поднос еду, Иван Николаевич продвигался к кассе. Мельком увидел, что, двигающаяся за ним, женщина положила на поднос те же блюда. У кассы, неожиданно для себя, сказал кассирше:
  - Считайте вместе! - пусть это будет поманой Злате, подумал он.
  - Нет, мне так неудобно! - не очень сопротивляясь, сказала Злата.
  Вытащив из внутреннего кармана бумажник, развернул его. Там была внушительная стопка двадцатипятирублевок. Иван Николаевич кажется не заметил, что его соседка цепким, но мгновенным взглядом оценила содержимое его бумажника. Расплатившись, Иван Николаевич вместе с новой знакомой сели за один столик. Минуту ели молча. Потом женщина спросила:
   - Почему вашу жену звали Златой? Вы что, развелись?
   - Нет, моя жена умерла!
   - Давно?
   - Очень давно! Кажется прошла тысяча лет!
   - И вы с тех пор один? Не женились?
   - Нет! - был короткий ответ Ивана Николаевича.
  Сам разговор ему был неприятен.
  В конце лекций Злата неожиданно предложила:
  - Давайте сходим в органный зал. Подруга должна была приехать из Самбора еще утром. Но ее нет. Не пропадать же билету!
  О львовском органном зале, расположенном в бывшем костеле, рассказывала ему в свое время его Злата. Костел Марии Магдалины, по ее рассказам, был построен более трехсот лет назад. Много раз перестраивался. Сам орган насчитывает свыше четырех с половиной тысяч труб.
  Погуляв по городу, они снова направились к политеху. Органный зал находился недалеко от института. Зал действительно представлял собой уникальное зрелище. Особое впечатление на Ивана Николаевича произвел алтарь со сценами из жизни Марии Магдалины.
  Первые звучания органа не оказали на Ивана Николаевича особого впечатления. Но потом, его, музыканта-трубача захватила поистине неземная музыка. В это время он почувствовал на своей кисти руку своей соседки. Убрать руку ему показалось невежливым. Женщина сама пригласила его в органный зал. После концерта они вышли на улицу. Злата держала Ивана Николаевича под руку. Сказать, что ему было неприятно, ничего не сказать. Рука женщины была тяжелой, не то, что легкая воздушная рука его Златы.
  У арки, венчающей длинный проезд в небольшой внутренний дворик, за которым виднелся такой же проезд на соседнюю улицу, Злата остановилась:
  - Я тут живу. Запрошую на чашку кави! - пригласила она Ивана Николаевича.
  Отказываться было неудобно. Снова путешествие по лабиринтам переходов, скрипящих деревянных лестниц и этажей старых, построенных несколько веков назад, львовских домов. Все так же, как у старушки Ядвиги, только сложнее.
  - Самостоятельно выбраться отсюда будет сложно. - подумал Иван Николаевич.
  Злата открыла дверь. Уже в прихожей Иван Николаевич сориентировался, что, пригласившая его женщина, живет одна. Только запахи квартиры отдавали нежилым, гостиничным духом. Иван Александрович снял обувь и вошел в гостинную. Злата прошла в другую комнату и скоро вышла в домашнем, откровенно открытом на груди, китайском, с павлинами, длинном халате. Предложив гостю помыть руки, открыла ванную комнату и прошла на кухню.
  Пока он мыл руки и вытирался, на кухне слышался перезвон посуды. Выйдя в гостинную, с удивлением увидел накрытым небольшой столик, который он вначале принял за журнальный. На столике стояла бутылка коньяка, какие-то микроскопические булочки с дорогой колбасой, сырами и икрой. Хозяйка расставила рюмки и бокалы.
  Иван Николаевич понял, что влип прочно. Самой главной опасностью, пожалуй, была бутылка коньяка. Пить ему нельзя, это однозначно. Все остальное не представляло для него особого интереса. Хозяйка его не волновала.
  - Зачем я согласился подняться? Надо было распрощаться и уйти.
   Хозяйка, тем временем, села наискось-напротив так, чтобы были видны из под полурасстегнутого халата ее длинные ноги. Налила рюмки:
   - За что выпьем?
   - Вообще-то я не пью. Мне врачи запретили. Опасно для сердца. - соврал Иван Николаевич.
  - От такого коньяка сосуды сердца только расширяются! Такой здоровый и симпатичный мужчина. Стыдно отказаться.
  Иван Николаевич пить не хотел. Он знал, что единственная рюмка может стать роковой.
  - Зачем я вообще приехал во Львов? - пронеслось в голове.
  Хозяйка оказалась настойчивой. Наконец Иван Николаевич сдался.
  - Если я после бокала водки не начал снова пить, то от рюмки? Правда, тогда я челюсть сломал ...
  Чокнулись, выпили. Злата пододвинула ему блюдо:
  - Возьми канапки с икрой, сыром ...
  Иван Николаевич понял, что канапка - это бутерброд. Хозяйка налила снова. Иван Николаевич сделал предостерегающий жест рукой.
   - Никаких "но". Совсем крохотные рюмки!
  От третьей рюмки Иван Николаевич категорически отказался. Поднялся, чтобы уйти.
   - Может останешься?
  Хозяйка подошла вплотную, глядя в глаза. А на него с укором смотрели изумрудные глаза его Златы. Его!
   - Оставайся, не пожалеешь! Вижу, у тебя давно женщины не было. Зачем мучать себя?
   Обстановка, близость женщины будили в нем знакомые ощущения. В молодости, особенно в армии, он не был святым. А Злата уже развязала его галстук. Разделись. Легли. И неожиданно Иван Николаевич почувствовал себя совершенно беспомощным. Чем больше в мыслях было желания, тем сильнее какой-то внутренний тормоз глушил все его мужское естество.
   Новая Злата обняла его и потянула на себя. Затем закинула назад правую руку. Вытянулась. Под мышкой новой знакомой поражала густотой кустистая растительность. И запах! Трудно было назвать это запахом! У Ивана Николаевича перед глазами встала его милая миниатюрная Злата. С самого начала их близких отношений он отметил, что Златка никогда не брила подмышек. Но она, удивительным образом выбирала время, и в его отсутствие стригла волос под мышками и других местах, которые он так любил.
   Однажды, вернувшись из командировки к восьмому марта Иван Николаевич привез и подарил жене небольшой пакет. Когда она его открыла, лицо ее приняло недоуменное, изумленное выражение. Она подняла глаза на Ваню. А он улыбался. Ее взгляд стал растерянным, словно ее застали за каким-либо неподобным, постыдным деянием. А Ваня распаковал небольшую коробочку и вынул электрическую машинку для стрижки волос.
   - Ты себе? - с надеждой в голосе спросила Злата.
   - Нет, это тебе! Тут есть разные накладки. Разреши я тебя постригу. Ты сделаешь мне невероятный подарок.
   Злата сопротивлялась недолго. В конце концов это касалось только их двоих. Закрепив накладку, которая, по его мнению, обеспечит нужную длину ее нежных волосиков, он приподнял Златкину руку. Злата вздрогнула всем телом, когда он прикоснулся машинкой к ее коже. Она вся напряглась. Машинка зажужжала. А Злата закрыла глаза. Ваня чувствовал как расслабляется ее тело. Другую подмышку Злата подставила сама. В тот день стрижка ограничилась только подмышками. А потом! ... Это стало их тайной традицией. Он тщательно и нежно выстригал ее волос ... А потом начиналось невообразимое ... Под неплотно прикрытыми веками, перекатываясь, плавали Златкины глазные яблоки. За ее короткое тихое "а" Ваня готов был отдать жизнь.
   А запах Златкиного тела, почему-то особенно подмышек! В период между стрижками Ваня любил, когда она откинув назад руки, закрывала глаза. Это стало элементом их любовной игры. Ваня зарывался лицом ей под мышку и неистово вдыхал, напоминающий размятую фиалку, запах. Потом он едва прикасался губами к ее волоскам.
   - Щекотно! - чуть слышно шептала она.
  Это было своеобразным сигналом. Ваня начинал обцеловывать всю ее подмышку. Сначала одну, потом другую. С подмышек поцелуи его переходили на кожу плеч, шеи, мочки крохотных ушей ...
  Первые годы их совместной жизни Злата, кожа которой всегда была атласно-сухой, сильно стеснялась своей чрезмерной потливости во время их интимной близости. Ваня тоже потел. Потом, когда оба лежали в изнеможении, Ваня целовал ее груди, живот. Затем Злата напрягалась. Это Ванины губы находили небольшую воронку, на дне которой притаился ее маленький пупок. Припав к воронке, Ваня с силой высасывал и вылизывал скопившийся обоюдный пот. Ее и его.
   - Тебе не противно? - шепотом спрашивала она.
   - Нет! Что ты? Я бы так выпил всю тебя по капельке до конца.
  Он понимал, что переступает некую общепринятую грань отношений в постели. Но он также знал и то, что это их отношения, их светлая тайна, в которой нет места другим.
  А сейчас Иван Николаевич видел густой волос, на расстоянии ощущал этот, без преувеличения, крепкий насыщенный мужской запах. Он видел, с сероватым оттенком, черноту кожи ее подмышек. И тут же! Несмотря на выраженную природную смуглость кожи Златы, кожа под мышками и всюду-всюду была матово белой. В отличие от вытянутых морщинистых черных сосков, лежащей рядом женщины, кожа златкиных сосков, как и все остальное, была розовой, как губы младенца.
   Он, выросший в деревне, раннем детстве бегавший по улице и купавшийся в озере голышом, не любил общие помывки в армии. После армии никогда не ходил в общие мужские бани. Он считал противоестественным видеть, как мужики, намылив мочалки, с остервенением натирали друг другу спины. Он не допускал, чтобы ему кто-либо тер спину. Сам он, несмотря на просьбы, находил повод для отказа. Эти "охи" и "ахи" в общей бане были для него чем-то сродни содомии. Он всегда мылся сам.
  Недаром один из старейших работников завода, продолжающий на пенсии работать сварщиком, по ложному доносу прошедший в свое время застенки тюрем и ГУЛАГ, так же никогда не мылся в общей мужской бане. Проходя через общий зал к душевым кабинкам, старый сварщик, отсидевший в неволе и не видевший женщин восемнадцать лет, отворачивал голову, комментируя по своему:
   - Пидорасы!
  И снова этот запах! Лежащая рядом с ним женщина повернула с наклоном голову и судорожно, с наслаждением втянула носом запах содержимого ее подмышки. Иван Николаевич почувствовал нарастающую тошноту.
  Иван Николаевич бессильно лежал рядом, проклиная себя за слабохарактерность и безволие, позволившие ему попасть в этот ад.
  - Да ты милый, что, импотент?
  Иван Николаевич скрипнул зубами.
   Женщина перегнулась через него. Долго наполняла доверху бокал коньяка. Потом подала бокал Ивану Николаевичу:
  - Выпей! Тебе надо расслабиться! Ночью сам проснешься, тогда и почувствуешь себя мужиком! Пей!
  Словно загипнотизированный Иван Николаевич залпом вылил в себя коньяк.
   - Спи! Утром все будет хорошо!
   "Злата" собрала посуду, рюмки, бокалы и бутылку. Тщательно завернула в тряпочку и спрятала в свою сумочку небольшой флакончик. Вернувшись, так же тщательно под краном вымыла всю посуду. Затем, стараясь не касаться пальцами, вытерла все досуха. Затем настала очередь ванной. Протерла столик и все остальное, чего могли касаться ее и Ванины руки. Проверила пиджак. Забрала все деньги и бумаги, оставив, предварительно протертый, паспорт. Протерла ключ и держа через салфетку, повесила в прихожей на вешалку, как предварительно договорилась с хозяйкой, сдавшей ей квартиру на три дня. Затем настала очередь всех дверных ручек.
  Подошла к "гостю", который храпел с каким-то прерывистым стоном. Осмотрела рубашку, свитер. Ошупала карманы брюк. Ничего интересного: Пачка сигарет, зажигалка, расческа, мелочь. Уже хотела отбросить брюки на ноги жертвы, когда обратила внимание на плотный широкий пояс. Стала осматривать. Под круговым клапаном тонкая змейка.
  Расстегнула.
   - Вот это карась!
  По кругу пояса в потайной узкий карман были аккуратно уложены пятидесятирублевки. Много! Считать было некогда. Уложила в сумочку, после чего подошла к телефону.
   - Алло! Это я. Товар подготовлен.
  Тщательно протерев, положила телефон на место. Подошла к входной двери. Когда услышала шаги людей, обутых в кроссовки с мягкой подошвой, повернула рычажок замка. Открылась дверь. В квартиру вошли два молодых, спортивного телосложения, человека.
   - Ничего не трогать! Я все протерла. Вас никто не видел?
   - Порядок! Три часа ночи ...
  Ивана Николаевича быстро одели. Он только храпел. Протерли пряжку, ремень и туфли. Даже галстук повязали. Выглянув в коридор, словно пьяного выволокли жертву на лестничную площадку. "Злата" протерла рычажок английского замка и снова дверные ручки. Дверь захлопнулась.
   Закинув руки через свои плечи, почти стоя выволокли во двор. Там стояла "Москвич-пирожок". Ваню, как мешок, бросили на пол. Один из молодых людей сел на боковое сиденье. Впереди были водитель и "Злата". Петляя по извилистым улицам Львова, машина мчалась к центру города. Выбрав место потемней, машина притормозила. Водитель выскочил и с легким треском отклеил бумажные фальшивые номера. Номера забрали с собой.
   Машина мчалась на восток. Не доезжая Винников остановились на обочине, поближе к обрыву насыпи. Водитель открыл заднюю дверь.
   - Как пациент?
   - Десятые сны видит.
  Ивана Николаевича выволокли и столкнули по насыпи вниз. Машина снова помчалась на восток. Перед окружной развилкой в очередной раз отклеили номера на липучке, оставив только ее, родные. На развязке повернули направо по окружной
   -В чистом поле снова остановились. Сначала, скомкав, на обочине сожгли номера. Пепел тщательно растерли. "Злата" вынула из сумочки тряпицу, в которой был завернут флакон из-под клофелина. Флакон в тряпочке давили на асфальте, пока под каблуком не перестало хрустеть стекло. Приспустив боковое стекло, осколки рассыпали на ходу. У стадиона повернули направо. Там и выбросили тряпочку. Расстались в центре города, когда на востоке начала алеть заря. Расплатившись с подельниками, "Злата" сказала:
   - Лечь на дно. Я позвоню.
  
   Было уже совсем светло. Стоящий в салоне пассажир одного, из направляющихся в Винники автобусов, заметил в самом низу насыпи лежащего человека. Автобус остановился. Иван Николаевич продолжал храпеть. Оставив на обочине метку, автобус остановился у поста ГАИ на развязке. Вскоре, включив сирену, в сторону Львова помчалась милицейская машина. Привезли Ивана Николаевича в реанимацию. Открыл глаза наш герой ближе к вечеру. Он ничего не помнил.
   Когда дознаватель попросила пациента назвать себя, Иван Николаевич задумался и снова уснул. Дознаватель уже не уходила. Из истории болезни следовало, что у больного тяжелейшее отравление клофелином. В разговоре с дознавателем дежурный врач сказал.
  - Он мог не выжить. В крови до сих пор у пациента доза, практически несовместимая с жизнью. Крепкий организм или ... алкоголик.
  Лишь на третий день Иван Николаевич стал давать показания. К этому времени его, обзвонив морги и больницы, нашла пани Ядвига. В конверте с фотографиями, оставшимися у нее, она нашла бумаги, которые навели ее на след так внезапно свалившегося на голову и тут же пропавшего мужа ее бывшей квартирантки, почти дочки. Она приехала в больницу, захватив с собой конверт и все бумаги.
  В тот день с Иваном Николаевичем беседовали два следователя. Один из них привез с собой толстенный большой альбом с фотографиями. Полусидя, переворачивая страницы, Иван Николаевич внимательно вглядывался в лица, изображенных на фотографиях людей. Основное большинство были женщинами. Внезапно он выкрикнул:
  - Стоп! Это она! - и тут же засомневался.
  - А может и не она. Эта блондинка, а та была брюнеткой.
  Один из следователей спросил:
  - Вы можете нарисовать прическу той женщины, простым черным карандашом? Чтобы по размерам прическа подходила к фотографии.
  Иван Николаевич нарисовал прическу довольно быстро. Вытащив ножницы из планшета, следователь вырезал прическу и приложил к фотографии.
  - Это она! Точно!
  - Каких либо особых примет, шрамов и татуировки не заметили?
  - Нет! - уверенно заявил пострадавший.
  - Это она! - сказал другому следователю эксперт. - Аделина Клячко. Ее лагерное погоняло - Ада Гитлер. У нее привычка часто нюхать у себя под мышкой!
  - Точно! - оживился Иван Николаевич. - она при мне нюхала. Меня чуть не стошнило!
  - Она клофелинщица и нимфоманка. - продолжал следователь.
  - Что такое нимфоманка? - недоуменно спросил Иван Николаевич.
  - Ваня! - сказал пожилой, лежавший на койке у окна и все время читавший книги, пациент, - я тебе потом объясню!
  Молоденькая медсестра, потупив взгляд и наклонив голову вышла из палаты. Когда за ней закрылась дверь, один из следователей сказал:
  - Клофелин она обычно дает глубокой ночью, после бурных постельных сцен. Один раз попалась из-за своего пристрастия. Про таких говорят, что у них "бешенная матка". Когда на нее находит, совращает подростков, не брезгует бомжами, а может, чего и похлеще. Ехала в купе поездом Ленинград-Москва. Там купе на двоих. Ада стала приставать к, едущему в одном с ней в купе, мужчине. Тот, сославшись, что ему надо привести себя в порядок в туалете вышел. Женщина-проводник поняла пассажира с ходу.
  Мужчина вернулся в купе, а проводница вызвала милиционера. Узнав в чем дело, расспросил о внешности. Сомнения исчезли. Ада Гитлер несколько месяцев назад была объявлена во всесоюзный розыск. Ориентировка была и у транспортной милиции. А тут как раз станция Бологое, единственная остановка. Группа захвата блокировала несколько вагонов. Возможны были сообщники. Так случайно и взяли ее. На ней был труп. На клофелин не поскупилась.
  - Она во Львове второй раз. Была лет пять назад. Скоро она тут не объявится. У нее нет стандартных схем. В этот раз избрала в ВУЗе заочников. Заметьте, в первый день! Когда больше вероятности, что человеку негде оставить деньги и носит он их с собой. Работает только наверняка, после изучения "клиента". Следующий раз может объявиться неожиданно. От Бреста до Владивостока.
  Иван Александрович вспомнил взгляд "Златы" на его бумажник у кассы в институтской столовой.
  - Сколько денег пропало? - продолжал расспрашивать следователь.
  - В бумажнике было около тысячи рублей. Плюс пять тысяч в пятидесятирублевых купюрах. Рассчитывал на Лычаковке заказать и установить на нашем кладбище самый дорогой памятник Злате, покойной жене. Там, рассказывают, огромный комбинат по изготовлению памятников.
   По тем временам это были огромные деньги. Считай машина!
  
  Установочная сессия была провалена из-за отсутствия самого заочника. Домой Иван Николаевич возвращался без командировочного удостоверения и зачетной книжки. Единственным оправдательным документом его отсутствия на работе была выписка из истории болезни и больничный лист.
  Старшая сестра, едва взглянув на брата по приезду с "сессии", сразу определила причину его отравления клофелином.
  - Ваня! Опять, по новой? Смотри! Девочка нутром чувствует, что с тобой происходит. Переживает, плачет. Ваня! Девочка сирота при живом отце!
  - Ты бы меньше ее настраивала против меня!
   На работе, как говорят, все было тоже "не слава богу". Перевели его обратно в лабораторию КИП дежурным прибористом. За зарплатой Мария установила самый жесткий контроль. А Иван Николаевич, еще не напиваясь до потери сознания, втягивался в "объятия зеленого змия". Сначала он бегал на вокзал, брал у буфетчицы в долг. Скоро кредит ему закрыли.
  Недаром он был в свое время одним из лучших рационализаторов завода. По его заявке сварщик приварил к широкой трубе воронку и несколько патрубков с резьбой. Для отвода глаз привинтил Иван Николаевич манометр, датчик расходомера, манометрический термометр, покрасил и тайно установил свое устройство между двумя вертикальными трубами, по которым подавалась горячая вода. Технология была предельно проста. Наливал в трубу через воронку пару ведер компота, с том числе и бомбажного, добавлял сахар и дрожжи. Через две недели фруктово-ягодная бражка была готова. Открутил средний вентиль, нацедил бражки и:
  - "Ваше здоровье!"
  Удивлялись все. На работу приходит нормальным. Проходит два-три часа, а Иван Николаевич уже лыка не вяжет. Покрывали его первое время и рабочие и инженерно-технический персонал. Проводили воспитательные беседы. Сначала употребление бражки он упорно отрицал. Потом нашли его рационализацию. Выставили в главном цехе вместо карикатуры. Дали строгий выговор. Заставили написать заявление об увольнении по собственному желанию без даты. Дату напишут при первом же нарушении. Потом инженер по технике безопасности на совещании у директора заявил:
  - Товарищи! Мы подаем заразительный пример. Так скоро по всему заводу будут бражку делать. Надо убрать!
  Однажды сработал сигнал тревоги на стерилизаторах. По пьяному недосмотру Ивана Николаевича резко повысилась температура в стерилизаторах объемом более полутора тонн, повысилось давление. Как оказалось потом, не осталось ни одной целой банки. Была прямая угроза взрыва и гидродинамического удара. Могли пострадать десятки людей. Терпение коллектива лопнуло. Не дожидаясь увольнения по статье, заявление об увольнении по собственному желанию подал Иван Николаевич. Так он, впервые стал безработным.
  Стал Иван Николаевич подрабатывать случайными заработками. То холодильник кому-то отремонтирует, телевизор, радиоприемник. Ремонтируя телевизор у одной разбитной бабенки, после магарыча остался у нее ночевать. Так и жили они. Все, что днем Иван Николаевич нахалтурит, вечером пропьют.
  А Мая росла, училась. От отца отдалилась настолько, что часто не замечала его. А он приходил в свой дом, уносил инструменты, тестеры, унес оба телевизора. Положила новая сожительница глаз на дом, построенный им когда-то со Златой при помощи всего завода.
  - Зачем он тебе? Живем у меня. Дом продашь. Машину купим. На море поехать можно и извозом заниматься. Все свежая копейка будет в доме. А дом Марии все равно Мае достанется. Не на улице остается дочка.
  Загорелся идеей Иван Николаевич. Узнав о его затее, Мария воспротивилась:
  - Костьми лягу, а дом продать не дам! Дом принадлежит Мае!
  Не сдавалась сожительница. Отпечатала на машинке объявления, развесила по всем столбам. Соседки сорвали, где видели, те объявления. Целую кипу принесли Марии. Марию хватил удар. С кровоизлиянием положили ее в больницу. А в это время покупатели подкатили. Встали соседи стеной. Да что толку? Иван Николаевич единственный и полновластный хозяин дома.
  Сбили покупатели цену до смешного, купили дом. Одна из соседок причитала:
  - Опомнитесь, пока не поздно! Девочка подрастает! Если обездолите ребенка, не будет вам счастья в этом доме, помяните мое слово.
  В течение двух дней дом был переоформлен на новых хозяев. Первым делом, не дожидаясь выписки Марии из больницы, возвели забор на границе усадеб, которую установили сами. Привели землеустроителя, архитектора, пришел бывший уже хозяин Иван Николаевич. Оформили все по закону, только без совести.
  Мая в это время жила одна. Не оставляли ее соседи. Обедать приготовят, на ужин позовут. Люба, младшая сестра отца, навещала. Молочное всегда привозила. Привозила битую, ошмаленную соломой курицу или кролика. Звала Маю к себе, пока Мария в больнице. Отказалась девчонка, жила одна, держала в доме и во дворе порядок. Даже козочку, привезенную Любой вместо давно проданной коровы, содержала, кормила. Летом сосед-старичок, имевший небольшое стадо, гнал на пастбище и Маину Белку,
  Вернулась из больницы Мария. С трудом поправлялась. Правая половина тела, нога и рука словно не ее. У Маи оказался характер Златы. Следила за приемом лекарств, ежедневный массаж, гимнастика. Поправлялась Мария, говорили соседи, больше Маиной любовью.
  Мая в это время продолжала учиться в школе. Сталь закаляется в огне. Успевала написать письмо Любе, телефона у нее в селе тогда еще не было. Регулярно переписывалась с пани Ядвигой, которую называла бабушкой. Закончила девочка девять классов. Куда податься? А тут письмо прислала бабушка Ядвига, приглашает к себе погостить. Собралась Люба, поехали они вместе с Маей во Львов. На следующий день сосед пани Ядвиги пошел с девочкой по городу, навещая каждый техникум.
  И вдруг видят вывеску: Львовский радиотехнический техникум. Мая загорелась. Зашли они в зал приемной комиссии. Член приемной комиссии придирчиво изучала документы Маи. И вдруг:
  - Ты дочка Златы?
  - Да. Мама давно умерла.
  - Я вижу по документам. Мы с ней учились. Потянуло ее в Молдавию! Она могла стать большим ученым.
  Зачислили Маю в техникум по результатам собеседования. Расставаясь, член приемной комиссии сказала:
  - Окончивших техникум на "отлично" на факультет электроники в нашем политехе принимают без экзаменов. Здесь я только в приемной комиссии. Мое основное место работы на кафедре электроники в институте. Желаю успехов!
  Возвращались они с соседом пани Ядвиги, как на крыльях. Дома все рады. Люба слезу пустила. Одна Пани Ядвига, несмотря на свои восемьдесят лет, держалась стойко, рассуждала трезво. Обзвонила всех своих оставшихся старых подруг и знакомых. Многие работали в свое время на высоких должностях. Зашевелились и провернулись шестерни машины чисто человеческих отношений. До начала учебного года получила Мая львовскую прописку на правах совладелицы квартиры. Пани Ядвига ликовала:
  - Тераз умиерам спокойние! (Сейчас я умру спокойно).
  Наказывала Мае:
   - Будет дочка, назовешь ее Златой!
   - У меня будут две дочки, - отвечала Мая. - Злата и Ядвига!
  Старуха прослезилась, но ходить стала прямее.
   - Муше жичь, абе зобачичь народжени нови Злата и Ядвиги. (Я должна дожить до рождения новых Златы и Ядвиги).
   Пани Ядвига, великолепно знавшая украинский и русский языки, с возрастом говорила только на польском.
  
  Иван Николаевич в это время купил старенькую копейку. Больше проводил времени под машиной, нежели за рулем. А оставшиеся деньги новая хозяйка прочно прибрала к своим рукам. И продолжали пировать.
  Скоро машина Ивана Николаевича окончательно встала на прикол. Чтобы восстановить, нужна была уйма денег. А денег новая жена не давала. Ловила его по дороге от клиентов, обыскивала карманы. Бывшие сослуживцы, встретив Ивана Николаевича, коротко поздоровавшись, спешили пройти мимо. Да и Иван Николаевич, вдруг возомнивший о себе, как о лучшем специалисте-универсале, будучи трезвым, стыдливо старался расстаться быстрее. Выпивший, строил грандиозные планы поменять машину, устроиться на мифическую работу и получить должность. Зарплата у него будет самой высокой в городе.
   А между тем Ивана приглашали на выполнение квалифицированных электро- и радиотехнических работ все реже. Стал более востребован ремонт в радио-телевизионном ателье с гарантией. Иван Николаевич ремонтировал водопроводные краны, чистил забившуюся канализацию, собирал из готовых секций заборы, помогал забить свинью, выполняя самую грязную работу. Иногда везло. Заказывали кладбищенские оградки и кресты из труб. Но скоро прибыль резко пошла на убыль. Подсчитав, сколько электроэнергии потребил его самодельный сварочный трансформатор, сожительница делила заработанную сумму так, что Ивану Николаевичу оставались копейки.
   Скоро почти все перестали назвать его по имени отчеству. Для всего городка он стал просто Ваней. Приноровился Ваня и к новым финансово-экономическим и товарным взаимоотношениям со своей сожительницей. Когда в конце работы приходило время расчета с клиентом, тот вручал договорную сумму. Чтобы не нести домой "ведьме" (так он уже называл сожительницу), он возвращал часть денег, говоря:
   - На эти деньги налей мне еще сто грамм, а остальное в бутылочке я заберу с собой.
  Приходя домой, прятал бутылочку в водосточный желоб, под стрехой, в мусоре, за туалетом, а то и просто прикапывал в огороде, помечая место.
   Был холодный ноябрьский вечер. Два дня подряд моросил мелкий, мгновенно пропитывающий насквозь одежду, дождь. А перед заходом солнца на северо-западе появилась полоса оранжевого, к северу постепенно переходящего от бирюзового до темно-голубого и, наконец, ультрамаринового неба.
   - К морозу ... - говорили старики.
   С наступлением темноты Ваня закончил работу. Завтра с утра за ним должна приехать машина. В соседнем селе, как назло, к зиме потекли резьбовые стыки водяного отопления. Вымыв руки, сели с хозяином за стол. Оба поклонялись Бахусу до самозабвения. Ужинали долго, неизменно сопровождая каждое, поданное хозяйкой, блюдо очередной чаркой дважды перегнанного самогона.
   Наконец, хозяйка, попросив прощения, унесла бутылку и стала убирать со стола. Намагарыченные, в один вечер ставшие самыми близкими "друзьями", неохотно встали. Хозяин, держась за стенку, потом за косяк двери, пробирался в дом.
   Ваня, поднявшись, вытащил из кармана заработанные деньги. Разделив, долго раздумывал, куда их положить. Наконец, меньшую сумму спрятал в потайной карман своего неизменного портфеля. Если спрятать больше, "ведьма" может заподозрить. Она и без того, в последнее время, часто вроде "случайно", встретив клиента, уточняла сумму заработка.
  Держа в руке портфель, пошатываясь, вышел за калитку. Кругом была сплошная темень. Но Ваня уверенно выписывал синусоиды, направляясь в сторону дома его сожительницы. Чтобы не обходить лишних полквартала, Ваня свернул в узкий переулок, в конце которого была калитка в огород соседа. Чуть дальше узкая калитка в огород его "ведьмы". Неоднократно, проходя этим маршрутом, он уверенно, цепляясь за штакеты и сетку забора, преодолевал свой путь на "автопилоте".
  Угадывая в темноте большие лужи, обходил их. На мелкие не обращал внимания. Внезапно ноги его разъехались и, казалось, поднялись в воздух. Не выпуская ручку портфеля, Иван Николаевич стал валиться набок. Земли он не достиг. Иван Николаевич так и остался в полете! В руке он держал не портфель, а нежную, изящную и теплую руку его Златы! Держась за руку любимой, сам того не осознавая, он летел в свою бесконечность.
  В полете они упали, как падали много раз тысячу лет назад, на теплую широкую постель, уткнувшись лицом в мягкую подушку в байковой наволочке. Байковые наволочки Злата научилась шить у пани Ядвиги. На них она спала у хозяйки пять лет. Перейдя в собственный дом, Злата, на удивление соседям и знакомым шила только мягкие байковые наволочки. Лица их зарылись в тепло пушистой байки. Нет, это уже не байка, это теплые мягкие губы Златы. Их уста слились в бесконечном, совершенно безумном поцелуе. А лицо его уже было в самом заветном месте, куда стыдливо долго не пропускала его Злата.
  Он ощущал мягкость и теплоту ее естества. Все глубже и глубже зарывался в него, о чем он всегда мечтал в своих любовных грезах. Он уже дышал только Златой, ее упоительным ароматом раздавленной фиалки. Он никогда не дышал так свободно и легко! Наконец, он делал то, о чем постоянно мечтал! Проникая все глубже, погружаясь с головой, он с божественным наслаждением пил теплую, нет, не теплую! Он пил горячую Злату! Ему не надо было даже дышать! Ему достаточно пить, поглощать, наполняя себя ее бесподобно будоражащей плотью. Затем наступило то, что уже невозможно предотвратить, остановить либо отдалить. Его большое тело до хруста в суставах вытянула сладостная, сильная, как ураган, бесконечная судорога.
  Тело Ивана Николаевича нашли, направляющиеся на работу, соседи. Уже начинало светать. Он лежал ничком, погрузив в глубокую лужу лицо до самых ушей. В правой руке он продолжал сжимать ручку портфеля. Не трогая тела, позвонили в милицию. На удивление, приехали быстро. Следом, словно ждали вызова, появилась машина со следователем прокуратуры.
  Множество фотографий в разных позициях. Затем окоченевшее тело с трудом повернули лицом вверх. Вместе с головой оторвалась и поднялась, венчиком примерзшая к лицу, ледяная корка. Узкий нос с длинными крыльями был прижат ко дну ямы так, что ноздрей не стало. Две кривые, забитые грязью, узкие щели. Снова фотографии. Описание. С трудом, поочередно разгибая пальцы, освободили ручку портфеля. Тело погрузили и отвезли в морг.
  Мне сообщили страшную новость на выходе из предоперационной. Я направился к моргу. Судебно-медицинский эксперт с сотрудниками прокуратуры и милиции стояли на крыльце морга и курили.
  - Это твой знакомый?
  - Да! В прошлом это был один из самых талантливых моих наставников в радиотехнике.
  - Пищевод и желудок наполнены жидкой грязью. Словно хотел выпить лужу. Легкие до мелких бронхов заполнены грязной водой. Вероятно концентрация алкоголя в крови была так высока, что не сработал безусловный защитный рефлекс, свойственный даже новорожденным. Не смог бессознательно повернуть голову набок и ... хотя бы дышать. - сказал судмедэксперт.
  
  
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com М.Юрий "Небесный Трон 4"(Уся (Wuxia)) Л.Лэй "Пустая Земля"(Научная фантастика) С.Казакова "Жена-королева"(Любовное фэнтези) А.Григорьев "Биомусор"(Боевая фантастика) О.Обская "Невыносимая невеста, или Лучшая студентка ректора"(Любовное фэнтези) Д.Мас "Королева Теней"(Боевое фэнтези) М.Атаманов "Альянс Неудачников. Котёнок и его человек"(ЛитРПГ) А.Завадская "Архи-Vr"(Киберпанк) А.Вичурин "Ник "Бот@ник""(Постапокалипсис) Ю.Резник "Семь"(Киберпанк)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Институт фавориток" Д.Смекалин "Счастливчик" И.Шевченко "Остров невиновных" С.Бакшеев "Отчаянный шаг"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"