Единак Евгений Николаевич: другие произведения.

Реквием

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Peклaмa:


 Ваша оценка:


  

Е.Н.Единак

  

Елизаветовке - малой моей Родине,

незабвенным и неповторимым

первым послевоенным десятилетиям

П О С В Я Щ А Ю

Автор

  
  

Реквием

Издание второе

Переработанное и дополненное

  

Вдоль по памяти

Бирюзовое небо детства

Люди и звери моего детства

Шрамы на памяти

  
  
  

Дондюшаны

2016

  

Оглавление

  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

Предисловие

  
   Так уж устроена наша жизнь, что за плечами каждого человека - множество пройденных дорог. Но, к сожалению, далеко не каждый проделывает, порой самый сложный, самый тернистый, самый трудный и далекий путь к самому себе.
   Евгений Николаевич Единак, автор этой биографической книги - безусловно исключение из правила... Благодаря своей воле, упорству, трудолюбию и целеустремленности он проделал этот непростой и важный путь к себе. Несмотря на уже солидный, семидесятилетний возраст, продолжает работать над собой, идет по пути самосовершенствования и раскрывает свой творческий потенциал в других, часто неожиданных направлениях...
   Именно поэтому он в полной мере проявил себя в жизни и как замечательный врач, и как талантливый изобретатель, и просто как весьма интересная, нестандартная, многогранная личность. Подтверждает эти слова и книга, которую вы держите в своих руках. В ней, на мой взгляд, проявился и, скрытый доселе, незаурядный талант рассказчика, и несомненные литературные способности.
   Дотошный литературный критик, безусловно, заметит в книге и явные композиционные просчеты, и чрезмерное увлечение деталями, и нехватку живых диалогов, и еще целый ряд недостатков. Но следует помнить, что автор и не претендует на звание профессионального писателя.
   В своем вступительном слове Е.Н. Единак ясно высказал главную цель своего литературного труда - поделиться увиденным и пережитым с грядущими поколениями, со своими внуками и правнуками... Передать дух детства эпохи пятидесятых минувшего столетия. И это ему удалось достойно!
   При чтении этой книги у меня невольно возникла мысль, что автор списывает все с натуры, пропустив сквозь призму своего "Я". И в этой, на первый взгляд, странной мысли есть своя закономерность. В самом деле, ему и нечего было придумывать, ибо жизнь его родного села, как и жизнь вообще, богаче и щедрее всякой самой изобретательной выдумки и безудержной фантазии...
   Легкими, часто едва уловимыми штрихами, автор взволнованно и совершенно искренне, а подчас и с тонким юмором делится воспоминаниями детства, рассказывает о деревенской жизни, школьных годах, становлении местного колхоза, о традициях, обычаях и культуре Елизаветовки, о родных и близких людях, обо всем главном, что отпечаталось в его удивительной, казалось бы, безграничной памяти.
   Нет сомнений, что эта книга обязательно найдет своего читателя... Потому, что она насквозь пронизана светлым мироощущением автора, его добрым взглядом на жизнь во всех ее проявлениях... Этого нам очень не хватает в наше сложное, противоречивое, довольно грязное время.
  
   Гарри Мукомилов, поэт, член ассоциации русских писателей республики Молдова.
  
  
  
  
  
  
  

Предисловие к настоящему изданию

  
   Возвращаясь к книге Е.Н.Единака "Вдоль по памяти. Бирюзовое небо детства" и читая интернет-вариант сборника "Марков мост. Шрамы на памяти", вижу эволюцию автора как писателя. Автор учится на собственных ошибках и недостатках. Каждая последующая глава демонстрирует стабильно возрастающее мастерство. Стала более сложной композиция произведений.
   Вместе с тем по манере изложения новый сборник индивидуален, далек от общепринятых стандартов и мало похож на существующие литературные произведения в этом жанре. Подчас сложно определить и сам жанр произведений Евгения Николаевича. Намеренно "неправильно" построенные, несогласованные, неполные и номинальные предложения лишь подчеркивают выразительность авторского текста.
   Динамика событий в книге может развиваться как постепенно, так и стремительно, непредсказуемо, с неожиданными поворотами событий. Автор часто и намеренно уходит от классической структуры и традиционной формы изложения материала. События в главах развиваются как в логической последовательности, так и в свободной, на первый взгляд, стихии контрастов и противоречий. (Братранэць-перевертень. Ученик и зять Коваля. За Сибирью солнце всходит. Любовь не по расписанию).
   Бросается в глаза четкий замысел каждой повести или рассказа Е.Н.Единака, определяющий само направление художественного поиска. Впечатляют наблюдательность автора, активность воображения, особая ассоциативная память, острота мышления и эмоциональная восприимчивость. Сюжет каждого рассказа "цепляет" за душу, невольно проникаешься истинным участием в судьбе каждого его героя.
   Каждый герой - отдельный характер. Психологические портреты яркие, колоритные, подчас гротесковые. Простые, казалось бы, люди, а каждый - отдельная, неповторимая личность. Нестандартно и вместе с тем объемно отображены внутренние конфликты героев (За Сибирью солнце всходит. Особист. Дочка-племянница). Простым языком отчетливо и успешно передано доброе настроение.
   В эпицентре творчества Е.Н.Единака находится личность главного героя, коим является наш автор. Но за событиями и обстоятельствами, выдвигаемыми автором на первый план, личность главного героя предстает достаточно скромной фоновой, пожалуй, второплановой фигурой, перед которой разворачиваются яркие, неоднозначные и непредсказуемые события с неожиданным финалом. Несмотря на то, что повествование ведется от первого лица, перед взором читателя открывается более, чем вековая история родной Елизаветовки, раскрываются образы и непростые характеры земляков автора.
   Произведения Евгения Николаевича отличает легкость и непринужденность, с какими мысли автора и его героев находят свое выражение. Книга несет в себе значительный воспитательный потенциал в формировании лучших нравственных качеств человека, в том числе и в первую очередь - патриотизма. Отношение Евгения Николаевича к малой Родине, которое он не выпячивает, проходит, тем не менее, красной нитью через все произведения автора.
   Евгений Николаевич, родившийся и выросший в мирное время, психологически верно и реалистично передает обстановку, динамику событий и самоощущений своих героев в боевой обстановке (Никита. Военно-романтическая трагедия. Через полвека с лишним...).
   Как в книге "Вдоль по памяти..." в главах "Куболта", "Одая" и многих других, так и в рассказах о войне автор убедительно сообщает читателю, так называемый, эффект присутствия. Читая, ощущаешь себя участником описанных событий. Созданные автором зрительные образы воспринимаются отчетливо, красочно и реалистично.
   Реалист по своей сути, далекий от мистицизма, Е.Н.Единак, тем не менее, выступает с позиций, близких к философскому романтизму, светлому мироощущению, воспеванию природы, свободе от классических, избитых и набивших оскомину, условностей.
   Отличительной чертой творчества Е.Н.Единака обозначены постоянные попытки выйти за рамки основной идеи и существенно расширить круг проблем и взаимоотношений (Никита. Чижик. Марков мост. Особист и др.)
   Легкий юмор, добрая мягкая ирония и самоирония на комичные ситуации настолько гармонично вплетены в сюжет, что становятся его неразрывной частью (Марков мост. Маричка. Через полвека с лишним). Благодаря динамичному увлекательному сюжету и манере изложения, книга читается легко, захватывающе, в целом держит читателя в напряжении от начала и до конца. Прочитав, часто тянет окунуться в описанные события еще раз.
   В каждом произведении интригует линия сюжета. С помощью намеков, малозначащих деталей, отдельных штрихов постепенно вырастает главное целое, убеждающее читателя в реальности прочитанного. Книга Е.Н.Единака многогранна, в ней присутствуют и география, и история, и философия, и психология, и драма, и трагедия, и юмор, и ... добрая память.
   Сам Евгений Николаевич, до семидесяти лет, пронёсший не самую легкую, непростую и неоднозначную ношу лекаря, многогранен, как и его литературные произведения. Он познал ремесла слесаря, токаря, шлифовщика, кузнеца, сварщика, КИПовца, радиоконструктора. Одним словом - технарь до мозга костей. Ко всему - любитель животных и, наконец, писатель. Всё это, как говорят, неофициально, для души. А официально... Кандидат медицинских наук (1982), Отличник здравоохранения СССР (1985), Врач высшей категории (1986), Кавалер почетного знака "Изобретатель СССР" (1986), Заслуженный рационализатор республики Молдова (1987), Заслуженный гражданин республики Молдова (1987), Почетный житель Дондюшанского района (2014), Почетный гражданин города Дондюшаны (2017).
  
   Борис Лукьяненко. Член Союза журналистов СССР,
   член Союза журналистов Молдовы
  
  

Feti, quod potui,

faciant meliora potentes.

Я сделал, как смог,

кто может,

пусть сделает лучше.

  
  
   От автора
  
   Нас, свидетелей детства эпохи пятидесятых с каждым годом все меньше. Еще совсем немного времени, всего два - три десятилетия, и некому будет передать нашим потомкам атмосферу того, в чем-то иногда безалаберного, во многом наивного, но в целом чистого времени.
   Мне предстоит нелегкая задача. Взором уже пожившего человека посмотреть на мир глазами нестандартного, как и все дети Земли, сельского мальчишки и рассказать о прожитом и увиденном другим. Одни говорят, что это несерьезно. Другие - невозможно. Осаживаю себя сам:
   - Сумею ли?
   Во мне никогда не было писательского таланта. Я не претендую на литературную изысканность. А рассказать хочется. Насколько мне это удастся, судить Вам.
  
   Я старый безбожник. Я не виноват, что лишен дара верить. И мне всегда была чужда мода на веру. Особенно сегодняшняя. Еще больше мне претят показная религиозность, принуждение к отправлению обрядов, спекуляции на вере, фарисейство и конъюнктурщина.
   Отношусь с уважением и завидую людям, которые искренне верят. Не терплю воинствующего атеизма, богохульства, равно как и оголтелого религиозного мракобесия. Не приемлю перебежничества из одной религии в другую, особенно в секты.
   Уверен: тут, на Земле, и рай и ад. А воскрешение человека возможно только в памяти поколений. Я знаю, что душа моя уйдет в небытие вместе с моим телом. Надеюсь, что у меня хватит сил, мужества и разума встретить вечность достойно. Как прав был совсем еще молодой поэт: "Не дай мне бог сойти с ума...".
   Вечного блаженства на Земле нет и не может быть по определению. А ад устраивают сами люди в своих необузданных притязаниях. Это и есть тягчайший грех.
  
   Меня не интересует, где будет мой прах. Земля одна на всех и совсем небольшая. Но я хочу оставить на Земле мой дух. Оставить его детям, внукам и правнукам, которых еще нет. Моим и не моим. Мне хотелось бы с ними познакомиться. Хочу, чтобы душа моя посещала их не в мистических домыслах. Желаю, чтобы они, читая эти строки, почувствовали, чем я жил и чем дышал.
   Не мне решать, ходить или не ходить Вам на место моего последнего приюта. Я этого не почувствую, не смогу сказать: "Спасибо".
   На родительский день, Радоницу, день поминовения, проводы (как хотите, так и называйте), по поводу, а то и без повода откройте всего лишь на минуту эту книгу и прочитайте то, что Вам случайно откроется. Тогда я буду с Вами. И Вы в суете мирской и Ваших земных заботах на мгновения вспомните и обо мне.
  
   На том я Вас благодарю...
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

Вместо предисловия от автора

к настоящему изданию

  
   Прошло несколько месяцев после завершения работы над книгой "Вдоль по памяти. Бирюзовое небо детства". Я считал книгу завершенной, а свой долг исполненным. Но вместо удовлетворения во мне нарастало ощущение недосказанности, нехватки чего-то очень важного. Нарастал и внутренний дискомфорт, вероятно, выпиравший из меня наружу. Однажды Таня сказала:
   -Такое ощущение, что ты сам себе кажешься невыносимым. Как будто кто-то разлучил тебя с твоей прелестной любовницей?
   Пожалуй, так оно и было. Я садился за ноутбук, пробегал исписанные страницы. Часто, споткнувшись на одной из страниц, внимательно, как будто в первый раз, читал. Почему-то не давал мне покоя отец, сам общительный по натуре, но такой скупой на рассказы о своем военном прошлом. Вот, если бы сейчас! Я уже не спрашивал бы, сколько немцев он убил и как он за ними гонялся. Сейчас я знаю, о чем спрашивать отца.
   В душе моей нарастали, до сих пор незнакомые мне, не испытанные доселе, новые нотки ностальгии. Зрело осознанное ощущение внутреннего обрыва связей с минувшим, недосказанность подтачивала внутренний покой.
   Будучи в родном селе, глаза останавливаются на памятнике погибшим на фронтах минувшей войны, на памятном мемориале, стоящем в треугольном скверике на перекрестке в центре села. Я чувствовал немой укор, исходящий от каменных фигур.
   А память всё чаще возвращала меня к отцу, прошедшему по дорогам войны с сорок первого по август сорок пятого. Только в отличие от единиц, прошагавших от Бреста до Сталинграда, а потом до Берлина, мой отец до сорок четвертого находился по ту сторону линии фронта. Нет, он не был разведчиком-диверсантом. Он служил в румынской армии.
   Несмотря на то, что три года отец прослужил в пожарных частях Бухареста, меня много лет, до самой моей зрелости, не покидало чувство стыда за собственного отца, который безропотно служил в Румынии, союзнице гитлеровской Германии. Не восставал, не стал подпольщиком, не искал связей с советской разведкой.
   Много позже пришло осознание таких категорий, как "непреодолимая сила обстоятельств и сила необходимости и случайности". Отец в селе не был единственным, служившим по обе стороны фронта. В процессе работы над главой "Никто не забыт?" я выяснил, что аналогичный путь прошли более шестидесяти моих односельчан. И это далеко не полный список.
   Всё началось с микроскопических глав-рассказов: "О чем рассказывать? и "Трофеи". За ними в течение двух месяцев вылились двенадцать глав, вошедших в новый, последний раздел "Шрамы на памяти". Неожиданно заработала по-новому долговременная память. Вспоминались не рассказы на пионерских сборах, а беседы отца с односельчанами. В моей голове произошла переоценка многих событий. Апогеем раздела явилась глава-реквием по погибшим и уже всем ушедшим в небытие, моим землякам, участникам той кровавой мясорубки.
   В главе "Школа" меня не покидало ощущение недосказанности о моих школьных учителях. Особенно меня донимали куцые строки, посвященные моему первому в жизни учителю Петру Андреевичу Плахову. Мой первый учитель покинул этот мир, не достигнув тридцати пяти лет. У Петра Андреевича было тяжелое онкозаболевание головного мозга.
   Ему было двадцать восемь лет, когда я перешагнул порог нашего первого класса. Мне уже семьдесят, а я всё еще продолжаю чувствовать себя инфантильным, незрелым на фоне моего первого учителя. Около двух лет я вспоминал, делал отдельные наброски, по крупицам собирал сведения о Петре Андреевиче. А глава мне никак не давалась, не шла, не ложилась на экран ноутбука.
   Встреча и беседа с Ниной Ивановной Бойко, внучкой квартирной хозяйки, у которой жил Петр Андреевич, стала толчком для исполнения моего долга перед памятью моего первого учителя. Когда я закончил главу, пришло сожаление, что я не оставил слова "Реквием" для названия главы о моем первом учителе.
   Потом пришло осознание, что, пожалуй, вся моя книга и есть "Реквием" по первым послевоенным десятилетиям, родителям, землякам, моей школе, учителям, моим сверстникам, моему селу, Одае, Куболте, моему и не только моему детству. По всему, ушедшему безвозвратно, но за что так упорно и болезненно цепляется моя память. На мой взгляд, наше тогдашнее детство, прошедшее без телевидения и интернета, было самым светлым, безоблачным и счастливым. Глава "Реквием" в первой книге стала называться: "Что имеем - не храним...".
  
   В раздел "Шрамы на памяти" настоящего сборника включены повесть "За Сибиром сонце сходить..." и рассказ "Чижик", освещающие период до- и послевоенных репрессий. В виде глав они были опубликованы в книге "Вдоль по памяти. Бирюзовое небо детства". Были включены, близкие по тематике, рассказы: "Нищие. Отголоски войны", "Самопалы...", "Последний приют" и "Случайно выживший".
  
   В период завершения и правки книги в результате тяжелого заболевания ушел из жизни мой одноклассник и участник наших буйных детских игр Сергей Иванович Навроцкий. Спустя всего лишь неделю поздним вечером раздался телефонный звонок из Кагула, известивший о кончине сына первого председателя колхоза Назара Семеновича Жилюка - Адольфа Назаровича. В последнее время потери навалились лавиной.
   Надо спешить...
  
   По мере написания книги некоторые главы Адольф читал по несколько раз. Прочтение очередной главы завершалось детальным её обсуждением по телефону. Телефонное общение с Адольфом послужило пусковым стимулом для написания повести "Марков мост". Воспоминания Адольфа Назаровича позволили обогатить повесть рядом неоднозначных, но ярких событий, о которых в селе за полвека с лишним успели подзабыть.
   Сама повесть "Марков мост" была задумана мной изначально одной из первых, более двух с половиной лет назад. Но никак не ложилась на страницы. Я не мог выйти на очертания её будущей структуры, не мог увидеть мою повесть эмоциональной и светлой. Я слишком долго запрягал. Два года? Сейчас меня не покидает ощущение, что к повести "Марков мост", как и, пожалуй, ко всему написанному мной, я шел всю свою жизнь... Порой кажется, что прожитое было лишь реальной прелюдией, базовой основой к написанию настоящей книги.
   В итоге последовали пять суток непрерывного пребывания в состоянии безалкогольного творческого опьянения, с которым я не желал бы расставаться до последней минуты моей жизни. На пять суток я вернулся в события самых светлых и безоблачных моих лет. После серии "Шрамы на памяти", словно соскучившись, повесть "Марков мост" расстелилась на страницах единым порывом.
   Кто-то, безусловно, найдет в повести изъяны, недоработки. Но я считаю повесть состоявшейся, своей удачей. Повести "Марков мост" и "Проклятие навязчивых сновидений" стала лебединой песней моей книги. Скорее всего, и моей нечаянной, запоздалой и короткой литературной судьбы...

  
  

После победы над пространством

остается только Здесь,

а после победы над временем -

только Сейчас

Ричард Бах

Нет пространства и времени,

А есть их единство.

Альберт Эйнштейн

Машина времени и пространства

  
   Несколько лет назад мой старший сын Олег в одно из воскресений привез и установил мне ноутбук с многофункциональным принтером. Не лукавя, признаюсь: радости было немного. Несмотря на то, что всю свою жизнь я пытался идти в ногу со временем. С детства я занимался фотографией, радиоконструированием, а позже хватал, как говорится на лету и внедрял новые методы диагностики и лечения. Один из первых в республике освоил лазер, криогенную (глубокое замораживание) и вакуумную технику. Я никогда не казался, по крайней мере себе, консерватором.
   Но на компьютере я споткнулся. Глядя, как пальцы сыновей легко, непринужденно и, на первый взгляд, бездумно летают, слегка касаясь клавишей, во мне зрел протест. В любой технологии, устройстве бытовой и другой аппаратуры я всегда пытался сначала ознакомиться с конструкцией, принципом работы, логикой происходящих процессов.
   А тут никаких, доступных пользователю, ламп, транзисторов, никакой, казалось бы логики движения электронов, никаких режимов работы ламп и транзисторов. Просто надо научиться, в установленной великим множеством указующих символов последовательности, нажимать на клавиши и на экране, как черт из табакерки, выскакивает мыслимая и немыслимая информация.
   Я оказался в роли дикаря с луком и дубиной в руках, взирающего на прибывшего из другой цивилизации охотника, вооруженного снайперским карабином с оптическим прицелом, оснащенным прибором ночного видения. До сих пор, оставаясь наедине с компьютером, чувствую себя мартышкой с целой дюжиной очков.
   Но кое-чему я научился. Благодаря инструктажам в виде молниеносных налетов Олега, но больше, благодаря педагогическим стараниям семилетней на тот момент внучки Оксаны, объяснения которой почему-то оказались более доступными. Я их впитывал как губка.
   Сначала были новости и прогноз погоды. Потом скайп, мгновенно расширивший, наряду с "Одноклассниками" круг общения со школьными друзьями и однокурсниками от России и Германии до Америки и Австралии. Научился использовать ноутбук в качестве пишущей машинки.
   Странное, будоражащее память, волнение охватило меня, когда я впервые открыл спутниковые карты. Еще с первых дней первого класса я часами не мог оторвать взгляд от географических карт, висящих на стенах классных комнат. По ним я путешествовал по маршрутам отца, брата Алеши и всех знакомых, которые рассказывали о поездках в Киев, Москву.
   Я внимательно слушал рассказы демобилизованных земляков, сельчан, ездивших на шахты и на целину. А на второй день в школе я находил на картах города, реки, пустыни и горы. Все места, куда судьба кидала моих родных и односельчан.
  
   Приезжая каникулы, мой старший брат Алеша подарил мне карту Украинской и Молдавской ССР, а через пару лет небольшой глобус. Я непрерывно покручивал его, отыскивая все новые места, куда бы я хотел отправиться в путешествие. С помощью маминой швейной сантиметровой ленты я прокладывал маршруты через северный ледовитый океан, сравнивая полученные расстояния с длиной традиционных морских маршрутов между портами.
   Выгнув из алюминиевой проволоки импровизированный циркуль, я, зная масштаб, подсчитывал, какой длины будет совершенно прямой туннель, проходящий через центр Земли, если прорыть его между моим селом и Буэнос-Айресом, где сейчас живут родственники наших соседей, уехавшие в Аргентину еще в тридцатых годах. Зная расстояние, я подсчитывал за сколько часов и дней проедет по этому туннелю колхозная зеленая "Победа", если она будет непрерывно мчаться со скоростью 100 км/час.
  
   С интернетом мои возможности в географии расширились почти до всемогущества. Я, уже не молодой пенсионер, засиживался за ноутбуком до глубокой ночи, как мальчишка, определяя расстояния между городами, прокладывая автомобильные маршруты. Я путешествовал по различным городам мира, гулял по улицам Кишинева, Москвы, Сиднея, Нью-Йорка и Парижа, по детски изумляясь высокой четкости разрешения, когда видны даже мелкие кустарники.
   Вначале я повторял самые дальние путешествия, где я успел в свое время побывать. Я повторил путешествие на автобусе от Минска до Бреста. Побывал на Шипке и у подножия памятнику Алеше в Пловдиве. Я повторил полет от Харькова до Уфы, а затем на игрушечном Ан-32 летал из Уфы в Белорецк. Увеличил до пределов возможного диспетчерскую башню Белорецкого аэропорта, где меня после приземления угощали удивительно вкусной прохладной башкирской окрошкой... Тырново, Сороки, Могилев-Подольский, Черновцы, Одесса, Киев, Львов, Ужгород, Москва, Ленинград, Минск, Вильнюс, Астрахань, Ростов-на-Дону ... Куда меня бросала судьба...
   С течением времени я поймал себя на том, что все чаще я как бы заново изучаю ломаную линию единственной тогда улицы моего родного села и его окрестности. Впал в детство. Меняя увеличение, вновь и вновь повторял маршруты моих самых первых путешествий. Тогда это были крайние точки села, где жили родственники. Затем круг моих географических интересов постепенно расширялся, я путешествовал на Одаю, в старый заброшенный лес, на Куболту.
   На месте старой колхозной фермы я нахожу одинокие линии фундаментов многочисленных помещений для колхозного скота. Угадываю круглые очертания бывшей когда-то бетонной силосной башни. Путешествую в Плопы, Боросяны, Брайково, Мошаны. Всюду, куда, по выражению наших родителей, нас только не носило. Каждое такое путешествие вырывает из памяти воспоминания далекого детства.
   Изучая спутниковые карты, находя на них памятные места моего детства, возникало ощущение, что я случайно нашел и схватил конец нити, намотанный на бесконечный клубок. Потягивая нить, я разматываю время назад, совершая виртуальные путешествия во времени и пространстве. Воспоминания накатывают счастливыми волнами, переносящими меня в призрачный мир моего самого счастливого времени - детства.
   Такого детства уже не было у моих сыновей. Еще менее похожим стало детство моих внуков. И совсем другим будет детство моих правнуков. И это совершенно естественно. Цивилизация стремительно вносит свои коррективы в жизнь каждого поколения, меняет приоритеты. Многое то, что воспринималось мной как чудеса, само откровение, как что-то невероятное и сверхъестественное, моими потомками, возможно, будет восприниматься как дикость и первобытный иррационализм.
  
   Будучи взрослым, я никогда не вынашивал мысли стать писателем, тем более представить на суд читателя исповедь моей жизни. Подтолкнул меня на эту неблагодарную и одновременно благословенную стезю мой младший - Женя. Сейчас он живет на противоположной стороне планеты. Разговаривая по скайпу, мы проводим сейчас гораздо больше времени в душевном общении, чем тогда, когда он жил рядом.
   Однажды Женя сказал:
   - Папа, у моего сына родным будет английский язык. Но дома мы постоянно общаемся на русском и молдавском. Так нам советуют в садике. Надеюсь, что и читать он будет на русском. Ясно, что его родина будет уже тут, в Канаде. Но я хочу, чтобы он знал свои корни, чувствовал, чем жили и дышали его предки.
   Помолчав, он добавил:
   - Отсканируй все фотографии из елизаветовских фотоальбомов и опиши, насколько для тебя будет возможным, времена твоего детства, село, родственников, дух того времени. Опиши то, о чем рассказывал нам ты и баба Аня.
   Фотографии я до сих пор не отсканировал и, естественно, не отправил.
  
   Я начал писать. Уходя на работу, я с нетерпением жду возможности вечером сесть за ноутбук и коснуться клавиш. Воспоминания накатывают снежным комом, мне хочется ничего не забыть. Но память не безразмерна. Да и не мог я знать во всех подробностях жизнь моих односельчан. При написании отдельных глав, бывает, я часами общаюсь по телефону и скайпу со старшими односельчанами, потомками многих моих земляков в Елизаветовке, Бельцах, Кишиневе, Москве, Владивостоке...
   Вспоминаю и пишу. Сами воспоминания оказывают на меня два совершенно противоположных действия. Переносясь более чем на полвека назад, у меня часто возникает иллюзия освобождения от скверны взрослой жизни, которая сопровождает любого из нас. Потому, что такова, к сожалению, непростая суть человеческого существования.
   Одновременно, после моего очередного путешествия во времена моего детства, поздним вечером, когда я ложусь спать, ко мне все чаще подкрадывается и по-хозяйски укладывается рядом, плотно обняв, незваная любовница - бессонница. Я стараюсь не сопротивляться ей: не считаю до тысячи, не пью снотворное. Не завожу спасительные старые родительские настенные часы. Я просто вспоминаю. Вспоминаю запахи меда, прополиса и сгоревшего в дымаре разнотравья, исходящие вечером от отца. Вспоминаю мамины, не знающие покоя, вечно занятые руки. Вспоминаю высокое небо, которое бывает бирюзовым только во времена беззаботного детства.
   Ностальгия никогда не делится, как в математике на два, три и более. Ностальгия всегда бывает одна на одного. У каждого она своя. Это - как каждый умирает в одиночку. Моя ностальгия делает мысли ясными, воспоминания более подробными и красочными. Моя ностальгия отметает всю шелуху, прошлые обиды и неудовлетворенность.
   В общении с бессонницей, воспоминаниями и ностальгией я чувствую, как за мою грудину медленно заползает и обхватывает грудь изнутри мягкая, пушистая, но сильная лапа. Я, грешен, признаюсь, что в такие минуты начинаю ждать поднимающегося к горлу ощущения застрявшей в пищеводе крупной, сильно шероховатой сухой персиковой косточки. В миру все это зовется стенокардией.
   Я не пугаюсь - наоборот. В таких случаях я вскакиваю, усаживаюсь за ноутбук и выплескиваю из памяти на голубоватый экран осколки прошлого, пытаясь собрать их воедино.
   В голове полная ясность, пишется легко и свободно. Такие абзацы и страницы в большинстве случаев избавлены от будущей правки. В конце, когда ставлю точку, как правило, не могу определить, когда именно отпустило в груди.
   Нажимаю клавишу и, написанное мной, через несколько секунд уже читает Женя. Один раз он сказал:
   - Знаешь, читая вот эту страницу, кажется, что твои пальцы не нажимали клавиши ноутбука, а, глубоко вдавливаясь, отрывисто стучали по ним.
   Мне возразить нечем.
  
  
  
  
  
  

Вдоль по памяти

  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

  
  

Вдоль по улочкам памяти

Я брожу наугад...

Приближение старости

или путь в райский сад?

М. Полыковский

  

Память

  
   Суть человека такова, что память его никогда не бывает полной, сквозной. Психике человека свойственна самозащита от перегрузки информацией. Большинство событий вытесняется в бессознательное и в памяти остаются лишь эпизодические воспоминания, несущие в себе нагрузку актуальности конкретного периода жизни. У каждого актуальность своя.
   Лев Николаевич Толстой помнил себя с младенческого возраста. На то и Толстой.
   Работая психотерапевтом, мне часто приходилось расспрашивать пациентов о наиболее значимых событиях детства, психотравмах. Одни помнят себя с 2-3-4-х летнего возраста, а другие не помнят даже таких веховых событий, как, например, первое сентября в первом классе.
   Самыми ранними воспоминаниями я делился с родителями. Они, помня эти события, довольно точно определяли период и мой возраст. Первым событием, вырванным памятью из прошлого было мое пребывание в доме у бабы Софии до того, как она была репресcирована летом 1949 года.
  
   Бабушка жила в нижней части села, как говорили "на долине", в доме второго мужа Иосифа Кордибановского (на польский манер - Юсько). Мой родной дед Иван умер в 1919 году от тифа, оставив в числе шестерых детей и моего отца в возрасте 8 - 9 месяцев.
   Деду Юське еще в молодости конной соломорезкой отрезало обе руки. Вместо правой руки сельский умелец из изогнутой как в локте ветки соорудил руку с тремя веточками-пальцами, в развилку которых бабушка, в зависимости от надобности, вставляла ложку либо зажженную самокрутку.
   Я боялся его деревянной руки, хотя дед по натуре был добрый. Почти всегда он носил в кармане, по рассказам моей мамы, конфеты-подушечки с налипшей табачной пылью.
   Отчетливо помню комнату в доме деда Юська с большой русской печью, в которой зимой почти всегда горел огонь. Напротив печки - широкая темная лавка, на которой стояло ведро с водой. Над лавкой в стене торчали гонтали (большие гвозди) для верхней одежды. Ниже гонталей кнопками прикреплен красный плакат с мужчиной во весь рост и кочергой в руках (наверное, металлург). Плакат предохранял одежду от известки, которая легко пачкала все, включая мои руки.
   Правее лавки находилась темно-коричневая дверь, покрытая сплошь воздушными пузырями отслоившейся краски. Мне очень нравилось нажимать на пузыри пальцем. Некоторые пузыри при надавливании издавали тихий треск. При медленном надавливании пузыри выползали из-под пальца и казались живыми. На двери висел большой черный крюк. При открывании и закрывании крюк мерно хлопал по двери, выбив со временем глубокую полукруглую борозду.
   С этим крюком у меня связано воспоминание, о котором хочу рассказать. Среди зимы баба София в одном капоте (халате) вышла во двор за очередной порцией палок подсолнечника для подбрасывания в печь. Я влез на табуретку и навесил крюк, как это делали взрослые после ухода вечерних гостей, отрезав бабушке путь в дом.
   Ни стук в дверь, ни ее просьбы не могли заставить меня сообразить, что надо снова встать на табурет и снять крюк. Печь ярко горела, угли потрескивали, а баба, как рассказывала потом, переживала за меня, едва не сходила с ума, не говоря о том, что окоченела на морозе. На ее крик поспешили соседи справа и слева: Марко Ткачук и Костек - Константин Адамчук. Плоским немецким штыком через щель выбили крюк из кольца и открыли дверь.
  
   Поскольку я родился в августе 46-го, значит, тогда мне было около двух с половиной лет. Если эпизод с крюком мог быть поддержан в моей памяти воспоминаниями бабы Софии после возвращения из депортации, то печка, лавка, плакат и пузыри на двери отпечатались в детской памяти без посторонней помощи, без наведенных и поддерживающих воспоминаний. Летом этого же 49-го года старики были высланы в Сибирь на Ишим и в этом доме я больше никогда не был.
  
   Второй, запечатленный в памяти эпизод имел место ранней весной этого же года. Когда я впоследствии рассказал его маме, то она определила год потому, что той весной отелилась корова, но вместо долгожданной телочки родился бычок. Помню себя стоящим на деревянном, с широкими щелями, пороге дома. Лужи во дворе сливались. Яркое солнце горело в луже, а отраженное небо было такого же бирюзового цвета, как и дом соседей Гусаковых, беленный с медным купоросом (тогда говорили с синим камнем).
   Со стороны сарая внезапно появился отец с теленком на руках. Увидев меня, он что-то крикнул. Мама подхватила меня на руки и отодвинулась от крыльца. Отец занес теленка в дом, где в комнате перед печью уже была постелена солома. Уложив теленка на солому, отец почему-то очень быстро выбежал во двор.
   Я застыл на пороге комнаты, разглядывая теленка. Он был еще мокрый и огонь из печки отражался на нем золотыми блестками. Я стоял и зачарованно смотрел на это живое чудо! Внезапно теленок повернулся, встал сначала на задние ноги, затем стал подниматься и на передних. Ноги его дрожали, потом вдруг разъехались по соломе и теленок упал.
   Через какое-то время он снова повторил попытку встать, на этот раз удачно. Он стоял, расставив дрожащие ноги. Потом он застыл и откуда-то из середины живота на солому полилась журчащая струя. Мама быстро подставила широкую миску. Ошеломленный, я не мог оторвать глаз.
  
   Следующими по времени были отрывочные воспоминания о том, как бабушку Софию провожали в Сибирь. На косогоре двора молча стояли несколько человек. Никто не плакал. Отец порывисто вышел из хаты, держа в руках какие-то узлы. Сели в повозку. Отец сел впереди, взял вожжи и кнут.
   Меня подняли и посадили в подводу. Я хотел сесть рядом с отцом и свесить ноги, как это сделал он. Но бабушка посадила меня к себе на колени. Стало очень обидно. Поднявшись на Марков мост, подвода затарахтела, подпрыгивая на досках настила. Толчки подводы приятной нудьгой отдавали в животе. Обида прошла. Мама ждала нас возле нашего дома. Попрощавшись со стариками, она сняла меня с повозки.
  
   Воспоминание пятидесятого года. Осень. Далеко в глубине огорода были развалины глинобитной хаты, построенной дедом Иваном. Отец только что свалил старую, тополе-образную высокую яблоню и топором обрубал ветки, очищая корявый ствол. Мама подбирала осыпавшиеся яблоки и, выбрав одно, дала его мне. Небольшое яблоко было красным, продолговатым. На вкус оно было слегка сладким, но больше горьковато-терпким.
  
   Зима следующего, пятьдесят первого года запомнилась свадьбой у Михаила Александровича Парового (Цойла, он же Молдован) в самой нижней части села - Бричево. Свадьба была в небольшом доме. Палат тогда ещё не возводили. Родители усадили меня между собой на длинную широкую скамейку от стены. Многолосый шум, музыка, обилие еды вселили в меня будоражащее ощущение торжественности, моего участия в чём-то очень важном. Своей вилкой мама накалывала голубцы, кусочки мяса, макаран (домашняя лапша, запеченная в русской печи с яйцами и сахаром). Затем вилку с наколотой едой передавала мне. Всё казалось очень вкусным.
   Напротив сидели двоюродные братья отца. Постоянно чокаясь, пили много. Не отставал от родственников и мой отец. Сквозь свадебный гул я услышал мамины слова:
   - Скiлько ж то можно наливати в сэбе того зiлля (зелья)?
   Я не знал, что значит слово "зiлля". Но мой отец на глазах становился непохожим на себя, казался чужим, совсем незнакомым. Мне стало страшно. Свадьба уже не казалась торжественной и радостной. Мне захотелось поскорее покинуть тот дом, вернуться домой, чтобы отец снова стал моим.
   Родственник в очередной раз налил полные стопки. Снова все чокнулись. А когда отец поднёс стопку к губам, я, неожиданно для себя, ударил по стопке наотмашь. Ударил, скорее всего, не сильно. Но стопка вылетела из отцовой руки и полетела вдоль стола, кувыркаясь и разбрызгивая самогон по тарелкам с едой. Свадебный галдёж мгновенно стих. Все повернулись в нашу сторону. А отец повернулся ко мне и, казалось, очень долго смотрел на меня, широко открыв глаза.
   Мне стало страшно до тошноты. Я сжался и стал сползать со скамейки под стол. Меня подхватила мама и, усадив на колени, отодвинулась от отца. На нас смотрела уже добрая половина свадьбы.
   - Шо? Нажлапанились аж по саму гергачку (наглотались по кадык)? Вже щастливи?! - это был мамин голос.
   В тот вечер отец больше не пил. Вяло чокались и его двоюродные братья. Домой в деревянных санках меня везла мама. На следующее утро отец, лёжа в кровати, позвал меня к себе. Перелезть к нему не было сил из-за страха, а отказать было почему-то ещё страшнее. Наконец я перешагнул через маму. Отец уложил меня на свою грудь. Прижал к себе и затих. Неожиданно я расплакался так, что мне долго не хватало воздуха. Под конец меня одолела икота. Потом, вспоминали родители через много лет, несмотря на уже наступившее утро, я крепко и надолго уснул.
  
   В начале лета пятьдесят первого отец приобрел и привез домой два улья. Мне нравилось крутиться вокруг, наблюдать как отец открывал ульи и просматривал рамки, несмотря на то, что пчелы, бывало, меня жалили, иногда по две сразу. Я старался не плакать, зато в последующие дни с огромным интересом наблюдал метаморфозу моего лица, особенно вокруг глаз, весьма сожалея, что отеки на лице быстро исчезают. Затем места укусов сильно чесались.
   Перед работой с пчелами отец тщательно мылся и одевал одну и ту же рубаху с длинными рукавами. Работал он без маски с сеткой, попыхивая дымарем, заправленным тряпками с сухим разнотравьем. От отца постоянно пахло воском, пчелиным ядом и дымком от трав. Мне нравилось ложиться рядом с ним, просить его рассказывать про войну. Он ловко уходил от разговоров о войне, плел, как говорила мама, банделюхи (небылицы). Я это уже понимал, но слушал с удовольствием, вдыхая запахи, которые по мере моего взросления исчезали и остались только в памяти.
  
   Теплой осенью 1951 года отец взял меня с собой на озера (ставы). В тот день колхоз вылавливал рыбу для продажи. Запомнилось, как взрослые тянули за веревку сеть через озеро от берега до берега. Другая группа колхозников у хвоста озера била длинными шестами по воде, выгоняя рыбу из камышей.
   Затем сосед Ананий Гусаков посадил меня вместе с его сыном Сашей, младшим меня на год, в лодку и, сев за весла, сделал небольшой круг недалеко от берега. Лодка покачивалась, Я не чувствовал под ногами привычной опоры. Озеро казалось бесконечно глубоким, а лодка ненадежной. Мне стало боязно, подташнивало. Как только лодка уткнулась в берег, я в свои пять лет самостоятельно и очень быстро выскочил на берег.
   Затем я пошел к подвалу. Он был очень глубоким и длинным. Говорили, что он перешел в наследство колхозу от пана Соломки. Вместе с отцом я спустился в подвал, где было пронзительно холодно. Меня поразило огромное количество льда, лежащего под соломой с прошлой зимы. Солому сдвигали и рыбу в деревянных носилках укладывали на лед, а носилки с рыбой снова укрывали соломой.
   На следующий день правлением колхоза отец был послан продавать рыбу в соседнее село Городище. Возницей был здоровенный недоросль Боря Твердохлеб. Мы стояли в центре села. Отец зачем-то зашел в магазин.
   Боря посоветовал мне зазывать людей стихами, чтобы у нас быстрее покупали рыбу. Это было скабрезное двустишие на молдавском языке. Молдавского я, разумеется, не знал. Простое двустишие я запомнил с ходу и стал громко кричать. Женщины озорно смеялись, но подходили охотно. Вышедший из магазина отец прервал "рекламу" и пригрозил Боре. Текст "рекламы", при всей глупости, я запомнил на всю жизнь.
  
   Дома мама пекла темно-серый с рыжинкой хлеб из так называемой разовой муки. В руках он был тяжелый, кисловатый на вкус. Зато родители всегда держали корову. У нас постоянно были молоко, сметана, творог. Время от времени мама наливала в кувшин молока и поручала мне отнести его через дорогу к Савчукам.
   Сам Савчук - угрюмый, звероватого вида мужик с налитыми кровью глазами был ветеринаром. Как говорили в селе, штатным. Его жена, тетя Женька была худой, болезненной и плаксивой женщиной. Коровы у них не было. Перелив молоко и сполоснув кувшин, тетя Женька отрезала толстый ломоть белого-белого хлеба, опускала его в кувшин и отдавала его мне. Еще на середине улицы от хлеба не оставалось ни крошки. Таким он был вкусным. У нас дома белый хлеб появился, когда я пошел во второй класс.
  
   1952 год запомнился выпускным вечером, хотя все происходило днем. Мой старший брат Алеша закончил семь классов. На торжественном собрании ему вручили свидетельство об окончании школы с отличием. После собрания был торжественный стол в клубе. Родители и педагоги пили самогон. Стол, по словам мамы, по тем временам, был обильным. Участвовали все родители. Каждая семья готовила свое блюдо. В селе это стало традицией.
   Считавшие себя уже взрослыми, четырнадцатилетние выпускники тайком принесли самогон и в перерыве застолья выпили его. Опьянели, как говорила мама, быстро. В память впечатался брат, стоявший за клубом на четвереньках, опершись руками о землю. Его рвало. При этом он стонал совершенно чужим голосом, с каким-то рыком. Мне было по настоящему страшно, и очень жаль его. А мама стояла рядом и говорила:
   - Так! Так! Сильнее! Чтоб она тебе всегда возвращалась так!
   Этот мамин урок психоэмоциональной терапии скорее всего внес свою лепту в формирование нашего отношения к алкоголю. Ни брат, ни я в последующем не считали приоритетными застолья. До сих пор за столом в пьянеющей компании мне становится просто скучно. Веду себя, по выражению выпивох, как сволочь: пью очень мало.
  
   В этом же году я столкнулся с медициной в буквальном смысле этого слова. Общепринято говорить, что человек впервые сталкивается с медициной при рождении. Но я родился дома. Роды принимала и перевязывала пуповину моя бабушка по матери. Звали ее Явдоха. Смолоду она слыла удачливой повитухой. Она приняла роды шестерых из семи собственных внуков. Многие в нашем селе были обязаны ей благополучным рождением.
  
   В качестве повитухи одни из последних родов в селе баба Явдоха принимала в сорок восьмом. Мне это стало известно уже после написания настоящей главы от восьмидесятивосьмилетней односельчанки Брузницкой Любови Михайловны - самой бывшей роженицы, внучки старой Каролячки, близкой нашей соседки. Она пришла ко мне на обследование перед удалением катаракты в сопровождении младшей дочери Дины. Дина усадила слепнущую маму на стул. Я спросил:
   - Какие-либо жалобы есть?
   Любовь Михайловна встрепетнулась, узнав меня по голосу:
   О! Так это Евгений Николаевич! Добрый день!
   В молодости мне было особенно приятно, когда меня уважительно называли Евгением Николаевичем. Приятно и теперь чувствовать себя нужным. Но ближе к старости становится теплее, если ко мне обращаются проще:
   - Женик!
   Так называют меня только сельчане из моего детства, мои старшие земляки. Так зовут люди, помнящие меня, носящегося с утра до ночи и с мая по октябрь по селу в строгой "академической" форме - в одних бессменных отцовских чёрных трусах со стянутой в поясе резинкой и с разводами грязи на животе, особенно в период созревания арбузов. Длина трусов едва не доходила до моих щиколоток.
   Скорее всего по вечерам Дина читала маме отрывки из книги. Любовь Михайловна оказалась в курсе содержания некоторых глав. Вспоминая далёкие годы, женщина оживилась:
   - В сорок восьмом ваша баба Явдоха принимала у меня роды. Тогда родилась моя старшая - Ира. Спасибо. Всё обошлось хорошо. Вспоминаю - как будто вчера всё было.
   Когда начались схватки, мама уложила меня в кровать. А бабушка по матери (Каролячка, вы её помните) куда-то побежала. Вернулась она с бабой Явдохой. Баба Явдоха, помыв руки, присела у моей кровати. Схватки усилились, сильные боли, казалось разрывали внизу всё. Потом боли почти прекратились. Затем снова возобновились и усилились. Было очень больно. Я напряглась, хотелось скорее освободиться от болей.
   А баба Явдоха, сидя рядом, положила руку на живот:
   - Не спiши. Легэнько, легэнько, доню. Шануй силы на потому.
   ри этих словах тёти Любы я вспомнил свои студенческие годы. Пожилой доцент кафедры акушерства и гинекологии стоял рядом с роженицей и, положив руку на живот, приговаривал:
   - Спокойно, спокойно, девочка. Не тужись, не напрягайся. Вот сейчас расслабься! Я скажу когда надо, вот тогда и будешь тужиться).
   - Слова и руки бабы Явдохи успокаивали.-продолжила наша соседка.- Я перестала бояться. Когда Ира родилась, баба Явдоха перевязала пуповину. Долго ещё сидела, пока не убедилась, что всё в порядке. Когда баба Явдоха уходила, мама Надя дала ей несколько рублей. Даже не знаю сколько. А баба Каролячка насыпала в торбочку муки... Господи, как быстро летит время!..
   Через две недели по телефону Любовь Михайловна сказала:
   - Дай вам бог здоровья, чтобы вы могли дальше писать... Хоть что-то в селе останется от того времени...
   ...Начавшееся ещё днём тупое стенание за грудиной отпустило меня после, мудрых в своей первозданной незамысловатости, нескольких слов простой сельской женщины...
  
   Мир тесен... Особенно благодаря Интернету. В "Одноклассниках" у меня много друзей. О судьбе многих своих земляков, с которыми учился в школе, я знал. Но значительная часть моих одноклассников и не только растворилась по всей планете. С того дня, когда внучка Оксана открыла для меня страничку в "Одноклассниках", стало возможным виртуальное общение со многими моими однокашниками и соучениками в Молдове, Украине, России, Германии, США, Австралии, Израиле....
   Совсем недавно меня попросила выйти на связь по скайпу моя одноклассница Ариела Халимская. Ариела училась со мной в десятом классе Дондюшанской школы. Сейчас она живет в небольшом городе Акко на западе Израиля, на самом берегу Средиземного моря. Прочитав мою книгу, она рассказала мне историю, в которой нашлось место и для моей бабы Явдохи....
   В конце сороковых и самом начале пятидесятых отец Ариелы Давид Исаакович Халимский был директором семилетней школы в селе Плопы, расположенном в двух километрах от Елизаветовки. Отец был в отъезде, когда у пятилетней Ариелы на фоне полного благополучия стала резко отекать правая половина шеи, больше у угла нижней челюсти.
   На председательской бричке поехали с мамой в Тырновкую больницу. Осмотревшие девочку врачи рекомендовали немедленно ехать в Кишинев. Вернулись домой, чтобы собраться и дождаться отца семейства, который должен был вернуться из поездки к утру.
   - По приезду домой соседка посоветовала маме показать девочку Явдохе. - рассказывает Ариела. - Она же и рассказала маме, как найти дом Явдохи в Елизаветовке.
   - Преодолев холм, по проселочной дороге через поле вышли к домам нижней части Елизаветовки. Явдоху нашли по высоким кустам сирени, плотно окружавшим домик под соломенной крышей.
   - Явдоха возилась в огороде. Вымыв руки, она ощупала мою шею и, поглаживая, стала вполголоса что-то быстро говорить, переходя со скороговорки на какой-то непонятный напев. Утомленная поездкой на бричке в Тырново, походом пешком в Елизаветовку, я неожиданно уснула. Мама с трудом разбудила меня, когда надо было возвращаться домой, в Плопы.
   - Придя домой, я снова уснула. Проснувшись утром, мама обнаружила, что опухоли нет совершенно, моя шея стала совершенно ровной. В это время вернулся с поезда встревоженный папа. В селе кто-то успел сообщить ему о моей болезни и необходимости везти меня в Кишинев.
   - Собирайтесь! Председатель дает бричку до станции. Пригородным до Бельц, а там снова поезд. К вечеру будем в Кишиневе.
   Мама не успела вмешаться.
   - Папа, папа! Меня ничего не болит! После больницы мы с мамой пошли к Явдохе. Она шептала, шептала и я уснула. А когда проснулась, уже ничего не болит!
   Зная отношение папы к знахарям, колдовству и прочим "чудесам", мама сочла за лучшее промолчать.
   Папа схватился за голову:
   - Что ты натворила? Я - директор школы, секретарь партийной организации в колхозе! И вдруг - обращаемся к знахарке, без медицинского образования, к совершенно безграмотной старухе. А если в райкоме партии узнают? Что будет?И накажут, и засмеют!
   - Но Ариела здорова.- пожала плечами мама. - Это главное...
   Слушая исповедь Ариелы по скайпу, я с трудом сдерживал улыбку. Моя память в это время услужливо вытолкнула на поверхность сознания рассказ Сергея Званцева "Чудо Иоанна Кронштатдского".
   Сейчас, с высоты моего опыта могу предположить, что у Ариелы тогда имел место спазм выводных протоков подчелюстной слюнной железы. Накапливающаяся слюна может распирать ткани железы до гигантских размеров. Усталость девочки, успокаивающая скороговорка и поглаживание возможно оказали успокаивающее гипнотворное воздействие. Спазм прошел самостоятельно и во время ночного сна вся накопленная слюна излилась в полость рта и была проглочена.
   Говорить о чудодейственном способе лечения пришептыванием при других острых воспалительных заболеваниях глотки, шеи и зубо-челюстной системы не приходится. В подобных случаях необходима экстренная специализированная, чаще всего хирургическая помощь. Чудес не бывает.
  
   А в пятьдесять втором медицинская сестра фельдшерско-акушерского пункта села, участница войны, в прошлом операционная сестра госпиталя Лидия Ивановна Бунчукова ходила по селу и проводила вакцинирование. Сейчас дико даже говорить, но в те годы, когда все жители села были в поле, оставшиеся с грудными детьми, для выпечки хлеба и больные женщины отлавливали из оравы подлежащих процедуре детей, невзирая на степень родства. Держа пойманных детей, визжащих как поросята, проводили вакцинацию. Никаких показаний и противопоказаний, равно, как и письменного согласия родителей на проведение лечебной процедуры не было и в помине.
   Мы с Женей Сусловым, соседом и почти ровесником, играли в канаве у мостика Гориных. Увидев суматоху несколькими домами выше и, услышав вопли, мы все поняли и устремились к нам во двор. Когда медсестра открыла калитку, мы, два будущих врача хирургического профиля высшей категории стояли на крыльце. В руках у Суслова был небольшой топор, а у меня нож для забоя свиней. Не увидев взрослых, медсестра пошла дальше вниз по селу. Событие в селе обсуждали живо.
  
   Спустя много лет, осенью 1976 года я, заведующий вновь открытого ЛОР-глазного отделения Тырновской больницы, проводил утреннюю планерку. Познакомившись с медицинскими сестрами и санитарками, выслушав отчет о дежурстве, отпустил сотрудников. Одна медсестра, уже пенсионного возраста, задержалась:
   - Евгений Николаевич, вы меня не помните?
   - Н-нет.
   - А помните прививки в Елизаветовке в пятьдесят втором? С топором и ножом...
   Все выходящие вернулись. Пятиминутка закончилась весело.
  
   Однажды весной еще не светало, когда нас всех в доме разбудил топот под окнами, кто-то начал колотить в двери и раздался истошный крик соседки тети Любы Сусловой:
   - Ганя! Открой быстрее!
   Мама в одной сорочке открыла.
   - Сталин умер! Что теперь будет?
   - Ничего не будет. Будет кто-то другой. Не другой, так третий. Чего горлаешь (орёшь, вопишь - укр.)? Дети испугаются.
   Маме тогда исполнилось тридцать пять. А было это 5 марта 1953 года.
  
   В бросовом доме Александра Брузницкого, стоящем через три дома от нашего, колхоз организовал ясли-сад. Каждое утро туда отводили детей на день, поскольку родители трудились на колхозных полях, на ферме, в саду, в огородной бригаде с раннего утра до вечера. Дисциплина в колхозе была строгая. За невыполнение минимума выходо-дней в году лишали части оплаты, штрафовали, грозили лишением приусадебного огорода.
   Отвели в ясли и меня. Конечно улицей. Мне там сразу не понравилось, несмотря на то, что няней там была моя тетя Раина, младшая сестра мамы. В шесть лет я уже мог пробежать пол-села не только улицей, но и дворами или огородами, тем более через три дома. Нетрудно догадаться, что пока родители дошли домой улицей, я уже сидел на пороге нашего дома и плакал. Приручали к яслям меня довольно долго. Затем привели моего одногодка Сергея Навроцкого. Я перестал убегать.
   Игры в яслях были незатейливо простые. Нас выстраивали в ряд вдоль дощатого забора дяди Миши Кордибановского и начиналось:
   - Гуси-гуси! Га-га-га.
   - Есть хотите? Да-да-да!...
   Серым волком всегда был Навроцкий Сергей.
   На обед давали либо картошку, либо суп картофельный с зажаренным луком, иногда домашние макароны, тоже с луком. Мы с Сергеем были старшими, нам, вероятно, было мало той ясельной порции и мы усердно помогали двух-трехлетним осилить обед. Это всегда делалось под благородным актом позичания (одалживания) картошки всего лишь до завтра. И так каждый день. До завтра.
  
   Потом садик перевели в верхнюю часть села, в старый нежилой дом Ивана Ткачука, что напротив Чернеева колодца. Но туда я ходил мало. Мы выросли и пора было идти в школу.
  
  
  
  

В первый погожий сентябрьский денек

Робко входил я под светлые своды.

Первый учебник и первый урок -

Так начинаются школьные годы...

Школьные годы чудесные,

С дружбою с книгою с песнею,

Как они быстро летят,

Их не воротишь назад,

Разве они пролетят без следа,

Нет, не забудет никто никогда

Школьные годы...

О.Ухналев

  

Школа

  
   Школа для меня не была открытием. Школьную атмосферу я вдохнул с пятилетнего возраста. Мой брат Алексей был старше меня на восемь лет и учился тогда в выпускном седьмом классе. Школа была тоже семилетней. Я удирал из дома в школу с его старой полевой брезентовой сумкой, которую заполнял старыми учебниками и исписанными братом тетрадями.
   Мои визиты в школу брата отнюдь не радовали, Он гнал меня домой. Спасали меня его одноклассницы, часть из которых была старше брата на 1 - 2 года из-за войны, во время которой школа была закрыта. Они усаживали меня между собой на последних партах, чтобы не заметили учителя и, тем более, брат. Я быстро сообразил, что на уроке надо сидеть тихо.
   Знание алфавита и чтение пришли как-то сами собой, без труда, напряжения и особого желания. В пять лет хоть и медленно, но уже уверенно читал. В школу я пошел в 1953 году, умея бегло читать и писать печатными буквами.
   Первого сентября мама уложила в купленную накануне сумку букварь, тетрадку, кусок хлеба, яблоко и повела меня в школу. На школьном дворе толпились ученики, стоял шум и гам, которые вселили в меня чувство радостной торжественности, сродни той, которая возникала, когда родители брали меня с собой на свадьбы и провожания на службу в армию. Меня подвели к группе первоклассников, большинство из которых было с родителями.
   Там же стоял наш будущий учитель, благословенной памяти Петр Андреевич Плахов, участник войны. Одет он был в гимнастерку, которую стягивал широкий коричневый пояс, брюки-галифе, заправленные в сапоги, начищенные так, что мы видели на их носках свои собственные двойные силуэты.
   Прозвенел звонок и мы цепочкой, уже без родителей, потянулись за учителем в класс. Класс казался очень большим. На стенах висели географические карты, между которыми были прикреплены к стене керосиновые лампы с пузатыми стеклами. Нас рассадили в два ряда от окон. Ряд от стены был уже занят третьеклассниками, так как классы были спаренными.
   Меня усадили за вторую парту напротив учительского стола рядом с моей троюродной племянницей Полевой Ниной. На первой парте по центру рядом с Мишкой Бенгой сидела двоюродная сестра моей матери, моя двоюродная тетя - Тамара Папуша. На самой задней парте в моем ряду сидел мой троюродный брат - Иван Пастух, учившийся в первом классе уже второй раз. Соседом его по парте был его одногодок Иван Твердохлеб. На уроках они возвышались над всем классом и были видны отовсюду.
   Дав третьеклассникам задание писать, Петр Андреевич проверил, как отточены наши карандаши и, подходя к каждому, сначала своей рукой, а затем нашей рукой в своей учил писать косые палочки. Проблемы возникли только у двоих - Лены Твердохлеб и Броника Единака, моего очередного троюродного брата. Они были левшами. А в школе тогда все должны были писать только правой рукой.
  
   На первой же перемене наш класс подвергся опустошительному нашествию мужской половины четвертого и пятого классов. В мгновение ока наши сумки были освобождены от съестных припасов. Добыча была богатой и разнообразной. Хлеб, намазанный смальцем, со шкварками, политый подсолнечным маслом, сложенный бутербродом с ломтиками сала, один даже с повидлом, просто хлеб, яблоки, продолговатые сливы моментально исчезли в карманах и за пазухами пришельцев. Исчез и мой хлеб с яблоком.
   В числе конфискаторов были и два моих старших двоюродных брата: Борис и Тавик (Октавиан). Несмотря на то, что дома они щедро делились со мной съестным, отдавая мне подчас лучшие куски, в школе они были в другой команде. Таковы были правила игры. Как у древних римлян: закон суров, но он закон. Жаловаться дома, либо учителям не было принято.
   Грабители исчезли так же стремительно, как и напали. Я смотрел в свою пустую сумку и, наклонив голову, зачем-то понюхал. Упоительный аромат кирзового кожзаменителя сумки в смеси с запахами яблока и серого хлеба из разовой муки казался необыкновенным. И сегодня, через много лет, запах и вкус яблок с хлебом на мгновение переносит меня в то светлое, безоблачное и невинное время.
  
   Первый день в школе выявил своих героев и кумиров. Живший напротив школы тринадцатилетний Сева Твердохлеб, учившийся в одном классе с 9 - 10 летними, на большой перемене привязывал к балке деревянного коридорчика кружку, наполненную водой. К ручке была привязана длинная тонкая веревочка, выведенная за пределы коридорчика наружу. Когда приговоренное лицо входило в коридор, Сева тянул за веревку и вода выливалась на голову входившего, вызывая дикий восторг у зрителей.
   Как только звенел звонок, возвещавший конец урока, ныне здравствующий Валерий Семенович Паровой (тогда шестиклассник Нянэк) спешил к дверям седьмого класса, из которого, после урока с журналом под мышкой, сутулясь, выходил пожилой, коренастый и совершенно лысый учитель Тимофей Петрович Бруско.
   Неспешно он шел по длинному коридору в учительскую. За ним журавлиной походкой на цыпочках крался долговязый Нянэк и, приставив к своим губам свитую заранее тонкую длинную трубочку из двойного листа тетради, тихо дул старому педагогу в лысый затылок. Тот, не оборачиваясь, отмахивался рукой у затылка, полагая, вероятно, что это муха, чем вызывал наше немое восхищение изобретательностью Нянэка.
   Вернувшись домой из школы, я, захлебываясь от восторга, рассказал родителям о впечатлениях первого в жизни дня в храме науки. К моему глубокому огорчению, родители не разделили моего восхищения описанными событиями.
   Более того, мой отец сделал первое и последнее отнюдь не "китайское" предупреждение о недопустимости аналогичных "изобретений" с моей стороны. Вовремя, так как в моей голове еще в школе вызревали более достойные проекты. Тогда же я сделал вывод, что родителям не обязательно все знать.
  
   Должен был ранее сказать, что родился я в украинском селе Елизаветовка на севере Молдавии. Село было относительно молодым среди старых молдавских сел - Плоп, Цауля, Городища, Брайково, Сударки, и украинских - Мошан и Боросян. Возраст последнего по разным источникам около 600 лет. Как населенный пункт Елизаветовка сформировалась в 1898 году в результате переезда нескольких десятков семей сел Яскорунь (Заречанки) Летавы, Драганивки, Гукова и других сел Каменец-Подольской губернии. Название села было завещано Елизаветой Стамати, дочерью обедневшего плопского помещика.
   При составлении договора на пользование землей переселенцам было поставлено условие, что село будет носить ее имя. Языком общения стал украинский язык, богато сдобренный польским, так как несколько семейств вели свое начало от поляков, густо населявших перечисленные села на правом берегу речки Жванчик, протекавшей на юг и впадавшей в Днестр двумя километрами ниже по течению от места слияния реки Збруч с тем же Днестром.
   Обучение в школе до 1940 года велось на молдавском языке. Я не оговорился. С восемнадцатого по сороковой год, когда Бессарабия находилась в составе Румынии, издаваемые в Кишиневе и Яссах учебники назывались: Грамматика молдавского языка, молдавский язык и литература.
   Мои родители, как и все остальные жители старшего поколения прекрасно знали разговорный молдавский язык. На свадьбах, крестинах и других сельских торжествах одинаково охотно пели и украинские и молдавские песни. С 1944 года после изгнания гитлеровцев обучение в школе велось уже на русском языке.
   Направленные на работу из России и Украины учителя были настоящими подвижниками. Бедные, как все тогдашнее население, без жилья, ютившиеся по частным квартирам, часто жившие впроголодь, оторванные от насиженных мест, педагоги с большой буквы, формировали в детских умах и сердцах тягу к знаниям и, как писал Н.А.Некрасов, сеяли разумное, доброе, вечное. Они взрастили и воспитали целую плеяду молодых талантливых педагогов из местных детей. Они научили нас любить книгу, тянуться к знаниям без понукания, блата и взяток. Низкий поклон им и вечная память.
   В послевоенные годы в школе сформировался оригинальный билингвизм. Уроки велись на литературном русском языке. Учителя терпеливо учили нас правильно говорить и писать. На переменах же, когда необузданная разновозрастная стая вываливалась во двор, все вопросы и споры решались на "елизаветовском" языке.
   Я снова не оговорился. Используемый в селе язык невозможно было назвать украинским. Это была гремучая смесь украинских, русских, польских и изредка молдавских слов. Так и говорили в округе на разных: елизаветовском, боросянском, мошанском, марамоновском, гашпарском языках.
  
   Учился я, по определению моей мамы, "таки нияк" (таки никак). Во мне не было усидчивости, добросовестности и ответственности при выполнении домашних заданий. С некоторыми моими соучениками домашние задания выполняли старшие братья и сестры. А самая способная в классе Нина Полевая многие часы добросовестно учила уроки. Убористым каллиграфическим, почти идеальным почерком она исписывала черновики, а затем и чистовики, особенно по чистописанию. Выговаривая за небрежно выполненное домашнее задание, мама не раз говорила, что черновики Нины достойнее моих чистовиков.
   Я, по выражению родителей, успевал быстро нацарапать задания и переложить в портфель книги и тетради, приговаривая: это я знаю, это я знаю, это не завтра, а это не надо и так далее. Школа подчас была только силой необходимости, досадной помехой "обширным" интересам, "грандиозным" замыслам, роившимся с утра до глубокой ночи в моей мятежной голове, очень "важным" мыслям и буйным фантазиям, в которых я был всегда главным героем.
   В результате, хотя я писал почти без ошибок, почерк на всю жизнь сформировался отвратительный, неровный. Перья "звездочки", которыми мы писали до седьмого класса включительно, почему-то постоянно спотыкались на ровной бумаге, разбрызгивая вокруг себя кляксы самых разных форм и размеров.
   Причудливые очертания клякс привлекали мое внимание гораздо больше, чем написанные буквы и цифры. После пятого класса нам разрешили писать авторучками, на перьях которых были написаны буквы АР. Эти перья уже были гладкими и несколько улучшали мою писанину.
  
   Брат Алеша в это время уже учился в девятом классе районной школы в Тырново. Его старательность в учебе граничила с педантизмом. По всем предметам у него были в большинстве отличные оценки, родители с охотой и гордостью сидели на родительских собраниях, где Алешу постоянно ставили в пример.
   Нас непрерывно сравнивали родители, родственники и односельчане. Сравнение всегда было далеко не в мою пользу. Было расхожее выражение: вот Алеша - хлопец, а с этого ничего не выйдет! Нельзя сказать, что мне это было безразлично. Более того, мне были довольно неприятны эти сравнения. Но ревности и зависти во мне почему-то не было, как и не было стремления исправиться и быть похожим на брата.
   Я жил так, как жил. Я просто, не очень задумываясь, спотыкаясь, шагал своей дорогой. Мне так было интереснее. А то, что надо было делать из-под палки, особенно собственной, вызывало какую-то глухую тоску.
  
   В школе же на уроках я был довольно внимательным. Скорее всего, сказались постоянные наказы родителей. Дежурным их напутствием было:
   - Все время смотри в рот преподавателю, внимательно слушай и все запоминай!.
   Во время урока Петр Андреевич объяснял первоклассникам новую тему, давал письменное задание в классе и переходил к разъяснению урока третьему классу. Поскольку мне было необходимо все внимательно слушать и запоминать, то я, написав, как только мог быстрее, задание, ловил каждое слово учителя.
  
   Выручала меня память. Наряду с предметами первого класса, я знал наизусть все стихотворения и рассказы третьего класса, элементы природоведения, а в третьей четверти первого класса в моей голове нечаянно уместились дроби и действия с ними. Во время уроков я не мог удержаться и добросовестно подсказывал тем третьеклассникам, которые затруднялись отвечать пройденный урок.
   Первая серия возмездия следовала незамедлительно. Меня отсылали стоять в углу или оставляли сидеть после уроков. Вторая серия возмездия ожидала меня дома, так как мой троюродный брат Броник Единак регулярно и добросовестно сообщал отцу о моих прегрешениях и наказаниях.
   Мстил ему я довольно своеобразно и коварно. К этому времени нас пересадили и я оказался за одной партой с Броником. Учился он из рук вон плохо. Классные задания он выполнял, копируя написанные мной тексты и решения примеров по арифметике, особенно на контрольных. Я писал, намеренно пропуская буквы, слова и цифры, оставляя места.
   Броник тщательно и бездумно копировал, подглядывая. Когда он отвлекался, я, прикрывшись промокашкой, быстро вписывал необходимое и закрывал тетрадь. Мое возмездие настигало его тогда, когда Петр Андреевич обходил парты, нося с собой ручку с красными чернилами и выставляя оценки.
  
   Между тем набеги и продразверстка со стороны старших ребят как-то сами собой очень быстро сошли на нет. Мы влились в школьный коллектив. Наличие в старших классах родственников создавало для малышей какой-то пояс безопасности от воинствующих хулиганов, которые были, есть и будут в каждой нормальной школе.
   Мое положение упрочилось, так как случайно я поднялся в табели школьных рангов на одну ступеньку. Это произошло после того, как я стал откручивать колпачки бутылочек с чернилами, после того, как их не могли открутить мои одноклассники для того, чтобы подлить чернила в чернильницы - невыливайки. Информация распространилась быстро и ко мне стали обращаться за помощью из старших классов, особенно девочки.
   Мои двоюродные братья даже заключали пари. Самый рослый и крепкий из четвероклассников, будущий чемпион районных спартакиад и мореход Виктор Грамма, ныне живущий в Крыму, закручивал флакон и передавал желающим попробовать силы. После безуспешных попыток бутылочку отдавали мне. Нелегко, казалось, сейчас кожа сдвинется с костей пальцев, но почти всегда я откручивал крышку и открывал флакон. Мои руки были постоянно фиолетовыми, но я ими гордился. Сейчас мне кажется, что крышка отвинчивалась не столько силой, сколько моим желанием.
  
   К зимним каникулам в первом классе у меня возникло нездоровое критическое отношение к авторитетам, включая напечатанное типографским способом, что расценивалось тогда, как святотатство.
   К началу третьей четверти нам поручили купить в сельмаге дневники. Листая дома дневник, я обнаружил массу ошибок-опечаток, частности в названиях дней недели. Если воскресенье, понедельник и вторник меня устроили, то в среде оказалась недостающей буква "е" после "с". В четверге оказалась лишней последняя буква "г". В пятнице не хватило мягкого знака после первой буквы "п", а в субботе оказалось две буквы "б" вместо одной.
   Взяв флакончик с тушью, принадлежавший брату, с помощью печатных букв, и с не характерной для меня усидчивостью, я исправил ошибки от первой до последней страницы, не забывая при этом под недостающей исправленной буквой нарисовать птичку, а под лишними поставить двойную черточку, как это делал в классе наш Петр Андреевич.
   Не знаю, как бы отреагировал Петр Андреевич на мою корректорскую подвижку, но к родителям в гости зашел мой двоюродный брат по линии отца Макар, сын тетки Марии, много старше меня, слушатель высшей партийной школы в Кишиневе. Открыв дневник и полистав его, он смотрел на меня, округлив глаза. Затем спокойно сказал отцу:
   -Этот далеко пойдет, если вовремя не остановить.
   Я получил соответствующее разъяснение и новый дневник. Но этим не кончилось.
   Придя после каникул в школу, на географической карте Европы я так же обнаружил ошибку. Выбрав момент, когда остался один, исправил Румыния на Роминия. Так говорили в селе. Вычислили меня быстро. О последствиях говорить не хочется.
  
   Странно, но комплекс "Фомы неверующего" преследует меня всю мою жизнь, не принося никаких удобств и дивидендов, а больше наоборот. Избавиться не могу, да и нет желания.
  
   Вторая половина первого класса высветилась в памяти несколькими более яркими вспышками: последние дни третьей и четвертой четверти.
   23 марта 1954 года был очень прозрачный солнечный и сухой день. Старшие классы с утра возбужденно гудели, как один из наших ульев, после того, как я резко пинал коленом в заднюю его стенку и, приложив ухо, слушал, несмотря на то, что это было строго запрещено моими родителями.
   После второго урока Петр Андреевич вывел наши классы во двор школы, где уже были ученики старших классов с вениками, метлами, скребками, лопатами и грабельками. Учителя развели классы по участкам и работа закипела.
   Первоклассникам было поручено собирать во дворе, саду и треугольном огородике школы бумагу и другой разный мусор, сносить все на растущий холмик на заднем дворе. Старшие сгребали в кучи сухие прошлогодние листья, копали, ровняли грядки и с помощью веревки с двумя колышками очерчивали и обкапывали по кругу клумбу. Затем нас перевели на территорию сельского клуба, отделенную от школы забором с широкой калиткой. Холмик из бумаги, сухих листьев и веток быстро рос.
   Но самое удивительное было впереди. Кто-то из старших поджег костер с нескольких сторон. Поползли юркие ручейки пламени, костер окутался белым дымом. Ветра не было, дым сразу же поднимался вверх. Внезапно пламя охватило весь костер, загудело, поднялось, увлекая за собой искры сгорающей листвы. Круг стоящих вокруг детей расширился из-за бьющего в лица жара.
   Отойдя, мы зачарованно смотрели на оранжевое пламя, которое весело плясало, изменяя свои формы и ни разу не повторяясь. За это время старшие ученики, жившие в округе школы, принесли из погребов картошку и сахарную свеклу. Костер между тем догорал, пламя уменьшалось и, полыхнув еще раз, спряталось в жар. Наши лица и руки приятно горели. Живое тепло костра дурманяще ощущалось животом и бедрами.
   Петр Андреевич, не спеша, грабельками сдвинул ярко тлеющую массу костра и в центр черного круга лопатами были уложены бураки, а вокруг них широкое кольцо картофелин. С помощью тех же грабелек и лопат жар аккуратно нагребли на картошку. Мы еще продолжали некоторое время убирать, но наш трудовой порыв был бесповоротно расплавлен костром и ожиданием печеной картошки.
   Наконец, когда мы устали глотать слюну, старшие ребята разгребли еще горячую золу, выкатывая черные клубни. Воздух наполнился удивительным запахом печеной картошки, замешанным на сладковатом аромате полуобгорелой сахарной свеклы. Всем досталось по одной картофелине.
   Мне достался небольшой клубень, наполовину сгоревший с одной стороны. Он был очень горячим. Я перекатывал его с ладони на ладонь и дул до головокружения. Очищать очень горячую горелую часть было почти невозможно, да и руки сразу стали черными.
   Тогда я натянул широкий рукав куртки, которая перешла ко мне наследство от брата и, захватив картофелину через ткань, начал обтирать горелую часть о ствол акации, постепенно обнажая темно-рыжую съедобную часть. Моему примеру никто не последовал.
   Подошел директор школы, Цукерман Иосиф Леонович, капитан - артиллерист, который до сих пор ходил в кителе, на грудной части которого слева была широкая орденская планка, а справа красная и две желтых нашивки за ранения. Китель в селе называли "сталинкой". Самого директора взрослые и дети, по понятной причине, за глаза называли Виссарионом.
   Повесив военную фуражку с зеленой кокардой на сучок и, присев на корточки так, что голенища его хромовых сапог спереди собрались в мелкую гармошку, он взял из кучки небольшую картофелину. Он держал ее на широкой ладони, не дуя на нее и не перекатывая, и задумчиво молчал. Потом он тихо сказал Петру Андреевичу, делая паузы после каждого предложения:
   - После форсирования (название реки не коснулось моего детского сознания) в Польше мои ребята наткнулись на взорванный немецкий грузовик с картофелем. Разложили костер вокруг брошенной бочки, грелись и сушились после переправы, а в бочке пеклась картошка.
   И так же тихо добавил:
   - Не дойдя тридцать километров до Берлина, весь этот расчет остался там, в Германии. Молодые были ребята, красивые.
   Свет померк в моих глазах. Я полагал, что он сейчас наконец-то расскажет, как он стрелял в немцев, как они убегали и падали, а он на войне пёк картошку! А его слова об оставшемся в Германии расчете тогда не достигли осознания мной факта гибели людей.
  
   Должен сказать, что ни директор, ни Петр Андреевич, ни мой отец и другие воевавшие мои односельчане практически не рассказывали о боевых действиях. По вечерам у нас дома собирались соседи и родственники послушать последние известия. В начале пятьдесят четвертого года отец привез из Могилев-Подольска "радиво" АРЗ - небольшой радиоприемник в жестяном корпусе. После известий обсуждались и сельские новости.
   Что касается войны, то рассказывали больше, кто как уцелел во время бомбежек и артподготовки, что немец бил крепко, что ели, бывало, раз в сутки, как холодно и сыро было в окопах, как редко приходили письма. Мне это было непонятно и даже обидно.
  
   19 мая между сельским клубом и памятником расстрелянным односельчанам был сбор пионерской дружины. Вся школа была построена буквой П. Наш первый класс стоял на самом левом фланге. В центре стояли третьеклассники, с которыми мы учились в одной классной комнате. Их принимали в пионеры. Хором была произнесена клятва юного пионера. Затем были повязаны красные галстуки.
   Я тоже хотел стать пионером, как Толя Ткач, Каетан Мищишин и Мишка Кордибановский. Слова клятвы в моем сознании звучали как выученное стихотворение. Они проходили как-то касательно, не вызывая каких-либо глубоких порывов. Однако я был убежден, что к пионеру в красном галстуке будет более серьезное отношение окружающих, а мои родители будут менее придирчивы.
  
   23 мая в конце четвертой четверти был всего лишь один урок. К великой радости нас не спрашивали, мы не писали и не читали. Зато каждому из нас учитель раздал табель об успеваемости. К моему удивлению и нечаянной радости я увидел, что напротив каждого предмета годовая оценка была пятерка и рядом в скобках - отлично.
   Были удивлены многие, в том числе и мои родители. Сейчас я полагаю, что в отличных оценках в табеле была значительная доля аванса, несмотря на то, что Петр Андреевич был ко мне, как и ко всем строг, серьезен и даже суров. В классе оказалось три отличника: Нина Полевая, Тамара Папуша и я. Затем Петр Андреевич сказал, что мы отдыхаем до первого сентября. Он довольно долго говорил, что нельзя свешиваться в колодцы, залезать на высокие деревья, заходить глубоко в озеро, безобразничать, что необходимо помогать родителям по дому.
   С высоты моего возраста я полагаю, что, наряду с долгом педагога, Плаховым руководило подсознательное, а может быть и сознательное нежелание терять кого-либо из учеников, как совсем недавно, всего лишь восемь лет назад, он терял своих однополчан.
  
   За первым классом последовал второй. Несмотря на то, что я, по словам моего отца, учился в школе "карабульце", что в переводе с елизаветовского языка означало "кубарем", второй класс я также закончил на отлично.
   Кстати, ни в одном словаре, ни в одном переводчике в интернете, слова "карабульце" я найти так и не смог, включая язык эсперанто. Притянутыми по смыслу могут стать слова тюркского происхождения "карабуль, карабулак". Означает: шумный, беспорядочно клокочущий, бурливый, беснующийся, громко булькающий, бешенный черный родник.
   После второго класса нашего Петра Андреевича перевели в Бричево - расположенное за Тырново, совсем небольшое село. Цукерман был назначен директором средней школы в большом селе Марамоновка. К нам приехала новая учительница Нина Григорьевна Нагирняк. Поселилась она с семьей у соседей наискось-напротив у стариков Натальских в нежилом доме, привезя туда около полусотни гусей и козу с молоденьким козлом - цапом, как говорили в селе.
   За два года мы ни разу не видели Петра Андреевича принимающим пищу и, вообще, лично мне казалось, что учителям даже в туалет ходить не положено. Глядя на то, как Нина Григорьевна выгоняет пасти гусей, в мою душу закралась неясная тревога:
   - Это еще что за учительница?
   Козу она привязывала пастись к колышку на длинной веревке, козлик же бегал свободно. Ближе к вечеру я увидел, как учительница присела доить козу. А когда козел в это время подошел сзади и прыгнул передними ногами на спину Нины Григорьевны, в моей голове разразилась катастрофа.
   Идти в школу утром я отказался, не объяснив причины. Безусловно, мне было сообщено внушительное ускорение, на уроки я пошел, но к учебе у меня возникло отвращение. Мне все время казалось, что в классе пахнет козой. Даже появление в нашем классе нового, самого способного, но с ленцой ученика - Жени Гусакова, учившегося в Бельцах и вернувшегося в родное село с родителями, не смогло стать для меня стимулом состязательности.
  
   Небольшое отступление. Принцип состязательности и конкурентной борьбы был мне чужд в школе, институте, на работе. Наверное, со временем сказались наставления бабы Софии, вернувшейся в начале 1954 года из Сибири.
   На улице я часто играл с одноклассниками Борей Пастухом и Сергеем Навроцким. Если у Бори характер был добрым и покладистым, то мало-мальские споры с Сергеем всегда перерастали в драку, причем расходились, как правило, с расквашенными носами, больше я. Драки всегда начинал Сергей. Дома, сливая мне над тазиком, бабушка советовала:
   - Ты не дерись, уступи и, даст бог, он образумится.
   - Но он первый начинает!
   - Все равно уступи.
   - А если он не образумится?
   - Тогда бог его простит.
   Моему детскому разуму была непонятна вопиющая несправедливость:
   - Он начинает, а его кто-то еще должен прощать!
   Тем не менее, в моей дальнейшей жизни, комсомольская, административная работа в семидесятые, длительная профсоюзная работа приходили ко мне нечаянно, неожиданно, без особого желания и борьбы. Впрочем, уходил я всегда по собственному заявлению. Это случалось не из-за трудностей, а как только мне надоедало или находил себе более интересное занятие.
   Положа руку на сердце, скажу: в жизни я всегда гулял сам по себе, как кошка. Меня никогда не тяготило одиночество. Оно стало моим не обременяющим крестом. Я никогда не играл в команде. Мой, так называемый индивидуализм в душе был густо приправлен смесью эгоцентричности с анархизмом. До сих пор.
   Благодаря постоянной стимуляции со стороны родителей, особенно мамы, третий класс я закончил на одни четверки. Этим же летом Нину Григорьевну перевели и вся семья, включая гусей, козу и козла уехала на постоянное место жительства в Марамоновку.
   В четвертом классе нас учила, приехавшая из Сибири, Ольга Федоровна Касатова. Я стал учиться лучше, но не намного. Зато я подружился с ее сыном Виктором, который был старше меня на два года и, казалось, знал почти все: от названия звезд на небе до фотографирования, проявления пленки и печатания фотографий. Он открыл для меня секрет движения на киноэкране. У него я впервые одел наушники детекторного приемника и ловил еле слышимый звук передач, что было гораздо занимательнее, чем слушать на расстоянии домашний АРЗ.
  
   Школьные годы с пятого по седьмой классы выступают в памяти более рельефно, в основном благодаря новым предметам и новым педагогам. Вместо одного, у нас уже было несколько учителей.
   Прибыл новый директор Николай Григорьевич Басин. Сын Николая Григорьевича - Аркадий, будучи на год младше меня, как-то очень органично подключился к нам с Виктором Касатовым, и мы образовали техническую тройку. Нам выделили маленький чулан, входивший в состав небольшой двухкомнатной квартиры с тыльной стороны школы, где, по установившейся традиции, жила семья очередного директора. Чулан мы тщательно затемнили и во внеурочное время постигали волшебное мастерство фотографиии.
   При всем этом наше детство не было прилизанно пионерским, как это может показаться на первый взгляд. За школьным забором у нас кипела другая жизнь, шалая, полудикая, необузданная, подчас граничащая с криминалом, вольница. Но об этом позже.
  
   В шестом классе Николай Григорьевич впервые ввел нас в мир физики. На первом уроке он раздал нелинованные листочки бумаги, вырванные из блокнота. Затем попросил убрать с парт линейки и треугольники и лишь потом дал задание нарисовать по памяти отрезок линии длиной в один дециметр. Нарисованные нами и измеренные Николаем Григорьевичем отрезки заставили нас поставить себе вопросы, ответ на которые я зачастую ищу в своей домашней мастерской и вне её до сих пор.
   Отвес, ватерпас, изготовленный из пробирки, найденной на свалке за медпунктом, отградуированные мной с помощью гирек пружинные весы. Всё это было сконструировано мной в шестом классе. Самодельные измерительные приборы продолжали служить моему отцу много лет, когда я уже учился на старших курсах в медицинском.
   Вместе с Николаем Григорьевичем мы, забыв пообедать, всем классом обустраивали метеорологический уголок на придорожной части школьного двора. Флюгер, показывавший направление ветра, не давал мне покоя ни днем, ни ночью. И вот, однажды я принес на урок физики самодельный флюгер. Так, как подшипника у меня не было, мой флюгер вращался на гвозде, опущенном в узкий высокий флакон, на дно которого для лучшего скольжения я налил немного подсолнечного масла. Каково же было удивление Николая Григорьевича и моя нечаянная радость, когда испытания показали, что мой фанерный флюгер оказался таким же чувствительным как и школьный с шарикоподшипником, изготовленный на заводе.
  
   Ботанику, зоологию, сельхозтруд, а в седьмом и химию преподавала Людмила Трофимовна Цуркан. Она же вела уроки пения и руководила школьным хором. И сейчас, когда я в душе, неслышно пою - например "Ой туманы, мои растуманы...", слышу, что я пою ее голосом, так как своего певческого голоса у меня никогда и в помине не было.
   Особые ощущения навевают воспоминания об уроках труда. Конец третьей, четвертая четверть, летние каникулы и, следующая за ними, первая четверть следующего класса были заняты уроками сельхозтруда. Школьный огород, выделенный правлением колхоза для школы, находился совсем рядом с колхозной конюшней, чуть выше огорода Тавика, моего двоюродного брата. От старой школы опытный школьный сельхозучасток находился в двустах метрах по прямой.
   Школьный огород всегда пахали тракторным плугом. За плугом следовали несколько, перекрывающих друг друга по захвату, борон. За боронами оставалось гладкое, чистое, черное пушистое поле. Уже в конце третьей четверти, если не было грязи, Людмила Трофимовна выводила классы в поле. Это были поистине счастливые весенние часы. Земля уже прогревалась. От неё поднималось всепроникающее и будоражащее первое весеннее тепло. Глядя в сторону школьной спортивной площадки, над теплой землей мы наблюдали удивительное волнообразное колебание воздуха.
   Под руководством Людмилы Трофимовны колышками мы размечали участки и грядки. Забивали колышки с табличками, заготовленными в школьной мастерской ещё зимой. А позже следовали высадка картофеля и посев остальных культур. Летом, несмотря на каникулы, собирались для прашовки и прополки. Во второй половине лета и осенью убирали. Тщательно взвешивали. Урожайность каждой культуры пересчитывали на гектар, ревниво сравнивали с урожайностью в колхозе. Выращенные своими руками картофель, свеклу, фасоль, горох поглощали в супах, подаваемых на обед в недавно организованной школьной продлёнке.
  
   Со второй четверти уроки труда перемещались в школьную мастерскую. На всю жизнь запомнились уроки труда, которые вёл у нас Михаил Прокопович Петровский, инвалид войны после контузии и тяжелого ранения в грудную клетку. Он учил нас правильно держать молоток, пилу, напильник, рубанок.
   По чертежам делали заготовки и собирали кроличьи клетки. Из фанеры лобзиком выпиливали полочки, подставки, собирали ажурные фанерные вазы и абажуры. Узоры выжигали раскаленным шилом. Выжигатели были большой редкостью, да и сельская электростанция в те годы работала только в темное время суток. Готовили ручки для лопат, грабелек и сап. Учились с помощью рубанка делать идеально круглые болванки-заготовки.
   Когда Михаил Прокопович отлучался, мгновенно переходили на подпольный промысел. Из заготовленных развилок ветвей делали рогатки, рукоятки для самопалов. Из старых ромбовидных напильников, стачивая рифление, делали ножи. Как только в коридоре слышались шаги Михаила Прокоповича, наши тайные рукоделия мгновенно исчезали в карманах и голенищах кирзовых сапог.
  
   Не обходилось без курьёзов. Из привезенных из РОНО заготовок собирали лучковые пилы. В среднике - несущей части инструмента, предстояло сделать пропилы для стоек. Михаил Прокопович долго и детально наставлял нас как правильно делать пропилы. Особое внимание учитель уделил предварительной разметке, чтобы, упаси бог, не сделать пропилы перпендикулярными. Заготовка, в таком случае, была бы загублена бесповоротно.
   Разметив с одного конца, мы сделали пропилы, а потом узкой стамеской выдалбливали ненужную середину. Затем разметили и повторили всю операцию с другой стороны. Работавший рядом со мной, Мишка Бенга закончил работу первым. Михаил Прокопович, едва взлянув на Мишкино творение, отвесил юному столяру подзатыльник. В те годы это не считалось криминалом. Женя Гусаков, Иван Твердохлеб и я громко захохотали, показывая на мишкино изделие пальцем. Несмотря на предупреждения Михаила Прокоповича, пропилы Мишка сделал перпендикулярно. Заготовка средника была загублена. Михаил Прокопович, повернувшись к Гусакову, неожиданно сломал планку, служащую метровой линейкой, о место, что было ниже Жениной спины. Взглянув на Женину заготовку, мы захохотали ещё громче. Женя, как и Мишка пропилил средник перпендикулярно. В это время получил увесистый подзатыльник и я. Вырвав из моих рук изуродованную деталь, Михаил Прокопович стал потрясать ею в гневе:
   - Найти материал, сделать заготовку и пропилить правильно! На следующем уроке труда сдать мне готовые инструменты! Хоть спите в мастерской! Понятно!?
   Все было понятно. Из четырех "мастеров" правильные пропилы сделал один Иван Твердохлеб. Ровно через неделю на следующем уроке труда мы вручили нашему учителю четыре готовых лучковых пилы. Замечаний не последовало.
  
   Сегодня любое физическое воздействие на ученика в школе считается непозволительным проступком педагога, который осуждают родители, пресса, правоохранительные органы и т.д. Не приветствовались телесные наказания и в мое время. Но относились мы к подзатыльникам больше с юмором. А наши родители в таких случаях часто говорили:
   - Мало дал. Это же сколько терпения тому бедному учителю надо иметь, чтобы не прибить за такое?
   Я не защищаю систему воспитания с физическим насилием над ребенком. Скорее наоборот. Но в случае с Михаилом Прокоповичем мы воспринимали ситуацию с пониманием. Во время боев за Варшаву девятнадцатилетнего красноармейца Петровского взрывной волной швырнуло об стенку разрушенного в одно мгновение блиндажа. Очнулся на второй день. Слух стал возвращаться лишь через несколько дней. Мы не раз были свидетелями, когда Михаил Прокопович, стыдливо отойдя в сторону и отвернувшись, менял комочек ваты в правом ухе.
   - Кантюженый. - беззлобно констатировали мы.
  
   Тем не менее, в мастерской мы занимались серьёзными делами. Михаил Прокопович, будучи и преподавателем физкультуры, привез нам в школу доселе не виданный нами настольный теннис. Вот только стола не было. После его визита на заседание правления колхоза у школы выгрузили кучу толстой обрезной, уже высохшей, доски. Электрофуганка и рейсмуса в колхозе тогда и в помине не было.
   В мастерской на уроках труда, набивая мозоли, мы строгали доски. Затем на полу, уплотнив клиньями доски, сбили огромную тяжелую столешницу длиной около трёх метров. Потом сделали козлики, на которые предстояло водрузить наш стол. А потом началось главное. Вручную, рубанками мы строгали всю площадь, выравнивая стол. В конце сам Михаил Прокопович, встав на колени, огромным тяжелым фуганком выводил последние неровности. Стол получился на славу. Он был занят с утра до позднего вечера, когда уже становился невидимым белый целулоидный шарик.
   Играли все желающие. Но время, способности и настойчивость по обе стороны стола выдвигали своих героев. Ныне здравствующий Валерий Михайлович Суфрай уже в четвертом классе занял призовое место на районных соревнованиях по настольному теннису среди семилетних школ. А в пятом классе стал чемпионом, несколько лет подряд никому не уступая первого места.
   На уроках по обработке металлов по заданию Михаила Прокоповича мы, прихватив ножовку, шли за развалины старой мельницы. Отрезали от заржавелой шпильки с квадратным сечением отрезки длиной около 9-10 см. Сначала сверлили отверстия. Потом соединяли их круглым напильником. Затем спиливали клином. Шлифовали и полировали. И лишь в конце, переворошив дома кучу деревянных обрезков, делали рукоятку для молотка.
   Молоток, сделанный мной в седьмом классе, много лет провисел на стенде выставки технического творчества учащихся. Я учился в институте, когда учитель физики Алексей Иванович Цыбульков, прочитав на рукоятке мою фамилию и инициалы, вручил мне мой молоток.
   - На вечное хранение. - коротко сказал педагог.
   Сработанный мной пятьдесят пять лет назад молоток и сегодня живет серьёзной рабочей жизнью в моей домашней мастерской. Каждый раз, взяв в руки инструмент, хоть на секунду, но вспоминаю нашего Михаила Прокоповича.
  
   Русский язык и литературу у нас вначале вела Зинаида Александровна Басина, мама Аркадия. Она носила очки с очень толстыми, уродующими ее стеклами. У меня сформировалось глубокое убеждение, что она плохо видит даже в очках.
   Я неоднократно "горел" на своем убеждении, так как Зинаида Александровна ненавидела грязное, неаккуратное письмо. Выполняя домашние задания, я старался писать красиво и чисто. Проверяя написанное, я находил, как правило, пропущенные буквы, но с тупым упрямством всегда наступал на одни и те же грабли. Чтобы не марать, я не исправлял:
   - А-а, она слепая, не заметит.
   Но Зинаида Александровна все замечала. Мои тетради были испещрены красным.
   В шестом классе русский язык и литературу преподавала, приехавшая по направлению, Валентина Васильевна Сафронова, молодая выпускница Горьковского педагогического института. Корни, приставки, окончания, существительные, прилагательные, глагол, склонения, спряжения и др. мы уже знали, но она удивительным образом разложила все это в наших головах так, что логика правописания закрепилась довольно устойчиво у многих ее учеников на всю жизнь.
   Валентина Васильевна ввела нас в волшебный мир А.С.Пушкина. Мальчики и девочки были влюблены в Дубровского. Она раскрыла перед нами неповторимый гоголевский стиль повествования. Оказалось, что литературные художественные произведения разнятся по формам и структуре содержания.
   От нее мы впервые услышали прочитанное ею "Не жалею, не зову, не плачу...", хотя С.Есенина тогда в школьной программе не было вообще. В конце августа 1959 года во дворе дома, где жила на квартире, Валентина Васильевна в темноте оступилась и, упав, ударилась виском об острый камень. Хоронили ее, без преувеличения, всем селом.
   В седьмом классе русский язык и литературу нам читала Мария Алексеевна Петровская, жена Михаила Прокоповича. Наряду с диктантом и изложениями, она по своей инициативе натаскивала нас на написании сочинений, причем темы их всегда были неожиданными, в основном свободными.
   Полина Михайловна Вайсман преподавала нам французский в пятом, а геометрию в шестом классе. Не скромничая, скажу, что, благодаря ей, я до сих пор помню многие формулы и красивую логику планиметрии, теоремы и аксиомы. После недолгой работы в сельской школе Полина Михайловна всю жизнь проработала преподавателем на кафедре математики в педагогическом институте.
  
   Папуша Иван Федорович - наш односельчанин и двоюродный брат моей мамы. Учился в Тырновской средней школе в сорок седьмом году, на самом пике послевоенной голодовки. Когда мой дневник начинал пестрить плохими оценками и замечаниями, написанными внизу страниц красными чернилами, да еще, если при этом, теряя ощущение реальности, я становился привередливым в еде, незамедлительно следовало мамино наказание - безжалостное, бьющее по самому больному.
   Мама в таких случаях рассказывала, что по воскресеньям, добираясь в любую погоду пешком до Тырново, обутый в латаные-перелатаные сапоги, Ванька нёс с собой шестидневный запас еды. Еженедельно это был один круг подсохшей сероватой мамалыги, несколько луковиц, пара головок чеснока и соль в спичечном коробке. Видя его приближение к шляху, мама выносила, завернутые в бумагу, кусочек сала, шкварки со смальцем, солёную коровью брынзу. Приготовленный небольшой пакет мама, по её словам, каждый раз почти насильно втискивала в, перекинутую через плечо, торбочку из мешковины. Ванька неизменно коротко и негромко благодарил:
   - Спасибо, Ганю.
   Аттестат зрелости получил только в девятнадцать лет. Из-за войны. Той же осенью был призван в армию. Проходя службу в танковых войсках, окончил курсы младших офицеров. Демобилизовался в звании лейтенанта танковых войск. Домой возвращался в душном прокуренном общем вагоне. На дорогу одел выцветшую солдатскую гимнастерку и брюки ХБ. Наглаженный офицерский мундир вез в просторном картонном пакете, рассчитывая переодеться перед встречей с родными, уже сойдя с поезда. На одной из узловых станций выскочил на перрон купить у старушек малосольных огурцов, вкус которых за три года успел подзабыть. Когда вернулся в вагон, пакет с мундиром исчез. Благо документы всегда носил с собой в нагрудном кармане гимнастерки.
   И вот за плечами два года учительского института. Потом факультет физики и математики педагогического института. Постоянно читая, в школе Иван Федорович был энциклопедистом. На его уроках истории мы чувствовали себя спутниками Одиссея, участниками битвы за Трою, присутствовали на коронации и низложении королей.
   А математику он объяснял настолько экспрессивно, почти артистично, что отвлечься от темы даже на короткое время было просто невозможно. Ко всему он был физруком. При нем наша школа много лет подряд занимала призовые места на районных спартакиадах для семилетних школ.
  
   О многих я не рассказал, хотя помню всех по имени-отчеству. Не покривив душой, скажу: среди моих учителей не было казенно-равнодушных. Среди них не было тех, кто не любил детей.
  
   Однако, как говорят на востоке, вернемся к нашим баранам. Точнее - к козам. Вспоминая учительницу в третьем классе Нину Григорьевну, я лишний раз убеждаюсь в том, что в жизни за все надо платить.
   В так называемые лихие девяностые мой младший сын Женя учился в университете. Заработной платы в денежном исчислении не было. Через предприятия, оставшиеся колхозы, размножившиеся, как грибы кооперативы, заработную плату выдавали натурой: зерном, яблоками, сахаром, жомом, сеном, сливовым соком, неликвидными товарами... Денег не было.
   Развел кролеферму, выращивая кроликов, которых люто ненавидел в детстве за их прожорливость. Так что мясо уже было. Занялся разведением коз, число которых колебалось от семи до двенадцати. Всех коз знал, как говорится, в лицо: Лайма, Майка, Принцесса, Рамона, Белка, Стерва, Ласка, Лада, Мася... и козел Павлуша. Каждая коза реагировала на свое имя. Держал их во дворе в вольере, сообщающемся с деревянным сараем.
   Вставал в пять часов ежедневно, включая выходные и праздники, которых у животных нет. Успевал доить, процедить, еще теплое молоко затянуть сычужным ферментом, накормить, напоить. Затем мылся, брился, завтракал и на работу. Вечером все снова, плюс уборка. Запаха практически не было, козы не блеяли, так как кормил их обильно и разнообразно. Соседи длительное время не подозревали о соседстве козьего царства. И так по кругу. Девять лет.
   Каждые две недели надо было встать еще на полчаса раньше, чтобы отправить маршруткой забитых кроликов в виде сырого мяса, консервированного в банках и копченого. Готовил сыры идеальной шарообразной формы. Свежие и выдержанные, с перцем, тмином, укропом, подкопченые и просто так. Кроликов перестал ненавидеть.
   Через полвека уже по-другому видел семью сельской учительницы с мужем - инвалидом войны, двумя маленькими детьми, козой с козлёнком и стадом гусей.
   - Нина Григорьевна, простите меня!
  
   Марию Николаевну Николову, пенсионерку, в прошлом учительницу географии из Тырново вижу часто. Педагог от бога, Заслуженный учитель Молдавской ССР, Отличник народного образования, несколько десятилетий отдавшая школе, детям, в свои восемьдесят лет, полуслепая, летние дни проводит вдоль лесополос, на опушке небольшого леса вместе со своей козой Маркизой. Хозяйка целый день ведет неспешные беседы с козой, называя ее ласочкой, кормилицей, тепленькой. Кому просить прощения у Марии Николаевны и у тысяч других педагогов-пенсионеров?
  
  

Сегодня в школе не звенит с утра звонок!

И торопиться нам не нужно на урок!

И нам бежать не нужно снова в класс.

Ура! Каникулы! Каникулы у нас!

Сергей Ерошенко

  

Каникулы

  
   Окончание каждой четверти венчали каникулы. Эмоциональной потенциал в конце четверти был значительно выше, нежели в начале. Я не знаю никого, кто не ждал бы каникул с нетерпением. Именно начало каникул, а не начало учебы было психологическим рубежом, всегда ожиданием чего-то пока неясного, но очень светлого. По крайней мере, мои ощущения были именно таковыми.
   Еще в начальных классах я вел учет длительности четвертей. Учебники, тетради, альбомы и дневник тогда оборачивали газетами. Мы старались это делать максимально аккуратно, ревниво следя за соседями. У девочек, как правило, газетные обложки получались более изящными.
   На заднем обороте обложки в начале учебного года я тщательно выписывал числа, означающие количество дней в каждой четверти. В первой четверти таких дней было 66, во второй - 51, в третьей, самой длинной, - 72, в четвертой - 53. Воскресенья и праздники не учитывались. Раз в четыре года третья четверть длилась 73 дня.
  
   Однако самой длинной четвертью всегда была та, во временном промежутке которой я пребывал. В самом начале четверти я с тоской пересчитывал предстоящие дни, включая выходные. Потом я забывал это делать. Зато за две - три недели до конца учебного периода я снова начинал с нетерпением считать, уже исключая выходные дни.
  
  
  
  
  
  
  

Осень на опушке краски разводила

По листве тихонько кистью проводила:

Пожелтел орешник и зарделись клены,

В пурпуре осеннем. Только дуб зеленый...

З. Федоровская

  

Осенью

  
   Осенние каникулы в наших головах увязывались со школьным концертом, посвященным очередной годовщине Октябрьской революции. Седьмого ноября на бульваре (с ударением на У) перед сельским клубом с утра до глубокой ночи гремел колхозный духовой оркестр. С утра были встречи у родственников, обед сопровождался застольями, в которых и детям позволялось скромное участие. Разогретая обедом публика в два-три часа дня подтягивалась на звуки оркестра.
   Женская половина села чинно рассаживалась на длинных, вкопанных в землю скамейках, расположенных вокруг гладкой площадки в виде приплюснутого с одной стороны эллипса. Молодежь танцевала. Глядя на танцующих, всегда одна и та же группа немолодых женщин составляла прогноз будущих семейных пар. Поодаль от площадки несколько отдельных групп мужчин обсуждали, как правило, международные дела и колхозные новости.
   Подростки толпились беспокойной стайкой, ревниво глядя, как парни постарше приглашают их сверстниц на танец. Деланно отвернувшись, как будто им нет никакого дела до происходящего на танцплощадке, подростки тайком закуривали, часто сплевывая сквозь зубы обильную слюну. Младшие, возбужденные скопищем людей и бухающей в животе и груди музыкой, носились между деревьями, часто толкая стоящих взрослых.
   На террасе клуба сгрудились парни, которым предстояло идти в армию. Откуда-то появлялся графин с вином. Передавая по кругу, взятую из кинобудки, помятую и обитую эмалированную кружку, наполненную вином, парни с видом бывалых вояк смаковали будущие армейские будни.
  
   На низких скамейках у входа в сельсовет отдельной группой располагались старики, большинство из которых опирались на палки с гнутыми полукруглыми рукоятками, отполированными мозолистыми руками до лакового блеска. Из года в год они собирались на этом месте, так как близкая громкая музыка отдавалась, по словам георгиевского кавалера и обладателя кайзеровских усов Гната Решетника, болью и шумом в ушах. Они сидели, поглядывая на бульвар, периодически громко вспоминали прошлое, никогда не перебивая друг друга.
   На улице, среди гуляющих и возле сельмага уже появлялись первые, всегда одни и те же, пьяные. Вели себя они по разному. Одни, вклинившись в какую-либо группу, дурашливо развлекали народ, другие громко выражали свое личное мнение по любым вопросам. Некоторые стояли, качаясь с носка на каблук, впившись взглядом во что-то, им одним видимое. Наиболее беспокойных родственники, чаще всего жены, уговаривая, уводили домой.
  
   Со стороны Брайково по шляху на велосипеде подкатывал холостой наглаженный дьяк плопского прихода Антоний. Демократически поздоровавшись с каждым стариком за руку, он снимал деревянные прищепки с манжет брюк. Вынув из внутреннего кармана пиджака алюминиевую расческу, он долго причесывал свои редкие длинные белесые волосы гладко назад, без пробора.
   Отряхнув воротник и плечи, старательно продувал и прятал расческу. Прислонив велосипед к сосне, росшей перед сельсоветом, направлялся к небольшой группе старых парубков (холостяков), всегда стоящих в треугольничке между акациями возле верхней калитки бульвара.
   Засветло со стороны Плоп, громко тарахтя и извергая густой голубой дым, подъезжали цепочкой два - три мотоцикла, на каждом из которых сидело минимум по трое седоков. Подъезжали лихо, почти вплотную к гуляющим. Это были уже взрослые парни, студенты техникумов и институтов, учащиеся ремесленных училищ. У части из них в селе были родственники, но в большинстве это были друзья по учебе, просто знакомые.
   Они растворялись в компании парней, здороваясь и находя своих приятелей. Языком общения был русский, которым владели все. Часть плопских парней говорили на хорошем русском языке, без сочного и тяжело истребляемого украинизма, присущего жителям нашего села. Это были ребята из репрессированных плопских семей, учившиеся в Сибири и вернувшиеся совсем недавно с родителями из ссылки.
   Оркестр играл очередную танцевальную мелодию. Приехавшие ребята приглашали елизаветовских девчат. По скамьям наблюдателей волной пробегало легкое оживление. Ожидались новые конъюнктуры. Но за все годы праздничных гуляний я не помню ни одного случая драки, как это сейчас бывает сплошь и рядом на дискотеках. Если приглашенная девушка была "занята", то-есть были серьезные и взаимные планы, то об этом оперативно и дипломатично информировали гостя и ситуация разрешалась мирным путем. Учитывалось и мнение девушки.
  
   Я знаю более десятка смешанных браков между елизаветовкими и плопскими жителями. Как правило, эти союзы строились не по расчету. Мой знакомый и ровесник Костя Райлян, женившись елизаветовской "руске" Миле, прожил с ней, как говорится, душа в душу много лет. Потом несколько лет ухаживал за ней, прикованной к постели. Похоронив жену, он уже много лет живет бобылем, не представляя, по его словам, на месте Милы другую женщину.
  
   Гуляния продолжались до поздней ночи. Домой я приходил на гудящих от усталости ногах. Восьмого ноября, как правило, спал дольше. Остаток дня проводил в безделии. В последующие каникулярные дни стаями бродили по лесополосам, доходя до пастбища в пойме речки Куболты, обследуя каменоломни и лисьи норы.
   Подолгу, сидя на корточках на берегу, глядели в, ставшую к осени прозрачной, воду, надеясь увидеть, затерявшуюся с летних паводков, рыбешку, а то и что-то почудеснее. Ходили прощаться с озерами до следующего лета, по ходу проверяя, который раз в году, каждое дупло, засовывая в него руку по локоть, а то и по плечо.
  
   Домой возвращались кругами, навещая соседние Боросяны, дойдя до легендарной каплицы (католической часовни), подвал которой служил усыпальницей нескольких поколений польских помещиков Соломок, владевших этой землей. В который раз пересказывали легенду о подземном ходе из подвала каплицы чуть ли не на берег Днестра, дополняя легенду своими фантазиями.
   Затем через виноградник шли по направлению к сильно поредевшей вертикальной чресполосицей брайковской лесополосе. Издали она казалась нарисованной небрежными багряными, оранжевыми и желтыми мазками на голубом полотне. Жадно поглощали, утоляя жажду, найденные, оставшиеся после уборки урожая, мелкие гроздья винограда.
   Перейдя лесополосу, выходили на котловину. Справа была полоса непаханной земли шириной около ста метров, которую разрезал извилистый ручей, питавшийся сразу из нескольких изворов на брайковской территории. Самый большой источник брал начало у подножия широкого оползня в верхней части котлолвины. Обследовав источники, двигались на север. Перепрыгивая с кочки на кочку, шли к очередной лесополосе. За пологим перевалом открывался вид на Брайково.
   Возвращались в Елизаветовку уже с совершенно другой стороны вдоль придорожной лесополосы. После сладкого до одури винограда мы, царапая руки, срывали и ели сизо-фиолетовый терпкий терн.
  
  
  
  
  
  
  
  
  

Пришли деньки прекрасные -

Все в сказочном снегу.

Каникулы январские

На праздники влекут.

Забыты все задания,

Окончен классный час.

До скорого свидания!

Каникулы у нас!

Н. Анишина

Зимой

  
   Обратный отсчет дней, оставшихся до зимних каникул, я начинал уже после 22 декабря, когда был самый короткий день и самая длинная ночь. Должен сказать, что я никогда не любил ночей, особенно длинных.
   Мне никогда не хватало даже самого продолжительного летнего дня для того, чтобы воплотить в реальность все те "грандиозные" и "ценные" замыслы, которые с утра роились в моей голове. Поздно вечером, уже засыпая, продолжал строить планы. Возникали новые идеи, наматываясь на запутанный клубок уже существующих в моем сознании проектов.
   Распределить все это на последующие дни и недели было просто невозможно, так как следующее утро наполняло меня "перспективными" идеями, например: будущей весной ножом аккуратно отделить ласточкино гнездо от балки в сарае и с помощью вишневого клея закрепить его пониже над крыльцом, от чего будет сразу тройная польза.
   Состояние гнезда и птенцов можно чаще контролировать, гнездо будет хорошо видимо для моих одноклассников с улицы и я не буду пугать привязанного в сарае теленка, который выделывал невероятные кульбиты, видя, как я взбираюсь на ясли хлева, чтобы достать до балки. А то, что ласточка перестала бы кормить птенцов, и они были бы обречены, до меня доходило чаще всего поздно.
  
   Уже 23 декабря я был уверен, что день уже стал больше, в чем старался уверить и моих родителей. В ответ они всегда весело посмеивались. Убедил я их неопровержимым доказательством с помощью отрывного календаря. Во втором классе я продемонстрировал родителям, что с 22 декабря до 1 января день увеличивается на целых семь минут!
   Приближение зимних каникул доказывал и нарастающий ажиотаж в школе и сельском клубе. Вырезали, красили и клеили длиннющие бумажные гирлянды, соединяющие противоположные стены клуба с елкой в разных направлениях.
   На белые нитки разной длины, вдетые в иголку, нанизывали распушенные комочки ваты. Нитки закрепляли к деревянному потолку кнопками. Получался падающий снег. Младшие классы распускали новые тетради и, сложив лист вдвое, вчетверо и "ввосьмеро" вырезали различной величины и формы снежинки, которые приклеивали мучным клеем к стеклам окон клуба и школы.
   Игрушек, дутых из стекла и покрытых изнутри зеркальной амальгамой тогда было очень мало. Из года в год снятые с елки игрушки хранились в пионерской комнате. Битые игрушки и мелкие осколки не выбрасывали, тоже хранили. Перед Новым годом девочки старших классов обмазывали грецкие орехи и еловые шишки силикатным клеем и присыпали измельченными осколками игрушек.
   Высохнув, орехи и шишки приобретали вид настоящих игрушек. Репетиции проводились каждый день. В классах звучало разноголосое пение, декламировали стихи, разучивали художественные монтажи, акробатические номера. После четвертого урока регулярно собирался на репетиции школьный хор.
   Маски и маскарадные костюмы готовили сами. Если девочек наряжали в новые платья и костюмы снегурочек и снежинок, принцесс и волшебниц, то мальчики одевались, кто во что горазд, часто используя поношенную одежду. Тут были и баба Яга и Кощей бессмертный, разбойники, гайдуки, солдаты, матросы. Выдумкам предела не было.
  
   Новогоднюю елку устанавливали в клубе по центру ближе к сцене. Вдоль стен вокруг елки устанавливали низкие скамейки для детей. Зрители рассаживались на сдвинутые назад скамейки. Часть скамеек выносили на террасу клуба.
   - Внимание! Концерт начинается! Первым номером нашей программы - монтаж на Новый год! - объявляли ведущие с хорошей дикцией. Следовали стихи, песни, снова стихи... Затем хор под руководством Людмилы Трофимовны пел песни. Затем декламация стихов, сольные песни, танцы моряков, как правило вдвоем, акробатика, спортивная пирамида.
   Поскольку слуха и голоса у меня не было, танцы мне не давались, мое участие скромно ограничивалось декламацией стихов. Правда, позже, в шестом классе я играл роль придурковатого купца-богача, а Сергей Навроцкий - умного и находчивого слугу в небольшой двухактной пьесе. Но наши актерские потуги этим закончились: И меня и Сергея впоследствии ни на главные, ни на второстепенные роли не приглашали.
  
   Зимние каникулы, как правило, зависели от погоды. В Молдавии бывают зимы, когда Новый год встречают в тумане, холодных моросях, по густой клейкой грязи. И лишь к концу каникул, как назло, начинает подмораживать. А бывает, что снег ложится плотным покровом на незамерзшую грязь и лишь к середине января показывают свой суровый норов крещенские морозы. В такие зимы каникулы, как правило, проходят для нас бездарно, больше дома, где я изнывал от безделия. Спасали книги и кинофильмы, которые, несмотря на вязкую грязь, доставлялись в село регулярно.
   Не пустовала в такие зимы школьная мастерская, где мы выпиливали лобзиком, а выпиленные детали полочек, подставок и абажуров украшали выжиганием раскаленным на примусе шилом. Электровыжигателей не было, да и электричество сельская дизельная электростанция подавала только с наступлением темноты. Выпиленные и склеенные изделия после шлифования наждачной шкуркой покрывали пахнущим бесцветным лаком.
   Зимой, загодя, по чертежам из журнала "Пионер" готовили детали и собирали аккуратные кроличьи клетки. Когда учитель труда Михаил Прокофьевич отвлекался или отлучался, из карманов немедленно извлекались принесенные тайком заготовки.
   С помощью ножовки, рашпиля и напильников различной конфигурации из-под наших рук выходили разной степени изящности деревянные ручки ножей, рогатки с готовыми пропилами на рогах, рукоятки будущих самопалов. Много позже, вспоминая наш подпольный промысел, стало ясно, что Михаил Прокофьевич, сам участник и инвалид войны догадывался с достаточной степенью достоверности, чем мы занимались в мастерской в его отсутствие.
   Будь мы догадливее, мы бы уразумели еще тогда, что его рассказы о выбитом рогаткой глазе у девочки из другого села, о раскрытом ножике, вонзившимся при падении в бедро шестиклассника из соседнего района, о разорвавшемся и покалечившем руку самопале возникали не на пустом месте. Но тогда это было не про нас, а мы вообще казались себе бессмертными.
  
   Когда Новый год приходил под скрип укатанного снега, когда при дыхании начинало пощипывать и покалывать в носу, уже первого января с утра по селу вниз "на долину" тянулась длинная вереница ребятни с деревянными санками. Металлические, фабричные санки в те годы были редкостью. Если в семье было двое-трое ребят, то и размеры саней были соответственными.
   До долины, которую вдоль пересекала извилистая, пересыхающая летом, речушка, в селе было два относительно крутых склона. Первый, короткий, брал начало от Маркова моста. Второй, более длинный спуск начинался от Карпа, низкорослого, плотного мужика с бульдожьим лицом, работающего на колхозных мельнице и маслобойке мотористом.
   Метров сто ниже спуск выходил на широкую долину. Поджидая "горишных", с верхней части села, друзей, "долишние" катались с этих двух спусков. По мере продвижения к нижней части села вереница детворы с санками становилась все более длинной.
   Дойдя до дома моего деда Михаська, я забегал во двор и менял мои широкие неповоротливые дощатые санки на дедовы. Как и все остальное, сделанное дедом неспешно, сани были удобными и красивыми. Длинные полозья спереди выгибались кверху изящными полукружьями и вверху слегка расходились в стороны. Как в сказке. Несмотря на размеры, скольжение было очень легким.
   Дед готовил сани летом буквально. Он хранил их подвешенными тыльной стороной на стене сарая под широкой соломенной стрехой. В знойные июльские дни, на жнивье, дед укладывал сани полозьями кверху. Он тщательно натирал полозья воском и оставлял в таком положении на несколько дней под жарким солнцем. В результате зимой сани скользили с горы дальше всех.
   Катались мы с высокого горба, на вершине которого после войны была построена животноводческая ферма. Мы предпочитали кататься с северо-западного склона, выходящего на село. Он был короче, но значительно круче. Юго-западный склон в сторону Плоп был хоть и длиннее, но более пологим.
   Втаскивать на гору более массивные дедовы сани не было проблемой. Ребята без саней с энтузиазмом впрягались в веревку. Втроем поднимали сани довольно споро на самый верх. Спускались с горы тоже втроем. Двое усаживались в сани, а третий, как правило, я - на правах "владельца", становился на далеко выступающие задние концы полозьев.
   Держась за веревку, как за вожжи, сталкивал сани с места. Когда сани набирали скорость, мне приходилось наваливаться вперед и держаться за плечи впереди сидящего, чтобы не упасть. Сразу же возникал встречный ветер, который обжигал щеки и выбивал слезы из глаз. Наши сани достигали берега высохшей речушки, оставив далеко позади всех остальных.
   И снова подъем. И снова свистящий спуск. И так, казалось, без конца. Ни насыщения, ни усталости. И только когда багряное зимнее солнце опускалось к далеко чернеющей полосе, видимого с горы, плопского леса, мы спускались в последий раз. И снова вереница ребятни с санями на дороге, но двигались уже в обратном направлении с "долишной" в "горишную" часть села.
   Только дойдя до дедова подворья, я чувствовал онемение кончиков пальцев ног. Кирзовые сапоги за день были насквозь пропитанными растаявшим снегом. К вечеру сапоги промерзали, казались деревянными. Зайдя в дом, я без слов усаживался на низкую табуреточку перед печкой. Баба Явдоха начинала суетиться. Она снимала с меня сапоги. Затем выдирала из них мокрые, зачастую примерзшие портянки, причитая:
   - Ой, доню! Как же так?
   Ко всем семерым внукам, независимо от пола и возраста, бабушка обращалась: доню.
   - Как же так? Как же так? Она же тебя убъет, если увидит! - это она про мою маму, свою дочь.
   Портянки и носки баба Явдоха развешивала на шнурок сдвинутой занавески припечка (загнетки), устраивала мои сапоги напротив устья горящей печи. Я пересаживался на взрослую табуретку, ноги ставил на край припечка, подошвами к огню. Бабушка постоянно двигала сапоги, чтобы грелись и сохли равномерно. Подошвы ног приятно грело, но скоро начинало припекать. Я слегка подгибал ноги и приятная расслабляющая истома охватывала мое тело. Только сейчас я начинал чувствовать усталость, не хотелось даже пошевелиться. От сапог и портянок уже поднимались струйки пара. Домой идти не хотелось.
  
   Баба Явдоха давала мне в руки глубокую глиняную миску ржавого цвета с черными завитушками по краю. В миске всегда было что-нибудь вкусное: разогретая мамалыга со шкварками, толстая душистая кровянка с гречкой и мелкими кусочками сала, поджарка, состоящая из кусочков мяса, сала, печени, легких с разомлевшим, слегка розоватым луком. По воскресеньям баба Явдоха часто готовила на противне в русской печке малай - замешанная на молоке крупная кукурузная крупа пополам с натертой на крупной терке сахарной свеклой с добавлением мака.
   В селе баба Явдоха исполняла должности повитухи и стряпухи. В конце сороковых в селе впервые открыли фельшерско-акушерский пункт. Потребность в повитухе сама собой отпала с приездом акушерки.
   Перед Рождеством бабушку приглашали в селе для разделки забитых к празднику свиней, распределения мяса для жаркого, котлет, колбас и копченки.
   -Дать раду мясам - говорила сама баба Явдоха.
   Собиралась кровь, тщательно промывались толстые и тонкие кишки с выворотом наизнанку. За проделанную работу оплачивали натурой. В холщевой торбочке баба приносила домой круглый глиняный горшок с кровью, кавалок (кусок) сала, мяса, печень, почки, легкие. Из мелко нарезанных кусочков вареных легких и притомленного лука бабушка пекла изумительно ароматные и вкусные пирожки.
   В летний период баба Явдоха была востребована как мазальщица глины. При строительстве новых домов "тянуть откосы", как наиболее ответственную часть обмазки, поручали бабе Явдохе.
  
   Очнувшись от полудремы, я жадно съедал все, что было на тарелке с мягким, теплым и пахнувшим по-летнему кукурузой хлебом, который я ел только у бабушки. Хлеб в селе хозяйки пекли раз в восемь-десять дней. Через два-три дня хлеб становился черствым. Бабушка укладывала в большой глиняный горшок слегка увлажненные початки кукурузы, а сверху хлеб. Закрытый горшок ставили на припечек горящей печи. Через какое-то время хлеб становился свежим и сказочно вкусным.
   Затем я самостоятельно зачерпывал и выпивал две, а то и три эмалированных кружки еще теплого густого компота из сушени (сухофруктов). Еще с лета дед с бабой Явдохой сушили тонко нарезанные яблоки, мелкие кисловатые груши, вишню. На небольшой лознице в теплом дыму сушили чернослив. Вся эта смесь долго вываривалась без сахара в почерневшем от времени и огня чугунке на краю печки.
   После того, как я насыщался, в разговор вступал дед. Он серьезно и подробно расспрашивал, как я закончил четверть, видел ли я, идя на горб, его родного брата Ивана, сестру Зёньку (Зинаиду), Карпа, коваля Прокопия.
  
   На улице давно стемнело. Носки и портянки высохли. Сапоги, хоть и оставались влажными, были приятно теплыми. Я обувался, одевался и с сожалением покидал низенький дом деда под соломенной крышей. Свои сани я оставлял под сараем до конца каникул.
   Шел домой не спеша, с наслаждением вдыхая морозный воздух с едва уловимым запахом, сжигаемой в печах, горелой соломы. Периодически отстреливался снежками от собак, лаявших на меня из-за заборов.
   Придя домой, раздевался. Каждый раз меня встречал один и тот же вопрос мамы:
   - Где тебя носило? Все нормальные дети уже давно прошли!
   - Ждал, когда баба приготовит и вытащит из печки еду.
   - А дома, что, кушать нечего?
   Мама придирчиво ощупывала мои носки, портянки, сапоги и ноги. Удовлетворенная, располагала носки и портянки на теплой лежанке досыхать до следующего утра. Сапоги сушили в глубокой, расположенной между печкой и стеной щели под лежанкой.
  
   В последующие дни происходящее на склонах горба напоминало массовый психоз. К катающейся ребятне присоединялась старшеклассники, сельская молодежь. Приходили молодые родители, привозящие в санках своих маленьких чад. Горб в те дни напоминал беспокойный муравейник.
   В первые новогодние дни, чаще всего в воскресенье, тяжело взбирался на горб Мишка. Это был небритый, вечно полупьяный мужик сорока лет, отличавшийся огромной жизнерадостностью. Его всегда тянуло в компании молодежи, а то и ребятни, туда, где было шумно и весело. То, что дома его ждали болезненная жена и малолетняя дочка, его волновало мало. Мишка ходил на свадьбы и другие сельские праздники, даже если его не приглашали. Как только начинала играть музыка, он без устали танцевал один, как говорили в селе - сам с собой.
   Достигнув вершины, Мишка приставал ко всем с просьбой скатиться с горы. Из года в год повторялась одна и та же история. Заставив себя долго упрашивать, его племянники, наконец, соглашались. Усадив Мишку ногами вперед, разгонялись и коварно направляли санки с родным дядей в направлении кротовых холмиков, прикрытых снегом. Не имея возможности рулить, Мишка мчался вниз по склону, как неуправляемый снаряд. Достигнув холмиков, санки начинали вилять и тут же опрокидывались.
   Мишка летел дальше по склону кубарем, широко раскидывая руки и ноги. На горбу долго не утихал восторженный визг детворы, смех, переходящий в стоны. Покувыркавшись, Мишка некоторое время лежал неподвижно, затем поднимался, находил шапку и, не отряхивая снег, брел к селу, размахивая руками и рассуждая вслух. Племянники начинали спорить, кому спускаться за санками.
  
   Лыжи в то время были большой редкостью, но находчивость ребятни не знала пределов. Брали клепки от старых дубовых бочек, посередине гвоздями прибивали в виде полудуг отрезки старых вожжей, выпрошенных на колхозной конюшне, и лыжи готовы.
   Настоящие лыжи стали повальным увлечением сельской детворы лишь в пятьдесят девятом. Тогда учитель физики, труда и физкультуры Михаил Прокопович Петровский, убедив родителей, собрал деньги и привез с Украины более шестидесяти пар лыж разных размеров по заказу. Вот тогда санки были почти забыты. Михаил Прокопович учил нас приемам шага, бега на лыжах, как правильно спускаться с горы, поворачивать, тормозить. А когда учителя не было с нами, мы сами учились прыгать с трамплина, используя обрывы небольших каменоломен и глинищ. Устраивали соревнования, где каждая возрастная группа имела свою дистанцию.
   Несколько ребят в селе были обладателями коньков. У меня их не было. Если деньги на лыжи мой отец без особой охоты, но дал, то покупать коньки наотрез отказался, зная мой авантюристичный характер. Нескольких счастливых обладателей "снегурок" на пруды сопровождала большая толпа болельщиков.
   У Броника Единака коньки были деревянными. Они представляли собой треугольные планки, по нижнему углу обитые жестью. Прожигались боковые отверстия, через которые веревочками коньки крепили к обуви. Такие, почти прямые, коньки назывались спотыкачами.
  
   Странно, но на катание никогда не выходили по тонкому льду. Свидетельством безопасности льда было начало работ по заготовке льда на первом, самом нижнем ставу. Блоки кололи, баграми и крючьями вытаскивали на лед и вывозили для хранения в подвалах у озера и на ферме. Лед плотно укладывали на толстый слой соломы в несколько рядов и затем укрывали еще более толстым слоем той же соломы.
   Лед сохранялся до поздней осени. Летом, когда лед начинал подтаивать, талая вода отводилась по наклонной трубе наружу много ниже уровня подвала. На ферме труба выходила на склоне горба. На Одае талая вода из подвала стекала по деревянному полусгнившему желобу во второй став. На ферме лед использовали для охлаждения собираемого молока. Об электрических холодильниках тогда еще не ведали и не мечтали.
  
   Для катания на коньках выбирали наименее заснеженный участок озера. Владельцы коньков упражнялись в катании. Мы же давали советы, на которые следовал один ответ:
   - Не учи учёного...
   Однако роль наблюдателей нам скоро надоедала и мы разбредались по всему озеру. Обнаружив гладкий прозрачный лед, мы ложились и, закрыв ладонями боковой свет, до слезотечения вглядывались в темное серовато-зеленое подледное царство. И сейчас не могу себе ответить, что же мы надеялись увидеть? Озеро обходили кругом вдоль берега. Зимой оно казалось совсем другим, иногда становилось почти незнакомым, а хвосты озера смотрели в ином направлении, нежели летом.
   Из года в год каждую зиму в завершение обхода мы традиционно заходили в конец восточного хвоста пруда. Очистив сапогами, а затем, если необходимо, и шапками лед, мы находили вмёрзшие в нем овальные пузыри болотного газа различной величины. Приготовив, предусмотрительно утащенные из дома, спички, ножиками высверливали во льду отверстия над пузырем.
   Как только нож проваливался в пузырь, к отверстию быстро подносили горевшую спичку. Сначала слышался негромкий хлопок, и струйка голубого пламени со свистом вырывалась наверх, слегка оплавляя края отверстия. Мы могли искать пузыри и поджигать их, казалось, до бесконечности. В горении газа во льду было что-то чарующее. К глубокому сожалению спички заканчивались и мы вместе с конькобежцами брали курс на село.
  
   В селе церкви не было, крестились только ветхие старушки, но Рождество и Пасху праздновали постоянно. Думаю, это была укоренившаяся в сознании людей традиция, культура психологического взаимодействия.
   Шестого января, перед Рождеством, я как правило, сидел дома. Мама хлопотала у плиты. Разливала холодец, жарила котлеты, в казанке доходило жаркое. В растопленной с утра печи в пузатых глиняных горшках, замазанных тестом, уже томились маленькие, на один глоток, голубцы. Мама готовила их с различной начинкой: с гречневой, пшеничной и кукурузной крупами с мелкими, аккуратно нарезанными, кубиками подчеревки.
   В каморе, низкой односкатной пристройке к задней стене дома, отец растапливал другую, низкую с очень широким дымоходом, печку. В печке тихо тлели дубовые дрова и яблоневые ветки. В дымоходе отец развешивал куски замаринованного мяса, сала, на круглые толстые палки нанизывал розовато-белые дрожащие кружки колбасы.
   К топке отец меня не подпускал, несмотря на то, что я не раз предлагал ему свою помощь. Свой отказ он всегда мотивировал рассказом о своем двоюродном брате. Тот, заправив коптильню и оставив ответственным сына, ушел выпить с соседом стопку самогона. В результате, после третьей стопки, все копчености сгорели в топке жарким пламенем.
   После обсасывания костей от холодца, костный мозг из которых я выбивал в большую деревянную ложку и поедания ароматного подпеченного теста с горшков, в которых уже сварились голубцы, обедать мне не хотелось. Вторая половина дня проходила в нетерпеливом ожидании момента, когда предстояло нести к деду вечерю. Я ревниво наблюдал, как мама укладывает вечерю в хозяйственную сумку, чтобы положила все и в достаточном количестве. Не хотелось ударить лицом в грязь перед двоюродными братьями.
   Уже было темно, когда с улицы раздавался условный свист. Схватив сумку, под напутственные слова мамы нести сумку бережно, не разбить горшочки и тарелки, я выскакивал на улицу. Там меня ждал Тавик. В санках он вез младшего брата Валерика. Они были сыновьями маминой сестры - тетки Раины. На коленях Валерика была такая же кирзовая сумка с вечерей.
   До деда было чуть больше километра. Дойдя до Маркова моста и оставив Валерика в санках, мы разбегались и потом долго скользили на подошвах сапог по склону от моста. Катались, пока в санях не начинал хныкать от холода Валерик.
   Дальнейший путь казался еще более коротким. Мы везли Валерика по очереди. Разбегались и выбрасывая санки вперед, кидали веревку на плечо Валерика. Санки долго скользили до полной остановки. А вот и двор деда.
  
   Отряхнув в покосившемся коридорчике снег, мы заходили в комнату. Здоровались, поздравляли просто. Рождественских колядок, напевок ни я , ни Тавик не любили. Несмотря на хорошую память, я их не запоминал. Лично мне колядки с припевами, вся театральность, звон колокольчика отдавали притворством, порождали во мне какую-то неловкую стыдливость.
   В комнате уже были первые гости. Спиной к печке на табуретке сидел двоюродный брат Боря Мищишин, сын старшего брата моей мамы. Дядя Володя погиб в сорок третьем, через год после рождения Бориса. На печке, поджав под себя ноги, сидела наша двоюродная сестра Таня Гавриш, дочь Веры, самой младшей дочери деда Михаська и бабы Явдохи. У Веры был тяжелый комбинированный порок сердца.Так сложилось,что мы называли ее по имени и на ты, хотя ее дочь Таня была младше меня всего на четыре года.
   Бабушка раздевала Валерика, недоумевая, отчего у него такие холодные руки и ноги, заочно ругала тетку Раину. Она подсаживала его на высокую кровать, с которой Валерик быстро забирался на теплую печку к Тане. На ноги Валерику бабушка укладывала небольшую нагретую подушку.
   Таким образом на вечере у деда были, как правило, пятеро внуков из семи. Мой старший брат Алеша учился в сорокском медучилище, а затем в черновицком медицинском институте. Лена, старшая сестра Бориса, училась в медицинском училище в Кишиневе. Из года в год на Рождество у них начиналась зимняя сессия. У второй младшей сестры мамы - Любы детей не было.
   На улице сначала слышался дробный звук обиваемых от снега сапог, затем под скрип дверей в комнату заходили Люба с мужем Николаем Сербушка и Вера со своим мужем Иваном Гавриш. В комнате сразу становилось тесно. Дед усаживал гостей за стол. На лавку от стены усаживались взрослые. Боря, Тавик и я располагались на табуретках. Я был рад этому. На лавке сидеть было неловко, да и мои локти постоянно толкались об локти соседа. Малышам Тане и Валерику накрывали прямо на печке в первую очередь.
   В это время бабушка раскладывала на столе свою и принесенную снедь. Во мне снова просыпалась ревность и я смотрел, все ли принесенное мной выложено на стол. Дед расставлял стаканы и разливал вино собственного изготовления. Вино было желто-розового цвета, ароматное, очень прозрачное. Мы знали, что дед производит это вино из светлых сортов винограда: кудерки и раиндора. В моем стакане вино едва закрывало дно.
  
   Застольные поздравления произносили и слушали только взрослые. Мы же, внезапно проголодавшиеся, набрасывались на еду. Как с голодного края, шутили взрослые. Если холодец, голубцы и колбасу я предпочитал приготовленные моими родителями, то котлеты, приготовленные тетей Раиной казались мне самыми вкусными.
   А когда наступала очередь сладкого, то я предпочитал вертуты с розовым вареньем, густо обсыпанные сахарной пудрой, редкое в то время кондитерское лакомство - бизе и желтые из тонкой кукурузной муки ноздреватые и хрустящие баранки, тоже присыпанные сахаром. Сладости всегда мастерски готовила Люба.
   Засиживались допоздна. Таня и Валерик во сне мерно сопели на печи. Тавик оставался спать у Бори. Мне предлагали печь или кровать на выбор. Но я предпочитал спать дома. Домой шел вместе с Любой и дядей Колей. Если же они оставались на ночь у Гавришей, то я отправлялся домой один.
  
   Сейчас может показаться странным, но в пятидесятые дети спокойно, без страха ходили по ночному селу. Взрослые же не боялись отпускать детей без сопровождения. Серьезных собак, как правило, держали на цепи. Свободно гуляли добрые, доверчивые псы, которые ежедневно встречали детей по дороге из школы.
   Собаки привыкли, что дети угощают их каждый день остатками , а то и целым завтраком, положенным родителями в портфель. В ответ на угощение собаки позволяли себя обнимать, гладить. На одной собаке, случалось, висли двое-трое первоклассников. Выработанный таким образом у собак рефлекс сыграл со мной каверзную шутку.
  
   В третьем классе мне уже минуло девять лет. Вечерю к деду я готовился нести один, так как Тавик уехал ко второй бабушке в Баксаны. Вышел из дому как обычно. Ярко светила луна. На пути ни души. Несмотря на то, что горели уличные фонари, в центре села у клуба тарахтел бензиновый движок с динамой от кинопередвижки.
   Я шел, увлеченно следя за своими тремя тенями одновременно. Когда я находился под одним из фонарей, то тень от него вправо была самой плотной и короткой. Тень от фонаря сзади едва угадывалась справа впереди и была очень длинной. Слева и сзади контурировалась моя тень от луны. На фоне освещенного снега она казалась голубоватой.
   По мере моего движения короткая и четкая тень от фонаря сзади удлинялась и бледнела. Тень от встречного фонаря постепенно укорачивалась и становилась более насыщенной. Лунная тень по длине оставалась одинаковой, однако на середине расстояния между фонарями она была самой плотной. Там же становились одинаковыми по длине и плотности тени от переднего и заднего фонаря...
   Не доходя Маркова моста я внезапно остановился. В десяти шагах от меня сидели, перекрывая дорогу, три собаки. Я оглянулся. На дороге никого. Впереди улица тоже была пустой. Я крикнул псам: - "Пошел!". Вместо того, чтобы бежать, собаки сделали пару шагов ко мне и снова сели. Я решил купить свободу передвижения. Вытащил из горшка голубец и бросил в сторону от собак, почти до забора. За голубцом трусцой побежал только крайний пес, двое были на месте.
   Я зачерпнул рукой побольше и веером рассыпал голубцы подальше от накатанной части дороги. Собаки бросились за голубцами. Я двинулся, надеясь оперативно обойти собак. Едва я сделал три-четыре шага, как все три собаки снова встали у меня на пути. Голубцы кончились. Я выбросил им жаркое, которое сам не любил. Картина повторилась. После угощения собаки вновь сели на дороге.
   Я заглянул в сумку. Оставался холодец, колбаса и копчености. В углу сумки оказался завернутый в газету длинный пирог с повидлом. Размахнувшись, я бросил пирог прямо на дорогу, подальше за собаками. Они бросились за пирогом. Я тут же, не прерывая наблюдения, начал пятиться. Собаки вернулись на место. Я продолжал пятиться долго. Собаки не двигались. Я повернулся к ним спиной и быстро зашагал, часто оглядываясь. Собаки оставались на месте. Я побежал.
   Прибежав домой, я сбивчиво объяснил все маме. К моему возмущению и обиде она расхохоталась, говоря:
   -Вы же сами собак приучили.
   Пришел от соседей отец. Самым серьезным тоном уточнив, что из вечери я выбросил, а что оставил, захохотал вместе с мамой. Под конец засмеялся и я.
  
   Оставшиеся два дня каникул после рождественских праздников были наполнены раздирающими мою душу противоречиями. Горбом насытился, походы на озера уже потеряли ощущение новизны, а больше и ходить особенно некуда. Фильмы можно смотреть и в учебное время. Да и чтению книг школа не мешала.
  
   Изо дня в день нарастала потребность вдохнуть воздух свежевымытых коридоров и классов, приправленный запахом керосина, которым натирали полы и плинтуса. Нет-нет и в ушах возникал шум хлопающих классных дверей и нарастающий гул, выплеснувшейся разом из классов, разноголосой детворы.
  
   С другой стороны - впереди целых 72 длинных дня самой длинной в году четверти. Предчувствие неотвратимой обязанности вставать каждый день рано, при этом еще и умываться, идти в школу, выполнять домашние задания, перерастало в глухую тоску по будущим каникулам.
  
  
  
  
  

Вот ручьи уж побежали

И каникулы настали.

Лужи все пересчитали -

Сапоги не подвели

В. Подвальная

Сегодня я в сети читал

Что в парке метеор упал.

Что где-то сладкие метели,

В глазури сахарные ели.

Но просто в это я не верю,

Сегодня - первое апреля!

Из интернета

  

Весной

  
   Массовое таяние снега происходило, как правило, в первой декаде марта. По обе стороны улицы неслись, обгоняя друг друга, два мощных потока мутной воды. За Марковым мостом потоки соединялись. Далее единым потоком вода неслась мимо старой мельницы, делая зигзаги, пролетая под старым деревянным мостом у двора Ставничей, переходя уже на левую сторону улицы.
   Ниже поток мчался, с трудом втискиваясь под мостом на перекрестке у Довганей. Ниже этого моста поток разливался речкой по всей ширине улицы, делая ее на время непроходимой.
   Затем по склону вправо вода стремительно уходила в лощину, пересекающую дворы глубокой канавой. В каждом дворе через канаву был перекинуты небольшие деревянные мостики, которые вода часто уносила и прибивала к заборам. Ниже дома моего одноклассника Мишки Бенги поток делал еще один зигзаг вправо и мчался дальше уже за хатой Карпа.
   Там, за домами грязный поток выходил на нижнюю окраину села и вливался в речку. Речка, пересыхающая полностью летом, разливалась, доходя подчас до крайних дворов в нижней части села. Мутные потоки несли с собой на долину черный слой опавших осенью листьев и другой мусор, очищая и углубляя дно канав.
  
   Я не зря привел такую подробную географию канав вдоль моего села. В восьмидесятые годы улица была покрыта асфальтом с учетом стока воды. Канавы превратились в кюветы. Марков мост отлили из бетона, он как будто просел вместе с охватывающим его косогором и кажется уже совсем низеньким, незначительным, особенно при взгляде со стороны нижней части села.
   Мост возле Ставничей забросили, а дорога переместилась влево, где в метрах тридцати ниже колхоз также построил каменный мост. А старый мост еще много лет спустя напоминал о себе черными дубовыми сваями, глубоко вкопанными в землю. Такая же черная единственная балка долго держалась на двух сваях. Затем она надломилась и со стороны старой мельницы остатки моста напоминали покосившуюся букву М.
  
   В те дни на переменах, а то и тайком на уроках из тетрадных листов мы готовили бумажные кораблики, которые аккуратно укладывали в портфель. Как только начинал звучать звонок с последнего урока, мы, толкая друг друга, устремлялись на улицу, протискиваясь через калитку между высокими пирамидальными тополями.
   На ходу распределялись по командам. Из портфелей вытаскивали по одному заготовленные кораблики. Растягивали их по ширине, делая их устойчивыми на воде. Звучала команда:
   - На старт! Внимание! Марш!
   Кораблики спускали на воду в бушующую канаву. Вода подхватывала их и эскадра стремительно мчалась с потоком. Некоторые кораблики переворачивались сразу, некоторые, не попав в струю упорно кружились на месте, но основная масса бумажных судов устремлялась вниз по течению.
   Громкоголосая стая устремлялась за кораблями, причем каждый старался бежать рядом со своим, чтобы в случае необходимости вовремя провести спасательную операцию. Поднимался невообразимый галдеж, никто никого не слушал. Если кораблик вырывался вперед, то и владелец его старался бежать быстрее. Бежали, не обращая внимания на соседа, если было необходимо, отталкивали. Кирзовые сапоги рассеивали впереди себя веер грязных брызг, смачно чвакали по грязи.
   Некоторые на ходу теряли сапог в липкой черной грязи и, пробежав два-три шага, на одной ноге скакали к своему сапогу, спешно засовывая грязную портянку в карман пальто. Торопливо засунув ногу в носке в утерянный сапог, широкую штанину, как правило, в голенище не заправляли. Некогда. Штанина часто опускалась поверх голенища до уровня щиколоток, а то и ниже.
   Некоторые кораблики прибивало к противоположному берегу канавы. Схватив попавший под руку прутик и, стараясь вернуть севшее на мель судно в фарватер, капитаны часто теряли равновесие и одной, а то и двумя ногами оступались в бурлящий поток. Сапоги мгновенно наполнялись ледяной водой. Во время бега грязная вода с громким чавканьем порциями выплескивалась через голенища. Холода никто не чувствовал. Выливать воду было некогда. Надо было успевать за своим кораблем.
   По обе стороны улицы вдоль села стояли многочисленные зрители и болельщики. Они подбадривали ребятню давали советы, порой довольно каверзные. Комментировали и давали советы в основном парни, молодые мужчины и отцы девочек. Последние в гонках не принимали участия, как говорится, по определению. Периодически слышались окрики родителей:
   -Ну, погоди! Вернешься ты !
   -С мокрыми ногами домой не являйся, прибью!
   -Немедленно домой!
   Окрики были громкие, но незлобивые. На них не обращали внимания. Они просто не доходили до разума ополоумевшей от возбуждения ватаги.
   На пути кораблей почти у каждых ворот стояли, вернее лежали мостики. Часто их было два. Один, короткий, напротив калитки, другой, подлиннее, напротив ворот. Кораблики с разгона ныряли под мост. Все гурьбой устремлялись к месту выхода кораблей из туннеля.
   Выскочившие и плывущие дальше суда встречались криками, которым позавидовали бы даже индейцы. Были и боевые потери. Некоторые кораблики выплывали из под мостиков перевернутыми, а то и в виде лохмотьев и обрывков бумаги. Их место в строю мгновенно занимали уже приготовленные к спуску новые, еще сухие корабли.
   По мере стремительного продвижения эскадры по курсу, грязь на внутренней стороне голенищ наших сапог поднималась все выше и переходила на штанины брюк. Лично я приходил домой, но чаще сначала к бабе Явдохе, с грязью, втершейся в ткань штанин с внутренней стороны брюк почти до паха.
   За большим и широким Марковым мостом и далее за мельницей под мостом у Ставничей ввиду более спокойного течения прохождение бумажных судов было благополучным. Более спокойное течение потока, когда гонка кораблей уже была неинтересна, провоцировало переход к военной части операции.
   Начинался морской бой. Захватывая руками комки более густой грязи, мы сминали ее в круглые снаряды и старались потопить чужие корабли. В результате боевой операции все без исключения корабли шли на дно.
   По мере продвижения команды вниз по селу, школьные портфели вешались за ручки на колья заборов, чаще не у себя дома. Оставшиеся кораблики рассовывались по карманам, либо за пазуху. Облегченные, мы сопровождали наши корабли резвее.
   Пробежав, таким образом, последний мост у Довганей, за которым поток разливался по всей улице и переходил на правую половину улицы, мы переводили дыхание. Сопровождать поток по дворам просто не было возможности, так как из двора в двор канава пролегала под заборами.
  
   Разгоряченные, все команды одной гурьбой брали обратный курс, по ходу обсуждая качество кораблей, уровень воды, силу и скорость водяного потока в этом году. Слышались упреки на недостаточно честное поведение противника, особенно во время боевых действий.
   Как и зимой, я не осмеливался сразу идти домой и, как всегда, находил защиту у бабы Явдохи. Я являлся к ней мокрый, с грязью на брюках до паха. В отличие от зимы, сейчас приходилось снимать и брюки. Грязь на брюках и сапогах бабушка сначала соскабливала, как сбривала, тупым ножом. Брюки она расстилала на горячей лежанке, где они сохли довольно быстро. Затем, оттирала сухую грязь и выйдя во двор, с громким хлопаньем вытряхивала брюки. Занеся брюки в хату, принималась за сапоги, приговаривая одно и то же:
   - От гарештант. От гарештант...
   Много позже я уяснил, что она имела ввиду "арестант". Но тогда в моем сознании слово "гарештант" преломлялось и ассоциировалось как неопрятный человек, пришедший в грязных или рваных штанах.
   С этих эмоциональных событий у меня, как правило, начинался обратный отсчет дней, оставшихся до начала весенних каникул.
  
   День становился длиннее. С каждым днем солнце пригревало все сильнее. Снег таял очень быстро. Лишь за стенами низких сараев, смотрящими на север, куда не достигали солнечные лучи, сохранялись длинные валики лежалого снега.
   Снег желтоватого цвета был сплошь продырявлен в виде сот талой водой, падающей с соломенных стрех. Скаты соломенных крыш, обращенные к солнцу, после полудня уже курились легким парком, а воздух над ними начинал дрожать.
   В такие дни мы с трудом высиживали уроки. Дома тоже не сиделось. Наскоро пообедав, я выбегал во двор. После зимней сплошной белизны двор, сараи, деревья и воздух казались другими, малознакомыми. В груди появлялось тревожно-радостное щемящее чувство ожидания чуда. Обойдя постройки, сад, копны прошлогодней соломы и подсолнечниковых палок, обследовал сараи, залезал на чердаки, перебирая там старую рухлядь. Покрытый пылью и старой паутиной спускался вниз. Мама ругалась:
   - Что нового ты там ищешь? С прошлой осени, кроме тебя, на чердаки никто не лазил.
   Земля подсыхала. На противоположной стороне улицы, где солнце пригревало щедрее, появлялись первые узкие извилистые тропинки, на которых было непросто разойтись со встречными. Мама заставляла тщательно вымыть сапоги и внимательно осматривала их. По размеру для будущей зимы они уже были непригодны. Как правило, такие сапоги отдавали младшим родственникам или соседям.
   Мои сапоги были непригодны для подарка, так как за зиму на складках выше щиколотки изнутри голенища вытирались до дыр. Мама доставала ботинки и новые носки. Если до десяти лет приходилось одевать ношенную обувь, то с четвертого класса отец запретил донашивать чужую. Он привозил из Могилев-Подольска выбранную им одежду и обувь. Выбрать он умел. Все привезенное им было удобным и добротным.
   С утоптанными тропинками сразу же возникали важные дела, которые заставляли нас совершать путешествия к родственникам, одноклассникам и просто так. Первыми разувались братья Бенги из многодетной семьи - Вася и Мишка, мой одноклассник. Терпел я недолго.
   Дойдя в ботинках до тетки Марии, старшей сестры отца, жившей метров сто пятьдесят ниже на противоположной стороне улицы, я разувался. Ботинки и носки прятал в сарае и, босиком, осторожно ступая по высохшей во дворе грязи, выходил на тропинку.
   До сих пор помню, но невозможно словами передать все те ощущения, которые испытывал, бегая босиком по только просохшей тропинке. Отвыкшие за зиму от ходьбы босиком, подошвы ступней приятно щекотало, высохшие комочки и мелкие камешки покалывали, заставляя слегка взбрыкивать то одной, то другой ногой. Теплая корка тропинки приятно прогибалась под ногами, как резиновая. Там, где подсыхающая грязь была пожиже, подсохшая корка разрывалась и подлежащая грязь холодила пятку.
   За деревянным мостом у Ставничей, где канава переходила на левую половину еще непросохшей улицы, тропинка умещалась на узенькой полоске от края канавы до забора Адамчуков. Двигаться там приходилось осторожнее, держась, поочередно сменяя руки, за колья забора.
   Войдя во двор деда, первым делом шел к широким дверям стодолы и соломой начисто вытирал, приставшую к ногам, грязь. Дед в такие дни устраивался на низенькой табуреточке на пригреве, перед погребом рядом ореховым деревом. Он всегда что-то неспешно мастерил.
   Мое появление было для него вполне естественным. Что касается бабы Явдохи, то увидев меня, она сразу угощала меня ровно отрезанным куском хлеба, жидко присыпанным сахаром, либо из небольшой мутной четырехугольной бутылки с румынскими буквами орошала хлеб подсолнечным маслом, посыпала солью и тут же безжалостно гнала назад, домой.
   Не зря. Выбравшись на улицу, бывало, сразу замечал повозку, двигающуюся со стороны фермы, на которой, среди нескольких колхозников, возвращающихся с работы, сидел и мой отец. Пятки мои безостановочно сверкали с высокой частотой до двора тетки Марии. Там я обувался. Тетки я не боялся. Зная крутой нрав отца, никто из родственников меня не выдавал.
   Последние дни третьей четверти в школе проходили с какой-то одурью безделия. Учиться не хотелось. С каждым днем солнечные квадратики окон на полу укорачивались. По шляпкам гвоздей, сучкам, щелям я отмечал их продвижение по полу в сторону окна.
   На переменах мы выходили на южную сторону двора и устраивались вдоль школьной стены напротив солнца. Мы подставляли ему лица, грудь. Сквозь одежду в нас проникало расслабляющее тепло, распространяющееся по телу приятной негой. Звонок на урок с трудом возвращал нас к унылой действительности.
   Последний день третьей четверти знаменовался уборкой школьного двора. За исключением редкой непогоды. Перед уходом домой мы кучковались возле деревянного туалета, либо за угольным сараем школы и тайком демонстрировали друг другу заготовленные самопалы, которые предстояло испытывать, пристреливать и совершенствовать во время весенних каникул.
   До сих пор для меня неразрешима загадка тех лет. По каким психологическим законам самопальная эпидемия поражала наши души каждой весной в конце марта и шла на спад к середине апреля?
   Одними самопалами наши увлечения не ограничивались. Забравшись в самую гущу зарослей вишняка на сельском кладбище, вырезали ровные палки и, надрезав кольца на их концах, натягивали луки. Стрелы готовили из сухих прямых прутиков, навязывая на один конец куриные перья стабилизатора, а на другой крепили шарик из смолы, а то и просто из твердеющей грязи.
   Наиболее распространенным оружием у ребятни всегда были рогатки. Испорченные, разорванные резиновые камеры от футбольных и волейбольных мячей никогда не выбрасывали. Из них вырезали длинные полосы резины, которые пропускались через прорези овальных пластинок сыромятой кожи, как ремешок на часах. Концы полосок надежно крепили в пропилы рогатки и оружие готово. Позже рогатки стали мастерить из толстой твердой проволоки, сгибая ее в виде буквы Y. Стреляли, в основном, подобранным по форме и размерам , гравием.
   Самыми коварными рогатками были куски тонких резинок с кольцами на концах, которые одевались на два пальца. Их было трудно обнаружить. В качестве снарядов использовались изогнутые крючки из туго скрученной бумаги, либо аллюминиевой проволоки. Это были довольно опасные игрушки. Попадание снаряда ощущалось весьма болезненно.
   Были случаи, когда сильно согнутый крючок не летел в цель, а обратным движением резинки попадал стреляющему в лицо или шею. По счастливой случайности, за время моего детства и юности я не помню травм рогатками с трагическими последствиями.
   Во время весенних каникул в школьной мастерской мы заканчивали собирать кроличьи клетки. Сбивали родилки и с помощью четырех крупных шурупов навешивали на боковую стенку клетки с круглым отверстием для крольчихи. Бессменным бригадиром кролиководов на протяжении нескольких лет был Саша Гормах, на два года младше меня. Саша отличался необычайным трудолюбием и удивительным для своего возраста чувством ответственности.
  
   Новая, большая двухэтажная школа уже строилась. За ней, в дни весенних каникул, на участке треугольной формы именно нашему поколению и мне лично посчастливилось принимать участие в разбивке и посадке школьного фруктового сада.
   Посадку домашнего сада отец, по его рассказам, завершил к пятьдесят первому году. Посадка сада не отпечаталась, к сожалению, в моей памяти ни одним эпизодом. Я отчетливо помню наш сад, когда деревья уже были большими и на них уже можно было залезать.
   Отец рассказывал, что он формировал сад в течение нескольких лет, высаживая саженцы, привезенные из Могилев-Подольска и из Цаульского фруктового питомника. В памяти остались не только сорта плодовых деревьев, но и их расположение.
   На зависть мальчишкам отец посадил две яблони, которые тогда назывались папировками (белый налив). Они созревали постепенно, больше к середине июля. Но уже с конца июня мы каждый день находили на земле упавшие, слегка пожелтевшие, червивые плоды. После длительного вынужденного воздержания от фруктов, они казались нам удивительно ароматными и вкусными.
   Были две яблони, приносившие подчас гигантские плоды, называвшиеся саблуками. Это были краснобокие яблоки с крупными полосами, приплюснутые с полюсов. Они созревали к середине сентября. Посылая бабушке Софии, бывшей в депортации, посылку, отец заворачивал эти яблоки в несколько слоев газетной бумаги. Самое крупное яблоко весило более полукилограмма.
   Одно из этих деревьев я чуть не загубил. Кора на этих яблонях была гладкая, серо-зеленого цвета с матовым отливом. Уже в восьмилетнем возрасте мне зачем-то очень понадобилась узкая полоска этой "кожи", которую я и вырезал острым ножом. Яблоню спас сучок, оказавшийся по ходу полосы. Полоса коры оборвалась с обеих сторон в полутора-двух сантиметрах от сучка.
   Единодушная обструкция была полной и довольно длительной как со стороны родителей и брата, так и со стороны родственников и соседей. Все они потом длительное время боялись проявления с моей стороны подобных "творческих" порывов. Дерево выжило, но и много лет спустя кольцевидный грубый шрам на дереве вызывал у меня чувство вины и стыда.
   Кроме этого в нашем саду росли две рано созревающие груши, целый ряд сливовых деревьев различных сортов, из которых запомнилась "венгерка". Она отличалась обильной сладкой и ароматной мякотью с терпким привкусом.
   Но все годы вне конкурса была яблоня "антоновка", дающая небольшие насыщенно желтого цвета ребристые яблоки. Аромат их был непередаваем. Убранную поздней осенью антоновку расстилали в большой нежилой комнате в один ряд. Чудный запах яблок держался в комнате до весны. Но зимой я предпочитал эти яблоки мочеными.
   Со стороны заборов от соседей росли кусты красной и белой смородины. На меже с Гусаковыми рос ряд высоких кустов ярко красной розы, лепестки которой перетирали с сахаром. Получалось очень вкусное, ароматное "варенье." В верхней части сада на меже длинным рядом росли кусты желтой акации. После того, как она отцветала, из обкусанных стручков ее, освобожденных от семян получались великолепные пищики.
   Но мне всего этого было мало. Ранние груши я вообще не любил. Они были настолько рассыпчатыми, что застревали в пищеводе завалом, вызывая неприятные ощущения. Другое дело дедовы груши. Они были небольшого размера, желтые-желтые, очень сочные. Сладость их сочеталась с очень приятной на вкус кислинкой.
   Кроме того, отец незаслуженно пренебрегал крыжовником, дающим мелкие ржавые ягоды. Даже у деда крыжовник не успевал вызревать. Зеленый, он был очень кислым, но мы его могли с хрустом есть до появления оскомины. А еще у деда была настоящая земляника, разросшаяся по косогору перед виноградником. Когда она начинала поспевать, мы могли ее поглощать часами, стоя над ней на коленях.
  
   Каждой весной до третьего класса я выпрашивал у деда кустики крыжовника для посадки их у себя дома. Дед аккуратно выкапывал и обернув тряпочкой колючие прутики, вручал их мне, проводя попутно подробный инструктаж по посадке, чтобы они лучше принялись. Я точно следовал инструкции деда, но не проходило и двух дней, как меня начинал точить червь "исследователя". Мне хотелось засечь момент, когда крыжовник принимается.
   Для этого через каждые два-три дня откапывал корень и внимательно искал знаки "принимания". Результат нетрудно предугадать. Лишь весной в третьем классе я посадил кустики крыжовника и белой смородины и, полив, оставил в покое. Все саженцы прижились самым великолепным образом.
   Знаковым весенним событием во время каникул у нас дома был вынос пчел из сарая, где они зимовали, в сад. Не знаю, чего было больше, пользы или помехи, но принимал в этом я самое активное участие. Выносили, конечно, взрослые, но в мою задачу входила проверка прочности колышков. Во время установки улья на колышки моей задачей был контроль правильного расположения пчелиного домика с тем, чтобы он находился в устойчивом положении.
  
   Во время весенних каникул, иногда раньше, иногда позже шла высадка картофеля. Если отец бил сапой лунки, то моей обязанностью была укладка клубней в лунки. Сначала я укладывал картофель, нагибаясь, потом я бросал клубни с расстояния, а под конец у меня немела спина, рука теряла способность бросать картошку точно, а сами лунки начинали перед глазами мелко дрожать какими-то расплывчатыми полукружьями.
   Мама, которая шла вслед за нами, сапой засыпала лунки. Она успевала поправить неверно брошенный мной клубень в ямке, следила, чтобы отец бил лунки строго по линии и при этом довольно точно определяла степень моей усталости, объявляя перерыв. После обеда от трудовой повинности меня всегда освобождали.
  
   На овцеферме в это время полным ходом шел окот овец. Наше отношение к этому процессу, пожалуй, было близким к болезненному. С Мишкой Бенгой и Броником я прибегал на овчарню часов в десять утра. Мы могли пропустить время обеда, приходя домой ближе к вечеру. Мы были детьми природы, и для нас уже не было секретом, как появляются ягнята, телята, жеребята, да и дети. Нас не прогоняли и мы без устали внимательно наблюдали за чудом - появлением на свет маленьких ягнят.
   Они появлялись в полупрозрачной, молочного цвета рубашке. Короткое время они лежали неподвижно, затем начинали мотать головкой. Просили воздуха, как говорили чабаны. Если чабана не было рядом, мама-овца сама начинала облизывать ягненка с головы, разрывая оболочку. Малыш начинал дышать.
   Мы с интересом наблюдали, как ягненок встает и начинает искать вымя матери. Иногда неокрепший новорожденный подходил к чужой овце. Он не успевал найти сосок, как чужая матка в лучшем случае отходила. Чаще она, повернувшись, отбрасывала малыша головой, а то и лягала ногой.
   На крик новорожденного устремлялась мать и становилась так, чтобы он был ближе к вымени. Потыкавшись в живот, ягненок, наконец, находил сосок и на мгновения застывал. Опыт тысяч и тысяч поколений заставлял принять единственно правильное решение. Не выпуская соска, малыш сильно толкал головой в вымя, выпрашивая еду. Затем он начинал жадно сосать щедро отпущенное теплое молоко.
   Насытившись, он отрывался от вымени и мелко семенил за мамой, стараясь находиться поближе к вымени. Удивлению не было и до сих пор нет предела: как мать-овца среди сотен ягнят безошибочно находит своё чадо, никогда не перепутав с чужим?
   Ближе к вечеру умиленное созерцание появления на свет ягнят сменялось жестоким зрелищем. Походя среди животных, чабаны отбирали малышей с самой красивой смушкой. Выбирали по цвету, качеству валков. Не стесняясь нас, ягнят забивали. На задней ноге убитого ягненка делали надрез, который вставляли трубочку из бузины. Зажимая рукой разрез, чабан надувал воздух. Ягненок быстро превращался в почти круглый шар с толстыми ногами и головой. Неуловимые разрезы и подвешенный малыш за несколько мгновений лишался шкурки.
   При разделке тушек особое внимание уделялось желудочкам. Выход из желудка перевязывали сразу. Затем со стороны пищевода в желудок засыпали пару ложек соли и завязывали той же веревочкой и подвешивали под потолок. Содержимое высушенных желудочков называли тягом и использовали для получения овечьей брынзы.
   Об этих забоях на наших глазах знали, но ими не возмущались ни родители, ни учителя. Убийства невинных ягнят проходили как бы мимо их сознания, не задерживаясь и не затрагивая душевных струн. А мы постигали окружающий мир без вуали и без прикрас.
  
   Если точками отсчета до наступления зимних и весенних каникул были определенные дни, то летним каникулам предшествовала стремительно теплеющая полоса времени длиной в четвертую четверть. Именно для четвертой четверти были справедливыми слова моего отца, когда на вопрос тетки Марии, скоро ли у меня каникулы, он отвечал за меня:
   -У него всегда каникулы.
  
   Первый день четвертой четверти каждый год проходил под лозунгом: "Первого апреля - никому не верят". С первого до последнего урока звучали шутки и розыгрыши. Несмотря на то что они в основном были "с бородой", разыгрываемые, как правило, "клевали". Кто-то шел по вызову в кабинет директора школы, кто-то спешно снимал, якобы перепачканный, пиджак.
   Шестикласснику сразу несколько человек сообщали, что его младший брат из первого класса нашел целых пять рублей, после чего тот врывался в класс к малышам и обыскивал карманы и другие возможные места младшего, где тот мог утаить деньги.
   Первого апреля 1960 года я проснулся от того, что мама, войдя в комнату, сказала отцу:
   -А снега навалило, сантиметров пятнадцать.
   -Первого апреля - никому не верят! - вырвалось у меня.
   Подбежав к окну, я застыл: во дворе все было белым-бело. Наскоро позавтракав, я взял сумку и вышел на крыльцо. Мимо нашего дома вся ребятня шагала в школу на лыжах. Я стремглав бросился в сарай, где на колышках в стене над мешками своими руками пристроил лыжи на лето. Лыж не было. Я в дом:
   -Где лыжи?
   Родители пожали плечами:
   - Может Боря взял? В школу опоздаешь! Беги!
   Переглядывания родителей я не заметил, но настроение испортилось. Я чувствовал подвох. Придя в школу я с завистью смотрел, как мои товарищи обтирают лыжи и деловито ставят их, как зимой, в положенном месте. На уроках не сиделось. Все с нетерпением смотрели в окна.
   После третьего урока снег начал интенсивно таять. С клокотом вода низвергалась с водосточных труб школы. На улице и огородах стали появляться быстро увеличивающиеся и сливающиеся островки чернозема. Над оголенными участками земли закурились струйки пара. Всеобщий подъем сменился некоторой тревогой. А концу уроков снег в основном растаял.
   Лыжники возвращались из школы, уныло таща лыжи на плечах. Однако два-три любителя попробовали идти домой по скользкой грязи на лыжах. Пройдя не более двадцати метров, они кое-как вытерли грязь об оставшийся под забором снег и также закинули лыжи на плечи.
   Дома, пообедав, я вышел во двор. Лыжи я нашел за курятником. Несмотря на то, что снег растаял и мои приятели потерпели фиаско, я долго чувствовал себя обманутым.
  
   День стремительно увеличивался. Но для выполнения домашних заданий его не хватало еще в большей степени, чем зимой, когда дни были совсем короткими. Мы носились по селу, пуская в воздух бумажные самолеты, шли в отдаленную, не видимую из самого села, лесополосу. Там мы испытывали, изготовленные загодя, самопалы. Совершали набеги на кузницу, конюшню, ферму.
   Исполняя ежегодный ритуал, каждой весной после уроков мы срывались на Куболту. Над каменоломнями вновь обследовали лисьи норы. Низко наклоняясь над зияющими таинственной чернотой отверстиями, мы громко, подражая собакам, лаяли в надежде, что вспугнутая собачьим лаем лиса со страху покинет свое логово. Спускались на самый берег речки. Тонкие ветви раскидистых ив уже наливались зеленью. В долине Куболты весенний воздух казался прозрачнее. При вдыхании его казалось, что легкие наполняются тугой, живительной жидкостью, которую можно и пить.
   Тайком от родителей убегали на Одаю. Зеленеющие ветви ив и вода у противоположного берега, казалось, были одного цвета. А в самом озере отражалось насыщенно голубое, почти синее небо. Мы подолгу смотрели на синюю гладь и отраженные в ней ослепительно белые облака. Если смотреть долго, возникало ощущение, что облака еле заметно плывут по самой водной поверхности. Когда по воде пробегала рябь, казалось, что по водной глади некто только-что рассыпал тысячи трепыхающихся и сверкающих серебром карасей.
   Присев на корточки у самой воды, мы могли до бесконечности вглядываться в, ставшую за зиму почти прозрачной, чуть зеленоватую воду.Тут же в душе крепла ностальгия по недавно ушедшей зиме. По водной глади я мысленно повторял зимние маршруты по толстому льду, пытаясь вообразить, как выглядят с середины озера берега и деревья сейчас. Возникало запоздалое сожаление о том, что зимой так и не насытился визитами на, скованные льдом, ставы. Перемешиваясь с сожалением, одновременно накатывало желание скорейшего наступления знойного лета, по которому давно успел соскучиться.
  
   Дни проносились незаметно. 22 апреля собирался сбор пионерской дружины, которая в этот день пополнялась, посвященными в пионеры, новыми членами. Сбору предшествовал субботник, на котором мы из года в год убирали школьный двор, тщательно подметали дорожки, разбивали клумбы, собирали металлолом.
  
   А май вообще пестрил праздниками. Первого и второго мая колхозный духовой оркестр снова играл на бульваре. В воздухе носился едва уловимый будоражащий аромат набухших, а часто и распускающихся коричневых почек клена и тополей. Липкие почки тополей легко пачкали наши пальцы трудно смывающейся желто-оранжевой смолкой. Взрослые, как и осенью, степенно рассаживались на скамейках вокруг площадки, на которой танцевала молодежь.
   Недалеко от входа на бульвар со стороны правления колхоза располагался мой отец. Ежегодно, по решению правления колхоза, на майские праздники он готовил несколько молочных фляг сливочного мороженного для бесплатного угощения детворы. Фляги привозили в кадушках, доверху заполненных мелко наколотым льдом. Сверху лед обильно посыпали солью. Растворяясь, соль охлаждала массу льда. Когда музыка стихала, из кадушек слышалось разнокалиберное потрескивание охлаждаюшегося под солью льда.
   Вооружившись круглой ложкой, отец стоял у открытой фляги. Рядом стоял бессменный председатель ревизионной комиссии колхоза Брузницкий Олесько. В руках он держал химический карандаш и тонкую ученическую тетрадь.
   А со стороны клуба уже выстраивалась длинная вереница детей. Рядом с малышами, медленно переступая, к заветным флягам продвигались и их мамы. По ходу очереди каждая из них несколько раз успевала инструктировать свое чадо:
   - Мороженное не кусать и не жевать. Только потихоньку слизывать языком...
   Ловко выкручивая ложку, отец вынимал из фляги круглые шарики мороженного. В хрустящий, как мы называли, хлебный стаканчик умещалось три шарика. Наполнив стаканчик, отец вручал его очередному страждущему. Дядя Олесько тщательно записывал фамилию и имя, за которыми часто следовала и кличка кого-либо из родителей. Так было верней.
   Получали свои заветные три шарика холодного сладкого лакомства, пахнущего свежими сливками и ванилью, и мы с Валиком, сыном Олексы. Отдавливая губами мороженное, мы откусывали кусочек хрустящего на зубах вафельного стаканчика. Признаюсь, такого вкусного мороженного, какое готовил мой отец, я больше никогда и нигде не пробовал.
   После бесплатной раздачи мороженного ребятне, начиналась продажа. Взрослые подходили споро, заказывали сразу несколько порций. По одной для себя, остальное - не насытившимся своим чадам. Олесько все также подробно записывал: фамилию, имя, отчество, при необходимости и кличку покупающего, а напротив, отдельным столбиком количество рублей, предназначенных для пополнения колхозной кассы.
   После мороженного, получив от отца один рубль, я бежал к нижней калитке бульвара, возле которой стояла кадушка с желтыми мочёными яблоками. Рядом в кадушкой стояла Манька Ангельчук, дочь нашего соседа Назара Натальского. Получив за рубль мочёную антоновку, я экономно откусывал ароматные газированные, приятно поскрипывающие на зубах, кусочки.
   Затем следовало 5 мая - День печати, 7 мая - День радио, 9 мая - День Победы, 19 мая - День пионерии. Наконец, 23 числа был наш самый большой и долгожданный праздник мая - последний звонок!
  
  
  
  
  
  
  

Вот и закончилась школьная пора,

Впереди каникулы, рада детвора.

До свиданья книги, тетради, дневники,

Здравствуйте веселые летние деньки...

Е. Витушко

  

Летом

  
   Лето наступало без перехода, сразу, с утра, но не первого июня, по календарю, а 24 мая, когда уже не надо было идти в школу. Первый день каникул начинался совсем по другому, чем в предыдущие дни. Солнце сразу становилось другим и светило оно по другому. Позже я открыл для себя секрет этого феномена. Когда я ходил в школу, то по утрам до школы солнце еще пряталось за домами противоположной стороны улицы. Поэтому утро было привычно обыкновенным.
   В дни летних каникул я просыпался позже. Солнце уже поднималось и ярко светило ослепительными бликами сквозь не погустевшую еще листву ореховых деревьев во дворе Гусаковых. Утренний воздух был удивительно прозрачным. При дыхании он приобретал плотность, казалось, вливался в легкие живительной тугой прохладой.
   Отрешенность, беззаботность и ощущение бесконечной воли длилось недолго. Мой душевный покой нарушался визгом голодных поросят, учуявших, что кто-то появился во дворе. Сквозь поросячий визг прорывался многоголосый писк цыплят. Перегнувшись через загородку выгула, я выливал в деревянное корытце запаренную утром мамой крупяную похлебку. Поросята мгновенно умолкали и принимались дружно чавкать, похрюкивая и толкая друг друга головами.
   Мешанку цыплятам приходилось готовить самому. В широкую мисочку насыпал кукурузную крупу, наливал воду, добавлял оставленную мамой простоквашу, резал приготовленные на дощечке перья лука и укроп. Замешивал. Осторожно приподняв край круглой пирамидки, сплетенной дедом Михасем из прутьев вербы, чтобы не выпустить наружу цыплят, быстро просовывал в щель мисочку и тут же выдергивал руку. Из года в год, защищая цыплят, наседки оставляли на правой руке не одну ссадину. Клевали и царапали они довольно больно.
   После второго класса родители уже доверяли мне ключи от замка на входной двери. А до этого, уходя в поле, они закрывали меня спящим в доме на висячий замок. Из дома я выбирался через окно, открыв створку. В дошкольном возрасте я прикрывал окно длинной палкой. А сейчас, спустившись на землю, я, приподняв пальцем шпингалет, медленно закрывал окно. Полукруглый конец шпингалета, скользя по гладкой деревянной раме, падал, наконец, в свое выдолбленное гнездо, перекрывая мне, таким образом, возможность возвращения в дом до прихода родителей.
   Обед мама оставляла в относительно чистой половине сарая на столике рядом с весами. После третьего класса в пятьдесят шестом году отец вырыл и забетонировал подвал, построив над ним времянку с летней кухней и баней. С тех пор еда ждала меня уже в летней кухоньке.
   Наше дневное меню не отличалось большим разнообразием. Оставляли вчерашний борщ, пшенную кашу, приправленную зажаренным луком, с шкварками, либо с молоком, вареный картофель, мамалыгу, вареники, летом - салаты. Дежурной всегда была полная кружка молока. Во второй половине лета в обеденное меню могли входить коржи с маком на молоке, арбузы, дыни.
   В одиночку обедали только ребята, у которых дома были бабушки. Поскольку моя бабушка Явдоха жила относительно далеко, а бабушка София, вернувшаяся из Сибири, жила у тетки Павлины, второй старшей сестры отца, еще дальше, то я в летние дни был предоставлен сам себе. Наша стая насчитывала более дюжины ребят, живущих в центре села. Середина - так называли нашу группу, в отличие от "долишных" и "горишных".
   Обед мы могли начинать в десять часов утра и растягивали его часто далеко пополудни. Обедать начинали в том дворе, где нас заставали игры, выедая все до дна, пользуясь одной ложкой, а то и без нее. Затем переходили на другой двор и так далее. Но на десерт, мы тогда не знали этого слова, оставляли двор Гориных, где жил самый младший член нашей команды - Виталик. Его отец многие десятилетия работал бригадиром в колхозе, был, как называли в селе - одним из штатных.
   Виталик рос очень худеньким, болезненным, его всегда преследовали неприятности, малые и большие. То его заклюет наш драчливый белый петух, оставив на лбу и носу отметины на всю жизнь, то по невнимательности близкого родственника ударит до потери сознания по переносице вращающаяся ручка колодезного ворота. А однажды он чуть не задохнулся в полужидкой грязи в канаве возле своих ворот, куда его столкнул ближайший сосед Женя Суслов.
   Для укрепления здоровья мама ежедневно варила Виталику "каву" - какао с молоком и сахаром, благо вечером постоянно обнаруживала кастрюлю пустой. Наивно полагая, что сынок с аппетитом выпивает всю каву, мама готовила ее постоянно. Влетев всей стаей во двор Гориных, мы устремлялись к дворовой плите под навесом, где нас ждала заветная кастрюля. Наливая каву в одну на всех чашечку, мы бдительно следили, чтобы кто-нибудь не выпил на глоток больше. При этом всех, да и самого Виталика, меньше всего заботило то, сколько выпил он сам.
  
   По соседству с Гориными жили Кордибановские: тетя Раина, с сыном Адольфом, ровесником моего брата. Тетя Раина была дочерью старого Марка Ткачука, имя которого носит мост напротив его двора. На широком, заросшем одуванчиками, уклоне от дома до ворот было множество нор пауков-тарантулов. Шарик смолы, закрепленный на узелке прочной нитки был почти у каждого в кармане. Присев на корточки, мы опускали и поднимали смоляной шарик в норке.
   После нескольких неудачных попыток, разозленный паук прочно стискивал коготками челюстей край шарика, прочно увязая в липкой смоле. Вытащенный на свет божий, паук разжимал, наконец, челюсти и вставал на дыбы в оборонительной позе. Если удавалось схватить за спинку двумя пальцами, а если нет, то палочками, паук водружался в круглую жестяную коробочку из-под сапожной ваксы.
   Стыдно признаться, но из песни слова не выкинешь. Мы разводили маленький костер из листов бумаги и прямо в закрытых коробочках жарили пауков. Услышав хлопок с последующим шипением, мы констатировали готовность паука.
   Уже не помню, чья была идея, но жаренным пауком мы угощали того же Виталика. Вероятно, в знак признательности за каву. Это событие было вытеснено из моей памяти, но через много лет напомнил об этом, уже будучи моим непосредственным начальником, тоже ставший врачом, все тот же Виталий Васильевич Горин.
  
   Делая небольшое отступление, связанное с поджариванием пауков, должен сказать, что с раннего возраста у меня была почти патологическая тяга к огню. А может просто не была развита охранительная реакция, включающае страх к огню, несмотря на то, что воспитательные воздействия со стороны родителей проводились адекватно и регулярно.
  
   В пятилетнем возрасте родители оставили меня на воскресенье у тетки Марии, уехав к каким-то родственникам на свадьбу. Возле плиты на полочке лежали спички, которыми я игрался. Чиркнув по коробку, я зажег спичку. Вероятно, сам опешив, я быстро сунул шипящую спичку в коробок, из которого тут же вырвался факел пламени. В результате мне сильно обожгло брови, ресницы и часть волос на передней части головы, а у тетки, и без того страдающей высоким кровяным давлением, по ее словам, до вечера больно бухало в затылке.
   А в шестилетнем возрасте едва не случилась непоправимая трагедия, которая могла могла охватить все село. В один из знойных засушливых дней, когда весь колхоз вышел на уборку хлеба, я, будучи старшим в компании нескольких детей, нашел дохлого кота.
   Мы решили его зашмалить, как взрослые шмалят зарезанную свинью. В конце нашего двора стояла большая скирда только привезенной соломы. Под ней мы и решили ошмалить "свинью". Обложив кота соломой, я собирался чиркнуть спичкой. Соседка тетя Маша Ставнич случайно увидела нашу возню и поспешила посмотреть. В результате, без преувеличения, село было спасено.
   Сейчас пишу об этом тяжело, не без содрогания. Только счастливая, редкая случайность застала соседку в нужном месте в нужное время.
   Тогда я стал более осторожным и осмотрительным в манипуляциях с огнем, но страха так и не было. Настоящий, леденящий душу, лишающий воли, страх перед огненной стихией, пришел ко мне через шестьдесят лет, когда бушующий огонь с клубами черного дыма за короткое время сожрал собственность одних из самых близких мне людей. Дважды. Спасибо, что без жертв.
  
   В послеобеденное время детей никто не укладывал спать. Мы носились по дворам до полного измора, или, как говорят, пока не кончался бензин. Тогда просто падали, где придется.
   Странно, но, при моей анархичности, с далекого детства до сих пор для меня остаются незыблемым законом напутствия родителей о недопустимости ложиться на сырую землю и пребывать на сквозняках. Если сырая земля мне была понятна, то, что такое сквозняк, я уразумел после того, как, играя до полудня с мальчишками у соседей между домом и длинным сараем, почувствовал очень сильный озноб, который прошел только после длительного лежания на солнцепеке.
   Дома у меня было несколько излюбленных мест для моего одиночества. Для каждого времени года были свои убежища. В первую половину лета я любил солнечные, прогреваемые места. Особенно нравилось ложиться на широкой прогалине между метровыми кустами веничины (Кохия, веничная трава). Из года в год веничина росла на месте развалин старого дома деда Ивана, со стороны Гусаковых.
   Уже к десяти часам утра летом прогалина прогревалась. Прогалина была также излюбленным местом кур. Они копошились в разбитой до мелкой пыли земле, освобождаясь от мелких паразитов, выбивая довольно глубокие округлые ямки.
   Отряхнув с себя набранную пыль, куры ложились на бок, вытянув в сторону ногу и крыло. Закрыв глаза, они надолго замирали. Прогнав кур, чем вызывал сварливое недовольство петуха, босой ногой я загребал пыль в ямки, выравнивая будущее лежбище. Напоследок, возмущенно прокукарекав, петух боком, оглядываясь на меня, следовал за своим гаремом.
   Я вытягивался на самом солнцепеке, подставив лучам спину у подножья противоположных солнечной стороне кустов веничины. Несмотря на то, что верхушки кустов, слегка накренясь, шевелились на ветру, у подножия был полный покой.
   Село накрывала тишина, изредка прерываемая петушиными голосами, одиночным дальним лаем собаки, тарахтением проехавшей по селу телеги. Эта тишина, запах земли и, разливающееся волнами по телу, солнечное тепло действовали на меня одуряюще. Не хотелось ни о чем думать, забывались, отодвигаясь куда-то на задний план обязанности по двору, испарялась вечно подгонявшая меня необходимость куда-то бежать, что-то творить.
   Оставался только я. Наедине с солнечными лучами, проникающими в меня, будившими во мне знакомую и каждый раз незнакомую истому, разливающуюся в груди, перекрывающую у диафрагмы дыхание, заполняющую собой все мое существо..
   Припекало. Перевернувшись на спину и стряхнув с живота щекочущую пыль, я, отталкиваясь пятками, отползал слегка назад, задвигая голову в тень кустов. Открывал глаза. Воздух под кустами казался зеленоватым. Сквозь густоту веничины пробивались лишь редкие косые лучики солнца, обозначенные частицами поднятой мной летучей пыли. Наваливалась полудрема, переходящая в прерывистый поверхностный сон.
   Между тем солнце поворачивалось и светило уже со стороны головы. Мое тело накрывала тень слегка наклонившихся кустов. Перегретая на солнце кожа охлаждалась, вызывая легкий, но неприятный озноб. Я растирал руки. Гусиная кожа медленно расправлялась, волоски на предплечьях ложились на кожу. Голова еще находилась в плену тупой заторможенности.
  
   Надо было вставать. Донесшийся со двора кроличий запах напомнил о моей вечной обязанности их постоянно кормить. Предстояло бежать с пустым мешком в лесополосу. На узкой полоске между лесополосой и кукурузным полем я быстро набивал мешок сладким пыреем и куриным просом. Траву набивал туго, утрамбовывая ногой в мешке, придерживая двумя руками. Верхнюю треть мешка наполнял щиром, который надо выложить в первую очередь, расстелить и провялить на ульях до завтра.
   Кормушки набивал доверху, затем наливал полные жестяные консервные банки водой, чтобы сами кролики, не доевшие траву и не допившие воду, стали свидетелями моей заботливости перед пришедшими с поля родителями. Поднявших отчаянный писк, цыплят успокаивал очередной порцией мешанки. На сухое место в загородке спешно кидал поросятам охапку щира, благо их ужин входил в обязанности пришедшей с работы мамы.
   С ведрами выбегал на улицу, вдоль которой возле колодцев уже мельтешили фигурки моих сверстников, так же готовящихся к встрече родителей. Мы брали воду из ныне засыпанной Франковой кирницы, располагавшейся в метрах пятидесяти от наших ворот.
   В нашем дворе колодец был вырыт только в пятьдесят девятом. Носил воду я всегда двумя ведрами, для равновесия. Если в первом классе я носил по полведра воды в каждом, то, постепенно увеличивая нагрузку, перейдя в четвертый класс, я нес уже два полных ведра. Родители такие нагрузки категорически не одобряли.
   До прихода родителей я должен был наполнить трехведерную выварку водой для возвращающейся с пастбища коровы. Еще два ведра с водой нужны были для кухни. Вода для мытья после поля была налита отцом еще ранним утром в круглую жестяную ванну и к вечеру уже была нагрета под солнцем.
   На колышке забора с утра висела веревка, которой следовало привязать корову, если она приходила домой раньше, чем возвращались родители.
   Еще издалека поскрипывали телеги с возвращающимися с поля колхозниками. Возле каждого двора одна из повозок останавливалась и с нее сначала спрыгивали мужчины, которые снимали мешки с собранной в поле травой. Затем снимали сапы или лопаты, в зависимости от выполняемой работы. Женщины сходили с телег медленнее, осторожно нащупывая ногой ступицу колеса, придерживаясь руками за облучок.
   Лица возвратившихся родителей были потемневшими от усталости и пыли. Наскоро умывшись, мама разжигала дворовую плиту и ставила варить ужин. На ужин, в селе готовили, в основном, супы. Они готовились, как правило быстро, и, главное, были, пожалуй, оптимальной пищей для восстановления жидкости потерянной организмом за день нелегкого труда.
   В зависимости от предпочтений, это мог быть суп картофельный с луком, либо суп с домашней, ранее приготовленной, крупно резанной лапшой. Была еще так называемая щипанка. В закипевшую воду с картошкой и луком ложкой опускали кусочки полужидкого теста, приготовленного из муки с яйцами. Все разновидности супов заправлялись луком, поджаренным на подсолнечном масле. Летним предвечерьем воздух в селе был насыщен запахом жаренного лука.
   Оставив меня поддерживать огонь, мама доила корову. Процедив молоко, зажаривала лук и заправляла суп. Ужинали на свежем воздухе, за низеньким широким столом. В селе были семьи, где ели ложками из одной общей миски. В нашей семье эту традицию отец упразднил, по словам мамы, сразу после войны, вернувшись из Германии.
   За ужином отец отец уточнял, что мной было сделано, что нет; давал, как говорили в колхозе, наряд на следующий день. После ужина сразу хотелось спать, глаза слипались, руки и ноги становились ватными, лишенными силы. Я пытался проскользнуть в комнату и юркнуть в постель, но отец никогда не забывал отправить меня мыть ноги.
  
   Во второй половине лета, начиная с жнивья, жара становилась невыносимой, особенно днем. В такие дни я любил улечься отдыхать в прохладном хлеву. Я растягивался в яслях на сухом сене, подкладывая под голову старую отцовскую фуфайку. Я любил лежать на боку, глядя, как на фоне ярко голубого неба фонтанчиком плясало поднимающееся и опускающееся в дверях облачко мелкой мошкары.
   Вспугнутые мной ласточки, сидевшие на яйцах уже по второму кругу, тревожно крича, покидали гнездо и носились в воздухе перед дверью сарая. Постепенно круги полета сокращались и, наконец, одна из ласточек влетала в сарай и тут же покидала его. Я старался лежать неподвижно. Пролетев несколько раз все ближе и ближе к гнезду, ласточка, наконец, цеплялась черными коготками за край гнезда и осторожно усаживалась на яйца. Сидя, она настороженно следила за мной, готовая в любую секунду покинуть гнездо. Перестрелки взглядами первым не выдерживал я и засыпал. Проснувшись, я покидал ясли осторожно, стараясь не потревожить ласточку, что удавалось редко.
  
   Забегая вперед, скажу, что осенью любимым моим местом пребывания наедине с собой был шалаш, устраиваемый мной из снопов срезанной сухой кукурузы за стогом соломы. Дно шалаша я выстилал толстым слоем соломы и, одев отцовский тулуп, ложился, плотно запахнув обе полы. Я мог подолгу лежать, слушая осенний ветер и, глядя, как на фоне хрустальной синевы неба шевелятся желто-серые кукурузные листья. В такие дни в шалаше мною очень часто овладевала какая-то непонятная, пожалуй, даже светлая грусть, из которой не хотелось выходить.
  
   После второго класса к моим обязанностям по домашнему хозяйству прибавилась необходимость выпасать корову отдельно от стада. Отел, как правило, происходил весной, но последние годы телята у нашей Флорики почему-то рождались летом.
   Пускать стельную на последних месяцах корову на пастбище было небезопасно, так как любые конфликты в стаде между животными могли привести к преждевременному отелу. Корову выпасали на веревке вдоль лесополос, на меже и по узким проселочным дорогам.
   Выпасать корову выводили поздно, после девяти часов утра, когда уже высыхала роса. Из года в год у меня были свои излюбленные места. Но мерой предпочтительности было наличие подсолнечникового либо кукурузного колхозного массива в соседстве с густой лесополосой.
   Держа за веревку, я пас корову вдоль полосы. Зайдя на расстояние более ста метров от начала, я привязывал Флорику в центре лесополосы так, чтобы ей было просторно и не запуталась веревкой за соседние деревья. Зайдя в колхозное поле, я обрывал нижние четыре - пять сочных подсолнечниковых листьев с каждого растения, что не считалось преступным. Охапками я относил листья и укладывал так, чтобы корова не могла их затоптать.
   Если поле было кукурузным, быстро набирал снопы выдернутых с неокрепшим корневищем растений. Не считалось криминалом выдергивать третье, самое тонкое растение. Поскольку считать стебли за мной было некому, я, как и вся деревенская детвора, из трех выдергивал самый толстый, сочный стебель.
   А если строенных кукурузных растений было мало, то выдергивал одно из двух, благо и без этого было много одиночных кустов. Набрав достаточное количество стеблей, укладывал их так же дугой, но листьями к корове, чтобы, потянувшись ними, Флорика не затаптывала сочные сладкие стебли.
   Выбрав место для себя, из полотняной торбочки, в которую мама с раннего утра ложила кусок хлеба и бутылочку молока, доставал припасенную мной книгу и... прощай унылая реальность! После хищения колхозной кукурузы я мгновенно погружался в мир русских народных сказок, в каждой из которых становился благороднейшим героем. Зачитывался рассказами Бианки, приручал диких зверят вместе с Ольгой Перовской. Держа на поводке Кучума, путешествовал с Улукитканом по тискам Джугдыра. В команде Тимура помогал семьям военных, ловил банду Квакина. Спускался на парашюте вместе с Марианной в тылу врага и вместо Виктора Талалихина таранил фашистский самолет.
   Флорика съедала принесенный мной корм быстрее, чем я успевал насытиться чтением. Неохотно положив книгу в торбу и утолив жажду молоком, шел за следующей порцией зелени для коровы. Признаком сытости Флорики, как и всех коров, считалась исчезающая "голодная ямка", расположенная в задне-верхней части живота слева.
   Насытив корову, вел ее по утоптанной тропке вдоль лесополосы. Перед выходом на дорогу, накидывал веревку на сук и, осторожно выглянув, убеждался, что дорога пуста. С чувством исполненного долга и чистой совестью гордо вел сытую Флорику домой.
  
   После четвертого класса отец, уходя на работу, поручал мне караулить вылет роя из ульев. Он указывал заранее на пчелиные домики, из которых мог вылететь рой. Почти всегда верно. Приходилось приносить еще одно ведро воды, которое ставил неподалеку от предполагаемого роения. На ведро ложил веник. На толстой ветке груши на проволоке качался большой лист жести, рядом была палка.
   В сезон роения мне разрешалось читать сколько угодно, лежа на низком деревянном топчане под крайней грушей. Услышав волнение пчел, сопровождающееся усиливающимся высоким гулом, переходящим в протяжный звон, я вскакивал. Роение я определял по густому живому облаку, разрастающемуся и темнеющему на глазах.
   Схватив палку, я начинал бить по жести, имитируя раскаты грома. Затем мокрым веником, брызгал на вьющийся рой водой. По мнению пчеловодов, начинающаяся гроза должна была заставить рой сесть низко, не улетая далеко. В ряде случаев действительно удавалось посадить рой. Периодически брызгая на него водой, я сдерживал побег роя.
   Пришедший с работы отец снимал рой и помещал его в новый домик, давая начало новой пчелиной семье. Бывало, несмотря на предпринятые меры рой все равно улетал в сторону дальней лесополосы, почти всегда в южном направлении.
   Однажды рой сел довольно низко. Одев защитную маску, я схватил узкий ящик для поимки роя, подтащил, взятый у соседа строительный козлик с площадкой наверху и положил на него ящик точно под роем. Ударами ветки с пчелами об ящик я стряхнул рой во временный домик с установленной там пустой рамкой с вощиной, как это делал отец. Отбежав, я наблюдал, как пчелы постепенно слетались в приемный ящик и окончательно успокоились. Отделался я всего лишь несколькими укусами.
   Трудно описать чувства, обуревавшие мной в тот день. На первом месте, пожалуй, была гордость за сделанное, ощущение себя сильным, осознание власти над побежденным роем. Мне хотелось выбежать на улицу и с подробностями рассказывать всем встречным, как я поймал рой. Но я остался на месте и, накрыв ящик фанерной крышечкой, уже хозяйственным оком оглядывал мой улей, наблюдал за снующими через узкий леток пчелами.
   Наконец, пришли с работы родители. Мама никак не хотела верить, ей все казалось, что это сделал кто-то из соседей, имеющий пасеку. Отец, внимательно осмотрев ульи, подробно расспрашивал меня о сделанном. Меня прорвало. В мельчайших подробностях я еще раз пережил случившееся. Отец сделал одно замечание:
   - Прежде, чем одеть маску на голову, на майку надо было одеть рубаху с длинными рукавами и застегнуть все пуговицы.
   После ужина я случайно услышал негромкий голос отца, разговаривающего с мамой в летней кухне:
   - Лучше бы рой улетел, чем мог броситься на ребенка, как накинулись пчелы на взрослого здорового Савчука.
   Сосед Савчук два дня лежал пластом, после того как его изжалил взбесившийся рой пчел. После этого он вскоре продал всех своих пчел. Через несколько дней за обедом безо всякой связи я выпалил родителям:
   - Савчука пчелы покусали за то, что от него воняет йодом и свинячими лекарствами.
   - Ты откуда это взял? - родители переглянулись.
   В ответ я открыл им "Справочник пчеловода":
   - Вот, написано, что пчелы не любят сильные неприятные запахи. А еще пишут, что один человек во время войны разбросал между ульями порезанный лимон и немцы не смогли есть у него мед.
   От соседа ветеринара действительно много десятилетий подряд сильно несло ксероформом.
   Впоследствии я снял еще два роя, но без прежнего запала. Прежнее девственное ощущение победы уже не повторялось. Но осталось другое:
   -Я знаю как, и умею это делать".
  
   Уже миновал летний солнцеворот, после двадцать второго июня день должен был становиться короче, но жара нарастала, день казался таким же длинным. Казалось, впереди было еще целое лето. В зелени пшеничных полей уже появлялась тусклая пожухлость. Мы бегали на ставы купаться и загорать, пасли по очереди коров, помогали взрослым по дому, но в душе уже ощущалось неотвратимое движение природы к осени.
   Теплый упругий ветер гнал по пшеничному полю почти непрерывно бегущие волны. Я складывал кулаки в трубочку и через отверстия смотрел на них до головокружения. Мне казалось, что такими же должны быть морские волны.
   Много позже, будучи в Ялте, а затем, отдыхая с младшим сыном Женей под Одессой в Вапнярке, подолгу смотрел в морскую даль, пытаясь испытать то очарование, о котором рассказывали возвращающиеся с моря родственники и знакомые. Мне казалось, что рассказывая о море, все фальшивили, так как глядя на море, в моих глазах перекатывались волны пшеничного массива.
   Отдыхая на море в Вапнярке чуть больше недели, последнее воскресенье до полудня мы посвятили Староконному рынку, по несколько раз подряд обходя ряды с дикой и домашней живностью, книгами, инструментами и рыболовными снастями. В тот же день мы, не сговариваясь и не агитируя друг друга, взяли курс на железнодорожный вокзал.
   - Ненормальные! - в один голос заявили, провожая нас, племянники, коренные одесситы, жившие в центре города в двухстах метрах от берега моря.
   - Придурки - сказала жена, когда мы глубокой ночью заявились домой.
  
   Я любил заходить вглубь пшеничного поля, начинавшегося за старой лесополосой. Эта широкая заросшая лесополоса, напоминавшая лес, впоследствии была выкорчевана и распахана, а молодая лесополоса переместилась метров на сто ближе и параллельно селу. Перейдя лесополосу, я направлялся к самой высокой точке поля.
   Лежа на спине, часами всматривался в небо, которое с этого места казалось ближе. Провожал глазами проплывающие облака, которые, по ходу своего движения бесконечно меняли форму и размеры. Бегущее небольшое облако вдруг неуловимо исчезало, растворяясь в светлой синеве. Плывущее неподалеку большое облако напоминало голову белого барашка, затем, вытягиваясь, расщеплялось, и превращалось в разинутую пасть огромного крокодила. Другое облако двигалось в виде плывущего по воде белого лебедя, только без головы. И когда в конце удлиняющейся шеи я ожидал увидеть вырастающую голову, облако уже напоминало гигантский кривой кабачок.
  
   Будучи взрослым, я помогал отцу собирать полову. Рассказав ему о многих часах, проведенных мной в этом поле, услышал:
   - На этом самом месте строились бордеи (полуизбы-полуземлянки) переселенцев, первых жителей Елизаветовки. Здесь было и первое жилище моего деда, и твоего прадеда - Прокопа. Я огляделся по новому. После многолетних глубоких вспашек, ничто не напоминало, что здесь когда-то рождались, жили, любили и умирали люди - мои предки.
  
   В конце июня - начале июля зрели вишни. В селе разделяли их на два сорта: светоянские и хруставки.Свои названия сорта вишен ведут из польского языка, но что они означают, вразумительного ответа у старожилов я не получил. Светоянские вишни зрели раньше. Это были относительно крупные, слегка приплюснутые мясистые ягоды ярко-красного цвета. Спелые, они были довольно сладкими с небольшой кислинкой.
   Мы уставали ждать, когда вишни созреют и ели их, едва они приобретали желтовато-розовый оттенок. Забираясь на дерево, спелые вишни мы поедали с хлебом полным ртом, часто забывая выплевывать косточки. На хлебной мякоти оставались ярко-розовые следы наших зубов. По воскресеньям, выбрав булавкой косточки, мама варила варенье на зиму, но я его никогда не любил.
   Хруставки поспевали позже, длительно сохраняя кислый вкус. Становясь красно-бурыми, почти черного цвета, они становились сладкими, со слегка терпким привкусом. Хруставки насыпали в один ряд на противни и, выставив на пологие крыши пристроек, сушили. На широких подоконниках в узкогорлых бутылях бродила наливка, постепенно съедая, насыпанную на вишни, шапку сахара.
   Чуть позже созревали папировки, которыми мы объедались. Каждое лето, когда в садах созревала, как говорили в селе, зеленина, мы резко худели, без меры поедая зрелые и незрелые вишни, черешни, яблоки и абрикосы. На фоне серо-бронзового загара наши ребра под кожей выпирали особенно рельефно.
  
   Одновременно с созреванием летних яблок начиналась уборка хлеба. Мое детство застало еще ручную косовицу. В те дни в предвечерние часы село наполнялось дробным стуком отбиваемых на завтра кос. Поднимались затемно, выходя в поле по утренней росе. Неспешно выстраивались в ряд на ширину замаха.
   Левый фланг занимали опытные, подчас десятилетиями вручную убиравшие урожай, косари. За ними становились более молодые, а самый правый фланг занимали новички, впервые вышедшие на косовицу. За косарями вторым рядом становились женщины, в большинстве жены, следующие за своими мужьями.
   Вытащив из голенища брусок, старший ловко поводил им с обеих сторон косы, извлекая слегка дребезжащий звон, который ни с чем спутать невозможно. Положив косье на правую ключицу, вожак громко плевал в раскрытые ладони, потирая их. Взяв косу, слегка трусил ею, как бы проверяя прочность креплений. Замах. Йэх!
   Слегка вздрагивая, стебли не успевали падать. Подхваченные деревянной дугой грабелек, вмиг потерявшие связь с корнем, стебли тут же ложились в аккуратный валок по краю поля. Выждав несколько шагов, за вожаком замахивался второй. И так далее, все шли по полю косым рядом.
   Следующие за косарями женщины серпом подгребали к себе часть валка из расчета на один сноп. Из отделенной кучки вязальщица выхватывала всегда одинаковый пучок стеблей, делила его пополам и складывала внахлест обрезанными краями наружу. Перекрученное в руках посередине, будущее перевясло одной половиной зажимала под мышкой, ловко скручивая свободную часть. Скрутив, зажимала под мышкой второй конец, докручивала.
   Ловко подведя перевясло под часть валка, неуловимо перетягивала перевясло уже вокруг снопа. Затем, подоткнув скрученный узел за перевясло, завязывала. Сноп готов! Я, следуя за мамой, сотни раз наблюдал, как она скручивает перевясло и вяжет сноп, но стоило мне взять в руки заготовку, все разваливалось в руках с самого начала, падая в разные стороны. Так и не постиг я этот простой, казалось бы незамысловатый, прием хлеборобов.
   Отец, как и все косари, выходил на косовицу в кирзовых сапогах или ботинках. Я же бежал за ними босиком, либо в сандалиях на босу ногу. Если натоптанные за лето огрубевшие черные пятки были нечувствительными к острой стерне, то вокруг щиколоток к концу дня кожа сплошь была исколота и исцарапана. К вечеру щиколотки, казалось, были обвиты двумя черными кольцами из-за густо насевшей на ссадины пыли, независимо, обувал я сандалии или нет. К моему большому стыду, вспомнить, как была обута мама, и были ли у нее исколоты ноги, я, как ни стараюсь, не могу.
  
   Сноповозками и просто телегами с широкими паташками снопы свозили на колхозный ток. Ток представлял собой большую ровную площадку, чисто оструганную от травы и за несколько дней до уборки политую водой, Высыхая, мокрый слой превращался в прочную корку, покрывающую ток.
   Часть урожая молотили вручную цепами, часть пропускали через молотилку, вращаемую с помощью, пыхтящего черным дымом, мотора. Мы все толпились возле молотилки. Работа одного мотора завораживала нас. Широкий прорезиненный ремень объединял мотор и молотилку. Ремень двигался бесконечной лентой, мерно постукивая скрепленным проволокой швом.
   Снопы наверх подавали прямо с телег. Вся молотилка дрожала и грохотала. Нас как магнитом тянуло посмотреть, как там внутри, но взрослые позволяли нам только наблюдать за потоком зерна, льющимся из часто качающегося деревянного желоба. Мы завидовали подросткам, которые выгребали зерно из под желоба, освобождая место для следующих порций зерна.
   Две молодые женщины прямоугольными ковшами черпали зерно и засыпали его в бункер веялки, которую, встав лицом друг к другу, крутили еще две женщины. Мужскую половину на току представлял заведующий током, который, стараясь перекричать тарахтенье мотора, давал женщинам распоряжения, а затем суетливо бегал от весов к складу и обратно. Кроме него был почерневший от загара и копоти моторист Карпо. Он постоянно сидел на промасленном низеньком пеньке и почти беспрерывно сворачивал и курил самокрутки, глядя прищуренными глазами куда-то вдаль.
   Мы заходили в склад, куда ссыпали пшеницу, но и там нас еще некоторое время преследовал шум мотора и молотилки. Пшеницу ссыпали в самый дальний конец огромного, по нашим меркам, помещения. Поднимаясь по зерну почти до самого потолка, ложились на живот и, имитируя плавание, загребали руками и "сплывали" вниз по склону, увлекая за собой массу пшеницы. Плавали мы недолго. Привезшие в склад зерно, колхозники прогоняли нас под аккомпанемент весьма нелестных комментариев с поминанием наших предков. Мы никогда не обижались. Да и они не очень сердились.
  
   Спустя годы я убедился, что мы были не одиноки в плавании вниз по зерну. Работая врачом в военкомате в составе медицинской комиссии, приходилось несколько раз вымывать из ушей допризывников зерна злаковых. Будущие воины не делали военной тайны из того, как пшеница попала в их уши.
  
   К концу уборки за лесополосу вдоль дороги с тока стягивали солому и укладывали в высоченные скирды. Тогда же, в начале пятидесятых, были организованы МТС и внедрена уборка зерновыми комбайнами на тракторной тяге. Солому с поля к месту скирдования уже стягивали двумя тракторами, между которыми была натянута волокуша, которая захватывала довольно широкую полосу поля.
   Скирдование, пожалуй, было для нас одним из самых привлекательных процессов во всей зерноуборочной компании. Подтянутую солому вручную укладывала группа колхозников, имеющая навыки скирдования. Когда высота скирдованной соломы достигала двух метров, в действие вступала малая волокуша.
   Она представляла собой стальной трос длиной не менее 100 метров, по середине которого была закреплена сама волокуша, представляющая собой огромную сетчатую застегивающуюся крюками корзину, которая могла вмещать в себя небольшой воз соломы. По одну сторону трос цеплялся крюком за передок телеги, в который была впряжена пара лошадей. Все это устройство мы называли блёком (блок).
   С другой стороны троса крюк цепляли к вальку с хомутом на одной лошади. Если пара лошадей втаскивала волокушу на скирду, то подросток, цепляя крюк к вальку, возвращал волокушу в исходное положение, с шиком сидя верхом на лошади. Должность погонщика, спускавшего пустую волокушу была предметом нашей зависти.
   При скирдовании мы устраивали довольно опасный аттракцион, на который взрослые смотрели сквозь пальцы. Стоя в лесополосе, мы караулили момент, когда пара лошадей начинала тянуть полную волокушу наверх. Как только лошади трогали, мы выскакивали из лесополосы и двумя руками изо всех сил цеплялись за трос у вертикальной стены скирды.
   Трос натягивался и мы резко взмывали, казалось, в самое небо. В момент подъема никакая сила не могла заставить нас разжать руки. Резко достигнув верхней точки, мы долго плавно опускались, оглядываясь назад.
   Совсем не зря. Очень часто из-за скирды выскакивал, вовлеченный в игру, кто-то из взрослых с кнутом в руке, часто тот же погонщик. Спасаясь от кнута, мы соскакивали, отпуская трос, с высоты не менее метра. Такие небезопасные игры иногда затягивались до обеда, когда уже начинали ныть руки. За катание на тросе попадало и дома.
  
   Однажды летом, после второго класса, придя с работы, отец не начал с мытья над вальней - круглым оцинкованным корытом, в котором его ждала нагретая за день вода. Жанту - кирзовую хозяйственную сумку, в которой он на работу носил еду, осторожно поставил на крыльцо. Сумка была застегнутой.
   - Интересно, что же я тебе принес из леса?
   - Хлеба от зайца!? - тогда это было расхожим выражением, ответ на вопрос детей, что же родители принесли им с работы. Я кинулся расстегивать жанту.
   Не спеши, сейчас, - отец осторожно расстегнул молнию до средины.
   Я заглянул в узкую щель. Из глубины сумки на меня смотрели чьи-то широко раскрытые испуганные глаза.
   Отец занес сумку в камору, открыл. На дне, прижавшись в углу, сидел крохотный серо-рыжий зайчонок. Я протянул руку, прикоснулся к зверьку. Он весь как-то сжался, мелко задрожал. Я взял его одной рукой и тотчас мои пальцы почувствовали его острые коготки. Отец взял зайчонка и опустил на глиняный пол. Он даже не пытался удирать.
   - Его надо покормить?
   - Он сегодня не будет есть. Завтра.
   Ужин прошел в живом обсуждении, чем кормить зайца. Решение было единодушным: молоком.
   - Не имела баба хлопот, купила порося...- сказала мама в конце ужина.
   Я не понимал, к чему это, но почему-то стало обидно.
   Утром, едва дождавшись ухода родителей в поле, я бросился в камору с мисочкой молока. Зайчонок легко дал себя поймать. Я подтолкнул его к мисочке. Он не ел. Взяв зайчика в руку, я ткнул его мордочкой в молоко. Он даже не облизался. Через пять минут его голова, грудь и передние лапки были мокрыми.
   Малыш сразу потерял свою привлекательность. Вытерев его своим полотенцем, как будто на что-либо другое он бы не согласился, я отпустил его в угол. Он сразу юркнул в щель между двумя полными мешками. Я вышел на улицу.
   Вскоре я увидел, как наш огромный жирный черно-пегий кот Мурик юркнул в небольшое квадратное отверстие двери. В каждом сарае и каморе отец выпилил отверстия, чтобы при закрытых даже на замок дверях, кот мог беспрепятственно ловить мышей. Во мне все застыло. Я бросился в камору. Кот сидел перед мешками сжавшись перед прыжком, уши его были наклонены вперед, а кончик хвоста возбужденно подрагивал. Он недовольно повернул ко мне голову. Его широко открытые глаза, казалось, горели.
   Взяв Мурика на руки, я вынес его на улицу. Перекатывая большой камень, я привалил его к двери, перекрыв ход коту. Пришедший с работы отец закрыл отверстие куском фанеры короткими гвоздиками с ромашкой на широкой шляпке.
   - Расплодятся мыши с вашим зайцем - ворчала мама.
   - Не успеют.
   Я был вполне удовлетворен ответом отца, восприняв их как защиту моего зайца.
   А заяц продолжал голодовку. Пришедший в гости Тавик, который знал все, сказал, что зайчиха кормит зайчат один раз после рождения и убегает. Второй раз их может кормить даже чужая зайчиха. А молоко зайчихи в несколько раз жирнее коровьего. Жир в молоке в селе мерил только один человек, принимающий молоко от колхозников. Поскольку туда у меня доступа не было, я решил не мелочиться. Я стал наливать зайцу снятые мной в погребе еще жидкие сливки.
   Вскоре, подав зайчонку блюдечко со сливками, я восторженно наблюдал, как он начал неловко слизывать сливки по краю блюдечка. Ел он довольно долго. Я был вне себя от счастья. Потрусив зайца у уха, с удовлетворением больше почувствовал, чем услышал бульканье в его животе. Будем жить!
   По совету Тавика я стал давать зайцу свежесорваный клевер и люцерну. Даже на глаз было видно, что заяц немного подрос. Меня он не боялся. Я стал выносить его во двор, тщательно охраняя его от кота и наседки, цыплята которой уже свободно гуляли повсюду. После прогулки я водворял моего питомца на его место между мешками.
   Перед вечером я буквально заваливал проход между мешками клевером, добавляя рядом яблоки и ранние груши. Фрукты заяц не трогал. Положив однажды вырванную морковку с ботвой, на второй день с радостью увидел, что она ему понравилась.
   Близилась школа. По утрам, когда я выводил зайца гулять, уже чувствовалась нарастающая прохлада. В это время я заметил необычное поведение моего зайца. К концу прогулки мелкими скачками он начинал убегать в огород, за которым уже начинала светлеть лесополоса. За ней тянулось скошенное колхозное поле.
   Побегав за зайчонком, я ловил его и закрывал в каморе. В душу закралось беспокойство. Я осознавал, что заяц хочет на волю. Мне совсем не хотелось его отпускать.
   Я хотел огородить участок возле дверей каморы сеткой, но ее не было. Огородил дверь углом их двух досок и заяц гулял уже в маленьком загончике. Хотел попросить деда связать невысокую изгородь из ивовой лозы, но не успел. В один день я пошел попить воды, а когда вернулся, зайца в загородке уже не было.
   Пробежав через сад, я увидел его прыгающим через луковые грядки. Догнать я не успел. Заяц скрылся в густой кукурузе. Поиски ни к чему не привели. Остаток дня я провел в каком-то глухом отчаянии. Взрослые меня безуспешно успокаивали. Покой в мою душу частично водворил Тавик. Он объяснил, что побег зайца был зовом природы, а в неволе он бы погиб.
  
   О близком конце лета говорила и поездка с отцом в Могилев-Подольский, где отец покупал, долго примеряя, только появившуюся красивую, мышиного цвета, школьную форму. Примеряли долго, выбирали по размеру и росту, чтобы хватило до конца учебного года. С четвертого класса отец покупал школьную форму в Черновцах, где учился Алеша. Вместо школьного ремня с буквой Ш у меня был, подаренный братом и служивший предметом зависти, более широкий ремень желтой пряжкой, на которой красовались буквы РУ (Ремесленное Училище).
   Короче становился день. По утрам прохлада неприятно холодила открытые руки и лицо. О накатывающей осени можно было судить и по появлению, разбросанных по селу, половинок грецких орехов, съедобная сердцевина которых была тщательно вырезана.
  
   Во второй половине августа в школу привозили и раздавали бесплатно школьные учебники. Несмотря на то, что учебники в первую очередь раздавали самым младшим, с самого утра на школьном дворе взбудоражено толпилась вся школа. Мы с волнением листали новые, пахнущие типографской краской, учебники. Перед пятым классом особого внимания был удостоен "Учебник французского языка" с незнакомым ещё латинским алфавитом. С волнением открывали контурные карты по географии, угадывая границы государств, названия морей, рек и столиц.
   Покупал дневник, тетради, альбомы, карандаши. Разводил купленные таблетки для приготовления чернил. Растворение чернил становилось ежегодным волнующим ритуалом, отправляемым во второй половине августа. Вместо одной, я растворял во флакончике не менее двух таблеток. Готовые чернила казались густыми. Написанный такими чернилами текст после высыхании приобретал бронзово-фиолетовый, с металлическим блеском, цвет, как крылья жуков маек-кантарид, в великом множестве кормившихся на кустах сирени или как зеленая жемчужина.
  
   В те далёкие годы я совершенно искренне полагал, что зеленые жемчужины существуют. Писали же во времена моего детства, что Крым - зелёная жемчужина Советского Союза, а Никитский ботанический сад - зелёная жемчужина Крыма. Потом я понял, что расхожее выражение "зелёная жемчужина" - это всего лишь аллегория. И лишь много позже, уже при написании настоящих строк я узнал, что зелёный жемчуг всё таки существует. Жемчужины зелёного цвета вырабатывают моллюски абалон (морское ушко) и наутилус помпилиус (помпилиев кораблик).
   Обычную стеклянную бусинку, подвешенную на нитке я превращал в жемчужину простым окунанием в густые чернила. После высыхания бусинка становилась совершенно сказочной, она искрилась изумрудным перламутром.
   Чернила я разводил до 6 - 7 класса, несмотря на то, что флаконы с готовыми чернилами в магазине продавались уже с начала пятидесятых. Была в этом священнодействии какая-то таинственность и ожидание волшебства. Каждый август мною овладевала сладкая иллюзия, что, наконец-то, в новом учебном году, без усилий с моей стороны, с новыми, только что разведенными мной чернилами, я буду писать лучше. Буквы сразу станут ровнее, будет меньше клякс, ошибок. Мои тетради будут чистыми и нарядными. Как у Алёши.
   Алеша всю жизнь писал ярко-синими чернилами. Написанные им ровные строки казались нарядными. Сочинения, написанные им в средней школе, я читал уже будучи студентом. Написанный Алёшиной рукой текст читался очень легко.
   Обложки Алёшиных тетрадей всегда были чистыми и свежими. Он уже заканчивал тетрадь, а она была почти как новая. Если бы не надпись на обложке, можно было подумать, что тетрадь только недавно купили. Углы Алёшиных тетрадок были ровными, никогда не закручивались и не кучерявились. Всё написанное Алешей я развешивал бы на стене. Чтобы все видели и любовались. А я гордился.
   В мои школьные годы уже были деревянные пеналы и папки для тетрадей. Но, как только звенел звонок, возвещавший об окончании последнего урока, я немедленно совал тетрадь в портфель. Туда, где просторнее. Туда же спешно кидал ручку, часто с не высохшим и не протёртым пером. Чернильницу втискивал сбоку. Про папку для тетрадей и пенал забывал. Я всегда спешил. За стенами школы меня всегда ждали дела поважнее.
   Уже дома я неохотно разбирал завалы в моем портфеле. Первым делом доставал чернильницу-невыливайку. Если по дороге домой портфель не использовался в качестве снаряда для сбивания орехов, а в зимнее время на нем не катались по укатанной до зеркального блеска дороге, чернильница, как правило, была сухой. Но, бывало, доставая чернильницу, ещё в портфеле чувствовал на пальцах обильную влагу. Тогда я запоздало вспоминал о сшитом мамой кисете, подвязанном к перегородке портфеля. Кисеты для чернильницы мама шила из толстой фланели в два слоя. Так, по её разумению, вероятность попадания чернил в угол портфеля была минимальной. Вытирая чернильницу и отмывая руки, каждый раз обещал себе, что в конце уроков чернильницу я буду опускать в кисет и аккуратно затягивать шнурок.
   Затем, кинув взгляд в сторону мамы, доставал тетради, учебники и многострадальный дневник. Потом начинал поиски ручки. Если повезет, перо оставалось целым. Но бывало и так, что, воткнувшись в подкладку портфеля, перо "звездочка" принимало форму крючка либо растопыренного козьего копытца. Поменяв перо, принимался за выполнение домашнего задания. После выполнения домашних заданий ручка и карандаши ложились в пенал, тетради занимали своё место в папке, а чернильница - в кисетной торбочке. Зная мой характер, мама незаметно и ненавязчиво контролировала мои приготовления к следующему учебному дню.
  
   Потом были перьевые авторучки. С пипеткой, поршневые, винто-поршневые... С открытым и закрытым пером... Особым спросом пользовались китайские, с золотым пером. В середине шестидесятых надолго заняли свою нишу шариковые ручки, потом гелевые, фломастеры...
  
   Совсем недавно Оля - моя младшая внучка, до этого равнодушная к грамоте, в свои неполные шесть лет вдруг попросила открыть в ноутбуке страницу, где можно печатать. Через минуту на экран легли имена и статус всех членов нашего семейства. А затем внучка написала: Барбоскин. Я присутствовал при рождении чуда. Потом дети уехали. А дед, оставшись наедине со свежеиспеченной радостью, размечтался...
  
   У моих правнуков уже не будет учебников, тетрадей, альбомов и карандашей. Перед поступлением в школу каждому дошкольнику приобретут планшет. В нём будет сенсорная клавиатура и электронный карандаш. Нежным прикосновением пальца к экрану задается нужное линование: для письма в разных классах, в клеточку для математики. Написанное от руки и напечатанное будет сохраняться постоянно.
   Там же будет идентификационный номер и пароль ученика. Все учебники, начиная с первого и заканчивая выпускным классом будут закачаны в планшет. Вместо тетрадей по каждому предмету будет отдельная страничка. Там будут классные и домашние задания. Там же сочинения и выполненные контрольные работы. Проверить правильность написанного сможет система и учитель.
   У учителя такой же небольшой планшет. Для проверки выполненных домашних заданий, диктантов, изложений, сочинений, контрольных по точным наукам в планшет учителя внесены пароли для входа в планшеты каждого из его учеников. Вся информация хранится постоянно в соответствующей базе данных в интернете. При утере, разрушении или порче в результате пожара либо наводнения во вновь приобретенный новый планшет вводится идентификационный номер, пароль и другая необходимая информация. Легкое прикосновение пальцев к экрану. Система опознавания считывает узоры на отпечатках пальцев и через мгновение стирается вся информация на старом и в полном объёме восстанавливается в новом планшете.
   Дублирование планшетов, исправление текстовой части, решения задач и отметок исключено программой самой системы. Пользоваться планшетом и оставлять записи в нём может только владелец. Учителю доступны только контроль, оценка и возможность делать замечания со своего планшета. Загрузить чужой планшет невозможно. При внешнем вмешательстве программа, постоянно считывающая узоры пальцев, мгновенно блокирует дальнейшие манипуляции.
   Никаких выпускных и вступительных экзаменов. По окончании гимназии или лицея в течение нескольких секунд программа сканирует и тестирует планшет от первого до выпускного класса. Вместо оценки программа рекомендует перечень учебных заведений, куда выпускник может поступить, всего лишь подведя курсор к названию ВУЗа или колледжа. Легкое касание пальца к экрану, идентификация пальцевых узоров, и абитуриент становится студентом избранного ВУЗа.
   В течение всех лет обучения сетевая система отслеживает наклонности каждого юного гражданина по всей стране. Ежегодное, не объявляемое постоянное психологическое тестирование по профориентации. Особо одаренных выделяют в отдельные группы для подготовки специалистов по стратегическим, особо важным для страны, направлениям. Никаких возможностей для подчистки, исправлений и подтасовки. Никакого блата при поступлении и платы за экзамен. Никаких пап и мам. Никакой коррупции. Всё вместе взятое является составной частью того, что в миру зовётся патриотизмом.
   Смею предположить, что при такой форме обучения во времена уже так далёкого моего детства, на экране монитора мне лично был бы представлен перечень... профтехучилищ. Профиль уже не имеет значения.
  
   После разведения чернил я начинал обратный отсчет времени до конца летней вольницы, до начала учебных будней.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

Бирюзовое небо детства

  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

Внучке Оленьке

Не просите слезть меня

С трехколесного коня.

Даже руки мыть к обеду

Я верхом на нем поеду.

В.Азбукин

  
  

Мои игрушки

  
   Глядя на разноцветные погремушки, натянутые в коляске племянника, я, шестнадцатилетний, спросил маму:
   - Какими были мои игрушки в грудном возрасте?
   - Тоже погремушки. Только отец делал их сам, прокалывая шилом орехи и проводя сквозь них иголку с ниткой. - ответила мама.
   Первой игрушкой, которую я запомнил, была раскрашенная жестяная половинка мотоциклиста, мчащегося на зеленом мотоцикле. Будучи в гостях у родственников в Первомайске, родители взяли меня, дошкольника, с собой. У двоюродного брата Броника, моего ровесника, был мотоциклист, который после неустанных игр разделился на две половинки. Все время, пока я был в гостях, не выпускал половинки мотоциклиста из рук.
   Конфликтная ситуация возникла, когда надо было уезжать. Взрослые пришли к разумному компромиссу. Одна половинка оставалась у Броника, вторая, которую я не выпускал из рук, была якобы подарена мне от имени двоюродного брата. Сам Броник, насколько я помню, был весьма далек от такой формулировки разрешения имущественного конфликта. Мотоциклист довольно долго служил мне единственной игрушкой.
   Однажды летом брат Алеша, настрогав в стакан хозяйственного мыла, налил воды и долго перемешивал мутную смесь палочкой. Затем сорвал стебель одуванчика и расщепил ее конец на четыре лепестка. Окунув лепестки в мутную жидкость, стал дуть в трубочку. Произошло чудо! Из трубочки выполз и стал расти пузырь, переливающийся различными цветами. Неожиданно шар оторвался от трубочки и медленно поплыл по воздуху. Я не выдержал и тут же схватил пузырь рукой. Пузырь исчез, оставив на моих пальцах росинки мыльной воды.
   Отдав мне стакан с мыльным раствором и трубочку, Алеша, таким образом откупился от моего сопровождения к его друзьям. Я не протестовал, без конца пуская мыльные пузыри. Любоваться переливающимися радужными узорами можно было бесконечно. Решив посмотреть, как выглядит пузырь изнутри, я тут же был наказан за свое любопытство. Глаз защипало так, что я вынужден был на время прекратить пуски пузырей.
   Освоив с ходу технологию пуска пузырей, я стал добровольным инструктором этой увлекательной игры для целой толпы соседской детворы. Убедившись в бесплодности поимки пузыря, мы стали выпускать и дуя снизу, не давали пузырю падать. Мы беспорядочно бегали, толкая друг друга, пока Васюта Гудыма не упал, расквасив себе нос.
   Стебель одуванчика мы использовали и для другой игры. Выбрав кривую трубочку в виде дуги и расщепив конец ее на лепестки, как для мыльных пузырей, устанавливали в расщелину ягоду незрелой вишни или черешни. Подув губами в стебель, мы наблюдали за невероятным явлением, происходящим у самого носа. Зеленая ягода поднималась и опускалась точно в расщелину. Ягода кружилась и плясала воздухе до тех пор, пока мы дули в трубочку, вплоть до головокружения.
   Одной из самых распространенных игрушек у сельской детворы был свисток. Глиняные свистки привозили с базара из Могилев-Подольска или Дондюшан. Как правило, глиняные свистки были в форме петуха. Для того, чтобы извлечь свист, надо было дуть в отверстие, расположенное на самом конце прямого хвоста. Мы называли это проще - дуть в с...у.
   Глиняные свистки того времени были трех основных видов. Кроме обычных, были петухи с двумя, а то и четырьмя отверстиями в боках. Зажимая поочередно пальцами отверстия, из петуха извлекали свист, напоминающий звуки свирели. Изредка привозили более дорогие свистки, в которые вначале наливали воду. Свист получался с переливами и, наловчившись, можно было извлекать из петуха трели соловья или канарейки.
   Мы быстро научились делать свистки из однолетних ровных побегов клена или зеленой вербы. Вначале ножиком делали скос, который затем укорачивали примерно на треть. На противоположной скосу стороне клином вырезали небольшое отверстие и после этого делали круговой надрез на расстоянии длины спичечного коробка. Рукояткой перочинного ножа били по зеленой коре заготовки, постепенно проворачивая будущий свисток, чтобы отстала кора от ветки.
   Зажав в кулаке, осторожно проворачивали, стараясь не разрушить кору. Провернувшуюся трубочку коры осторожно снимали с ветки. Приступали к самому главному - вырезанию полости свистка и продольного среза для дутья. Основным технологическим моментом был правильный выбор величины полости и ее расстояния от верхнего отверстия в коре. Иначе свисток молчал. Я довольно быстро уловил секрет оптимального расположения деталей свистка. Мои свистки пользовались спросом и я охотно вырезал их для всей команды.
   Когда у кого-либо покрывали дом жестью, мы подолгу терпеливо ждали, когда на нас обратят внимание кровельщики. Не выдержав, один из рабочих отрезал из отходов жести ровную полоску шириной 2-3 сантиметра. Загнув почти кольцом, такой же полоской формировал отверстие для дутья и загибал хвостик полосы книзу.
   Глядя, как кровельщик огрубевшими пальцами легко гнет оцинкованную жесть, казалось, что он делает свисток из обычной бумаги. Зажав пальцами, либо ладонями торцы свистка, свистел, демонстрируя пригодность свистка. Готовый свисток отдавал кому-либо из ребятни, чаще всего самому младшему, наставляя, как не порезать губы об кромки острой жести.
   Во второй половине июли зрели абрикосы и их дикие собратья - мурели (жардели). Мы объедались этими дарами лесополос, окружавших село со всех сторон в разных направлениях. Из косточек абрикос и крупных жарделей делали свистки.Терпеливо терли косточки плоскими сторонами об цементные обмостки, крыльцо, брусок. Когда стенка истончалась, вступал в действие гвоздь, с помощью которого расширялось отверстие.
   Аналогичная операция производилась с другой стороны косточки. Тем же гвоздем выковыривали по крохам ядро. Свисток готов. Зажав косточку губами, оставалось только дуть. Свисток свистел как на вдохе, так и на выдохе.
   Кроме свистков делали пищалки из стручков желтой акации. Необходимо было с одной стороны разделить шов, убрать семена и откусить треть стручка со стороны плодоножки. Держа пищалку в губах, дули, извлекая дребезжащий звук, тональность которого зависела от длины стручка, его толщины и силы легких "музыканта".
   Такие же пищики делали из зеленых стеблей одуванчика. Для этого обрывали стебель с обеих сторон, оставляя наиболее широкую часть. С одной стороны трубочку сминали и дули. Звук был таким же, как у пищалки из стручка желтой акации.
   Сопилки из бузины очень удачно делал Архипка, называя свой инструмент свирелью. Перебирая пальцами, он извлекал знакомые звуки военных маршей и совсем незнакомые какие-то печальные мелодии.
   Если производство основного большинства видов свистков я освоил достаточно успешно, то один очень простой музыкальный инструмент я так и не освоил. Это был кусочек кинопленки, очищенный от эмульсии и вырезанный в виде небольшого язычка. Тупой конец язычка вставляли между нижними зубами и языком, а затем, прижав закругленный край верхней губой, выдували воздух.
   Инструмент не хотел мне подчиняться. Как только я начинал извлекать некое подобие неприличного звука, губы зудели так, что слезы текли рекой. Я по черному завидовал Флорику Калуцкому, Мирче Кучеру и моему однокласснику Мишке Бенге, которые удачно исполняли невероятно сложные мелодии из фильмов и с пластинок. Мишка один раз выступал на сцене во время концерта, посвященного какому-то празднику. Номер назывался "Художественный свист".
   Мы организовывали инструментальные ансамбли случайного состава. Используя перечисленные инструменты и подключая к ним барабан из кастрюли и расческу с папиросной бумагой мы исполняли, на наш взгляд, великолепные мелодии. Но как только крепли звуки нашего оркестра, из ближайшего дома неизменно выходили и советовали устраивать концерт подальше, за конюшней, либо в лесу.
   Игрушки моего детства были изготовлены из весьма неожиданных подручных средств. Особым успехом пользовался выкатанный в соломенном пепле мочевой пузырь только что забитой свиньи. Перед тем, как надуть михур, засыпали в него два-три десятка сухих горошин. Наполнив воздухом, оставляли высыхать. Получалась погремушка внушительных размеров. Звуки, издаваемые такой погремушкой вызывали настойчивые пожелания взрослых, чтобы наш михур поскорее лопнул.
   Летним предвечерьем единственная улица села наполнялась скрежещущими звуками, от которых у некоторых взрослых сводило скулы. Это неугомонная ребятня с помощью выгнутых из проволоки гонялок до изнеможения гоняла ободья и старые колеса. По домам неохотно расходились распаренными, с мокрыми от пота волосами, когда темнело настолько, что переставали видеть катящееся впереди колесо.
   Летом, когда ствол цикуты (у нас это растение почему-то называлось блэкит) становился достаточно толстым, мы делали так называемые сыкалки - праобраз сегодняшнего водяного пистолета. Для этого вырезали одно звено трубчатого стебля и с одной стороны оставляли оставляли узел с перемычкой. Перемычку пробивали гвоздем, поршень делали из палочки, на которую наматывали узкую длинную тряпочку до создания герметичного контакта поршня с внутренней стенкой трубки. Получалась игрушка, напоминающая шприц. Натягивая воду из луж и с силой выталкивая струю воды на несколько метров, устраивали сражения.
   Из трубок бузины, длиной около двадцати сантиметров, создавали "грозное" оружие, называемое пукалкой. Для этого гладкой палочкой выталкивали мягкую пружинящую сердцевину и в просвет трубки с трудом втискивали комок жеванной пакли из конопли. Обрезали гладкую палочку таким образом, что полностью введенная, она проталкивала паклевую пробку близко к выходу.
   Следом запускали второй комок пакли. Постепенно уплотняя пробки, добивались того, что, вылетевшая пробка сопровождалась громким хлопком. Для достижения успеха необходимо было обильно слюнявить пробку. Удар такой паклевой пули иногда бывал весьма чувствительным.
   Особым успехом у нас пользовались трещотки. Но нам было не под силу самостоятельно делать такую "нужную" игрушку. Трещотки для нас делали взрослые, мало-мальски владеющие столярным мастерством. Мы же с удовольствием бегали, вертя над головами рамочки с деревянной шестеренкой, издающей звуки, которых я, будучи взрослым, уже не имел счастья больше слышать.
   Мне нравилось наблюдать, как перед медосбором отец делал рамки и натягивал на них тонкую проволоку для крепления на ней вощины. Я брал рамку и, ударяя пальцами по натянутой проволоке, извлекал звуки струнного инструмента. Проволока при этом, как правило, расслаблялась и отцу приходилось ее перетягивать.
   Чтобы отвлечь меня, в кусок доски отец вбил гвозди и натянул между ними проволоку. Получился долгожданный струнный инструмент, напоминающий нечто среднее между гуслями и балалайкой. В течение нескольких дней я не расставался с моей "балалайкой", извлекая из нее звуки самого дикого свойства и вызывая комментарии, аналогичные тем, которые звучали в ответ на дробь высохших мочевых пузырей с горохом.
   Используя забитые в рамку для вощины пластинки различной длины, выломанные из пружины от загубленного мной будильника, я "изобрел" музыкальный инструмент, звучание которого напоминало мелодии народов Крайнего Севера.
   Деталями наших игрушек становились прищепки для белья, катушки из-под ниток, флакончики из-под одеколона, корковые бутылочные пробки, пуговицы. Дважды продев через отверстия в пуговице суровую нитку, завязывали узел, оставив с каждой стороны пуговицы петли по 20 -25 см. Одев на указательные пальцы петли, раскручивали пуговицу до скручивания нитки. Затем оставалось ритмично растягивать и отпускать скрученную нить.
   Пуговица вращалась с бешенной скоростью, ритмично меняя направление вращения и характерное, плавно меняющееся, гудение. Особые ощущения возникали при прикасании стремительно скручивающейся нитки к волосам чубчика. Волосы стремительно наматывались на нить, вызывая незабываемые ощущения. Мы не плакали, но поворачивался невидимый кран и из наших глаз ручьями лились слезы. Определенные сложности возникали при освобождении нитки. Если наматывалось несколько волос, их, без колебаний, дернув за нитку, вырывали. Но чаще выстригали волос под самый "корень", оставляя за собой долго белеющую проплешину.
   Изогнув проволоку в виде лиры, на свободных концах затягивали петли резинки, пропущенной через крупную пуговицу. Закручивали до упора пуговицу на резинке и, не отпуская, аккуратно заворачивали в пакетик из бумаги. Несведущему вручали "сюрприз", и советовали раскрыть пакетик.
   При раскрытии пакетика пуговица, как живая, начинала бешено раскручиваться на резинке, издавая к тому же сильно шебуршащие звуки. Редкий получатель "сюрприза" не отбрасывал от себя внезапно "оживший" пакетик. За бурным выбросом адреналина почти всегда следовала ответная реакция "благодарности".
   Позже, примерно в десятилетнем возрасте, я самостоятельно делал игрушку, которую не хотел бы видеть в руках моего внука. В торец катушки от ниток наполовину забивал патефонные иголки. Катушка одевалась на толстый гвоздь, а на узкую часть плотно завязывал и наматывал старый шнурок. Из куска жести вырезал и выгибал пропеллер, в котором гвоздем пробивал отверстия, совпадающие с патефонными иглами.
   Одев пропеллер на иглы, с силой тянул шнурок катушки, вращающейся на гвозде в другой руке. Катушка бешенно вращалась, а пропеллер взмывал вверх. Вращаясь, он летел каждый раз по новой траектории. Зацепив кого-либо, он мог нанести серьезные увечья. К счастью, этого не произошло. Лишь потом, в семидесятых, я увидел такую игрушку в "Детском мире". Только пропеллер был сделан из гибкого пластика, а концы лопастей для полной безопасности соединяло тонкое пластиковое кольцо.
   Сегодня пятилетний малыш, разгоняя, управляемый по радио, игрушечный электромобиль, безжалостно бьет его об стенку. Удар отдается во мне болью из-за того, что истинное чудо техники так бездумно уничтожается. При этом я чувствую глубокое сожаление. Я сожалею о том, что нынешние дети, да и взрослые, не пытаются вникнуть в принцип работы игрушки. Это и невозможно, учитывая нынешнее развитие микроэлектроники. Остается лишь утилитарный подход к современным игрушкам и не только.
   Свистки из вербы и жести, пукалки из бузины и надутые воздухом свиные мочевые пузыри на расстоянии более полувека становятся мне дороже тем, что я делал их сам или принимал в этом участие. Этим постигается не только устройство игрушки, но и приобретаются технические навыки. В мозгу каждого ребенка происходил анализ полученной информации и синтез новых идей.
   Накопленный опыт созидания, пусть сначала игрушек, является базой для определения приоритетных увлечений, возможного выбора будущей профессии.
  
  
  
  
  
  
  
  

Собирать металлолом было популярно.

Это дело в пятом "А" стало регулярным.

Приносили, кто что мог: ведра и лопаты

Кто-то даже приволок корпус от гранаты.

Вдруг, как гром на небе, грянуло несчастье,

Когда кто-то заорал: - Сперли все запчасти!"

В это время пятый "А" праздновал победу.

А загадку в МТС разгадали в среду...

Л. Радул

  

Металлолом

  
   Оживление начиналось примерно за неделю, сразу, как только объявляли дату субботника по сбору металлолома. Каждый класс получал задание собрать определенное количество металла. Чем старше был класс, тем больше металлолома предстояло свалить в общую кучу на заднем дворе школы.
   Обнаруженные куски металла чаще всего были еще нужными в крестьянском хозяйстве, особенно после опустошительной войны. Но нас это волновало мало. Нам надо было собрать как можно больше металлолома, обойти в соревновании другие классы.
   Примеченные ранее куски металла, старые конные плуги, найденные за сараями пожилых крестьян, бороны, старые ведра и другой хлам мы перетаскивали в укромные места. Мы тщательно обследовали лесополосу, примыкающую к тракторной бригаде. На саму бригаду в период сбора металлолома вход нам был заказан. Поиски металлолома приводили нас к кузнице, колхозному гаражу, мельнице и маслобойке.
  
   Наконец наступал долгожданный день. Директор школы договаривался на мельнице и взрослые на телеге либо большой тачке привозили и сгружали за школой весы. Затем долго устанавливали уровень, подкладывая доски, пока острие отвеса на цепочке не совпадало с таким же острием на корпусе весов. Затем подкручивали грузики, пока клювики гусачков не устанавливались строго друг против друга, слегка покачиваясь. Все жаждали справедливой оценки результатов своего труда.
   Затем мы разлетались по селу, как стая голодной саранчи. В руках, реже на тачках мы доставляли металлолом на школьный двор, где росли семь кучек металлолома. Каждый класс собирал металл на свою отдельную кучу. Возле каждой кучки металлолома класс выставлял дежурных охранников.
   Как правило это были охранницы, рослые ученицы, в задачу которых входило предотвращение хищений металла мальчишками других классов. Это казалось нам нелишним, несмотря на то, что практически весь педагогический коллектив, находивщийся на заднем дворе школы, был гарантией от посягательства на результаты праведного труда каждого класса.
   Поскольку дома металлолома уже давно не было, я изыскивал резервы у соседей и родственников. У Савчука за сараем был лемех, металлическое колесо от конного плуга и несколько зубьев бороны. Все это отдала нам тетя Женька.
   Правда в сарае у Савчуков оставалась большая, тронутая ржавчиной швейная машина, густо покрытая пылью, но мама давно предупредила меня, чтобы мы о ней даже думать забыли. Это была какая-то очень дорогая машинка "Зингер", которую в тридцатые приезжал устанавливать и налаживать механик из самих Ясс.
   Пару лет спустя эту швейную машину мы безрассудно утопили в трясине за мелким колодцем (извором) в глубине двора Петра Твердохлеба. Лишь много лет спустя стало известно, что машины той серии содержали какую-то массивную деталь из чистой платины.
   У тетки Марии вся металлическая рухлядь была реквизирована мной еще в прошлом году. За сараем, со стороны деда Пилипа я обнаружил сломанную лопату и ржавый висячий замок. К Пилипу я не ходил, так как это была территория его внука Каетана (Макара). Оба двора Желюков были вотчиной Гали Желюк, которая была старше меня на два года.
   В целом существовало негласное распределение территорий, где мы могли собирать металлолом. Нарушение границ каралось незамедлительно, а металлолом с позором изымался в пользу истца. Исключение составляли нейтральные территории, размывы канав, проселочные дороги.
  
   Принесенный мной лом я свалил в кучу нашего класса, возле которой дежурила староста Тамара Папуша. Вспомнил, что возле бочек с горючим под лесополосой у тракторной бригады валяется кусок от тракторной гусеницы. Заправщик бригады Володя Чебан, которого мы за глаза называли Рыжим, подкладывал его под бочки, когда надо было слить остатки соляры. Сегодня туда нам доступа не было. Оставшиеся на бригаде механизаторы бдительно посматривали в сторону школы.
   Не сразу заметил, что Иван Твердохлеб делает мне знаки головой. Я подошел к нему.
   - Пошли, - коротко бросил он и своей качающейся походкой пошел к тропе, разделяющей огороды одного из Ткачуков и Тавика, моего двоюродного брата. Тропинка вела к конюшне. Не доходя до конюшни, Иван свернул вправо, вдоль лесополосы. Дойдя до поворота, Иван стал ногами разгребать почерневшие прошлогодние листья. Под листьями лежал внушительный металлический предмет, похожий на огромную сковороду треугольной формы с закругленными краями. Иван прислонил сковороду к дереву и палкой очистил от грязи.
   Бери, - сказал Иван.
   Мы понесли сковороду к школе. Иван был гораздо выше меня, и мне казалось, что вся тяжесть груза легла на меня. Кроме того, острые края металла резали мои руки. Пока мы шли, меня шатало как пьяного, руки мои онемели. Но я терпел. Нельзя было ударить лицом в грязь перед одноклассником, пусть даже гораздо старше меня.
   Наше появление было встречено одобрением одноклассников и разочарованием всех остальных. Чуть раньше нас Женя Гусаков и Мишка Бенга с трудом приволокли на тачке кучу металлолома с нижней части села. Без взвешивания было ясно, что мы выходим на первое место. Поставив металл на весы, мы с нетерпением ждали приговора Николая Григорьевича Басина, тогдашнего директора школы. Тщательно взвесив, он объявил наш класс победителем.
   Бывая в гостях у двоюродного брата Степана, сына тетки Марии, я, по обыкновению, обследовал все укромные места. За сараем стоял длинный почерневший стог соломы. Дидэк, так нежно звала своего деда моя двоюродная племянница Тая, ежегодно накладывал новый слой свежей. В соломе постоянно копошились куры, часто оставляя там яйца. Между стогом и некоторым подобием забора, разделяющим дворы дидэка и пожилой одинокой Карольки за много лет скопился довольно толстый слой полугнилой соломы.
   Однажды, играя за сараем, я довольно сильно и до крови ударился щиколоткой обо что-то острое. Наклонившись, я обнаружил, что из соломы в нескольких местах торчат куски металла. Выдрав часть спрессованной временем соломы, я с трудом вывихнул довольно тяжелый вал с резьбой и зубчаткой. Помня о скором субботнике по сбору металлолома, я никому не сказал о моей находке. Тщательно зарыв вал в солому, я покинул место находки.
   За несколько дней до очередного субботника, я сообщил о своей находке одноклассникам Сергею Навроцкому и Борису Пастуху. Улучив момент, когда Каролька направилась вниз по селу к своей дочери, через широкие промежутки между кольями забора мы добрались до стога соломы. Кроме вала мы с немалым трудом вытащили из стога тяжелое зубчатое колесо и проволочное кольцо, на которое были нанизаны тяжелые гайки.
   Выглянув, мы пересекли улицу и огородами отнесли добычу к Сергею, спрятав металл за хатой бабы Домки. Металл мы сдали без осложнений. На следующий год мы "собирали" металлолом там же вдвоем с Сергеем, так как Боря уехал жить к маме в Гиндешты.
   Через пятьдесят с лишним лет моя двоюродная племянница - Таисия Степановна неожиданно обвинила меня в том, что я разукомплектовал маслобойку ее дидека Михаська Суслова. Для меня это было полной неожиданностью.
   Этот эпизод выпал из моей тогдашней детской памяти, а во вторых, я никак не ожидал, что это была маслобойка. После напоминания Таисии Степановны все детали "добычи" металлолома восстановились в моей памяти полностью. Осталось неясным одно: кто, выражаясь современным блатным сленгом, меня слил?
   К концу сбора металлолома на школьном дворе наблюдалась, в основном, одна и та же картина. Сначала приходили старушки. Чаще всего это были бабушки сборщиков металлолома. Ковыряя палками в кучах металлолома, они выискивали свои поилки для цыплят, кормушки, обитые эмалированные кружки, дефицитные в то время в селе гири.
   Иногда вытаскивали из груды металлолома совершенно исправные сапы без ручки или старый топор, на обушке которого еще можно отклепать сапу. Николай Григорьевич, наш директор, в таких случаях уходил к себе на квартиру или в классы.
   Ближе к обеду в школу приходил бригадир тракторной бригады Иван Михайлович Навроцкий в сопровождении одного - двух механизаторов. Трактористы перебирали груды металлолома, а Иван Михайлович внимательно смотрел за каждым куском металла. В этот момент Николай Григорьевич всегда оказывался рядом и внимательно наблюдал за работой механизаторов. Периодически Иван Михайлович останавливал сортировку:
   - Стоп !
   Осмотрев деталь, снова кидал ее на груду металлолома. Мы неотрывно следили за взглядом бригадира. А бригадир уже смотрел на нашу огромную сковороду:
   - Вытаскивай !
   Внимательно осмотрев самую весомую нашу добычу, спросил:
   - Кто нашел?
   Иван Твердохлеб выступил вперед. На лице Николая Григорьевича появлялась веселая заинтересованность.
   - Где нашел?
   - На повороте лесополосы за конюшней. - отвечал Иван.
   Иван Михайлович поворачивался к одному из трактористов:
   - Плешко! Ты мне говорил, что отнес на склад старых запчастей. Пойдем искать на складе, или не надо?
   - Не надо. - Плешко понуро стоял, как двоечник, не выучивший урока.
   - Сейчас отнести на бригаду! Почистить, отмыть в солярке. Во вторник отвезешь в МТС, чтоб заварили угол. Запрессуешь сальник и отдашь Володе на склад!
   Николай Григорьевич не вмешивался. С его лица не сходила легкая улыбка. Как только трактористы, нагруженные запчастями, уходили, мы кидались к Николаю Григорьевичу:
   - Николай Григорьевич! Не вычитайте из нашего металлолома. Так тяжело было нести!
   - Ладно. Засчитано. Вы ведь нашли в лесополосе. - смеялись его глаза.
   Окрыленные победой мы разбредались по домам.
   А с понедельника мы теряли интерес к сбору металлолома. Снова равнодушно проходили мимо брошенных кусков металла. Доступ на тракторную бригаду и гаражи снова становился для нас свободным.
  
  
  
  

Из всех чудес на целом белом свете

Мне с малых лет запомнилось одно:

Оно стояло на углу Ванцетти

И называлось весело "КИНО".

И я сюда шагал издалека,

В кулак зажав два потных пятака.

М. Танич

  

Мои люди с бульвара капуцинов

  
   Первым эпизодом, запечатленным моей детской памятью и связанным с кино был взрыв хохота во время демонстрации фильма "Сказка о спящей царевне и семи богатырях". Большая комната служила зрительным залом. Киноаппарат стоял на столе соседней комнаты.
   Через открытую дверь, поверх голов сидящих и сквозь табачный дым, часто мелькающий луч света нес на простынь, служившую экраном, волшебные видения из сказки А.С.Пушкина.
   Комната была переполнена зрителями. По обе стороны двери стояли по росту, чтобы передние не мешали стоящим сзади. Это была, в основном, молодежь. Взрослые сидели на широких лавках в несколько рядов. Ребятня великолепно расположилась на полу.
   Мне выпало сидеть у самого экрана. Для того, чтобы увидеть все происходящее на экране, приходилось высоко задирать голову и постоянно ею крутить. Все происходящее на экране было для меня самой настоящей жизнью, в которую невозможно было не верить.
   Особенно меня привлекали лошади, на которых скакали богатыри. Изящные головы, точеные ноги, развевающиеся гривы и длинные хвосты будили мое детское воображение. Тогда мало кто знал о мультипликации и все, происходящее на экране, воспринималось как живая реальность.
   Мое воображение уже рисовало мне, что я прихожу домой с совершенно живой лошадкой на руках. То, что она была легкая, я не сомневался, так как некоторые кони были гораздо меньше нашего кота Мурика, которого я носил без усилий.
   Я долго не раздумывал и не колебался. О том, что будет при этом со всадником, из-под которого предстояло выдернуть лошадь, я даже не думал. Как только понравившийся мне светлый конь оказался над моей головой в левом нижнем углу экрана, я проворно схватил его за заднюю ногу.
   Хохот, заглушивший плавную музыку и голос, читающий стихи, не смог отвлечь меня от главного вопроса:
   - Как же так? Я схватил коня точно за ногу. А он, как ни в чем не бывало, помчался дальше. И главное - он меня даже не лягнул!
   После того, как фильм закончился, открыли ставни. Стало светло. Многие только сейчас увидели, кто ловил коня. Смех переходил в стоны. Кто-то громко сказал:
   - Вот это настоящее кино! - последовал новый взрыв смеха.
   Я тоже был твердо убежден, что это было самое настоящее кино. Непонятен был только смех. Сказка была совсем не смешная.
  
   Кино прочно вошло в жизнь села. Фильмы уже демонстрировали в новом клубе, где была предусмотрена кинобудка с двумя пустыми окошками в зрительный зал. В одно окошко смотрел большой круглый глаз кинопроектора, а второе окошко было сделано для того, чтобы кино мог смотреть и киномеханик. Он не мог во время сеанса сидеть в зрительном зале. Так, по крайней мере, полагали мы.
   Фильмы на лентах в больших и круглых, больше ведра, металлических коробках привозили три раза в неделю из других сел различным транспортом. Сначала это была пароконная повозка районной киносети. Затем лошади куда-то исчезли.
   Ленты вместе с аппаратурой стали возить на новеньком темно-зеленом "газоне". Киномеханики стали ездить вдвоем. Один из них был шофером. Когда начинался фильм, один киномеханик крутил кино, а второй работал кассиром. Стоял на билетах - говорили в селе.
  
   Первым человеком с нашего бульвара капуцинов, открывшим мне окно в мир кино, был дядя Павлик Струтинский, бывший по совместительству водителем кинопередвижки. Павел Александрович прожил долгую жизнь. Умер он от сердечного приступа в возрасте 83 лет. Прожить долгую жизнь ему помогла, наверное, его удивительная жизнерадостность и чувство юмора. Я не помню его сердитым.
   Отправляясь в кино, мы всегда ожидали, что на билетах будет стоять дядя Павлик. Сначала он "обилетчивал" всех взрослых. Те степенно проходили в зал и усаживались в громко скрипящие кресла-скамейки. Одна такая скамейка была рассчитана на шесть человек. Скамейки стояли двумя рядами. Между рядами был неширокий проход по центру.
   Много лет экран был подвешен по самому краю сцены. Это были сшитые вместе две простыни. По обе стороны экрана на простенках красовались цитаты. "В науке нет широкой столбовой дороги, и только тот может достигнуть ее сияющих вершин, кто не страшась усталости, карабкается по ее каменистым тропам". В самом низу была подпись: Карл Маркс.
   На правом простенке нас через день наставляли: "Учиться, учиться и еще раз учиться". Внизу тоже была подпись: В.И.Ленин. По центру над сценой всегда висел дежурный лозунг. Например: "Комсомолу - 40 лет!"
   Ряды и места никогда не нумеровались. Взрослые и молодежь рассаживались, в основном, на свои, уже привычные места. Затем покупали билеты и проходили подростки. В конце оставались два-три человека.
   - Дядя Павлик! Я носил воду для радиатора.
   - Дядя Павлик! Я помогал перекручивать ленту.
   Дядя Павлик думал недолго:
   - Ладно, бегите, быстро!
   В конце наступала наша очередь. Мы стояли плотной толпой на террасе клуба. Некоторые из нас зажимали в кулаках, давно мокрые от нашего пота, заветные пятьдесят дореформенных шестьдесят первого года копеек. Это была цена билета на дневной детский сеанс. Билет на вечерний сеанс стоил два рубля. Собрав копейки, дядя Павлик пересчитывал их и отрывал короткую ленточку детских билетов. Потом внимательно всматривался в кого-либо из нас:
   - Так ты же смотрел этот фильм сегодня днем!
   - Дядя Павлик, так там тот на коне догонял того, тык-дык, тык-дык, а потом как бабах. А тот как вж-ж-иу!
   - Ну, если тык-дык, тык-дык, то заходите быстрее. Пока стойте сзади! - и, выбрав самого младшего, вручал ему билеты:
   - Держи! Сегодня будешь самым старшим.
  
   Своеобразное чувство юмора он сохранил до старости. Более, чем через сорок лет, будучи уже почтенным пенсионером, работал сторожем в строительной фирме "Колхозстрой". Детвора, среди которой был и мой младший Женя, повадилась после работы выпрашивать "резиновую жевачку" - так они называли строительный герметик. Дядя Павлик никогда не отказывал:
   - Хлопци! Вон там бочки, берите сколько надо, но только все ховать в карманы. Быстрее, а то начальник придет.
   Мальчишки рассовывали по карманам герметик, с трудом отрывая его от общей массы в бочке. Пока приходили домой, герметик намертво приклеивался к карманам изнутри. Отодрать его было невозможно. Оставался единственный выход - отрезать карманы, что мы и сделали с Жениными штанами. Больше одного раза "жевачку" никто по карманам не прятал. Ведь мальчишка без карманов - это не настоящий мальчишка.
  
   Напарником дяди Павлика был дядя Сережа Колесник, ныне живущий в двухстах метрах от моего дома. Жена с сыном приводят его ко мне на прием, буквально втаскивая восьмидесятишестилетнего трясущегося старика в кабинет. Не верится, что это тот самый, двадцатипятилетний киномеханик буквально взлетал одним прыжком на метровую террасу клуба, минуя ступеньки.
   Дядя Сережа педантично исполнял свои обязанности:
   - Сегодня не пущу! Тебе только четырнадцать, а фильм смотреть можно только после шестнадцати лет.
   - Дядя Сережа! Я знаю, там целуются. Я на свадьбах столько "Горько" насмотрелся, что уже надоело. Пустите меня!
   - Сережа! - Слышался голос дяди Павлика, - Видишь, человек опытный, бывалый, надо пустить.
   Фильм, как правило, состоял из десяти частей. После каждой прокрученной части, киномеханик включал небольшую лампочку, выведенную из кинобудки в зал и перезаряжал аппарат. Но, бывало, демонстрация прерывалась и на экране вспыхивал ослепительный белый свет. Это рвалась лента.
   - Сапожник! - раздавалось в зрительном зале. Появлялся и нарастал топот ног.
   - Сапожник! - кричали и мы. Мы охотно вклинивались в игру. Для нас это тоже был элемент развлечения.
   Киномеханик вручную протягивал ленту и, намотав ее на бобину, включал киноаппарат.
   Мы входили в роль настолько, что часто, когда шла штатная перезарядка киноаппарата, кричали:
   - Сапожник!
   Со временем мы стали проникать в кинозал через небольшое окно на сцене. Задолго до сеанса, кто-нибудь из подростков проникал на сцену. Чаще всего это был Нянэк. Он поднимал шпингалеты в окне, ведущем с улицы прямо на сцену. Когда начинался киножурнал, мы проникали на сцену, стараясь делать это как можно бесшумнее.
   Мы рассаживались на полу сцены по другую сторону экрана и смотрели кино с обратной стороны простыни. Не думаю, что эти вылазки оставались только нашей тайной. Но завклубом и киномеханики не сильно препятствовали нам, тем более, что нашими штанами мы натирали сцену до блеска.
  
   Через несколько лет вместо дяди Павлика и дяди Сережи на кинопередвижке приехали Николай Малюта и Миша, которого мы сразу окрестили цыганом. Характер наших отношений с киномеханиками сразу изменился. Даром смотреть фильм никого не пускали. Чтобы попасть на детский сеанс, мы тайком брали в курятнике яйцо и шли в магазин. Там сдавали яйцо и получали свои заветные пятьдесят копеек, с которыми шли в кино со спокойной совестью.
   Киномеханики засекли технологию превращения яйца в билет на детский сеанс. Нам было предложено приносить яйца и складывать их на подоконник в кинобудке. После этого мы беспрепятственно проходили в зрительный зал.
   Обмен кинокультуры на продукты развивался стремительно. Подростки постарше и мужская часть молодежи появлялись с бутылкой самогона, закуской. Самогон предпочитал Миша-цыган, а Малюта впускал нас в зал, разрывая один билет на два юных зрителя.
   Малюта обилетчивал и уходил в кинобудку крутить фильм. А холостой Миша-цыган подсаживался к девушкам и молодицам, развлекая их, наверное, рассказами о смешных кинокомедиях. После кино молодежь танцевала под звуки Мишиного баяна. Миша-цыган уже слыл в селе перспективным женихом, когда вдруг выяснилось, что он такой же жених и в окрестных селах, а в Тырново у него жена и дочь. Отношения сельских девчат и Миши-цыгана стали подчеркнуто холодными. Товарообмен процветал, а выручка от проданных билетов стремительно падала.
  
   Одним летом Малюту и Мишу сменил Алеша, родом из Марамоновки. Вместо одного, установили два кинопроектора. Перерывов между частями не стало. Алеша стал привлекать в качестве помощников сельских подростков. Некоторые впоследствии стали квалифицированными киномеханиками.
   Мы по инерции продолжали приносить Алексею яйца, но он положив пару яиц на подоконник, отправлял нас за деньгами в магазин. А если не было ни копеек, ни яиц, Алеша махал рукой точь-в-точь, как дядя Павлик:
   - Проходьте скорище!
  
   Осенью Алешу забрали в армию. Его сменил самый молодой из всех прежних киномехаников - Андрей Цымпэу и ныне живущий в Тырново. Ему уже за семьдесят. А тогда это был молодой паренек, на долгие годы молчаливо занявший свою нишу в культурной жизни села. К нему можно было подойти и попросить пустить на фильм в долг. Он молчаливо кивал. Ни у кого не возникало мысли не вернуть ему долг.
   Как-то днем я подошел к нему и попросил научить меня крутить кино. Он показал пару раз и я сразу же стал без ошибок включать кинопроектор. Главное, надо было оставить достаточные петли пленки до и после рамки, а при пуске уравнять скорость вращения рукоятки с двигателем. Все это предотвращало обрыв пленки.
   Эти тонкости я усвоил с ходу. Вечером я смотрел новый фильм уже через амбразуру кинобудки. Однако, прокрутив пару фильмов, я потерял интерес к ремеслу киномеханика. Я снова стал смотреть фильмы в зрительном зале.
  
   Вспоминая сейчас то безоблачное время, я все больше убеждаюсь, что кино в селе представляло собой не только демонстрацию фильма. За два-три часа до сеанса киномеханик подключал к усилителю проигрыватель и по селу неслись знакомые и совсем новые мелодии.
   Подпевая, мы быстро разучивали песни военных и послевоенных лет. По мелодии мы уже определяли песню и кто ее поет. Из динамика, установленного на террасе клуба неслись в наши души песни Марка Бернеса, Гелены Великановой, Клавдии Шульженко, Владимира Трошина, Майи Кристалинской.
  
   Перед фильмом мы собирались на лавочках у клуба и вели ожесточенные споры о футболе, рассказывали о новостях спорта, прочитанных книгах. В клубе перед сеансом мы быстро разбирали с длинного стола журналы: Вокруг света, Техника молодежи, Химия и жизнь, Юный техник и Юный натуралист, Огонек, Нева и многие другие издания, выписываемые для клуба сельским советом.
   По дороге домой, постепенно тающая толпа подростков и молодежи живо обсуждали события на экране. Некоторые из ребят, посмотрев один раз фильм, уже по дороге домой пели новую песню, прозвучавшую впервые сегодня. А мой одноклассник Миша Бенга не только запоминал всю песню, но на второй день талантливо пародировал ее, вставляя свои строчки и целые куплеты.
   В кинозале зарождались первые чувства, чистые, как те, которые мы видели на экране. После фильма устраивались танцы, которые в чем-то являлись продолжением той жизни, которую мы только-что смотрели. В отношениях с девчонками мы никогда не выходили за рамки романтического трепета.
   Не было пьяных драк и безумных в своей жестокости разборок. Регулярные, по два-три раза в неделю групповые общения детей и подростков были своеобразной формой эффективного социального контроля. Фильмы помогали нам выбирать профессию не по престижности и выгоде, а, простите за пафосность, по душе и зову сердца.
  
   Мне стыдно за неспособность сегодняшних монстров киноиндустрии донести до зрителей основной замысел фильма без мата и постельных сцен. Это, наверное, от собственного душевного убожества. Фильмы, как и литература не должны конъюнктурно опускаться до уровня культуры общей массы, не встречаться где-то на середине. Фильмы должны быть не только отражением, а и локомотивом, несущим настоящую культуру в народ.
   А люди - они умные, поймут все без мата.
  
  
  
  
  
  
  
  

Наше детство, золотое детство,

Где нас любили все "за просто так",

Никуда нам от тебя не деться

И назад нельзя вернуть никак...

Л. Арвачева

  

Уши и хвосты

  
   К событию начинали готовиться накануне. Отец приносил толстый деревянный щит, постоянно кочевавший по дворам магалы. На щите были видны следы скобления различной давности. Прислонив щит к задней стене дома, отец выносил из сарая щит поменьше. Устанавливал его на два козлика и примерял по длине недавно купленную клеенку. На плоском серо-красном камне-голыше точил ножи. Мама в это время мыла ведра, эмалированные миски, ножом скоблила деревянное корыто и, окованную заржавелыми ободьями, старую цыбарку.
   Захватив две-три большие вереты (рядно), мы с отцом отправлялись вглубь двора, где стояла, крытая старыми листами ржавой жести и клеенки, скирда соломы. Срезав надломанной косой посеревший слой прошлогодней соломы, отец стелил рядом со скирдой верету. Снимая слоями солому, укладывал ее на верету, часто предупреждая, чтобы я не лез под вилы. Накидав достаточно соломы, завязывал на ней крест-на-крест верету и поочередно уносил огромные узлы в стодолу.
   Мама выносила на крыльцо ведро с болтушкой для свиньи. Сегодня болтушки было намного меньше, да и жиже она была, чем обычно. Отец брал ведро и мы шли кормить кабана последний раз. Вылив болтушку в деревянное корытце, прикрученное проволокой к доске ограды загона, отец начинал звать кабана:
   - Ц-ц-ц-ц-ц....
   - Ц-ц-ц-ц-ц-ц ... - старался я .
   В глубине небольшой, почти игрушечной односкатной пристройки раздавалось протяжное, напоминающее стон, хрюканье. В проеме дверей показывалась голова кабана. Он не спешил, разглядывая нас маленькими глазками под белыми ресницами.
   - Чувствует, - сказал негромко отец, - Ц-ц-ц-ц-ц.
   Тяжело переступая, кабан выходил в загон. Подойдя к корытцу, кабан начинал чавкать, громко прихлебывая и вскидывая рыло кверху. Отец, опершись на верхнюю жердь ограды локтями, молча смотрел на кабана.
  
   Каждый год он покупал ранней весной поросенка. Приносил его, визжащего, в мешке за спиной. Визжа, поросенок пытался найти брешь в мешке, периодически ненадолго затихая. Опустив мешок в загон, отец развязывал веревочку и, потряхивая за дно, заставлял поросенка выйти в загон. Поросенок покидал мешок и, обиженно хрюкая, начинал обследовать загон, в котором ему предстояло жить недолгой свинячьей жизнью. До очередного забоя. До октябрьских, либо до нового года. И так из года в год.
  
   В тот вечер я долго не засыпал. Ворочался, потом спрашивал:
   - А бабе Явдохе передали, чтоб пришла?
   - Передали, передали. Спи уже.
   Утро наступало неожиданно и каждый раз поздно. В коридоре звенели ведра, слышался голос уже пришедшей бабы Явдохи. Я вскакивал, спешно натягивал штаны. Одевшись, выходил во двор. Возле загона уже стоял постоянный забойщик на магале, дядя Миша Климов. Он о чем-то говорил с отцом и дядей Федей Жилюком, двоюродным братом отца, пришедшим помочь.
   - Умойся, - сказала мама, наливая воду в рукомойник на столбике забора.
   - Зачем, все равно через час будет как черт, - этот бабушкин ответ я уже знал наизусть. - Лучше пусть оденет шерстяные носки и резиновые сапоги.
   Я не сопротивлялся.
   В это время отец уже отбивал гвозди, которыми была заколочена калитка загона. Подталкиваемый отцом, кабан неохотно покидал загон. Направляя с двух сторон, кабана заводили на расстеленную солому в центре двора за домом. Меня не прогоняли, несмотря на скорую кровавую расправу над ни в чем не повинным животным. С раннего детства дети в селе привыкали к бесприкрасной реальности добывания мяса.
   Дядя Миша подходил к приговоренному кабану и коварно начинал почесывать ему спину. Кабан расслаблялся, выгибая вниз спину. Другой рукой дядя Миша уже чесал за ухом. Затем левой рукой почесывал живот, грудь, продвигаясь вперед. Кабан доверчиво начинал похрюкивать. Правой рукой дядя Миша плавно вынимал из-за голенища довольно короткий нож.
   Приподняв согнутую левую переднюю ногу кабана, большим пальцем правой руки что то быстро щупал. Держа нож почти вертикально, забойщик быстро вкалывал его в грудь кабана слева на всю глубину, затем резко наклонял кпереди. Кабан лишь вздрагивал. Дядя Миша выдергивал нож и подставлял кастрюлю, куда тугой струей начинала бить кровь. Кабан стоял как вкопанный.
   В селе от мала до велика знали дядю Мишу как лучшего забойщика. Свиньи у него не сопротивлялись и не визжали, как у остальных. Кровь он собирал почти всю. А хозяйки в один голос утверждали, что мясо забитых им свиней было почти белым, в отличие от темно-красного мяса свиней, которых, как говорили мужики, "душили". То есть, долго забивали.
   Журчанье крови стихало. Кабан, шатаясь, пытался шагнуть, но его валили на правый бок. Несколько раз взбрыкнув ногами в воздухе, кабан затихал. Дядя Миша, обложив кабана соломой с одной стороны, поджигал ее. Солома ярко сгорала, а забойщик умело подкладывал новые пучки соломы на пламя. Шмаление свиньи, как говорили в селе, было точной наукой. Надо было вышмалить волос под основание так, чтобы при этом не сгорела и не потрескалась шкура.
   Пока дядя Миша обкладывал горящей соломой тушу кабана уже с другой стороны, отец с дядей Федей скоблили черную обгорелую шкуру на прошмаленной половине. Черная шкура под ножами постепенно светлела, становилась желтой. Так двигались вокруг свиньи, выскабливая и снова шмаля до черноты.
   Вот уже дядя Федя коротким ножом чистит голову, а отец, взяв хвост, стал чистить его как морковку. Лишь сейчас я вспомнил, что я голодный. Я громко сглотнул обильную слюну. Дядя Миша улыбнулся: "Сейчас". Сменив дядю Федю, он сам чистил уши. Срезав почти половину, еще раз почистил и протянул темное ухо мне.
   Ухо было еще теплым и пахло горелой шерстью. Слегка поскоблив выемки ногтями, я откусил часть уха. Шкуру прокусил легко, сразу же громко хрустнул под зубами хрящик. Ухо вначале показалось горьковатым, но скоро горечь прошла и хрящ вовсю захрустел под моими зубами. Затем настала очередь второго уха, а за ним хвоста. Его приходилось обгладывать, оставляя небольшие остатки мяса на косточках.
   Насыщение не приходило. Взяв нож, я самостоятельно отрезал еще кусочек уха. Но он был жестким и сырым. Дядя Федя, наколов кусочек уха на вилы, сунул его в соломенный жар. Вскоре зашкварчало, сквозь жар пробилось облачко синего дыма. Я нетерпеливо протянул руку. Взрослые засмеялись:
   - Погоди хоть чуть-чуть!
   В это время кабана закончили скоблить. Подставив большой щит, перекатили на него тушу. Затем стали поливать горячей водой из кружек, оттирая мокрой соломой как мочалкой . Снова облив, укутали тушу в рядно, накинув сверху солому.
   - Пусть отпарится, - сказал дядя Миша.
   Убрав рядно, снова скоблили, поливая тушу водой. Скоро весь кабан стал светло-желтого, почти белого цвета. Окатив водой кабана и щит, дядя Миша снова поточил длинный узкий нож. Я глазом не успел моргнуть, как он отделил голову кабана от туловища одним ножом, без топора. Отец лил воду на срез, а дядя Миша, быстро двигая по срезу свиной головой, отмывал кровь. Затем голову водрузили на маленький щит, накрытый клеенкой.
   Отец с дядей Федей держали ноги с боков, а дядя Миша сделал разрез посередине живота и введя в щель два пальца, молниеносно разрезал кабана от хвоста до самой груди, не задев кишок. Грудь разрубили топором. Дальше дядя Миша сделал самое главное, по крайней мере, для меня.
   Вытащив из живота небольшой пузырь, перевязал его кишку и отрезал. Отойдя, выдавил из пузыря мочу и бросил его в соломенный пепел. Показав мне как катать пузырь в пепле, продолжал разделку.
   Я елозил пузырь по пеплу, надеясь, что скоро пузырь станет большим и я его надую. Это я уже неоднократно видел, но катал пузырь я впервые. Скоро я поднял за кишку пузырь, надеясь, что он станет большим, как только я его надую. Все засмеялись.
   - Катай, пока он не станет большим в пепле. - сказал дядя Миша.
   Я продолжал катать, то и дело меняя ноги. Ноги мои уже еле двигались, они болели все больше и больше. Потом я перестал чувствовать поясницу. Хотелось все бросить и где-нибудь лечь. Мне уже не хотелось надувать пузырь, как вдруг я почувствовал, что он катается под ногой совсем по другому. Я посмотрел под ноги. Пузырь стал большим и дряблым.
   - Катай, катай быстрее, - подбодрил меня дядя Миша.
   Боль куда-то исчезла. Я стал катать быстрее.
   - Хватит. - дядя Федя взял пузырь и тщательно начал мыть его, обдирая волокна и пленки. Наконец он несколько раз прополоскал пузырь внутри, наливая в него воду через лейку. Промыв пузырь с мылом, тщательно ополоскал его в воде.
   Дядя Миша вытащил из кармана тоненькую трубочку из бузины и дал ее дяде Феде. Тот вставил трубочку внутрь кишки и подал пузырь мне:
   - Дуй!
   Сначала все шло хорошо. Пузырь медленно увеличивался. Но потом дуть стало труднее. Когда я переводил дыхание, часть воздуха убегала из пузыря. Почему-то стало болеть за ушами. Начинало темнеть в глазах.
   Дядя Миша, казалось, все видел. Он забрал у меня пузырь и легко надул его до больших размеров. Убрав трубочку, завязал кишку и частично ее отрезал, оставив короткую веревочку.
  
   На моей памяти отец несколько раз использовал надутые и высушенные мочевые пузыри для более серьезных целей. Надувая выкатанный и вымытый соляной рапой пузырь, вставлял в канал деревянный чопик и так завязывал.
   Когда пузырь высыхал, он казался обсыпанным снегом. Вынув чопик, отец через лейку наливал полный пузырь топленого свиного сала и лишь тогда завязывал. Остывший в пузыре смалец отец пересылал в посылке бабе Софии в Сибирь, когда та была в депортации.
  
   Пока я возился с пузырем, кабана уже успели разделать. Все внутренности были вынуты. Кишки лежали в цыбарке. Печень, легкие и сердце в эмалированной миске уносили на кухню. Пока мужики разделывали тушу, баба Явдоха отрезала кусок печени, легкого, куски мяса и сала. Изрезав, в глубокой сковороде жарила свеженину - традиционную закуску мужиков после забоя и разделки свиней.
  
   В это время во дворе начали собираться соседи, родственники и другие сельчане. Отец выносил из сеней весы и наколотый на гвоздик в стене список в два столбика. В левом столбике отец записывал односельчан, которые брали у нас мясо в долг, а в правом были те, которым отец был должен мясо.
   Записывали фамилию и имя, но чаще сельчане писали клички, так было надежней. Мищишиных Михаилов в селе было четыре или пять, зато Групан был единственный. Никто не обижался. Напротив фамилии или клички была цифра, означающая сколько килограмм было занято. И лишь затем писали, из какой части туши отрезано мясо и особенности куска. Например: Сянё Поляк, 2 спол, клуб заду зкист. Расшифровывалось так: Александр Иосифович Климов, 2,5 кг задней части окорока с костью. Яснее ясного.
   Очередность также была своеобразной. Сначала подходили те, у кого отец одалживал раньше. По списку уточнялось количество и все остальное. Пришедший кивал головой. Отец отрезал или рубил требуемый кусок. Взвешивали. Если было немного меньше, то по согласию добавлялся нужный кусочек. Если больше - отрезали либо следовала доплата. Такая форма товарообмена была выработана, видимо, поколениями. Холодильников не было, хранить большое количество мяса было просто невозможно.
   За все время я не помню ни одного случая, когда кто-либо был несогласен с количеством мяса и частью туши. Взаимоотношения основывались на взаимном доверии. Взявший мясо вычеркивался из списка кредиторов. Возникшие мало-мальские недоразумения тут же утрясались несколькими свидетелями. Все были свои.
   Рассчитавшись с долгами, переходили к раздаче мяса в долг. Все повторялось: фамилия или кличка, количество мяса, часть туши. Все записывалось в левый столбик. Наконец, подходили те, кто терпеливо ждал купить мясо за деньги. Выбор все суживался.
  
   Двор опустевал. Отец шел на кухню, где уже сидели, раскрасневшиеся от стопки-другой самогона и горячей свеженины, приглашенные помощники. Отец садился за стол и магарыч продолжался. Мне мама накрывала на табуретке в другой комнате. Я с удовольствием съедал свеженину. В конце тщательно вытирал тарелку куском хлеба.
   Закончив свеженину, мужики выходили на улицу. Там отец каждому вручал пакет с мясом. Это был гонорар за работу. Пожелав отцу скорой и удачной покупки следующего поросенка и хорошего здоровья выкормить его, помощники расходились. До следующего года.
   Для мамы с бабой Явдохой работа только начиналась. Наполнив водой все ведра, кастрюли и миски, они отделили от кишечника сетку (сальник). Выдавив содержимое, стали промывать кишки, чистя их тупой стороной ножа и выворачивая наизнанку. Пересыпав солью, уложили в небольшой горшок. Той же участи подвергся и желудок. На плите в чугунках уже вытапливался нутряк. Пока бабушка сортировала мясо, мама нарезала сало мелкими кубиками.
   Кровь выливали в большую эмалированную кастрюлю, добавляли гречневую крупу, порезанное сало, соль. Завязав с одного конца отрезка толстой кишки, с другой стороны заливали смесью из кастрюли. Заполнив половину кишки, завязывали второй конец.
   Мгновенно следовало мое замечание о том, что заливать надо побольше. Бабушка улыбалась, а мама объяснила, что готовые кишки будут полными. А если заполнить их доверху сейчас, то они лопнут еще в печи. Заполненные кишки укладывали в противни и загружали в уже нагретую печь. Завтра утром из теплой печи достанут сочную, душистую, очень вкусную кровянку.
   Отдельно готовилась смесь для наполнения желудка. В ход шли кусочки мяса, подчеревки, мелко порезанные остатки ушей, печени, соль, специи. Желудок заполняли и зашивали. Исколов толстой иглой, укладывали в большую кастрюлю и ставили на плиту вариться. Проварив несколько часов, ставили на широкую доску под гнет. Получался вкусный сальцисон.
   Колбасу отец готовил сам, позволяя женщинам только нарезку мяса и самого лучшего сала мелкими кусочками. Соль, перец, чеснок отец добавлял, сам, не доверяя никому. Мясорубка использовалась только для наполнения колбас.
   Убрав нож и круглую сетку мясорубки, отец заменял их самодельной луженной трубкой, изготовленной Ковалем. Завязанный с одного конца кусок тонкой кишки одевал гармошкой на трубку. Крутить мясорубку доверяли мне. Правой рукой отец непрерывно подавал в приемник мясорубки смесь, а левой поддерживал и регулировал наполнение выползающей сырой колбасы.
   Готовили два вида колбасы. Одну часть отец коптил в специально сделанной коптильне. Оставшуюся половину жарили в глубокой сковороде или в казанках. Жарили в большом количестве жира. Жаренную колбасу мама укладывала кольцами в предварительно прокаленный в печи глиняный горшок и заливала кипящим жиром. В холодное время года такая колбаса хранилась довольно долго.
   На второй день солили сало, мариновали куски мяса для копчения. Использовались ножки и голова для холодца, вытапливали остатки сала. В сетку сальника бабушка заворачивала разнообразную начинку из мясных субпродуктов с яйцами и луком. После обжарки и томления в чугунке шарики размером с куриное яйцо, превращались в деликатес - сочные ароматные чигири. Использовалось практически все, что можно было употребить в пищу.
   Несмотря на свалившееся обилие мяса, мама никогда не допускала переедания и несварения желудка у всех членов семьи. Не помню также ни одного случая пищевого отравления в селе после забоя свиней.
  
   По сегодняшний день не перестаю удивляться сметливости и восхищаться рачительностью, веками наработанными навыками бережливых крестьян, использующих плоды своего многомесячного труда практически без остатка и отходов.
  
  
  
  

На одно плечо цветок,

Бабочку на попу.

И понравлюсь я тогда

Любому остолопу.

Полина Ли

В Бога душу мать!

Как же тело целовать?!

Тут насмотришься такого!

Что не сможешь ночью спать...

Из интернета

  

Тату

  
   Мое первое знакомство с татуировкой состоялось в начале лета пятьдесят четвертого. С опозданием в полгода, после пяти с половиной лет службы на Черноморском флоте вернулся домой мой двоюродный брат Иван. На следующий вечер тетка Мария нарезала сала, достала кислую потемневшую прошлогоднюю капусту, наварила картошки и пожарила яичницу.
   В отдельной тарелке - порезанный зеленый лук, политый подсолнечным маслом. На луке выделялись темно-серые крупные кристаллы соли. Мама принесла горшочек с тушеным мясом, залитым топленым жиром. Сосед и родственник Петро Твердохлеб, живший через забор, выложил на стол коричневый шмат копченой подчеревки, сплошь усыпанной "коляндрой" (кориандром).
   В центре стола стоял мутно-зеленый графин с самогоном. Перед взрослыми на столе были такие же мутные, как графин, стопки. Через полупрозрачное стекло на дне стопок просвечивала зеленая буква Т.
  
   После войны на все сельские торжества, крестины, поминки, посуду занимали у родственников и соседей. Чтобы не перепутать, посуду метили буквами, кружками, палочками. Каждая хозяйка метила своим клеймом и цветом. Стопки на столе принадлежали тете Оле, двоюродной сестре отца, а фамилия по мужу ее была Твердохлеб. Я до сих пор храню несколько, уже покрывшихся сеткой трещин, тарелок и стаканов, где маминой рукой нарисованы наши метки.
  
   Меня, восьмилетнего, усадили напротив моряка. Высокого, широкоплечего, смуглого. Отрастающие крупные кудри выбивались из под бескозырки. Под черной матросской робой с синим воротником выделялась полосатая тельняшка. Перед тем, как налить гостям, Иван снял бескозырку и аккуратно повесил ее на гвоздик под собственным портретом, тоже во флотской форме. Иван на портрете был мало похож на Ивана за столом.
   Когда Иван начал разливать самогон по стопкам, я увидел на его левой руке синий якорь необычайной красоты, обвитый веревкой. Весь вечер я зачарованно смотрел на якорь. Казалось, он был живой и слегка шевелился на руке Ивана. Даже появление на столе испеченной в печи румяной курицы и голубцов не отвлекли мое внимание от созерцания татуировки.
   Наутро, не успев позавтракать, я уже был у Ивана. Уже в белой робе он стоял перед открытым чемоданом. На его внутренней крышке были наклеены портреты красивых мужчин и девушек. Некоторые, как будто, были мне знакомы.
   - Артисты, - пояснил Иван.
   Все встало на свои места. Между артистами расположилась длинная фотография, на которой был изображен длинный военный корабль с пушками.
   - Это твой пароход? - спросил я.
   - Это не пароход, это крейсер.
   Слово крейсер мне было известно. Я уже смотрел "Крейсер Варяг" два раза. Сначала на детском сеансе, а позже вечером Нянэк открыл узкое окно на сцене и мы скопом тихо проскользнули на сцену. Разместившись на полу, мы смотрели этот фильм уже с другой стороны белой простыни, заменявшей экран.
   Я всмотрелся. На крейсере было написано: "Бесстрашный". Я посмотрел на Ивана по другому, с бесконечным уважением. На дне чемодана я увидел кусок черной суконки, на которой были пришпилены четыре сдвоенных буквы ЧФ и маленькие золотистые якоря. Я не мог оторвать от них глаз. Иван взял суконку и, отогнув проволочки с обратной стороны, снял маленький якорек и проколов карман моей рубашки, закрепил якорь.
   Надев бескозырку, он поправлял ее, глядя в зеркало, покручивая и надвигая ее на лоб. Только сейчас я заметил, что на длинных лентах бескозырки золотыми буквами было написано: "Черноморский флот". Нагнув голову и, придерживая бескозырку рукой, он вышел во двор. Я за ним.
   - Подожди меня, - сказал он и пошел вглубь двора мимо стога соломы и кучи кукурузных переедков.
   Выйдя из-за стога, Иван пошел дальше и, дойдя до старой яблони-дички, долго смотрел на нее. Возвращался он медленно, поглядывая и в сторону соседей. Во дворах никого не было. Высоко перепрыгнув узенький мелкий ровик, вышел на улицу. Я последовал за ним.
   С нижней части села шли двое: мужчина и женщина. Они были еще далеко, у Маркова моста. Иван вышел на середину дороги, постоял и вернулся. Посмотрел вдоль электрических столбов, вкопанных в прошлом году, с одной, потом, наклонившись вбок, с другой стороны, как бы проверяя насколько ровно они вкопаны, перевел взгляд на провода.
   Пара снизу приблизилась. Это был, вернувшийся еще в позапрошлом году, служивший танкистом, Иван Адамчук с молодой женой. Повернувшись, Иван направился к ним. За несколько шагов, сняв бескозырку и, откинув широко левую руку с бескозыркой далеко в сторону, правой поздоровался с тезкой, энергично встряхивая. Затем обнялись так, что бескозырка оказалась за спиной бывшего солдата, по мужски трижды расцеловались.
   - Красиво! - подумал я, потрясенный.
   Но главное мое потрясение было впереди. Вернувшись в дом, Иван взял зеленую мыльницу, зубной порошок и щетку. Накинув полотенце на плечо, вышел на узкую площадку перед фасадом дома.
   Накинув на куст сирени полотенце и, разложив все остальное на табурете, стоявшим под кустом, долго и энергично чистил зубы. Прополоскав рот и горло, дал мне кружку с водой. Я лил воду сначала на ладони, потом на шею. Мылся он размашисто, громко, со стоном, фыркая. Я вылил на него всю воду из ведра, стоявшего на завалинке.
   Когда он стал вытираться, я увидел нечто, от чего у меня захватило дух. На его груди, почти во всю ее ширину, красовался крейсер "Бесстрашный", точь в точь как на фотографии в чемодане. Крейсер плыл, качаясь на татуированных волнах, волнующихся при каждом движении рук моряка.
   Тщательно вытерев крейсер с волнами, Иван долго укладывал, причесывая, свои крупные кудри. Я же неотрывно смотрел на крейсер. Тогда же, я твердо решил стать моряком. Ничего, привыкну. Ведь там, наверняка, всем матросам рисуют такие корабли.
   Вернувшись домой, я снял якорь с кармана рубашки и, приложив его на то место, где был якорь Ивана, послюнявив, обвел его химическим карандашом. Убрав якорек, я разочаровался, так как нарисованный якорь получился толстым и некрасивым.
   Через пару дней, когда были почти смыты следы карандаша, я нарисовал якорь сам, проводя тем же карандашом по еле различимому контуру. Так я повторил несколько раз, с разочарованием убеждаясь, что мои якоря, в отличие от Ивановых, линяют. Я решил подождать до службы на крейсере, твердо полагая, что краска там особая, морская.
  
   После второго класса, я встретил возле клуба Калуцкого Флорика, Мищишина Сашу и моего двоюродного брата Борю Мищишина. Они что-то оживленно обсуждали, протягивая друг другу руку. Я подошел поближе. На руке каждого красовалась татуировка. У каждого своя.
   У Флорика на руке красовался якорь, а против большого пальца выделялась красиво изогнутая, с тенями и завитушками буква Ф. Сашины и Борины произведения были поскромнее, но тоже впечатляли. Татуировки им сделали в Дондюшанской МТС (Машино-тракторная станция), где проходили практику их старшие друзья, учащиеся в училище механизации.
   На сердце полегчало. Незачем ждать флота и армии. Это можно сделать недалеко, в Дондюшанах, в МТС. Я решил проверить, на всякий случай, мнение отца по поводу улучшения моего облика татуировкой. Начал издалека. Рассказал о Флорике. Отец меня раскусил сразу.
   - Этим делом занимаются последние босяки, - сказал он. - Просто некому их хорошо отлупить широким ремнем, а потом послать в поле прашевать целый день на жаре. Поумнеют враз.
   Ремня мне не хотелось, прашевать еще больше. Я решил подождать до лучших времен. Чтоб не терять напрасно время, я подробно расспрашивал всех, у кого видел татуировки, где их делали и как это делается. Все оказалось предельно простым.
   Надо взять три иголки, сложить их вместе и от ушек аккуратно и плотно промотать один ряд нитки, не доходя на толщину спички до острых концов. Перед остриями игл намотать ниткой небольшую булаву, чтобы тушь набиралась побольше и не стекала. Я тренировался, наделав кучу строенных устройств, макал их в тушь.
   Боли я уже не боялся. Орал при воспитательных воздействиях только для того, чтобы криком сообщить, что я все понял и больше не буду. Но как только я подносил иглы к моей левой руке, что-то меня останавливало.
   Прошел еще год. Снова настали долгожданные летние каникулы. Зайдя в сарай к Тавику, что-то мастерившему, я увидел на руке против большого пальца идеальной формы небольшой кружок. Это была буква О. Означало оно Октав - официальное имя Тавика.
   - Татуировка или нарисовал?
   - Татуировка. Сделал, когда был в Баксанах, у бабушки. Там все с татуировками.
   Вопрос для меня был решенным. Тавик в моих глазах был очень большим авторитетом, чтобы с ним не считаться.
   Решившись, я сделал новое приспособление, купил свежую черную тушь. Солнечным утром, после ухода родителей в поле, я разложил все необходимое на крыльце. От возбуждения слегка подташнивало, руки подрагивали. Обмакнув иглы в тушь, уколол левое колено. Ваткой, слегка смоченной тройным одеколоном, протер. На коже никаких следов. Значит надо колоть глубже. Наконец получилась нормальная точка. Можно начинать. Дрожь в руках полностью исчезла.
   Наметив против большого пальца контуры буквы Ж, я начал колоть, регулярно вытирая лишнюю тушь. Сначала провел среднюю прямую черточку. Затем точками наметил концы косых отрезков. Посередине прямой черточки с обеих сторон проставил точки. Соединить крайние точки с боковыми посередине было уже делом времени и терпения.
   В это время, шедший по дороге мой очередной троюродный брат по линии мамы, Васюта Гудема ( фамилия моей бабушки Явдохи в девичестве была Гудема ) зашел ко мне в гости. Глядя, чем я занимаюсь, он застыл, как вкопанный, следя за процессом. Затем подошел Женя Гудема, двоюродный брат Васюты. Толпа зрителей росла. Все были минимум на год младше меня. Пришедший позже всех Дорик Климов был младше меня почти на четыре года.
   С облегчением я закончил букву Ж. Приподняв длинные отцовские трусы, стянутые резинкой под мой размер в поясе, я оголил левое бедро. Проверив еще раз качество точки на колене, на середине бедра стал наводить контуры якоря.
   - Йййяа сам не смогу, - заикаясь, сказал Васюта. - сделай такое и мне.
   Я уже заканчивал татуировать якорь. Выходил он бледнее и неказистее буквы Ж на руке. К тому же трудно было понять, что получилось: якорь или реактивный самолет. Но мнение зрителей было единодушным: нормально!
   Васюта уже держал вытянутой левую руку. Я засомневался:
   - Что скажет твой отец?
   - Я не скажу. А потом он и не заметит.
   Я взялся за дело. Скоро его буква В была готова. С опытом нарастал темп и качество. За Васютой дружно потянулись другие руки. Я работал в поте лица.
  
   Известные педагоги утверждают, что детей бить нельзя. В моей семье в детстве, бывало, доставалось старшему - Олегу. Младший - Женя вырос практически не битым. Я уже давно принес им свои извинения. Повторяю их и этими строками. Понимаю, детей надо воспитывать без физического наказания.
   Как психотерапевт скажу: Все наши комплексы родом из детства. И никто предположить не может, каким боком во взрослом состоянии выйдет физическое воспитательное воздействие в детстве. Ведь существуют психические ответные реакции отрицания, подражания и игнорирования, а также и бесчисленное количество их сочетаний в разных пропорциях.
   А теперь посудите сами. Я делал тату в антисанитарных условиях, на пороге дома, не спросив мнения родителей.
   Сегодня, зная, как распространяются сывороточный гепатит, сифилис, СПИД и другие инфекции, как можно оценить и реагировать на исколотые одним, без стерилизации инструментом, минимум десять пар детских рук? Но этот вопрос через шесть десятилетий.
  
   А тогда... Вечером родители пришли с поля. Все как обычно. Сделали по двору оставшуюся работу. Мама, я запомнил, сварила картофельный суп с домашней, заготовленной загодя, лапшой. Уселись вокруг широкой скамейки. Я всегда сидел лицом к улице. Ужин был в разгаре.
   Краем глаза я заметил, что справа с нижней части села, ковыляя, идет отец Васюты и тащит самого Васюту, упирающегося изо всех сил. В груди екнуло. Оторвав взгляд от Васюты, я увидел, что со стороны верхней части села Антось Климов ведет Дорика. Моя реакция была мгновенной. Я не выскочил, как пишут, а буквально взлетел из-за стола. Я помчался через огород, в поле, куда-нибудь, только подальше и побыстрее.
   Домой я вернулся за полночь, когда по всему селу погасли огни. Дверь на ночь не запирали. Сдвинув осторожно марлю, навешенную от комаров, я прокрался к своей кровати. Стараясь не скрипеть, лег, вытянулся. Сердце колотилось. Думал, что не усну. Но как-то внезапно провалился в глубокий сон и проспал до позднего утра. Родители уже давно ушли на работу. День прошел, как год.
   Вечером пришли с поля родители. Все как обычно. Поужинали. Против обыкновения, долго и тщательно кочаном, обрушенным от кукурузы, с мылом я обдирал ноги. Лег спать. Уже по настоящему не мог уснуть. Так, в тягостном ожидании возмездия, было прожито несколько дней. В один день, когда я уже расслабился, отец, насыпая в поддерживаемый мной мешок крупу, неожиданно сказал:
   - Еще раз что-то подобное вытворишь, тупым ножом сам вырежу у тебя кожу там, где ты испортил ее детям!
   Лучше бы он меня побил. Было бы значительно проще и понятнее.
   Свою наколку на руке я носил до десятого класса. На уроке химии во время лабораторной работы я тайком отлил во флакончик с пробкой чистой серной кислоты. В течении нескольких дней я травил кожу на месте татуировки. В итоге на руке на всю жизнь осталась лишь небольшая, прерывистая линия. Точку на колене и якорь на бедре я оставил. Под брюками не видно.
   Оставил как памятник собственной глупости. Оставшиеся участники коллективного тату, за исключением двух, живы.
   Меченые нашей общей, а больше моей мальчишьей бездумностью, они до сих пор носят эти далеко не украшающие знаки.
  
  
  
  
  
  
  
  

Нам электричество ночную мглу разбудит,

Нам электричество пахать и сеять будет,

Настанет чудный век, земля преобразится,

Не будет мам и пап, мы будем так родиться.

Не будет акушеров, не будет докторов,

Нажал на кнопку, чик-чирик, и человек готов.

Нажал на кнопку - чик, включил и не горюй,

А если что, добавим электропоцелуй...

Студенческая песня

  

План ГОЭЛРО в отдельно взятой...

  
   В раннем детстве, по словам мамы, просыпался я очень рано. К неудовольствию всех, особенно брата Алеши. Тем более в воскресные дни, когда, натруженные за неделю, руки родителей просили хотя бы на полчаса больше отдыха. А брат по выходным просыпался иногда к полудню.
   До пяти лет я спал между родителями на огромной кровати размером два на два с половиной метра, устроенной в углу, ограниченном русской печью и грубкой из плиточного камня. Четыре массивных чурбака скреплялись поясом из толстых досок. Поверх настилались доски сплошь, на которые стелили такой же огромный матрац, два раза в год набиваемый свежей соломой. Брат спал отдельно на металлической кровати с завитушками, блестящими шишками и шариками.
   Общая кровать была освещена окном, выходящим на улицу. Через окно просматривались несколько домов соседей на противоположной стороне улицы. Мама рассказывала, что я мог проснуться задолго до рассвета. Перелезал через нее, становился коленями на узком подоконнике и терпеливо ждал. Как только в одном из домов появлялся тусклый огонек, я тут же принимался тормошить маму:
   - Мама! Фито Сяды, фито Фики, фито Эки. Мама, фите мапу!
   В переводе означало:
   Мама! Светло у Санды, светло у Фильки, светло у Женьки. Мама свети лампу!
   Мама долго не выдерживала. Вставала, нащупывала на лежанке коробок и зажигала спичку. Сняв стекло, зажигала керосиновую лампу. Я быстро перебирался на угретое мамино место, укрывался одеялом и в доме восстанавливался покой.
   Когда я стал чуть старше, помню, что меня привлекали и страшили тени от лампы на стенах и потолке, особенно двигающиеся. Брат использовал это и показывал мне "кино". В дальнем углу русской печки ставил зажженную лампу, задергивал занавеску и тенью своих рук и головы показывал разные фигуры на занавеске. Я знал, что это Алеша, но все равно было страшно. Когда становилось особенно жутко, я хватал мой твердый валенок и с силой швырял в страшилище. Попадал, как правило в брата.
   Он приноровился увертываться до того, как валенок долетит до него. Изменил тактику и я. Резко отдергивал занавеску и швырял валенок прямо в брата. Спасаясь, однажды он отскочил вглубь печки. Я схватил второй валенок. Не дожидаясь броска, он спрыгнул с печи на кровать и встал на подоконник, наивно полагая, что я не стану швырять валенок в сторону окна. Он плохо обо мне думал! Валенок с галошей полетели. Вместо того, чтобы поймать, Алеша уклонился от летящего снаряда. Пробив оба стекла проема, валенок зарылся в снег. На звон разбитого стекла с улицы прибежал отец.
   Что было дальше, представляйте сами. Разбитые насквозь стекла окна в середине зимы и дефицит стекла в начале пятидесятых. Выручил мамин двоюродный брат, бригадир строительной бригады в колхозе. Он снял размеры, вырезал стекло и вставил. Вместо оконной замазки щели залепили тугим тестом. До весны.
   Мне хронически не хватало света. Днем я отдергивал все занавески, а вечером, как только мама выходила в сени, подкручивал лампу, увеличивая язычок пламени. Войдя, мама мгновенно все замечала:
   - Не подкручивай фитиль! Закоптится стекло и будет еще хуже.
   Я долго не мог понять: - почему?
   Мне нравилось наблюдать, как мама чистит стекло перед закатом. Она наматывала на подсолнечниковую палочку чистую тряпочку и несколько раз дышала внутрь стекла. Когда оно запотевало, она терпеливо протирала стекло изнутри, периодически глядя через него на свет. Однажды я решил избавить маму от такой нудной работы. Когда она вышла во двор, я взялся за дело. Дышал я добросовестно, но как только начал чистить, стекло само собой развалилось.
   Керосиновые лампы висели на стенах в классах школы, в клубе, в правлении колхоза и сельсовете. В первой четверти первого класса домашние задания я выполнял при свете керосиновой лампы.
  
   Летом пятьдесят третьего вдоль всего села стали рыть узкие глубокие ямы. В них устанавливали столбы, состоящие из двух частей, скрепленных стянутой толстой проволокой, которую называли катанкой. Наверху каждого столба на черных крюках были вкручены белоснежные чашки - изоляторы. Потом через крюки протянули проволоку и прикрутили ее к чашкам. Через каждые пять пролетов к столбам гвоздями крепили катанку, зарытую глубоко в землю. Эту проволоку называли заземлением.
   В глубине двора Михаська Единака (в селе от мала до велика его называли Единачком), где из под земли вырывались источники, очень быстро возвели каменное здание. Работало, без преувеличения, все село. Отливали фундамент под двигатель и динамомашину, заливали полы, штукатурили. Рядом со зданием возвели огромную железобетонную каду высотой около трех метров. Говорили на шесть кубов. Предназначалась она для охлаждения двигателя водой.
  
   Наконец привезли двигатель и динаму. Установили. Приехала конная пожарная команда. Каду доверху залили водой. Однажды по селу пронеслось: после обеда будут запускать мотор. На обед мы уже не расходились. Боялись пропустить пуск мотора. На бричке привезли специалиста из Тырново.
   Несколько раз двигатель заводили и глушили. На его звук собралось множество народа. Ребятня суетилась впереди толпы. Электромонтер влез на столб возле электростанции. Прикрутил провода с лампочкой в патроне. Моторист, специалист и все колхозное начальство скрылись в здании электростанции. Толпа умолкла. Пацаны в ожидании присели на корточках. Все ждали.
   Зарокотал двигатель. Прогревали долго, меняя обороты. Наконец двигатель стал работать ровно, устойчиво. Внезапно ярко вспыхнула на столбе лампочка. Толпа загудела, ребятня стала прыгать и кричать. Все, кроме моториста, вышли из здания электростанции. Некоторые вытирали рот ладонью, незаметно облизываясь. Закуривали. О чем-то громко говорили друг с другом, стараясь перекричать рокот двигателя.
   Вышел моторист и стал подниматься по лестнице на бетонную каду. И только сейчас все увидели, что из трубы в стене в каду льется непрерывная толстая струя воды. Взобравшись наверх, моторист подержал руку в струе воды. Спустился вниз и снова скрылся в здании. Нам он уже казался по меньшей мере чародеем.
   Все начальники сели на брички и уехали в правление колхоза.
   - Пить магарыч, - безошибочно определили в толпе.
   Толпа начала редеть. Взрослые расходились, таща за собой упирающихся детей. Никто не заметил, когда взобрался на каду Флорик Калуцкий. Он протянул руку к струе, точно копируя моториста. Изумление отразилось на его лице.
   - Вода совсем теплая! Купаться будем! - Заорал он так, что его услышали все, несмотря на звук мотора. Все ринулись к каде. Попробовать, какова температура воды довелось не всем. Вышел моторист и отогнал всех подальше. Через какое-то время мотор умолк. Коротко помигав, одновременно погасла и лампочка. Возбужденные, мы расходились уже в темноте. На следующий день када была затянута густой металлической сеткой.
   Между тем, по селу продолжали тянуть провода. От центра села провода потянулись на тракторную бригаду, ток, в конюшню. В нижней части села цепочка столбов с проводами достигла животноводческой фермы. Полным ходом шел монтаж электропроводки в школе, клубе, правлении, сельсовете и медпункте. Каждый вечер у правления колхоза собиралась толпа мужиков. На заседании правления и сельсовета постоянно обсуждалась очередность подключения электричества в дома колхозников.
   Решение было практически единогласным. Вначале решили провести проводку в дома доярок, которые затемно уходили на утреннюю дойку и возвращались домой поздно вечером, когда было уже совсем темно. Одновременно решили электрифицировать дома, где жили учителя, до этого ежедневно проверяющие горки тетрадей при свете керосиновых ламп. Затем шла очередь колхозного начальства, передовиков, семей погибших фронтовиков.
   Мне тогда было семь лет, но я внимательно вслушивался в разговоры взрослых об очередности подключения электричества, прикидывая, когда электрический свет будет у нас дома. На деле все оказалось гораздо проще. Из района прибыла еще одна бригада электромонтеров. Подключение пошло значительно быстрыми темпами.
   Споров, касающихся очередности подключения, практически не было. Бригады споро работали, расходясь, в обе стороны села. Никто не возмущался, а начальство закрывало глаза на то, что к концу дня кто-то просил провести ему проводку в обмен на сытный ужин.
   Угощали электромонтеров от души. Участие в этом принимали не только приглашающие монтеров к себе. Соседки, которым в тот день тоже подключили свет несли угощение. Кто нес бутылку самогона, кто жаренную яичницу, малосольные огурцы, сало. Некоторые в порыве благодарности ставили на стол жаренную курицу.
   Работа монтеров превратилась в непрерывный праздник для всего села. Молодухи побойчее, то ли в шутку, то ли всерьез, интересовались, нет ли в бригаде холостых монтеров. Это было актуально, так как в табели о сельских рангах монтер вдруг встал в один ряд с киномехаником, оставив позади себя престижную профессию шофера.
   В середине октября всех попросили после обеда быть дома. Монтеры разбрелись по всему селу, каждый на своем участке. Загудел двигатель, прогреваясь. Сначала опробовали подключение фонарей, подключенных через один столб. Все оказалось в порядке. Затем подключили остальные линии. В домах стали зажигаться лампочки. Кое-где на столбах яркой вспышкой сгорали предохранители. Туда немедленно устремлялся монтер, быстро исправляя неполадки.
   К концу дня испытание завершили. Как только начало темнеть, включили уличное освещение. Вся ребятня высыпала на улицу. Кричали "ура-а", взявшись за руки. Бегали почти до полуночи. Вернувшись домой, я с трудом узнал комнату. Она была залита ярким светом, исчезли темные углы и черные тени.
   - Играть буду целый день, а уроки уже можно делать и вечером, - мелькнула важная мысль.
  
   Жизнь в селе сразу изменилась. Стало еще труднее загонять ребятню домой по вечерам. Окна домов ярко светились допоздна. Вначале это было непривычно после тускло-желтых отсветов в окнах от керосиновых ламп. По вечерам я стал чаще открывать книги. Стал смотреть и старые учебники брата. Там все было скучно и непонятно.
   Однажды пионервожатая, исполнявшая еще и должность школьной библиотекарши, дала мне тонкую, но большую, ярко разукрашенную книгу. На обложке было написано: "А.С.Пушкин. СКАЗКИ". Если в начале книгу я читал медленно, то закончил читать ее бегло. Я читал стихи-сказки бесчисленное количество раз, пока мама не увидела, что переворачиваю страницы, но в книгу не смотрю. Я нечаянно выучил книгу наизусть.
   Благодаря электричеству, я приохотился к чтению так, что меня с трудом отрывали от книги для того, чтобы пообедать. Скоро я нашел компромисс. Сев обедать, я ставил перед собой книгу, опирая ее на раскладное зеркало или буханку хлеба. Неудобно признаться, но эта, как принято говорить, вредная привычка сопровождает меня всю мою жизнь. До сих пор.
   Подача электроэнергии в каждый дом, говоря современным языком, была лимитирована. Счетчиков электроэнергии не было и в помине. В каждом доме не должно было быть больше, чем две лампочки и одна розетка. В конце каждого года при расчете в бухгалтерии высчитывали плату за потребленную электроэнергию. Об электроутюгах сельчане только слышали, в основном от демобилизованных солдат. Зато стали привозить из Могилев-Подольска и Черновиц электроплитки. Появились, так называемые, патроны-жулики.
   Как только кто-то включал электроплитку, у соседей мгновенно становился тусклым свет электроламп. Ревизионная комиссия не зевала. Вычисляли и хватали за руку расхитителей электроэнергии очень оперативно. Плитка изымалась, назначался штраф, который так же в конце года удерживали из оплаты за трудодни.
   Следующим этапом наказания было отключение электроэнергии. Делалось это очень легко. Электромонтер с помощью когтей поднимался на столб и перерезал перемычку предохранителя.До сих пор я помню ревущего белугой мужика, судьба подачи электроэнергии которому решалась тогда на заседании правления колхоза.
   Однажды отец привез моток длинной черной проволоки, которая называлась "гупер" со штепселем и патроном. На бытовом сленге сегодня это называется переноской. Он протянул ее в сарай, где жила наша корова. Мама стала доить корову при электрическом свете.
   Перед свадьбами, проводзеннями (провожаниями в армию) и другими сельскими торжествами приходил электромонтер со скатанным проводом на плече. Он подключал электроосвещение огромных брезентовых палат прямо от столбов. Вначале от оплаты за дополнительное освещение освобождались семьи призывников, уходящих в армию.
   Затем, было вынесено решение об освобождении от оплаты электроосвещения на время свадеб и крестин. Это довольно мудрое решение принято было считать подарком от всего колхоза.
   Наряду с радио с питанием от батарей, стали появляться сетевые радиоприемники. В начале пятьдесят четвертого отец купил в Могилеве сетевой радиоприемник АРЗ. Мы стали слушать "Последние известия," "Театр у микрофона", "Пионерскую зорьку". По радио разучивали песни. Я до сих пор помню слова некоторых песен, разученных по радио: "Ой рябина кудрявая", "Маричка", "Шахтарочка" и "Верховина" на украинском языке.
  
   Мы стали "профессионалами" в электротехнике. Киноаппаратуру в клубе подключили к розеткам. Но мы бодро шагали в ногу с научно-техническим прогрессом. Когда перед фильмом начинали показывать киножурнал, всеобщий кумир пацанвы Нянэк (Валерий Семенович Паровой) спешил в школу.
   Деревянный коридорчик школы всегда был открытым. Замок висел на двери, ведущей в длинный коридор. Нянэк вскакивал на перегородку и, держась одной рукой за раму, другой просовывал в просвет патрона от лампочки металлическую часть ученической ручки, держа ее за деревянный отрезок. Вспыхивал ослепительный свет, раздавался треск и в школу, квартиру директора школы и клуб, которые были на одном предохранителе, прекращалась подача электричества.
   Киномеханик пулей вылетал из кинобудки. За исключением клуба и школы всюду ярко светили электрические огни. Киномеханик начинал возиться с бензиновым моторчиком кинопередвижки. Парни постарше выходили из клуба покурить. А мы, под "мудрым" руководством Нянэка, занимали свободные места в зрительном зале, зачастую вдвоем, а то и втроем в одном деревянном кресле длинной скрипучей скамейки. Потом секрет был вскрыт, и патрон в коридорчике школы отключили.
   Мной овладела навязчивая идея сделать что-либо подобное дома. Однажды, взяв небольшой кусок изолированного провода, оставленного еще летом электромонтерами, ножом зачистил оба конца. Вынув штепсель радиоприемника, сунул в розетку концы провода. Вспышка, треск и в доме погас свет. Мама, доившая корову, вбежала в дом.
   - Что ты сделал?!
   - Ничего.
   Наутро отец вызвал электромонтера. Тот сначала посмотрел на меня.
   - Ты ничего не делал?
   - Нет.
   - Странно, на столбе я соединил проводом, который выдержит и электроплитку, - сказал сосед.
   Подошел к розетке и понюхал ее. Выразительно посмотрев на отца, отверткой стал откручивать центральный винт розетки. Я понял, что попался. Сняв крышку, дядя Сяня обнажил клемы. Одна из них оказалась оплавленной и закопченной.
   - Давай, неси сюда то, что ты сунул в розетку, - произнес монтер.
   Отец тяжело и шумно вздохнул. Я послушно сунул руку под матрац, достал провод и отдал его отцу. Дядя Сяня поскреб, что-то поправил в розетке, прикрутил крышку и вышел. В сенях отец уговаривал его взять бутылку. Тот не стал долго отказываться. Проводив монтера, отец тут же вернулся в комнату... Подобные опыты я больше не проводил.
   Кто-то из ребят сделал открытие, которое быстро распространилось по селу. Если послюнявленый палец приложить к катанке заземления на столбе, то в руке ощущалась дрожь и руку начинало слегка сводить. Но еще более интересно было потрогать катанку языком. Перед глазами мгновенно начинало мелькать и сверкать.
   Однажды эта мазохистская наклонность чуть не сыграла со мной злую шутку. На одной из свадеб электричество включили днем. Стоял сильный мороз. Я высунул язык и приложил его к катанке, решив проверить, работает ли заземление. Язык мгновенно прилип к металлу. Казалось навсегда. Выручила баба Явдоха, кухарившая на той свадьбе. Она прибежала с кувшинчиком горячей воды и, поливая катанку немного ниже места примерзания языка, освободила мой язык. В ответ на мамин выговор, баба Явдоха напомнила маме, что как будто вчера она лила горячую воду на топор, к которому примёрз мамин язык.
   Наша техническая эрудиция росла не по дням, а по часам. Мы уже знали, что в случае, когда накал лампочки резко слабел, а потом исчезал вообще, было замыкание.
   Мы знали значение сигналов моториста электростанции. Если свет мигал коротко один раз, значит через пять-десять минут будет временное отключение. Без пятнадцати двенадцать ночи мигало два раза подряд. Это означало предупреждение, что через пятнадцать минут света не будет до самого утра.
   Волновали нас и фундаментальные основы электродинамики. В школе и на улице мы долго спорили, что такое постоянный и переменный ток. Мнение было единодушным. Сейчас у нас ток переменный, потому, что включают только утром и вечером. А когда будет гореть круглосуточно - это будет постоянный ток.
  
   Время шло. В пятьдесят седьмом старенький стреляющий мотор электростанции сменил мощный дизель с огромной динамо-машиной. В колхозе появилась электро-пилорама, на ферме и конюшне конные соломорезки сменили электрические. Затем в столярной мастерской появился огромный электро-фуганок, в кузнице сверлильный станок стал вращаться электродвигателем.
   В шестьдесят втором навсегда умолк шум дизеля сельской электростанции. Электроэнергия стала подаваться круглосуточно ТЭЦ Дондюшанского сахарного завода. Вскоре и сама ТЭЦ была синхронизирована с единой энергетической системой. Мы уже твердо знали, чем на самом деле отличается постоянный ток от переменного.
   Сейчас, работая в своей домашней мастерской, с огромным неудовольствием воспринимаю кратковременные аварийные или плановые отключения электроэнергии. Нехотя оставляю работу, захожу в дом. Бездумно нажимаю на кнопку пульта телевизора:
   - Посмотрю хотя бы пока новости, - и тут же про себя чертыхаюсь:
   - Как же мы привыкли и как мы беспомощны без элементарных благ цивилизации!
  
  
  
  
  
  
  
  

А музыка звучит, как разлуки стон.

Этот старый вальс осенний сон.

Сквозь года, даже сквозь года

Сердце обжигает грустью он...

Н. Зиновьев

  

А музыка звучит...

  
   Наша семья никогда не выделялась особой музыкальностью. Среди моих родственников по обеим линиям не было никого, кто-бы добился мало-мальски заметных успехов в пении, либо в игре на каких-либо музыкальных инструментах.
   Исключение, пожалуй, составлял дядя Симон, самый старший брат отца. На складанах (поправках) после свадеб он охотно пел шуточные, часто пересоленные песни. При этом он любил пританцовывать.
   Дядя Симон всегда был одет в форму железнодорожника. Наверное, не от большого богатства. Но как он держался, как держалась на нем форменная фуражка с высокой тульей! В нем было что-то, недосягаемое для простых смертных, от полководца в высоких чинах. А в его подтанцовках, скупых и выразительных одновременно, не было ни одного лишнего движения.
   Дядя Симон не был обладателем чистого и сильного вокала. Его невозможно было причислить к какому-либо определенному типу певческого голоса. Иногда его несильный голос чем-то напоминал голос раннего Леонида Утесова. Он был негромким, казался шершавым, чуть хрипловатым, с какими-то преходящими грудными вибрациями.
   Но артистизм исполнения, выразительность и чувственность его голоса заставляли даже развеселившуюся свадебную публику молча слушать его песни до самого конца. И лишь потом, после нескольких секунд паузы, следовал взрыв аплодисментов и гомерического хохота.
  
   Я не могу вспомнить мою маму, певшую громко. Ее несильный, но проникновенный голос звучал за бесконечным латанием дыр на моей многострадальной одежде, за мерным сбиванием масла в сработанной из липового ствола маслянке, у плиты. Тихое ее пение было удивительно правильным. Одного раза ей было достаточно прослушать, что бы безошибочно пропеть услышанную песню.
   Песню "Темная ночь" я впервые услышал задолго до появления у нас радио. Позже отец привез из Могилева пластинку с этой песней. Слушая, я шевелил губами, "подпевая":
   ...В темную ночь.Ты любимая, знаю, не спишь.
   И у детской кроватки тайком ты слезу утираешь...
   Мама пела про "Весну на Заречной улице", "Майскими короткими ночами", "До свиданья мама, не горюй, не грусти", "Ой туманы мои растуманы...", "Прощай любимый город". Украинка с частью польской крови по происхождению, в совершенстве владевшая молдавским языком, мама в годы моего раннего детства пела песни на русском языке.
  
   Отец никогда не пел во время работы. Он запевал, либо в компании навеселе, либо вечером после удачного, по его мнению, дня. Пел он увлеченно, громко, часто сильно фальшивя. Он этого не замечал, продолжал петь, несмотря на тихую мамину улыбку.
   Довольно редко он пел советские песни времен войны. Исключение составляло единственное двухстрочие:
   Эх, дороги, пыль да туман.
   Голоса тревоги, да степной бурьян...
   Зато он пел румынские песни. С сорок первого по сорок четвертый он служил пожарником в Бухаресте. Особенно часто он пел "Марш помпиерилор" (Марш пожарных).
   Отец, неизвестно откуда, знал наизусть множество церковных служб и псалмов на румынском языке. Вероятно, по воскресеньям их пожарную часть водили в церковь. Подпевая попу, крестившему детей у кого-либо из родственников, отец увлекался, пел так громко, что батюшка, выходило, ему подпевал.
   В такие моменты отец Николай Брагуца из Брайкова, человек глубоко эрудированный и тактичный, сдержанно и доброжелательно улыбался. Дома мама беззлобно ругалась, и, смеясь, утверждала, что вместе с попом пел пьяный дидько (дьявол). В целом же семья наша религиозностью не отличалась.
  
   Что касается брата и его отношения к песне, то я за всю свою жизнь не видел его поющим, или хотя бы напевающим. Мне всегда казалось, что само пение Алеша считал занятием, находящимся по ту сторону здравомыслия. Он открыто считал, что актерская и певческая профессии - занятие весьма недостойное для мужчин.
   На свадьбах и других сборищах, сопровождающихся застольями, он в основном молчал. С собеседниками он говорил негромко и неторопливо. Из множества песен и их исполнителей Алеша выделял и слушал только песни, которые пела Анна Герман. В этом я с ним всегда был солидарен.
   Я же с раннего детства слушавший мамины песни, духовой оркестр на бульваре возле сельского клуба, патефон, а потом радио, всегда хотел петь и играть на всех музыкальных инструментах. Петь было проще. Не нужен был музыкальный инструмент. Я пробирался в велику хату (каса маре) и, накрутив патефон, ставил пластинку. Вместе с певцами я пел "Амурские волны", "Смуглянку-молдаванку", "За фабричной заставой" и многие другие.
   Когда я пел вместе с пластинками, потом с радиоприемником, мне казалось, что я пою великолепно. Я был уверен, что смогу выступать с песнями на сцене клуба не хуже, чем Калуцкий Флорик и Виктор Грамма. Я уже видел себя стоящим на сцене, после того, как спел песню. Зал дружно аплодировал, а я стоял, широко раскинув руки, как это делала руководительница школьного хора.
   На сцену меня никто не приглашал, хотя бы потому, что я еще не учился в школе. Но я был уверен в себе и не унывал. Я распевал песни в доме, особенно, когда оставался один. Во весь голос, чтобы было красиво, я орал песни в саду, на огороде, в лесополосе. Я подражал артистам, длительно выпевая заключительный аккорд.
   Одновременно с пением я аккомпанировал себе на воображаемой балалайке, терзая и приводя в негодность рамки, приготовленные для оклеивания вощиной. Отцу приходилось их перетягивать заново. Видя бесплодность запрета, отец из куска неоструганной доски, нескольких гвоздиков и кусков проволоки слепил мне балалайку.
   Потом, убедившись в ничем неодолимой тяге к музыкальному искусству, купил мне гармонь "Украина". Длительные упорные усилия Лозика, нашего соседа, великолепно игравшего на нескольких музыкальных инструментах, закончились полным фиаско. Финал гармони был печальным. Я разобрал ее на множество пищалок и "удачно" обменял их у сверстников возле клуба на кучу "полезных" и "нужных" вещей.
  
   В шестидесятом я уже учился Дондюшанской школе. Заходя на перемене в школьную библиотеку, я почти постоянно видел сидящей у пианино дочку библиотекарши Раисы Исааковны - Таню Теслер. Она старательно разучивала какие-то мелодии по нотам, разложенным перед ней на откинутом пюпитре. Я снова воспылал надеждой стать музыкантом. Тут не надо растягивать меха, знай себе, бей по клавишам. Битие по клавишам умения музицировать не прибавило. Я стал терять надежду выучиться играть.
   А может быть я стал трезвее оценивать свой "талант"? А тут еще, несмотря на мое старание, старый учитель музыки, руководитель школьного хора Сильвиан Леонтьевич Флорин принародно выгнал меня с репетиции за бездарность с единственным условием: чтобы он меня больше никогда в своей жизни не видел.
  
   Но мне нравилась музыка. Мне нравились песни. Неумение играть и петь я решил компенсировать сочинительством. Я сочинял стихи и тут же в голове "писал" для них музыку. В самом начале шестидесятых я, прочитав в одном из номеров журнала "Юность" стихотворение, решил превратить его в песню:
   Далеко, далеко Россия,
   Можно милями мир обвязать.
   Вспоминаются мне большие
   Голубые твои глаза.
   Я брожу по кокосовым рощам
   Незнакомые яркие птицы.
   И мне кажется, что уж проще
   В этих рощах с тобой поселиться.
   Мы бы пили в жару молоко,
   За кокосом на пальмы влезая.
   Только плохо, что ты далеко,
   Еще хуже, что ты - чужая...
   Я без конца пел эту песню вслух и про себя, шлифуя мелодию. Во весь голос я позволял себе петь ее только, проходя по субботам сквозь густой лес по старой узкой дороге, ведущей из Дондюшан в Елизаветовку через Плопы. Я полюбил мою песню. Даже придумал ей имя - "Далеко, далеко..."
   Она привязалась ко мне настолько, что я длительное время пел ее в своей душе с утра до вечера. Не преувеличивая, скажу. Сейчас, в, мягко сказать, моем пожилом возрасте, она мне кажется мелодичнее многих утробных завываний с эстрады в исполнении некоторых, так называемых звезд. А может я просто впал в свое собственное детство? Но мне от этого хорошо. А я никому не навязываюсь и не мешаю.
   Как видите, если всевышний не наградил собственным слухом и голосом, то он с самого раннего детства наказал меня почти неодолимым желанием петь и играть.
   Прошло много лет. Я понял, что в песню мне путь заказан. Но я люблю музыку и красиво звучащие, мелодичные, задушевные песни. Я люблю, когда когда звучат милые моему сердцу песни Софии Ротару, Людмилы Зыкиной, Анны Герман, Валентины Толкуновой, Владимира Высоцкого, Иосифа Кобзона, Льва Лещенко и многих, многих других.
   Я не люблю Аллу Пугачеву... За разнузданность.
  
   Все чаще я вспоминаю период моего самого безоблачного периода моей жизни, музыку, звучащую в праздники на бульваре сельского клуба. Закрываю глаза и передо мной встают блестящие медные трубы и державшие их кудесники, извлекавшие из них волшебные звуки. Они заставляли мое сердце биться быстрее, трепетать, останавливаться. Эти люди ввели мое поколение в сказочный мир звуков, которые остались очень далеко, в нашем невинном и безвозвратном детстве.
   Уже много времени во мне тлеет желание воздать должное людям музыки и песен моего родного села. Из некогда целого легиона музыкантов ныне живых всего двое. Сведения о музыкантах и певцах моего села пришлось собирать по крупицам, подчас шокируя старожилов неожиданностью вопросов. С каждым годом все меньше и свидетелей того времени.
   В какой-то момент я понял, что писать надо здесь и сейчас. Если этого не сделаю я, то кто потом сможет воссоздать удивительные, неповторимые и неожиданные страницы истории нашего села? А, прочитав, после меня, может быть, кто-то сделает это еще лучше.
  
   Первые песни мои земляки пели с образования самого села. Песни были привезены переселенцами из Подолья. Это были нежные, удивительной мелодичности песни о неразделенной любви, чумаках, о родной земле и народных героях. В моем далеком детстве на посиделках, свадьбах еще пели песню про Устина Кармелюка.
   Роспрягайте, хлопцi конi.
   Тай лягайте спочивати.
   А на мене Кармелюка
   Всю надiю майте...
   Эту песню в длинные осенние и зимние вечера тихо пела и моя мама.
  
   В самом начале прошлого века все село с изумлением и почитанием слушало песни, которые пела Люляна (Елена) Андриевская, переехавшая на жительство в наше село из приграничной Алексеевки. Удивительно чистый и сильный голос ее был слышен по обе стороны, раскинувшегося по длинной лощине, села. Подстать ей, пели ее дочери Манька, Стася, Люба. Не обделила природа голосом и ее сыновей: Алексея и Павла. Необычайно мягким контральто отличались голоса внучек Люляны - Клары, Гали, Милы и Дины.
   Удивительной мелодичностью отличалось пение семейного квартета Тхориков: Братьев Василия, Александра, Валерия и их сестры Люси. На свадьбах, крестинах и провожаниях пронзали пространство тенора братьев Михаила и Александра Научаков. Унаследовали от матери уникальные свои голоса братья Грамма: Виктор и Борис. Это уже мои сверстники. Полагаю, что если бы Борис пошел не на исторический факультет, а в консерваторию, его, как оперного певца, знали бы миллионы.
   Степан Твердохлеб, женившийся на Дарке из Сударки составил с нею уникальный песенный дуэт. По рассказам старожилов, их песни разносились далеко по селу по обе стороны шляха.
   В тридцатых годах прошлого столетия учитель начальной школы Шафранский, учивший и моих родителей, организовал в селе струнный оркестр. Гриша Гормах и Миша Мищишин играли на мандолине, Павло Навроцкий овладел балалайкой. Александр Гормах резво играл на гармони, а Ананий Гусаков освоил скрипку. Чуть позже в ансамбль влился еще один скрипач - Адам Хаецкий.
   Война прервала надежды и чаяния моих земляков. Не до музыки. Восьмого июля были безвинно расстреляны двадцать восемь моих односельчан. Военные годы в нашем селе прошли в тревожном и зловещем ожидании, которому, казалось, не будет конца. Похоронки продолжали приходить и после войны.
   После войны стала налаживаться жизнь. В селе организовали первый в правобережной Молдавии колхоз. Жизнь брала свое. Снова сватанья, свадьбы, крестины, провожания в армию. Музыкантов приглашали из окрестных сел. Единственную селе гармонь сумел сохранить во время оккупации Александр Гормах.
   Осенью пятьдесят третьего в селе закончили строительство отдельной электростанции, а к весне колхоз приобрел множество духовых музыкальных инструментов, которых хватило бы на солидный симфонический оркестр. Из Могилев-Подольска пригласили руководителя оркестра Николая Рябова. За трудодни он подрядился обучить желающих играть.
   Занятия и репетиции проходили в новом, недавно построенном клубе. На зимний период Рябов переехал в село. Поселили его в комнате для приезжих в помещении сельского совета. Кормили его музыканты по очереди. За очередность спорили, так как после ужина была возможность продолжить урок музыки прямо дома. На удивление, приезжий музыкальный педагог оказался непьющим.
   В зимний период, когда не было сезонных работ, учеба и репетиции начинались с утра и заканчивались поздно вечером. В сухие дни уже седеющие, прошедшие огненный ад совсем недавней войны, ученики выходили на террасу клуба и извлекали разнокалиберные звуки из своих инструментов. В школьные классы проникали все звуки оркестра, который играл пока порознь. На переменах мы бегали в клуб и слушали. Оценивали мастерство каждого будущего музыканта.
   Названия некоторых инструментов мы уже знали до этого. На свадьбах мы окружали музыкантов, прибывших из других сел и знакомились с музыкантами и инструментами. Но там играли пять - восемь человек. А в клубе, по определению Рябова, собрался целый музыкальный взвод.
   В самом начале учебы пошел в клуб и мой тридцатисемилетний отец. С Николаем Рябовым он познакомился по дороге из Могилева. На попутке с песком они доехали в открытом кузове до Мошан. Потом больше часа месили клейкую грязь до Елизаветовки. Поговорить времени хватило. Ужинал Рябов в тот вечер у нас дома. Запомнил я его плохо. В памяти осталось его худощавое лицо и жидкие, гладко зачесанные назад, волосы цвета пожухлой соломы.
   На следующий день отец натянул сапоги и одел фуфайку.
   - Ты куда собрался? - спросила, бывшая в тот день у нас тетка Мария, его старшая сестра.
   - А тебе какое дело? Куда надо, туда и иду. - как всегда, своим резким тоном ответил, с раннего детства независимый от старших в семье, отец.
   - Идет в клуб. Будет учиться играть на трубе. - попыталась сгладить резкий тон отца мама.
   - Боже мой! - всплеснула руками тетка Мария. - Ты что, не помнишь учебу у Шафранского? Тебе мало?
   Тетка вместе с мамой рассмеялись.
   - Регочете як двi кози коло млина! - в сердцах бросил отец и хлопнул дверью.
  
   Коз в нашем селе держали несколько ветхих, прибитых беднотой старушек и одиноких вдов. Корова в хозяйстве всегда считалась показателем достатка и благополучия. Во времена моего детства само содержание козы было признанием бедности, если не сказать, убогости.
   Немногочисленных коз держали в самой верхней и нижней части села. Если на горе коз привязывали пастись по краю лесополосы, провожавшей дорогу до самой Куболты, то в нижней части села коз выпасали на небольшом выгоне возле старой мельницы.
  
   Историю с Шафранским в нашей семье знал даже я, самый младший. Настоящий подвижник, сельский учитель набирал учеников в струнный оркестр. К нему обратилась моя баба София с благой целью приспособить самого младшего сына в жизни. С собой она принесла кошелку, в которой был узелок с яйцами, орехи и спелые груши.
   - Вот вам! - низко поклонившись, произнесла баба София. - Выучите моего Николу на музыканта.
   Отец, по рассказам бабы Софии и тетки Марии исправно ходил несколько дней. В конце недели Шафранский, задержав отца после очередного урока, сказал:
   - Ты больше не ходи, Николай! Не нужно тебе это занятие.
   Отец долго не горевал. Больше всех сокрушалась баба София:
   - Бог с ними, грушами. А вот яйца и орехи! И играть не выучил и назад просить неудобно...
   Когда за отцом хлопнула калитка на улицу, мама сказала:
   - Интересно. Выдержит ли наш музыкант сегодня урок до конца с его терпением?
   Отец урок выдержал до конца. Но на следующий день он пришел домой рано. Снял фуфайку, с грохотом задвинул сапоги под лавку и сел на кровать. Помолчав, недовольно крякнул и сказал:
   - Да ну их...! Дурости...
   Мама, отвернувшись к плите, сочла за лучшее промолчать. Только плечи ее мелко тряслись в беззвучном смехе.
  
   Научиться играть в селе пожелали многие. Но не все выдерживали напряженный учебный марафон, длиной в полтора года. В конце учебы, наставник, взяв в правлении колхоза расчет, уехал навсегда, оставив лидером оркестра Олеська Брузницкого.
   Вышколенные мои односельчане к этому времени самостоятельно разучивали новые песни, уверенно играли украинские и молдавские свадебные мелодии, танцевальную музыку, несколько маршей, включая особенно нравившийся нам, "Прощание славянки", похоронный марш, без которого еще никто не обошелся, и туш.
   Однажды в сельском клубе проходило торжественное мероприятие по поводу окончания сезона сельхозработ. Нашему пионерскому отряду четвертого класса был поручен внос знамени. После водружения знамени за спиной президиума, нас выстроили в два ряда. В переднем ряду стояли девочки, сзади мы - мужская половина юной пионерии.
   Председатель колхоза торжественно зачитывал списки и заслуги награждаемых. Грамоты и памятные подарки вручал заведующий отделом райкома партии Глеб Григорьевич Дыгай, в самом конце служебной карьеры - Секретарь Президиума Верховного Совета Молдавской ССР. После каждого награждения звучал оглушительный туш. На время звучания туша мы резво вскидывали и держали правую руку в пионерском салюте. Потом, не сговариваясь, ряд юных пионеров вслед за Мишкой Бенгой стал все громче и громче петь слова туша, которые мы все знали наизусть:
   Ко-оро-ова пукнула слегка,
   Увидев рыжего быка,
   Задрала хво-о-ост до по-тол-ка!
   Девочки, держа руки в салюте над головой, лукаво улыбались. Слова они знали великолепно, но поддерживать нас почему-то не желали.
   Никто не обратил внимания, кроме ответственного работника райкома, впервые услышавшего, что под мелодию туша написаны и поются слова. Он наклонился с вопросом к сидящему рядом председателю колхоза. Тот недоуменно пожал плечами и поманил пальцем, сидящего в первых рядах, Флорика Калуцкого. Флорик хорошо рисовал, писал плакаты, знал все песни, выступал с пантомимо, успешно пародировал на сцене.
   Флорик, минуя ступеньки, вскочил на сцену и наклонил ухо поближе к губам райкомовца. Потом Флорик придвинул свои губы к уху Дыгая и со свойственной ему непосредственностью прошептал слова, которые сам еще совсем недавно пел.
   Глеб Григорьевич достал носовой платок и приложил его к глазам. По- том, кивнув председателю колхоза, встал и, повернувшись, пошел за кулисы. Отсутствовал он несколько минут. Председатель сам зачитывал и вручал грамоты. Звучал туш и три строчки припева к нему в нашем исполнении. Когда Дыгай вышел из-за кулис и уселся на свое место, глаза его были красными и казались заплаканными.
   На следующий день завуч школы Иван Федорович Папуша к концу последнего урока зашел в класс и отпустил домой девочек. Слова туша после этого никто больше не пел.
   Ровно через тридцать лет Глеб Григорьевич Дыгай в зале Президиума Верховного Совета вручал мне почетный знак, диплом Заслуженного рационализатора и Почетного гражданина Молдавской ССР. При вручении я, совсем некстати, вспомнил Глеба Григорьевича, награждавшего моих односельчан, туш и слова к нему, пропетые нами в клубе родного села. Я не смог сдержать, наверное, не очень умной улыбки. Поздравив и по молодому энергично пожав мне руку, Глеб Григорьевич, улыбаясь мне в ответ, сказал:
   - Я работал в вашем районе.
   И под кустистыми нависающими, почти брежневскими бровями сверкнул неожиданно живой для его возраста взгляд.
   -Вероятно, если бы я напомнил ему о словах туша, - снова некстати подумалось мне, - его улыбка была бы...?
   Глеб Григорьевич Дыгай тогда был моложе, чем я сейчас.
  
   Почитаю за честь запечатлеть на этих страницах имена моих односельчан, игра которых не оставила ни одного равнодушного из числа моих сверстников:
   Кларнет и саксофон Иосиф Ставнич
   Саксафон Евгений Навроцкий
   Кларнет Антось Климов
   Альт Филипп Купчак
   Алексей Тхорик
   Александр Тхорик
   Федя Унгурян
   Труба Михаил Мищишин
   Октавиан Ставнич
   Григорий Гормах
   Тромбон Олесько Брузницкий,
   Олесько Ставнич
   Туба Иван Швец
   Баритон Иосиф Чайковский
   Бас Иван Паровой
   Барабан Ананий Твердохлеб
   Александр Мищишин
   Ударник Александр Тхорик
   Таким был состав духового оркестра моего села в годы моего детства. Прошу прошения, если случайно кого-либо или о чем либо не упомянул. Но, думаю, что состав полный. Историю оркестра помогали собирать по крупицам мои неравнодушные односельчане. В живых остались двое: Федя Унгурян и Тавик Ставнич.
   Небольшое мое село вместило в себя целую плеяду талантливых музыкантов. До старости, закрывшись, как будто стесняясь своей игры, оставался наедине со своей скрипкой Адам Хаецкий. В предвечерье садился на завалинку и, закрыв глаза, играл на свирели, волею судьбы заброшенный в молдавскую деревню, сибиряк Архипка Фоминцов.
   Виртуозно играла на мандолине учительница пения Тамара Ивановна Мищишина. На уроках мы с восторгом и завистью наблюдали, как почти не видимые глазом колебания ее длинных пальцев с медиатором извлекали звуки, слова к которым порой казались нам лишними.
   С удивительной мягкостью и уверенной силой одновременно играла на гитаре учительница младших классов Елена Павловна Гедрович-Сорочан. Мы, семилетние, неподвижно стояли у калитки возле старого бросового дома, где жила ее семья. Сидя на лавочке под старой елью, уже слепнувшая после перенесенной тяжелой болезни, Елена Павловна своим удивительно чистым голосом под собственный аккомпанемент пела старинные украинские песни и русские романсы.
   В середине пятидесятых в селе стал невероятно популярным музыкальный инструмент, которому трудно подобрать название. Называли мы его пищиком. Вырезали его из очищенной от эмульсии целлулоидной кинопленки, кусочки которой всегда можно было найти под окном кинобудки сельского клуба.
   Ножницами вырезали лоскуток виде язычка с одним чуть более заостренным концом. Инструмент готов. Осталось поместить его тупым концом между низом языка и зубами, а верхний слегка пригнуть вперед верхней губой и дуть. В зависимости от силы выдыхания, степени прижатия пленки верхней губой, эластичности самой пленки и сокращения нижней губы извлекались ни на что не похожие звуки удивительной мелодичности.
   Перед киносеансом на террасе клуба стихийно собирался целый оркестр. В зависимости от ширины пищика получались звуки различной тональности. Кароль и Адольф Кордибановские, Флорик Калуцкий, Мирча Кучер и мой одноклассник Мишка Бенга, образовав квинтет, играли самые разнообразные мелодии.
   Особой виртуозностью отличалась игра моего соседа Адольфа Кордибановского. Приложив к губам, сложенные пригоршней ладони, он шевелил пальцами, раздвигая и сужая ладони, вытворял, казалось, невероятное. Его пищик буквально выговаривал слова песен. Музыку в его исполнении на пищике невозможно было представить игрой на другом музыкальном инструменте.
   Игра на пищике несколько лет подряд пользовалась особым успехом на районных смотрах художественной самодеятельности. Я неоднократно пытался играть на пищике, но кроме нестерпимого зуда на губах и последующего слезотечения, а порой и чихания, у меня ничего не получалось.
   Говоря о музыкальных достоинствах моих односельчан, невозможно не рассказать о братьях Климовых. Самый старший - Антось играл в составе духового оркестра на кларнете. Франц, Александр и Владимир (Лозик), безуспешно пытавшийся обучить меня игре на гармони, с одинаковым мастерством играли на баяне, аккордеоне, гармони с венским строем, гитаре и почти на всех остальных струнных музыкальных инструментах. Легче перечислить, на каких инструментах они не играли.
   А я, лишенный способностей играть и петь, всю жизнь слушаю музыку. И, наперекор всему, неслышно пою. Я пою по сегодняшний день. И никто не сможет сказать, что я плохой певец. Потому, что меня никто не слышит. В плену привязавшейся ко мне песни или просто мелодии я, случается, нахожусь с раннего утра до поздней ночи. Характер песен, звучащих во мне, зависит от обстановки, характера выполняемой работы и моего настроения.
   Пою за рулем автомобиля, пою во дворе, ухаживая за своим зверинцем, пою всюду. Песни, которые звучат во мне, поются голосами певцов, в исполнении которых я услышал эту песню впервые. Как правило, это лучшие исполнения. Вместе с тем, на пороге семидесятилетия меня до сих пор не покидает иллюзия, что стоит мне открыть рот и песня унесется в пространство уже на крыльях моего собственного голоса.
   Но, увы!.. Рожденный ползать летать не может!
  
  
  
  

Невзрачная речка Куболта,

Просторы лугов и полей.

К ней ивы седые склонились,

Бирюзовое небо над ней...

Автор

Куболта

  
   Куболта - это был целый мир моего поколения. Ныне пересыхающая, мелководная извилистая речушка, медленно протекающая по широкой долине между двумя склонами пологих холмов. Куболта, как утверждали колхозные шофера, возившие пиленый камень-котелец из Окницкого карьера, берет свое начало у села Паустово под Окницей. На своем пути Куболта образует множество прудов, которые прорывались во время летних ливней, отпуская вниз по течению разную водную живность.
   В жару, когда уровень воды в речке падал, в прозрачной воде мелькали разновеликие головастики. Совсем маленькие, темные, они часто вибрировали хвостиками, стремительно уносясь от наших рук. Они мгновенно зарывались в ил или прятались в густой тине вдоль обоих берегов речки.
   Подрастая, головастики передвигались более плавно, но как только за ними опускалась моя рука, они моментально исчезали. Потом у них вырастали задние ножки. Затем появлялись крохотные передние лапки, а хвост постепенно укорачивался. Я наблюдал за чудесным превращением головастиков в маленьких лягушат. При этом я ощущал себя участником изумрудной сказки.
   Я вытаскивал длинные тягучие космы темно-зеленой тины и смотрел на запутавшихся трепыхающихся головастиков, каких-то мелких жучков. Мелкие черные ракушки легко разрушались с хрустом под моими пальцами, оставляя на них клейкую слизь. Я отпускал тину подальше от берега и видел, как из ее гущи разбрызгиваются в разные стороны, потревоженные мной, обитатели подводного царства.
   Бывало, в воде блестящей монеткой стремительно мелькал одинокий карасик. Вдоль берега на безопасном расстоянии, высунув голову из воды, неподвижно застывали лягушки. Раскинув передние лапки, они настороженно следили за мной, готовые в любой миг бесшумно нырнуть.
   Наиболее отважные застыли, присев на задние лапы, на берегу. Их шеи часто надувались в такт дыханию. Достаточно было сделать резкое движение, и лягушки беспорядочно и шумно прыгали в воду. Они скрывались, оставляя за собой бегущие по воде и затихающие к берегу, круги.
   Местами, глядя в небо зелеными стрелами, из под воды выступали островки невысокого жесткого тростника. Вдоль обоих берегов по долине вплоть до старенького мостика с редким настилом, росли раскидистые старые ивы. Когда солнце начинало припекать, в их тени лежа располагались мерно жующие коровы.
  
   Проделав S-образный путь по долине, Куболта полукругом уходит вправо до лесополосы и, круто повернув налево, через глубокий прорыв старой гребли направляется в сторону Плоп. По словам моего деда Михаська, высокая гребля образовывала обширный, на треть закрывающий долину, пруд.
   Слева от гребли, сразу за гирней (малой каменоломней), рассказывал дед, находились его шесть гектаров земельного надела. Выпасая коров по очереди, как говорили в селе, в колии, я подолгу смотрел на возвышенный большой участок чернозема, испещренный пятнами белого супесчаника. Там, страдая жестокой одышкой со времени первой мировой войны, пахал, сеял и убирал мой дед. Никаких порывов, характерных для наследника дедовой собственности в своей душе ни тогда, ни позже, я не ощущал.
   Со стороны Мошан, в самом начале долины, слева был, обнажающий твердый белый ракушечник, высокий обрыв. Он положил начало большим колхозным каменоломням. Пятидесятые в селе были годами массовых построек. Камень добывали для строительства животноводческой фермы, конюшни, новой школы, складов, фундаментов частных домов.
   Нам детям, каменоломни казались очень глубокими, в них заезжали на повозках почти по кругу. Камни откалывали, засверливая вручную шурфы, в которые вбивали деревянные клинья. При добыче большого количества камня для строительства школы откуда-то приглашали взрывников. Постепенно дно каменоломен уходило вниз и со временем карьеры представляли собой большие глубокие котлованы.
  
   После ливневых дождей с прорывами дамб выше по течению мошанских, климауцких и чернолевских прудов нижняя часть котлованов заполнялась водой, несущей по долине Куболты рыбу, раков, водоросли. В такие дни Куболта разливалась широко, часто по всей долине. Вода неслась, увлекая с собой вырванную с корнями траву, хлипкий мост, стожки сена.
   На моей памяти в Куболте утонула лошадь. Под напором воды двуколка перевернулась, зацепившись за сваи моста. Свалившегося набок коня захлестнула вода. Ездовый, двоюродный брат отца - Миша Единак, работавший ветеринаром, спасся чудом, так как сбросившая его с перевернутой двуколки вода опутала вожжами его ноги.
   Когда утихал ливень, удрав из дому, мы мчались на Куболту. Авоськами, а то и собственными рубашками с завязанными рукавами ловили рыбу. Домой рыбу я не приносил, так как там меня ждала расправа лишь только за поход в ливень на Куболту. Рыбу жарила, жившая в верхней части села, тетка Павлина, старшая сестра отца либо, жившая с ней, баба София.
   Когда спадала вода и в глубоких котлованах она становилась прозрачной, мы с интересом наблюдали плавающих рыб, уже различая карпов, карасей и окуньков. Ловить там нам категорически запрещалось, несмотря на то, что в составе камнедобывающей бригады работал мой двоюродный брат Штефан.
   Тридцатилетние, рослые, давно отслужившие мужики, пообедав, вместо послеобеденного сна сами превращались в мальчишек. Нанизав червей на крючки принесенных из дому удочек с длинной леской и короткими вишневыми удилищами, они ловили рыбу, подводя наживку прямо к голове рыбы. Рыбная ловля сопровождалась солеными комментариями и над долиной подолгу разносился залихватский гогот здоровых, не растративших силу, молодых мужиков.
  
   Со временем каменоломни забросили за ненадобностью, строительный котелец стали возить из Парково, Секурян, Окницы. Красный кирпич выделывали и обжигали в Дрокии. Края каменоломен осыпались, котлованы обмелели и сейчас мало что напоминает о добывании здесь ценного строительного камня.
   Дальше по долине левый берег Куболты плавно переходил в пологие поля. В самом конце долины за старым колодцем с журавлем на косогоре уместился длинный с маленькими окошками вверху и крошечными деревянными дверцами внизу, колхозный курятник. Куры по долине гуляли свободно, возвращаясь на закате в курятник. Заведовал птичником отец моего одноклассника Ивана Пастуха - Илларион. О его необыкновенной ответственности, порядочности, можно сказать, кристальной честности в селе ходили чуть ли не легенды.
  
   Привезя полную машину одинаково белых кур, которых тогда называли "колхозницами", зоотехник после разгрузки дал указания по содержанию и под конец напутствовал:
   - Отвечаешь головой за каждую курицу.
   Однажды, приехав на двуколке на птичник, зоотехник опешил. В белоснежной массе гуляла единственная крупная черная курица.
   - Это еще что такое?
   - Одна курица подохла и я принес из дому. А дохлую я подвесил сзади, за птичником, чтоб поверили.
   Зоотехник молча застыл, открыв рот.
  
   Несколько лет спустя дядя Илларион, закрыв птичник, направился домой. Начинало темнеть. Чтобы сократить путь, Илларион направился по тропке наискось, через подсолнечниковый массив. Со стороны Мошан ещё с утра гудел комбайн. Шёл обмолот уже высохших подсолнечниковых корзинок, заполненных тугими, ядреными семечками.
   Остановившись, Илларион налущил в ладонь с корзинки молодых семян. Несмотря на сгущающиеся сумерки, он обратил внимание, что большинство палок вокруг него стояли без шляпок. А в нескольких метрах от тропки лежали десять мешков уже выбитого и провеянного подсолнечника. Рядом с мешками лежало решето и небольшой брезент, на котором выколачивали корзинки и веяли подсолнечник. Кто-то, видимо целый день потрудившись в густом урожайном массиве, ждал темной ночи, чтобы перевезти ворованное домой.
   Пересчитав мешки, Илларион заботливо укрыл их брезентом. Сверху водрузил решето. Огляделся. Никого. Почти бегом направился в село. Через несколько минут он уже открывал калитку во двор, жившего неподалеку, Назара Жилюка - председателя колхоза. Тот, помывшись, сел за столик возле дворовой плиты, собираясь поужинать после беспокойного дня.
   Но поужинать вовремя в тот вечер председателю было не суждено. Выбитый кем-то подсолнечник в тот же вечер перевезли в склад. Наутро взвесили и оприходовали. За решетом и брезентом никто так и не пришёл. А осенью за добросовестный труд и революционную бдительность в деле охраны социалистической собственности правление колхоза премировало Иллариона новыми резиновыми сапогами.
  
   Правый берег Куболты, более крутой, но без обрывов был посечен множеством прямых неглубоких овражков. На самом верху, где начинались овражки, было несколько лисьих убежищ с множеством ходов. За овражками было поле, простирающееся до самого леса. С каждым годом овражки отвоевывали у поля полоску земли. Впоследствии весь склон был засажен акациями. Весной туда вывозили колхозный пчельник.
  
   Лес, по нашим детским меркам, был огромный, километр на полтора. Он был очень старым. На моей памяти это была площадь, занятая шиповником, терновником и огромными пнями. По лесному массиву были разбросано множество высоких деревьев дикой черешни. Самая мелкая - была настолько горькой, что горечь во рту ощущалась еще минимум полчаса. Была и полугорькая, больше белая с удлиненными розовобокими ягодами. Сладкая черешня была самой крупной и червивой. Червей в ягодах мы замечали, уже насытившись.
   В терновнике вили гнезда сороки и в конце мая - начале июня мы устраивали охотничьи набеги. Пробираясь между кустами терновника, с трудом добирались до сорочьих гнезд. Спешно забирали, клюющих руки, птенцов и исцарапанные в кровь, но довольные "полезной" добычей, выбирались на звериные тропы с оперенными, но еще не летающими сорочатами за пазухой. Сквозь заросли приходилось пробираться, как сквозь туннель, пригнувшись, либо на четвереньках.
   Тропы были вытоптаны животными. Мы ни разу не видели, но взрослые рассказывали, что лес был заселен лисами, дикими свиньями. Увидев темный кал вперемежку с непереваренными птичьими перьями, мы кричали, как индейцы, снявшие скальп бледнолицего, призывая остальных полюбоваться. Это были испражнения лисицы.
   Старики рассказывали, что до войны в лесу видели волков. Когда мы забирались вглубь леса и вокруг были видны лишь густые высокие кустарники и одиночные деревья, становилось жутковато. Под ложечкой появлялось какое-то щемящее с тошнотой чувство, которое проходило, как только выбирался на укатанную телегами дорогу к Куболте.
  
   Однажды, после первого класса, путешествуя по лесу с моим троюродным братом Броником Единаком и старшим нас на два года сыном школьной уборщицы Толей Ткачом, я не поделил с ними добытых из гнезд сорочат. В знак протеста я двинулся домой. Они вначале стали смеяться, говоря, что я иду в обратную сторону. Потом стали кричать вдогонку, но я уже закусил удила.
   И лишь выйдя на другой склон леса, я увидел незнакомую дорогу и мужчину с мальчиком моего возраста, едущих в бричке. Он и объяснил мне, где Елизаветовка. Разумеется, на молдавском языке. Я его прекрасно понял. Все естественные ориентиры, включая солнце, мгновенно встали на свои места. Обратную дорогу я пробежал безостановочно, пока не настиг друзей уже на противоположном подъеме из долины Куболты. Оказалось, как говорили тогда в селе, меня "взял блуд" и я потерял ориентацию.
   Родители так бы и не узнали , что я был в лесу и под Климауцами, но Броник всем рассказывал, как мне "скрутило свет", а я к тому же оказался непослушным спутником.
  
   Осенью того же пятьдесят четвертого я ходил в лес с бабушкой Софией, вернувшейся из Сибири. Мы собирали какие-то рыжие грибы, обильно растущие на пнях. Казалось, я никогда не видел такого обилия и разнообразия красок леса, как в тот день. На одних деревьях листья были еще зелеными до черноты, с фиолетовым оттенком, на других они уже были желтыми, на кустарнике горел багрянец десятков оттенков, а лесополоса по краю леса была лимонно-желтого цвета с розово-оранжевыми и красно-фиолетовыми вертикальными полосами.
   В пятьдесят пятом лес корчевали тракторами с огромными стальными бивнями спереди. Все мужское население колхоза шло в лес "бить пни". В тот год вдоль всего села у каждых ворот были горы битых пней. Горели они долго и жарко. В поддувале по вечерам ребятня любила печь картошку.
  
   А вообще топили соломой, палками, кочанами обрушенной кукурузы, головками подсолнечника, объедками кукурузных стеблей, подсолнечниковой шелухой с маслобойки, опилками. Для опилок и шелухи использовались специальные решетки для горения, иначе в печи периодически "бухало" и через дверцу и щели в печке вырывались струйки голубого дыма.
  
   Что касается Куболты, то это действительно был наш мир. Это была не только речка, не только место выпаса коров. Это был летний клуб моих сверстников, где мы обсуждали последние фильмы и прочитанные книги, пересказывали прочитанное, начинали курить...
   Часто мы пасли коров в колии (по очереди) скопом, несмотря на наказы родителей выбирать места, где трава повыше и погуще. С утра мы располагались на склоне против солнца, а к обеду мы переходили под тенистые ивы. Коровы разбредались по всей долине, часто заходили в посевы, что было недопустимо.
   А были просто вредные, которые до поры до времени паслись мирно, постепенно удаляясь. Как будто рассчитав дистанцию, корова внезапно срывалась с места и галопом влетала в середину колхозного массива. Там, как ни в чем не бывало, начинала спокойно пастись.
   Бегали за такими коровами по очереди, обегая ее и заготавливая, кроме палки с булавой на конце, полные карманы камней. Корова издали оценивала наш маневр, но выдерживала характер до конца - продолжала пастись. И лишь когда сокращение расстояния становилось для нее критическим, она срывалась с места и, подняв хвост, резво бежала, хватая на бегу плоды колхозного поля. Камни, как правило, летели мимо. Корова врезалась в центр стада и продолжала мирно пастись.
   Поскольку бегать было накладно, Андрей Суфрай, старше меня на три года и друживший с Тавиком, приспособил для верховой езды свою корову. Обвязав корову фуфайкой вместо седла, он верхом ездил выгонять заблудших. Корова шла медленно, но зато Андрей не шел пешком. Попробовали и остальные. Но другие коровы артачились, не поддавались дрессировке. Нашли компромисс. Андрей целый день лежал под ивой, а остальные на его корове по очереди наводили порядок в стаде.
   Все бы хорошо, но корова резко уменьшила надои. А тут еще и отцу Андрея какой-то доброжелатель нашептал. Надо же было Андрею в тот день сесть на корову, чтобы не утратить навыки верховой езды. Едва он успел выгнать провинившуюся корову, как внезапно увидел своего отца. Огромный, атлетически сложенный дядя Миша стоял на пригорке, опершись на длинную чабанскую палку. Что было, не скажу, но коров для верховой езды больше никто не использовал.
  
   Чаще всего мы играли под двумя огромными в несколько наших детских обхватов, двумя сросшимися ивами. До полутора метров в высоту между ивами было свободное пространство, напоминающее огромное дупло. Многие поколения юных пастухов пытались его расширить, выжигая внутри разведенным костром. Как только костер разгорался, начиналось выделение сока и огонь потухал.
   Мне, перешедшему в четвертый класс, было оказано доверие найти выход. В день выпаса в колии выбор пал на меня из-за того, что я уже читал, принадлежащий брату, учебник химии 10 класса. Из учебника химии 1954 года наглядными и актуальными оказались: реакция натрия с водой, реакция глицерина с марганцовкой, состав спичечных головок и соотношения составных частей пороха. (читатель при желании может проверить и убедиться, что тогдашний учебник химии мог бы стать достойным пособием террористов).
   Я долго не думал:
   - Нужна селитра. Много.
   Бывая в кузнице, я наблюдал, как Лузик не раз посыпал селитрой медленно разгорающийся курной уголь. Посыпанный селитрой уголь начинал гореть ярко. Селитра плавилась и из горна вырывались множественные языки шипящего фиолетового пламени
   Решили, что мешка хватит. Бумажные мешки с селитрой для удобрения навалом лежали под навесом, прилепленным к птичнику. Старшие с трудом донесли неполный надорванный мешок. Старательно собирали угли на кострищах, сухие ветки, бумагу, сухие коровьи лепешки. Раздался чей-то голос:
   - Ну, жидик! Если не будет гореть - убьём!
  
   Следовало ранее сказать, что наряду с фамилиями и именами в селе при персональном опознавании основное значение все же имели клички. Уменьшительный "партийный" псевдоним "Жидик" достался мне от отца.
   С детства отец остался совершенно один на один с собственной судьбой. Отвергнув роль приемного сына у зажиточного отчима, отец с раннего детства вкусил одиночества. Окончательно вернувшись на родное подворье в возрасте двенадцати лет, отец пас коров и овец у зажиточных сельчан. Весной собирал гусеницы в садах цаульского помещика Помера. Брался за любую, самую тяжелую и грязную работу.
   При всем этом, по словам бабы Софии, мамы и тетки Марии, отец ненавидел воровство. Ужиная однажды у хозяев после трудового дня, отец краем глаза заметил, что его напарник по работе сунул за пазуху хозяйскую ложку. Перелетев в прыжке через стол, отец вытащил из-за пазухи напарника ложку вместе с оторванным куском ветхой рубашки. Когда пришли хозяева, чтобы расплатиться, за столом сидел только мой отец. Тщательно вытертые, обе ложки и нож лежали рядком.
   Отец c гордостью говорил, что в своей жизни он никогда не дрался. Но с молодости и до глубокой старости никто из самых задиристых сельчан не отваживался с ним конфликтовать.
   До тридцать четвертого отец собственной обуви не имел. Донашивал чужое. Накопив триста румынских леев, в возрасте шестнадцати лет в одно из воскресений отправился пешком на станцию, т.е. в Дондюшаны, на базар, за сапогами. Долго ходил по рядам, где продавали коров, лошадей, телят, зерно. В самом углу базара под навесом скупали просоленные шкуры разной домашней живности. Рядом пожилой колченогий бричевский мясник Арон каждое воскресенье торговал мясом.
   Наконец, в самом конце ряда отец увидел новые яловые сапоги. Остановившись, он не мог отвести глаз. Продавец разрешил примерить. Сапоги были точь в точь, может быть чуть больше, чтобы уместились портянки. Отец нащупал в кармане свои триста леев.
   - Почем сапоги?
   - Четыреста пятьдесят. Если берешь, уступлю за четыреста.
   В мозгу моего шестнадцатилетнего отца защелкали счеты. Вспомнив, почем продавали бычка, барана, сколько стоил фунт мяса у Арона, по какой цене принимали просоленные шкуры, он почти бегом вернулся в скотный ряд. Крупного барана-двухлетка сторговал за триста леев. Освободив карман от накопленных более чем за год денег, пешком повел барана в село.
   На рассвете следующего дня с помощью соседа Юська Климова забил барана. Шкуру засолили сразу. До обеда распродал мясо. Тут же подсчитал выручку. В холщевой торбочке оказались четыреста десять леев. Плюс оставшаяся требуха - залог сытого желудка до следующего воскресенья. В ближайшее воскресенье рассвет встретил на базаре. Просоленную баранью шкуру сдал за сто леев. За пятьсот леев выторговал молодого бугая. И так по кругу. С четвертого по счету базара вел огромного вола. Через плечо были перекинуты, связанные за ушки, заветные яловые сапоги.
   У колодца за лесом остановился. Напоил вола, потом долго мыл ноги, оттирая ракушечником, огрубевшие от ходьбы босиком, подошвы. Когда ступни высохли, обул на босу ногу сапоги. Немного походил, притопывая. Потом снова разулся. Долго смотрел на, недавно сбитый об острый камень, почерневший ноготь большого пальца. Связав снова, сапоги перекинул через плечо. Так и привел вола босиком. Чтобы, не дай бог, не сбить блестящую черноту носков совершенно новых сапог.
   Изредка ездил в гости к старшему брату, дяде Симону, жившему в Димитрештах. В Бельцах, где дядя Симон работал стрелочником, отец не пропускал ни одного базара. Увидев, что почем, мгновенно ориентировался, сравнив с ценой в Дондюшанах. Закупал оптом, за что полагалась скидка. Приехав в Дондюшаны, на базаре никогда не стоял, отдавая все оптом "сидюхам" с той же скидкой. А разница ложилась в карман чистоганом.
   С отрочества в селе за отцом прочно и надолго закрепилась кличка "Никола-жид". В тридцать седьмом женился, через год родился Алеша. В сорок шестом, уже после войны, появился на свет Ваш покорный слуга. В детстве я не раз слышал, как тетка Мария, старшая сестра отца, восторгаясь его предприимчивостью, восклицала:
   - Вот жид!
   В отличие от меня, часто думающего задним числом, отца всегда отличали предприимчивость, оборотистость, умение просчитать ситуацию на несколько ходов вперед. В принятии решений всегда был независим. Помнил расписание движения поездов и автобусов по Дондюшанам, Могилев-Подольску, Бельцам и Сорокам. Зная расстояние, он мог с достаточной долей достоверности быстро вычислить в уме время прохождения автобуса через каждый населенный пункт по всему пути следования..
   Уже работая, я часто навещал родителей. Горделиво показывал новые почетные знаки и другие символы трудового отличия. От отличника до заслуженного и почетного... Отец, чтобы не обидеть меня, бросал взгляд на украшения моей груди и, помолчав, подводил итог:
   - Добре... Оно то добре. Красивые бляшки. А гроши где?
   Делать деньги в своей жизни я, к сожалению, так и не научился...
  
   А в целом, если вернуться к кличкам в совсем небольшом, исторически молодом моём селе всегда имели хождение прозвища. Они были привезенны предками еще с Подолья и присвоенные уже на новом месте. Меткие, звучные, сочные, образные! Чего стоят только(в алфавитном порядке, чтобы никто не обиделся) Бабай, он же Пацюк, Бабур, Балая, Балу, Баро, Бездюх, Билый, Боднар, Бондач, Бульбак, Бурачок, Буржук, Бэня, Ватля, Военный, Воренчеха, Галан, Гаргусь, Гарига, Гельчеха, Гергачка, Гия, Глухой, Глэй, Гойдамаха, Головатый, Гонза, Горобчик, Грубый, Групан, Гуз, Гукивский, Гуньгало, Гуня, Гунячин, Двадцать девятый, он же Рэмбо, Дидько, Директор, он же Блюндер, Дюсек, Жид, Жук, Зага, Зайчик, Зёнзя, Змэрзлый, Лисик, Кабрекало, Каролячка, Кацо, Кварта, Кекс, Козеня, Комиссар, Кривой, Крым, Крыс, Куза, он же Кула, Кручек, Лабатый, Лей, Лузик, Лэйба, Мальчик, Матрос, Маринеску, Мекэтэиха, Микидуца, Милиониха, Милиционер, он же Червоный, Мися, Морак, он же Сешка, Морда, Мурло, Мэтё, Мэшка, Мэщеха, Небо, Нуч, Нюнек, Нюня, Нянэк, Облэсный, Павук, Палута, Пендек, Пердун, Петляк, Пип, Песька, Поляк, Пэс, Рак, Робинзон, Русский, Руска, Рябой, Сесек, Сивониха, Стиляга, Суслик, Сянто, Трало, он же Мита, Точила, Тошка, Туля, Тэрэфэра, Улёта, Фикус, Фритка, Халат, Цойла, он же Молдован, Цыган, Чёрт, Чолата, Шанек, Штепунька, Штефанина, Штица, Шурга, Шуть, Яскоруньский, Ястропурец. Собрать воедино прозвища жителей моего села весело и с энтузиазмом помогали все без исключения добровольцы - односельчане. Только о кличках, их происхождениях и обладателях - моих земляках можно писать отдельную книгу, а то и докторскую диссертацию по актуальным аспектам этнографии отдельно взятого села.
  
   - Убьём. И утопим тут же, в Куболте!
   У меня заныло под ложечкой. Я засомневался, но подготовку начали дружно. На самый низ уложили смятую бумагу, потом тонкие сухие веточки, затем потолще. Коровьи лепешки с углями вперемежку обильно пересыпали селитрой. На самом верху расщелины высыпали остатки селитры и в оставшуюся щель затолкнули смятый бумажный мешок.
   Поджечь мне не доверили. Подожгли старшие сразу с двух сторон. Разгоралось вяло. Угроза в мой адрес повторилась. Вдруг огонь усилился, цвет пламени стал светло-фиолетовым. Зашипел выделяемый сок ивы. Сердце мое сжалось. Но от сока в этот раз, казалось, стало гореть еще сильнее. Я с облегчением перевел дух.
   Дальше наш костер разгорался очень быстро. Ивы с общей расщелиной превратились в громадный примус. Пламя гудело, казалось, на всю Куболту. На всякий случай мы отбежали подальше. Оглянулись. К счастью никого из взрослых в тот день на Куболте не было. Гул и шипение усиливались. Одна из ив дрогнула. С треском, как выстрел, чуть накренилась над Куболтой.
   - Тикай!
   Все бросились в сторону моста, оглядываясь. Внезапно остановились, глядя на деревья, которые стали раздвигаться. Между ивами появилось небо. Сначала рухнула ива, перекинувшаяся мостом через речку. Вскоре с треском повалилась вторая. Мы оцепенели. Сева, пасший в тот день за кого-то из родственников, крикнул:
   - Туши!
   Все бросились к ивам. Огонь уже затихал. Фуражками черпали воду и лили, пока не исчез последний дымок. Ногами и палками оставшиеся следы преступления сгребли в Куболту. Вода скрыла все.
   Не сговариваясь, скот отогнали за поворот лесополосы, к гребле, за которой в ста пятидесяти метрах уже была плопская территория. Туда же ушли и сами. На долине никто из нежелательных зрителей не появился. Около часа старательно пасли, не глядя друг другу в глаза. Потом всех прорвало. Перебивая друг друга, не слушая и не кончая фраз, обсуждали случившееся.
   Я остался жив. Претензий ко мне не было. Идея и методика оказались верными. Чуть-чуть не рассчитали дозу.
   Домой коров пригнали вовремя. Ночью, далеко, над Мошанами гремела гроза. На следующий день штатный объездчик и охранник всех времен Палута (Павло Мошняга) доложил председателю колхоза о том, что ночью молния ударила в иву на Куболте. Высланная нарядом бригада вручную пилила ивы целый день. Первые две нагруженные телеги выезжали в село перед закатом, когда очередные в колии пастухи гнали коров домой.
  
   Одним летом по краю пшеничных полей вокруг долины и на склонах расплодилось огромное количество сусликов. Они жили в норах, которые были несравненно больше паучьих. Нам нравилось наблюдать за этими пугливыми и забавными крапчатыми зверьками. Они часто стояли, как столбики неподалеку от своих нор и переговаривались удивительно высоким свистом, который не мог повторить даже Мирча Кучер. Он вообще мастерски передразнивал собак, котов, скворцов осенью, уток и даже ласточек.
   Выпасая коров на границе с мошанской территорией, мы с интересом смотрели, как мошанские ребята нашего возраста ведрами таскают воду из Куболты и заливают сусличьи норы, пока из них не покажется мокрый, сразу похудевший и подурневший зверек. Прижав его шею рогаточкой с длинной палкой, они убивали их и навязывали за ногу на длинную связку мертвых зверьков. Ребята рассказали нам, что за десять сусликов в правлении колхоза начисляют целый трудодень.
   Неисчислимые будущие богатства засверкали во взбудораженных наших головах. В тот же день мы договорились с бригадиром Василием Ивановичем Гориным. В конце каждого дня в правлении он будет принимать сусликов, и начислять нам трудодни, правда, на родителей. Я заготовил с вечера старое, но еще годное ведро. В качестве веревочек вытащил из старых ботинок длинные шнурки. Заснул с трудом. Перед моими глазами был я сам, стоявший с длинной связкой сусликов.
   Утром, выгоняя коров на Куболту, мы несли ведра, в которые уложили наши торбочки с едой. Спускаясь к долине, в лесополосе мы вырезали рогаточку. Пригнав коров на место, мы с ходу взялись за дело. Сначала шеренгой ходили по склону близ края поля, отмечали норки, вставляя в них ветки полыни. Затем черпали воду из Куболты и носили ее вверх по склону, что оказалось не таким уж легким делом. Выбрав норку, мы лили в нее воду.
   Из первой норки суслик вылез после полутора ведер воды. С замиранием сердца я следил, как из-под вспенившейся мутной воды показалась мордочка грызуна. Прижав рогаточкой суслика к краю норы, Мирча ловко схватил его за загривок. Встал, размахнувшись, с силой ударил об землю. Вытянувшийся, тот лежал без движения, только у носа появилось немного крови. Мне стало жалко зверька.
   В моей голове уже появились другие мысли. Захватить завтра густую авоську и в ней принести сусликов домой. Поселить в клеточке, а можно и вырыть яму на всех. А в каморе и сараях мешки с зерном, так что кормить есть чем. Я даже не подумал, как отреагируют родители на прибавление животных во дворе.
   - За водой! - скомандовал Мирча. Он смело вошел в роль лидера. Оказывается, он выливал сусликов уже не раз.
   Работа шла довольно споро. Единственным неудобством было то, что воду надо было носить в гору более пятидесяти метров. Убитых зверьков носили с собой в одном из ведер, которое оказалось дырявым. К обеду Мирча повязал за заднюю лапку сусликов в одну длинную связку.
   Пересчитали. Если на одного, то более чем достаточно; если на всех, то каждому выходит совсем мало. До вечера сусликов мы уже не выливали. Дрожали ноги, ныли натруженные руки. Отдыхали. Подсчитывали прибыль до конца месяца, а потом до конца лета.
   Пригнав коров в село, остановились возле правления. Дядя Васька пересчитал добычу.
   - Нормально! Только как распределять? Если на всех, то бумаги скоро не хватит, объяснил он.
   Решили, что сегодняшний заработок, как старший, получит Мирча. а дальше по возрасту до самого младшего. Огляделся. По возрасту я был предпоследним.
   - Не хватит сусликов, - подумал я. Но промолчал.
   Дядя Вася унес связку куда-то за правление колхоза.
   На второй день работа возобновилась. При поимке сусликов мы обходились без рогаточки. Как только суслик показывался, мы наловчились хватать его пальцами за шею сзади. Бывало, что на одну норку хватало чуть больше половины ведра воды. Были норки, в которые приходилось наливать три-четыре ведра. Иногда безрезультатно. В одну норку мы устали носить и наливать воду, пока не увидели, что вода струей выливается из другой норы, расположенной метра три-четыре ниже. У сусликов оказался запасной выход.
   В конце дня количество сусликов в связке было меньше, чем первый день.
   - Ничего! Завтра будет больше. А потом еще больше, - не унывал Мирча.
   На третий день сусликов оказалось меньше, чем вчера, хоть и ненамного. Мирча не унывал. Когда мы гнали коров домой, он, привязав корову, вынес со своего двора, стоявшего на углу при повороте в село, вчерашнюю связку сусликов и связал ее с сегодняшней.
   - Да-а, - никто не ожидал от Мирчи такой сообразительности.
   Сдавать сусликов поручили мне. Я пошел. Бригадир пересчитал связку дважды. Мне казалось, что дядя Вася слышит, как стучит мое сердце.
   - Добре, - протянул он и записал всю большую связку. У меня отлегло.
   - Выбрось сусликов в яму за туалетом.
   Он смотрел на меня, наклонив голову набок, приподняв одно плечо. Когда я повернулся идти, он неожиданно спросил:
   - I що, таки не найшли другого мотузочка, щоб перев'язати сусликiв?
   Я застыл, сердце остановилось. С трудом повернулся к нему:
   - Дядя Васька, не надо начислять. Только не говорите отцу.
   Из этого случая я извлек сразу несколько уроков на всю жизнь.
  
   Мы росли. Подражая взрослым, мы тайком закуривали. Приобретение папирос или сигарет в магазине было исключено. До вечера об этом уже знали родители. Возле клуба после киносеанса или танцев, идущие в колии завтра, собирали окурки. Утром, выгоняя коров на пастбище, мы подбирали окурки по улице вдоль села. Нагибаться нельзя было по той же причине, что и покупать курево.
   Дома тонким гвоздиком делали отверстие в конце палки и спичкой закрепляли цыганскую иглу. Увидев окурки самокрутки, сигареты или папиросы, мы, не наклоняясь, накалывали их на иголку и, пройдя несколько шагов, на ходу снимали их и прятали в карман.
   Придя на Куболту, мы потрошили окурки на лист ржавой жести, принесенной сюда из села, возможно, несколько лет назад такими же курильщиками. Оставляли напротив солнца высыхать. Сдвинув на половину папиросную бумагу с гильзы "Беломора", набивали табаком.
   Если гильз не было, крутили самокрутки. Поводя языком по бумаге, склеивали слюной. Иной раз слюны было столько, что самокрутка не загоралась. Такое табачное изделие ставили на жесть до полного высыхания.
   Если табака было мало, в лесополосе неподалеку собирали сухие кленовые листья. Их перетирали и перемешивали с табаком. Было не писаное правило. За два-три часа до возвращения домой не курить. Чтобы окончательно отбить окурочную вонь, при подъеме из долины Куболты, жевали веточки не горькой ароматной полыни, седыми кустиками рассеянной по всему склону.
   В малой каменоломне из плоских камней устроили очаг. В укромном месте рядом хранили кастрюлю. Захватив из дому сахар, пасшие в колии варили компоты из неспелой, еще кислющей алычи, таких же жардел, уже спелых вишен и, уже подсыхающих, ягод дикой черешни в изобилии растущих в лесополосе. Пили, уместнее сказать, ели с хлебом.
  
   При всей этой полудикой, близкой к беспризорщине вольнице, безалаберности, легкомысленном авантюризме мы постоянно читали. Читали дома, в клубе и на Куболте. В сельском клубе мы выпрашивали на день и перечитывали журналы, в широком ассортименте выписываемые сельсоветом и правлением колхоза.
   Тавик читал абсолютно все, как говорят, от корки до корки. Все понимал и помнил. Валенчик Натальский предпочитал "Техника молодежи" и "Наука и жизнь", " Вокруг света". Андрей Суфрай - "Наука и религия" и "Химия и жизнь". Это были ребята постарше. Я предпочитал "Юного техника" и "Юного натуралиста". И пытался угнаться за Тавиком. Все, кроме меня и Тавика, знали подробности биографии Пеле, Гаринчи и Мацолы. Футбол меня интересовал мало.
  
   Не таясь, скажу. Коллективные и командные игры меня не увлекали. Был подспудный, но осознаваемый страх, что не справлюсь, что мои промахи подведут всю команду. А возможно, срабатывал фактор внутреннего, глубоко загнанного подсознательного тщеславия, стремление показать результат в одиночку. Кто знает, что прячется во тьме нашей глубинной психики?
   Я занимался одиночными видами спорта. В школе это были бег, прыжки. Позже защищал спортивную честь института по фехтованию, военно-спортивному многоборью.
  
   После жнивья выпасание в колии было проще. Как только солнце поднималось, и высыхала роса, мы перегоняли стадо на стерню. После уборки зерновых, как правило, перепадали дожди. Через несколько дней стерня неузнаваемо менялась. Приглушенные более высокой и густой пшеницей или ячменем, пожухлые травы после косовицы буйно зеленели, шли в рост. Все скошенное поле покрывалось изумрудным ковром. Даже самые вредные и привередливые коровы умиротворенно паслись, не помышляя о забегах в колхозные массивы. Исключение составляли, пожалуй, только всегда лакомые для коров свекловичные поля.
   Мне нравилось выпасать стадо в колии во второй половине лета. С утра все село накрывала прохлада. Роса обильно покрывала растительность, особенно низкорастущие травы. Даже толстый слой шелковистой пыли в колеях дороги за ночь покрывался тонкой корочкой, легко разрушаемой нашими босыми ногами. И лишь после девяти-десяти часов утра роса, как говорили старики, поднималась. Мы перегоняли коров на стерню.
   Коровы в этот период выпаса не разбредались. Они медленно двигались фронтом в одном направлении. Зайдя метров на двести вперед, я ложился на уже высохшую и прогретую землю на пути стада. Во второй половине лета тело жадно ловило и впитывало солнечное тепло. Я любил подолгу лежать и смотреть вверх. Вокруг было только глубокое, уже меняющее цвет, августовское небо. Голубизна его становилась более насыщенной, приобретала зеленоватый оттенок бирюзы.
   Легкие, постоянно меняющие очертания, облака казались выше, а белая кайма их местами была ослепительной. Все тело пропитывалось уютным, не перегревающим теплом. Возникала ощущение, что время остановилось. Я погружался в легкое полузабытье. Вокруг была одна тишина и небо. В этой тишине и бездонной голубизне неба, казалось, я растворялся сам, переставал чувствовать свое тело.
   Ближе к полудню тишина пропитывалась чуть слышным, высоким, всепроникающим и одновременно невесомым звоном. Звон доносился отовсюду. Возникало ощущение, что звон заполняет все мое существо. Казалось, звенит сам воздух. Наступали покой и умиротворенность, с которыми не хотелось расставаться.
   Сквозь тишину и звон начинало прорываться характерное хрумканье травы на зубах насыщающихся коров. Звуки приближались и двигались вперед. Стадо неспешно обходило меня, двигаясь в поисках еще не тронутой травы. А меня накрывала тугая волна запаха парного молока, замешанного на аромате только что состриженной коровьими зубами зелени и, всегда сопровождающего стадо, легкого запаха свежего коровьего навоза.
   Во второй половине лета по краям лесополос собирали сушняк и разводили костер. Когда ветки прогорали, на жару пекли, налившиеся молочной желтизной, початки кукурузы. Уходя со стадом дальше, зарывали в жар уже налившиеся корнеплоды сахарной свеклы. Сверху накидывали сухие ветки, принесенные из, окаймляющей лес, лесополосы. Двигаясь в обратном направлении домой, мы разрывали кострище и, обдирая подгоревшую корку, поглощали сладкую ароматную мякоть.
  
   На пшеничных полях и Куболте ко мне "являлась" муза сочинительства. Я, как говорят, записывал в уме и помнил свои "шедевры". Придя домой, я записывал мои стихи в общую тетрадь. Посылал в редакции газет "Юный Ленинец" и "Пионерская правда". Ответа не было. А душа "поэта" требовала признания.
   Однажды, раньше времени с поля приехал отец, сидя сзади на мотоцикле. За рулем был корреспондент районной газеты "Трибуна" Калашников. Он фотографировал и писал репортаж о заготовке силоса в нашем колхозе. Бригадир попросил отца покормить журналиста. Как его зовут, я не знал, но услышал, что отец очень часто называет его Николаем Александровичем. Наверное, еще и потому, что Калашников фотографировал отца в вилами в руках.
   Мой отец любил, когда его фотографировали для газеты. Газета с его фотографией подолгу лежала на плюшевой скатерти круглого стола в большой комнате. Затем отец крепил газету кнопкой на стену рядом с зеркалом над сервантом. Так и висела желтеющая газета до очередной побелки.
   Когда я вошел в комнату, корреспондент сидел за столом. Его длинный красный нос был изуродован огромной бородавкой, из которой рос единственный черный вьющийся волос. Калашников свирепо высасывал содержимое прошлогоднего соленого помидора.
   Отец в это время в летней кухне жарил яичницу на сале. Воспользовавшись отсутствием отца, я попросил послушать мои стихи к песне о Куболте и напечатать их в газете. Я читал с листа. Журналист, перестав закусывать, внимательно слушал. Затем, взяв лист, прочитал:
   - У тебя есть чувство ритма. Ты, хоть не всегда, но в основном, соблюдаешь размер строки. Ты любишь природу, видишь подробности, которые другому кажутся мелочью.
   У меня перехватило дыхание. Мою грудь распирало. Я уже видел мое стихотворение, напечатанное в газете.
   - Но этого мало. Тебе нужно многому учиться. Сочинительство требует глубокого знания жизни, особенно поэзия. Ты должен много читать. Твое стихотворение в таком виде печатать нельзя. Над ним надо работать.
   Приземление было оглушительным. В это время со шкварчащей яичницей в большой сковороде вошел отец. Подавленный, я вышел. Через час, осилив совместно с отцом яичницу и оставив пустую бутылку, журналист, отчаянно газуя, поехал в район.
  
   Куболта
   Над горизонтом вставая,
   За солнцем шагал новый день.
   И травы роняли, качаясь,
   Росы золотую капель.
  
   Плыла, очертанья меняя,
   От клена столетнего тень.
   И низко к земле наклоняясь,
   Стоял обветшалый плетень.
  
   Вокруг все пылало и пело
   Гимн пробужденья Земле,
   И глухо ведро звенело
   В мрачной колодезной тьме.
  
   Жаворонок ввысь взлетая,
   В прозрачной повис синеве.
   Речушку из детского рая,
   Забыть невозможно вовек.
  
   Невзрачная речка Куболта
   Просторы лугов и полей.
   К ней ивы седые склонились,
   Бирюзовое небо над ней.
  
  

Не знаю, что стало со мною,

Печалью душа смущена.

До сих пор не дает мне покоя

Старинная сказка одна...

Генрих Гейне

Честь безумцу, который навеет

Человечеству сон золотой!

Пьер Жан Беранже

Одая

  
   - Э-ге-гей! Вылезайте уже! Хватит, вашу мать! - гортанный, слегка хрипловатый голос сторожа Гаргуся, казалось, усиливался водной гладью, пронизывал насквозь пространство над прудом. - Вылазьте наконец! А то вон сзади вербы зеленые повырастали! Сейчас я вас крапивою!
   Несмотря на много раз слышанные слова о зеленых вербах, которые, по преданию, вырастают у купающихся сверх меры, некоторые из младших опасливо оглядывали через плечо свои ягодицы, ярко выделяющиеся белизной на фоне загорелых детских тел. Старшие при этом снисходительно ухмылялись, хотя сами еще всего лишь два-три года назад при крике Гаргуся непроизвольно оглядывали себя.
   На гребле появлялся сторож Гаргусь и неторопливо приближался, держа в руках длинную жердь, к тонкому концу которой был привязан пучок крапивы. Гаргусь - было известное на несколько сел прозвище Иосифа Твердохлеба, стража порядка на Одае - трех колхозных прудах, плодородном колхозном огороде и двух садах.
   Старый сад, заложенный еще паном Соломкой, находился на южном берегу, а молодой колхозный сад был высажен после войны к северу от большого става.
   Неопределенного возраста, выгоревшая от постоянного пребывания под солнцем, крупноплетенная соломенная шляпа удивительно гармонировала с вислыми седыми усами, пожелтевшими по центру от табака. Обкуренная до черноты люлька, шляпа, усы и остро выпирающие скулы, обтянутые бронзово-серой морщинистой кожей делали лицо Гаргуся похожим на обличье чумака, виденное в старых школьных учебниках.
   Гаргусь вышагивал по гребле, с каждым шагом покачиваясь худым телом вперед. Малыши выскакивали из воды первыми, зажимали скомканную наспех одежду под мышкой и, в чем мать родила, пробегали дорогу, ведущую к гребле. Бежали, чтобы переждать грозу в виде Гаргуся во втором, или среднем ставу. Те, что постарше, подобрав одежду, неспешно одевались, точно рассчитывая время, необходимое Гаргусю для преодоления гребли и еще около ста метров до популярного места купания.
   Лишь шестнадцатилетний Алеша Кугут невозмутимо продолжал находиться в воде, попыхивая папироской "Бокс" за, дореформенных шестьдесят первого, сорок пять копеек. Папиросы "Бокс" и "Байкал" за семьдесят шесть копеек почему-то назывались гвоздиками. Демонстративно повернутая в сторону камышей, выцветшая под солнцем и без того соломенно-желтая, стриженная под "польку" шевелюра Алеши, даже не дрогнула при появлении на берегу Гаргуся.
   - Вылезай к чертовой матери, иначе одежду заберу. А возьмешь ее только в правлении! - стращал Гаргусь.
   - А ты попробуй! - сразу начинал на ты Алексей. - Там комсомольский билет. Я тебя предупредил. Отсидишь двенадцать лет, потом подумаешь, прежде чем нарушать закон. А для начала отсидишь пятнадцать суток за мать при малышах. Два раза помянул. И свидетелей полно. - кивал на нас комсомолец, выпуская кольца дыма.
   Выпустив дым, ощеривался широкой улыбкой, обнажая редкие крупные зубы:
   - Бери! Попробуй!
   Гаргусь, потянувшийся к одежде, видимо, уже подсчитал, сколько ему, семидесятилетнему, будет лет по возвращении из тюрьмы. Опасливо отдернув жердь, Гаргусь направился вдоль малинника через густые заросли цикуты, которую мы называли блэкит, в самый хвост озера, переходящий в непроходимые заросли трощи (тростника). На ходу он что-то бормотал себе под нос, временами озирался, а под конец в сердцах громко сплевывал в сторону:
   - Тьфу! Ха-алера!
   Алексей тоже сплевывал в воду окурок и, повернув голову в сторону малинника, окликал нас:
   - Хлопцы! Купайтесь, сколько влезет. Я отвечаю.
   Мы, все же стараясь не шуметь, входили в воду и группировались вокруг нашего кумира, комсомольца, способного упрятать в тюрьму самого Гаргуся.
   Уже после написания главы я узнал, что Алеша комсомольцем никогда не был. За комсомольский билет он выдавал немецкий портсигар, который постоянно носил в заднем кармане штанов. Заявления о приеме в комсомол он подавал, но ему каждый раз отказывали. Отказ мотивировали злостным хулиганством Алеши. Но больше ему мешали его независимость и анархизм - полное непочитание власть предержащих.
   Младшие, убежав на среднее, более мелкое озеро, больше не возвращались. Они барахтались в мутной воде, отпугивая от берега, кишащих в пруду уток. Не обращая внимания на вышедшую из небольшого птичника, расположенного под самой греблей большого става, птичницу Соню Фалиозу, малышня продолжала плескаться в грязной воде, часто поднимая со дна, оброненные утками яйца.
   Поднятые со дна яйца еще долго качались на мелких волнах между стрелками осоки, а потом снова, словно нехотя, медленно опускались на дно. Наплескавшись, малыши покидали озеро с резко потемневшей от ила кожей. Натянув трусы, приходили домой с прилипшими к плечам и, стриженным наголо, головам клочьями высохшей тины. После купания в озере дома их ждало отмывание.
   Мы же, чувствуя себя в безопасности возле Алеши, еще долго купались, ныряли, прыгая с разбега. В конце концов, мы насыщались купанием. Ополоснувшись в чистой воде соседнего заливчика, мы натягивали одежду и только сейчас в нас просыпались голодные болезненные спазмы под ложечкой. Появись сейчас, тут на берегу, буханка, пусть даже черствого хлеба, она была бы растерзана и уничтожена в мгновение ока. Но хлеба не было. Каждый раз мы обещали друг другу и себе: - в следующий раз захватить на Одаю побольше хлеба. Но каждый раз, выходя из дома сытыми, мы неизменно забывали об этом.
   Несмотря на голод, домой идти не хотелось. Если на Одаю мы бежали, выбирая кратчайшую дорогу, пересекали косогор по едва утоптанной тропке, то обратную дорогу мы выбирали подлинней. Как правило, мы переходили греблю и, не доходя до сторожки, поворачивали налево. Шли вдоль боросянской посадки, в которой часто можно было чем-нибудь поживиться. В июне уже можно было нарвать ранней черешни. Мы безошибочно знали деревья с горькими, как хина ягодами и обходили их. Предпочтение отдавали крупным бело-розовым сладким, с умеренной горчинкой, ягодам.
   В начале июля начинали зреть вишни. Сначала наливались упругим рубином светоянские, затем более мелкие и темные, почти черные, очень сладкие хруставки с терпким привкусом. А с середины июля все лесополосы желтели от поспевающих диких абрикос, которые мы называли мурелями. В центральной и южной Молдове их называют жарделями.
   В неглубокой лощинке, которую мы пересекали, дорога отделялась узкой полосой колхозного огорода от гребли самого нижнего, первого и второго, среднего става. Гребли были очерчены четкими линиями старых желтых ив, опустивших свои длинные ветки-нити в самую воду.
   В первый став давно уже не запускали мальков карпов. Но пруд буквально кишел карасями. Ежегодно при ловле рыбы для продажи в колхозном ларьке проводили сортировку. Мелких карпиков возвращали в большой став, а карасиков ведрами высыпали в первый и средний.
   Во втором ставу рыба приживалась плохо, вероятно по вине уток, которые, погрузив голову, ловили рыбешку целыми днями. Поймав, утки потом долго трясли головой и шеей, проталкивая еще живую снедь в зоб.
   Кроме того, во втором ставу вода была постоянно мутной, а на отмели у тростника пузырилась вскипающими и лопающими на поверхности пузырьками зловонного газа. По нашему единодушному мнению и к возмущению, образование пузырей происходило именно из-за частых испражнений птиц прямо в воду.
  
   В метрах десяти от начала гребли первого става на прямо срезанном пне старой ивы, казалось, день и ночь сидел мой троюродный брат Мирча Научак. Проучившись несколько лет у моего же двоюродного брата Штефана искусству портного, Мирча еще весной должен был идти в армию.
   В военкомате ему объявили отсрочку до осени. Вернувшись из военкомата, Мирча больше к Штефану не ходил. Призывы бригадира выйти на работы в колхозе Мирча сходу отметал, мотивируя, что осенью на службу, а там, по его постоянному выражению, война все спишет.
   Мирча сидел на пне неподвижно, подавшись вперед, как будто готовясь прыгнуть в воду. Взгляд его был прикован к двум пробковым поплавкам самодельных удочек, орешниковые удилища которых покоились на высоких рогатках, предусмотрительно воткнутых Мирчей в глубокий ил. Постоянную неподвижность Мирча нарушал лишь для прикуривания сигареты. Прикурив, Мирча снова обретал неподвижность идола.
   Пепел от приклеенной к нижней губе сигареты Мирча не стряхивал. Остыв, пепел бесшумно отваливался и скатывался, разваливаясь, до высохшего корня, закрученного змеей у ног рыболова.
   Постоянным спутником Мирчи был небольшой кудлатый пес непонятной породы. Весь облепленный репейником, пес, подобно хозяину, был неподвижен. Он лежал, положив свою острую, похожую на лисью, морду на вытянутые вперед лапы. Глаза его, казалось, неотрывно следили за поплавками. Когда поплавок начинал подрагивать, пес весь подбирался, торчащие уши его наклонялись вперед, как бы вслушиваясь в то, что происходит под водой вокруг поплавка.
   Когда поплавок погружался, следовала немедленная подсечка. Пойманных карасей Мирча вытаскивал из воды вверх и не спеша подводил к своей левой руке по воздуху. Пес вскакивал и тут же садился на задние лапы, преданно переводя взгляд с Мирчиного лица на трепыхающуюся на крючке рыбу.
   Рыбу с крючка Мирча снимал бережно, стараясь не повредить губу. Если карась был, по мнению Мирчи, годным для сковороды, Мирча отпускал его в погруженную наполовину в воду старую ивовую корзину, плетенную кем-то из стариков на дому для огородной бригады.
   Если на крючок попадалась мелочь, Мирча, покачав ее на руке, как бы взвешивая, бросал ее на середину гребли. Пес, внимательно следивший за каждым Мирчиным движением, мгновенно кидался к тому месту, где должна упасть рыбешка. Часто он хватал рыбу на лету. Следовал непродолжительный хруст и вскоре пес снова располагался рядом с Мирчей, молча глядя на мерно покачивающиеся на воде поплавки.
   Молчание пес неизменно нарушал только в случае, если на крючок случайно цеплялся рак. Пес вскакивал, отбегал, а затем, приближаясь почти ползком, начинал облаивать рака. Если Мирча отпускал рака на траву, пес, наскакивая, лаял и громко щелкал зубами в сантиметрах десяти от рака и тут же отскакивал. Не переносивший шума, Мирча, вытащив рака, тут же отправлял его в корзину, скрывая от собачьих глаз.
   Мы сворачивали с дороги на тропку, ведущую через лесополосу и огород к гребле и, стараясь не шуметь, тихо подходили к Мирче. Несмотря на нашу предострожность, Мирча, каждый раз, увидев нас, прикладывал палец к губам, призывая к тишине. Мы неспешно и молча располагались за Мирчиной спиной в тени ив, наблюдая за таинством рыболовного искусства. Закуривая, Мирча неизменно и уважительно предлагал каждому, выбитые из пачки щелчком ногтя, сигареты.
   Предлагал, несмотря на то, что был старше нас на целых восемь лет. Предлагал, зная, что тот, кто не курит, не возьмет. В этом был весь Мирча, в этом был неизменный своеобразный жест его вежливости. Миша и Вася Бенги, Броник Единак и Валёнчик Рябчинский, протянув руки, брали по сигарете. Прикрывая зажженную спичку ковшиком ладоней, Мирча давал каждому огня. Затем снова устанавливалось молчание, прерываемое всплеском по водной глади очередного выуженного карася.
   Взявшее дневной разбег, яркое летнее солнце начинало склоняться к закату. Пора было идти домой. Но уходить от Мирчи не хотелось. Было в нём что-то притягательное для нас, младших. Ко всем, без исключения, он относился серьезно, доброжелательно и уважительно. В нем не ощущалось чувства собственного превосходства. Даже к младшим. От Мирчи мы не опасались услышать обидное салага, салабон или еще обиднее - сопляк.
   Мирча охотно и серьезно рассказывал о прочитанном в школьных учебниках, хотя учился он неважно, а других книг не читал вообще. Так же серьезно он повествовал о реальном существовании дидька (черта), железной бабы (родственницы бабы Яги), о приметах, ворожбе, действии проклятий и других реальных и вымышленных чудесах, в которые мы, гораздо младше, уже не верили.
   Случайно встретив Мирчу на улице, можно было предложить ему, без опаски быть осмеянным, пробежаться наперегонки. Он всегда бежал очень серьезно, изо всех сил, часто обгоняя младшего, вызвавшего его на состязание. Переводя дыхание после бега, он пожимал плечами, наклоняя голову к плечу. Мирча как будто извинялся за вынужденно совершенный обгон...
   Посидев, мы поднимались, молча кивали Мирче, и уходили. Достигнув села, группа редела. Каждый направлялся к своему огороду.
  
   Как и Куболта, Одая на лето становилась целым миром нашего детства, притягательным центром для детворы и молодежи. Родители наши были далеки от восторга нашим неизменным стремлением убежать на ставы. Я не оговорился. Именно убежать.
   Мы убегали от дневной сельской скуки, убегали от надоевших дневных обязанностей накормить и напоить животных, наносить воды, нарвать и принести мешок травы. Мы убегали туда, где на несколько часов оказывались в совершенно другом, почти сказочном мире единства солнца, воды, зеленого царства деревьев и почти дикой вольницы.
   К побегу на Одаю мы готовились с утра. Надо было покормить живность и, главное, налить полные выварки воды, чтобы, пришедшие с поля родители, могли вымыться, нагревшейся за день, водой. Мне приходилось убегать сразу через огороды Гориных или Савчука, направляясь к Боросянам. И лишь достигнув долины, брал направо и на косогоре выходил на проселок, ведущий к Одае. Но это было уже далеко за пределами села.
   Такая предосторожность была оправдана. По собственной беспечности я тонул, безрассудно шагнув с вала, окружавшего гуркало (яма, омут - смысл.), на глубину. Вытащенный на берег, я долго откашливался. Меня сильно рвало. Оповещенные еще до моего прихода домой, родители, после проведенных репрессивных мероприятий, запретили мне ходить на став. Но я срывался, как срывается с привязи козленок. Почувствовав мало-мальскую волю, я немедленно убегал на ставы.
   Родители иногда узнавали о моих визитах на пруды от услужливого Броника. Но чаще я упорно отрицал свое пребывание на ставу и отцу оставалось только недоуменно пожимать плечами и качать головой. Однажды, когда я почти убедил родителей, что был в гостях у деда, Алёша, старше меня на восемь лет, коварно спросил:
   - Кто из сторожей сегодня дежурил? Гаргусь или Калуцкий?
   - Калуцкий. - ответил я и тут же осекся.
   Громкий хохот моих родственников не утихал долго. Но это было только один раз. В дальнейшем я всегда был готов к подобным провокациям.
  
   Пребывание на Одае не ограничивалось купанием. Каждый раз, как будто впервые, я тщательно обследовал всю территорию, прилегающую к ставам. Если берега первого и второго става, за исключением гребли, обсаженной ивами, были пустынными, то третий был окружен целым миром зеленого царства с ещё не открытыми мной тайнами.
   По всему периметру пруда на берегах росли вековые ивы, высаженные первыми поколениями Соломок, владельцев этой округи. В результате многолетнего подмыва берегов, корни со стороны става оголялись. Большая часть ивовых стволов склонялись, почти ложась на воду. Разбежавшись, мы взбегали по стволу до развилки толстых ветвей и, отталкиваясь, летели ласточкой два-три метра в воздухе и лишь затем, вытянув перед головой руки, скрывались под водой.
   Фигурой высшего пилотажа считалось умение после прыжка проплыть под водой достаточно большое расстояние. Устраивались соревнования по дальности подводного заплыва. Бессменным чемпионом много лет подряд был Гришка Твердохлеб, которого мы звали Фриткой. Он сам так произносил свое имя из-за того, что был шепелявым. С самого рождения и до старости его голова и тело были совершенно лишены волосяной растительности. Мы были твердо убеждены, что успехи Фритки в подводном плавании связаны именно с его тотальным облысением.
   Густо переплетенные под водой корни деревьев служили убежищем для крупных карпов, любивших отдыхать под берегом в полуденный зной. В поисках рачьих нор между подводными корнями, я не раз чувствовал прикосновение моих пальцев к скользкой чешуе рыб.
   Боря Мищишин, мой двоюродный брат, ловил рыбу руками настолько мастерски, что, казалось, на концах пальцев его рук были глаза. Нащупав пальцами рыбу, затаившуюся между корнями, Боря уже не упускал ее. Достойным учеником Бори стал мой одноклассник Женя Гусаков, не признававший ловлю рыбы снастями вообще. Я же, как ни старался, не смог поймать руками ни одной рыбы. Рыбы неизменно ускользали, а руки мои хватали переплетенные между собой корни.
   Но рыбная ловля не давала мне покоя. Если на первом, самом нижнем ставу разрешали ловить карасей, то в большом, самом верхнем, ловить рыбу было запрещено с первого года организации колхоза. Отец рассказывал, что в сороковые и пятидесятые годы рыба, отловленная в озере и проданная в ларьке и на базарах способствовала существенному пополнению колхозной кассы.
   Караси, выловленные в первом ставу, по всеобщему признанию, сильно отдавали тиной. Но не тина отталкивала меня от рыбалки в этом озере. Через трубу, врытую в гребле второго става, в первый став постоянно стекал мутный пенистый ручеек из второго пруда, где, как я писал, вода была мутной и вонючей из-за множества колхозных уток. Вода же в третьем всегда была чистой из-за родников, берущих начало в восточном хвосте озера. По мнению взрослых, караси и карпы из большого става отличались отменным вкусом.
   Подростки, да и некоторые взрослые, прячась в прибрежных кустах, ловили рыбу на самодельные удочки. К этому времени я уже вырос из того, чтобы верить тому, что крупную рыбу надо ловить на огромные крючки, выменянные у Лейбы за тряпки или яйца. Но мелкие крючки были большим дефицитом. Их привозили из Могилева парни, ездившие по воскресеньям на базар.
   Однажды я наткнулся в прибрежных кустах на Васю Томака из Боросян, который успешно ловил рыбу крючком из обычной швейной иголки, загнутой после нагрева в виде крючка. Надо было только подсекать резвее и, дернув, сразу выбрасывать карасей на берег.
   Я не привык терять времени. На следующий день, наспех позавтракав, я уже разжигал примус. Выбрал из маминой миниатюрной вышитой подушечки, в которую она втыкала иглы, подходящую иголку. Нагрев, загнул между зубцами вилки. Получилось вроде неплохо. Пропустил навощенную нитку десятого номера через ушко загнутой иглы, сложил вдвое, скрутил и снова навощил. Приладил пробковый поплавок. Готовую удочку, только без грузила, смотал на поплавок. Как заправский рыбак, крючок вонзил в пробку.
   Прибежав на став, выломал из длинного орешникового побега удилище, привязал к нему нитку. Достав из спичечного коробка припасенного червяка, одел его на свой крючок. Червяк налезать на крючок не желал, извивался, конец крючка в нескольких местах проткнул червя насквозь. Измучив в конец червя, поплевал на него, как это всегда делал Мирча Научак, и забросил удочку.
   Крючок, не нагруженный грузилом, погружался медленно. Часть нитки возле поплавка еще была на поверхности, как внезапно ушла под воду, потянув за собой поплавок. От неожиданности я резко дернул удочку. Выдернутый из воды карась перелетел через меня и шлепнулся в траву в двух метрах за моей спиной. Я бросился к, впервые пойманной в моей жизни, рыбе. В полете она успела освободиться от крючка. Сантиметров десять длиной, карасик бился в траве, ударами хвоста подбрасывая и переворачивая свое серебристое тело. Взяв в обе ладони упругую и скользкую рыбу, я первым делом почему-то понюхал ее.
   Накрутив нитку на удилище, я пристроил удочку внутрь куста между двумя прошлогодними побегами бузины. Положив карася в очередную за это лето фуражку, я побежал домой. Мне хотелось кричать всем встречным, что я поймал рыбу. Но что-то останавливало меня. У каждого колодца я останавливался и обливал мою рыбу водой. Так, в мокрой фуражке я и принес ее домой.
   Пустив рыбу в ведро с водой, приготовленной для коровы, я почти рысью натаскал полное корыто воды. Пустив в корыто карася, я понюхал мои руки. Почти судорожно, прерывисто я вдохнул аромат озерной воды, густо замешанный на запахе рыбы. Насмотревшись на карася, вольготно плавающего в корыте, я пошел в дальний конец сада, где на границе с огородом отец в прошлом году складывал навоз для удобрения огорода.
   В жирной, унавоженной земле я накопал столько червей, что хватило бы для прокорма нескольких десятков рыб. Собрав червей в консервную банку, я вернулся к корыту и не поверил своим глазам. Карася в корыте не было.
   - Неужели выпрыгнул? - подумал я и обошел корыто. Карася не было. Ничего не понимая, я поплелся к крыльцу. Сел, обхватив руками голову. Мое внимание привлекли куры, собравшиеся вокруг кота Мурика, что-то жующего у забора. Меня насторожил подозрительныйый хруст. Подойдя, я увидел, что Мурик успел уполовинить моего карася. У меня не хватило духу наказать Мурика. Увидев плавающего карася, он, скорее всего, подхватил его когтями. Мурик считал свою добычу вполне законной, так как при приближении петуха он начинал урчать с каким-то диким подвывом.
   Следующая рыбалка едва не закончилась скандалом. В тот день, как назло, не клевало. Я безуспешно менял червей на крючке и место ужения. Ничего не помогало. В расстройстве от неудачи, я потерял бдительность. За запрещенным на третьем ставу занятием меня застал очередной бригадир огородной бригады.
   На этот раз им был уже немолодой Иван Адамчук, точь в точь похожий на портрет Ворошилова, висящий в коридоре школы. Даже седые усики были такие же. Он прервал мою рыбалку. Удочку забрал с собой. Уходя, он пригрозил, что если я буду ловить рыбу в большом ставу, то в правлении оштрафуют моего отца так, что он целый месяц будет работать в колхозе бесплатно. Этого было достаточно.
  
   Зато я пристрастился к ловле раков. Водились они во множестве в норах между корнями ив. Лежа в воде у берега так, что была видна только, прижатая ухом к берегу, голова, я ощупывал подмытый обрыв берега. Найдя нору, я погружал в нее пальцы, а то и кисть, если нора была большая.
   Нащупав рака, я уже не упускал его. Если не удавалось схватить его пальцами за грудку, то, захватив пальцами усы поближе к голове, я не спеша вытягивал его из норы. Спешка могла привести к обрыву усов и рак мог остаться в своей крепости. Часто натыкался на клешни.
   Когда рак захватывал мой палец, я научился не отдергивать руку. Я захватывал клешню между указательным и большим пальцем и также, не спеша, вываживал рака, чтобы не оторвать его конечность. Указательные и большие пальцы моих рук были исчерчены продольными царапинами от клешневых коготков. Царапины были черными от въевшегося в кожу ила.
   Гораздо более неприятными были ощущения в случае, если рак, находившийся в норе, при дотрагивании моей руки, начинал защищаться. Он бил хвостом назад, резко выбрасывая тело вперед, навстречу опасности. Видимо так защищают раки свои жилища от захватчиков, претендующих на облюбованную чужую нору. При резком толчке рак больно колол мои пальцы.
   Особенно болезненным было попадание шипов, венчающих голову рака, под ноготь. Но и эта защитная мера не могла остановить моей охотничьей агрессии. Выдавив несколько капель крови, красным облачком, расходящейся в зеленоватой воде, я снова погружал пальцы в заветную нору. Бывало, что после двух-трех часов охоты, при выдавливании кровь, не сворачивающаяся в воде, выделялась сразу из нескольких проколов.
   Если берег под корнями был подмыт глубже и руки не доставали до стенки, приходилось, набрав воздуха подныривать. За один нырок чаще всего удавалось вытащить рака. Особенно крупные раки водились в глубокой водной пещере, вымытой под корнями огромной ивы, растущей наклонно поблизости от места нашего постоянного купания. Ныряние затягивалось, часто не хватало воздуха и мы вынуждены были выныривать, чтобы отдышаться и затем снова отправляться в темный подводный мир за добычей.
   Однажды, нырнув в самую отдаленную часть подводной пещеры, и ощупывая норы, я ощутил, что моя рука плещет по поверхности воды. Вынырнув, я отдышался и, набрав полную грудь воздуха, снова погрузился для исследования пещеры. Высунув в темноте голову из воды, я почувствовал что мой нос и рот находятся в воздухе. Я открыл глаза. Вокруг была абсолютная темень.
   Я рискнул. Выпустив немного воздуха, я осторожно вдохнул. Воздух был неожиданно свежим и прохладным, слегка пахнущим только что собранными грибами. Дышалось легко. Вытянув руки, я нащупал и вытащил одного за другим двух огромных раков, с которыми, набрав полные легкие воздуха, нырнул и вынырнул уже в двух метрах от берега. Вынырнув, я держал по раку в каждой руке.
   На берегу уже стали беспокоиться моей, необычно длительной задержкой дыхания. Вышвырнув раков на берег, я нырнул снова. Схватив одного крупного рака, я не стал искать второго. Я почувствовал, что мне начинает не хватать воздуха, как это бывало дома зимними вечерами, когда плотно укрываешься толстым одеялом на овечьей шерсти. Выйдя из воды, я не рассказал никому, оставив собственным этот весьма важный, по моему убеждению, секрет.
   Через пару дней я, не выдержав, поделился секретом с троюродным братом Васей Единаком, старшим братом Броника, моего одноклассника, неоднократно докладывавшего моим родителям о моих злоключениях. С Васей у меня почему-то сложились довольно доверительные отношения, несмотря на то, что он был старше меня на целых четыре года.
  
   Доверительность, перешедшая потом в здоровую, крепкую мужскую дружбу, сопровождала наши отношения до конца его короткой, но весьма яркой жизни. Побывав в очаге взрыва на полигоне в Семипалатинске весной 1963 года при испытании водородной бомбы, Вася вернулся домой демобилизованным по состоянию здоровья на год раньше срока.
   Заболел лучевой болезнью. В справке был указан совершенно другой диагноз. Долго никто не знал истины. Демобилизованные давали расписку о неразглашении государственной тайны.
   Вернувшемуся, по сути, инвалидом Советской армии, ему была предложена группа инвалидности по общему заболеванию. Глубоко запрятав обиду, Вася не сдался. Закончив заочно техникум, работал инженером по трудоемким работам в колхозе, главным механиком.
   Затем Василий Петрович был председателем сельского совета, вникая во все повседневные мелочи села, выбивая для родного села из районного руководства мыслимое и немыслимое. Затем стали отказывать почки. Сначала одна, потом другая. 11 июня 1980 года была сделана пересадка почки. Работала недолго. 11 сентября пересаженную почку удалили. Дожидаясь очередной донорской почки в Московском институте трансплантологии, тщательно расписал жене режиссуру собственных похорон.
   В возрасте тридцати восьми лет умер, не дождавшись органа от донора с нужной группой крови. Траурная церемония проходила 11 февраля 1981 дома и в здании сельского совета. Траурный оркестр в конце панихиды сыграл, заказанный Васей еще при жизни, марш "Прощание славянки". Вот такое роковое одиннадцатое число.
  
   Придя на озеро, мы взяли ломик, лежащий под дизельным насосом, подающим воду на колхозный огород. Удачно пробив между переплетенными корнями незаметное среди травы отверстие в весьма тонком слое дерна, мы получили возможность находиться в пещере под корнями почти шесть-семь минут. Лишь потом начинала ощущаться нехватка кислорода.
   Ныряли вроде бы в озеро. Развернувшись под водой, заплывали в нашу пещеру, где уже чуть-чуть брезжил, льющийся сверху, свет. Пробыв в ней время, достаточное для того, чтобы гнавший нас из озера Гаргусь начинал заикаться от страха, мы снова ныряли и показывались из воды на расстоянии не менее десяти метров от берега. Гаргусь долго ругался, не особенно стесняясь в выражениях. Восторгу ребятни не было предела. Скоро наша с Васей тайна стала всеобщим достоянием, потеряв при этом остроту ощущений у самих участников и зрителей этого незамысловатого спектакля.
   Однажды ночью разразилась гроза со шквальным ветром. Придя через пару дней на Одаю, мы увидели, что наша толстенная ива лежит горизонтально в воде, а корни, вывернувшись, были плотно прижаты ко дну там, где раньше мы вдыхали чистый подземный воздух. Обследовав упавшее дерево, Вася молча и выразительно посмотрел мне в глаза.
  
   Купались досыта, до одури. Купались до появления чувства пустоты под ложечкой. Это был не только голод. Мама, уже смирившаяся вкупе с отцом моими походами на ставы, утверждала, что вода высасывала из нас все соки. Выйдя из воды, я рассматривал побелевшие и сморщенные ладони и пальцы, ступни ног.
   Только оказавшись на берегу, чувствовал, насколько прохладная была в ставу вода. Все начинали дрожать сначала мелкой, переходящей в крупную, дрожью. Подбородок начинал дрожать так, что при разговоре часто лязгали друг о друга зубы. Многие начинали говорить, заикаясь. У всех, накупавшихся вволю, почему-то появлялось, чернеющее грязью, пятнышко под нижней губой.
   Мы ложились в центре большого круга, где трава была тщательно вытоптана, а почва измельчена в толстый слой серой пыли босыми ногами волейболистов. Волейбол неизменно сопровождал подростков и молодежь от школьной спортплощадки за сельским клубом и танцевальной площадки на бульваре, до Куболты и ставов. Пыль прогревалась гораздо быстрее, температура ее была гораздо выше, нежели травы, которая даже в знойные летние дни оставалась прохладной.
   Наиболее сообразительные, выйдя из воды, выкатывали мокрое тело в пыли, а затем растягивались под щедрым летним солнцем. Образовавшаяся тонкая корка грязи активнее впитывала в себя тепловые лучи. Мы лежали, отогреваясь, и чувствовали, как живительное тепло распространяется по всему телу. Затем создавалось впечатление, что тепло плывет в такт дыханию по животу и груди теплыми одуряющими волнами. Затем накатывала дремотная истома.
   Я лежал с закрытыми глазами и чувствовал, как теряется ощущение реальности. В ритм дыханию возникает чувство плавного покачивания вместе с землей. Звуки детских голосов, плеск воды под ладонями купающихся, ритмичный перестук дизельного насоса, подающего воду на огород звучали глуше, отдалялись и воспринимались как сигналы из совершенно другого мира.
   Наступал момент, когда все тело прогревалось настолько, что помимо воли диафрагма сокращалась, на миг прерывая дыхание. Это был сигнал подниматься. У перегревшихся возникало неприятное чувство тошноты, которая часто заканчивалась головной болью.
   Разбег. Прыжок. Вода внезапно обжигающе обволакивает все тело сразу. Еще не вынырнув, кажется, что воду можно не только пить, ею можно, широко открыв рот, еще и дышать. Преодолев соблазн, выныриваю и ложусь на спину. Над озером небо кажется насыщенно голубым, почти синим. В нескольких метрах проносятся, не замечаемые раньше ласточки, ловящие на ходу насекомых у самой воды. Глаза невольно смотрят на запад.
   Из-за горизонта выползает синяя, местами почти черная туча. Переваливаясь клубами, очерченными белой каймой, туча растет, занимая уже четверть небосклона. А над ставом еще жаркое белое солнце. Пора выходить. Отмыв остатки, превратившейся в тонкий слой жидкой грязи, пыли, прополоскав несколько раз стриженную голову, неохотно покидаю воду. Надо спешить домой. Если будет ливень, то пасущие по очереди, пригонят коров раньше. А дома никого. Может влететь от родителей.
  
   Едва высыхали дороги после дождя, нас снова, как говорили взрослые, несло на ставы. Похолодевшая за день-два ненастья вода заставляла двигаться резвее. Начинались догонялки в воде, заплывы на скорость. Из поколения в поколение на ставу устраивались игры в войну, где снарядами был, захваченный со дна, кашеобразный ил. Играли, становясь в круг, либо разделившись на команды.
   Захваченный в коротком нырке ил, швыряли в голову противника. Важно было нырнуть, захватить пригоршню ила погуще, вынырнуть, отвернувшись, чтобы тебя не подкараулили при появлении из воды и, уловив момент, коварно швырнуть грязь в только показавшуюся из-под воды голову противника.
   Попадали в ухо, чаще в глаза. Пораженный в глаз, покидал поле боя, подняв руку. Это означало, что раненого не бьют. Нарушившего кодекс чести били грязью всем скопом. И противники и "однополчане". Раненый промывал глаз, опуская и поднимая голову на "чистой" воде. В более серьезных случаях на помощь бросались все. К счастью, я не помню случая, чтобы в результате резкого удара илом лопнула барабанная перепонка или был поврежден глаз. В последующем, работая в ЛОР-глазном отделении, видел и то, и другое.
   Установилась прочная многолетняя традиция: каждое лето углублять гуркало (омут, водоворот, водопад - укр.) - яму в толстом слое ила в метрах двадцати от берега. Орудиями производства служили только наши руки. Нырнув на самое дно гуркала, пригоршней захватывали побольше ила и проплыв под водой, вываливали его в двух-трех метрах от ямы. После выныривания - небольшой отдых и снова все повторялось сначала. После боев и углубления гуркала вода надолго оставалась мутной, казалось, густела.
  
   В большом ставу несколько десятилетий дрейфовал "дуб". Так мы называли толстенное, потемневшее от времени и постоянного пребывания в воде бревно. По центру его был глубокий седловидный прогиб. Сам "дуб" был, скорее всего, стволом старой, возможно, вековой ивы. По словам деда Михася, "дуб" плавал в ставу ещё до войны. Его медленно носило ветром по всему озеру и прибивало к берегу в самых неожиданных местах. Зимой наш "дуб" прочно вмерзал в лёд.
   С наступлением купального сезона "дуб" подволакивали к южному берегу, к месту нашего постоянного купания. Так и колыхался он на волнах, прибитый к берегу, в одиночестве, пока его не седлал кто-либо из ребятни. Тут же, как по сигналу, к "дубу" устремлялась стайка мальчишек, стремясь устроиться в седловине бревна, как на лошади. Вместе легче грести ладонями. Двух-трёх всадников "дуб" выдерживал, заметно погружаясь в воду. Но как только еще кто-либо пытался оседлать водяного коня, бревно начинало медленно, а потом с ускорением поворачиваться вокруг своей оси. Мы мгновенно покидали плавсредство, остерегаясь ударов, появляющихся из-под воды, толстых, неровно спиленных, чёрных ветвей. Перевернувшись, "дуб" снова принимал исходное положение и, мерно покачиваясь, ждал новых седоков.
  
   По воскресеньям берега большого става становились особенно многолюдными. Часто приходили ребята и молодежь постарше из Плоп. Приходили, как правило, с волейбольным мячом и аккордеоном. Стихийно образовывались смешанные команды. В волейбол играли, используя вместо сетки туго натянутую между деревьями веревку.
   После купания под аккордеон пели песни. Особо чистым тенором выделялся голос Митики, закончившего медицинский техникум одновременно с братом Алексеем. Сейчас это уже был Дмитрий Андреевич Руссу, уважаемый всеми фельдшер Дондюшанской амбулатории при сахарном заводе.
   Сейчас встречи молодежи венчаются чаще всего застольями с алкоголем, подчас драками. Тогда я не помню случая, чтобы кто-то принес с собой на став спиртное. Расходились одновременно. Каждая группа шагала в свое село под общую песню. Пели общим хором, пока были слышны звуки аккордеона.
  
   Накупавшись, я любил в одиночестве обследовать территорию Одаи. Пляж, если так можно было назвать участок величиной с волейбольную площадку, переходил в малинник, заложенный, по словам деда, много десятилетий назад еще паном Соломкой. Несмотря на одичалость зарослей малинника, каждое лето мы вволю лакомились крупными ароматными ягодами.
   Женщины из огородной бригады почти ежедневно в июле собирали ягоды для колхозного ларька. Мы поглощали малину рядом с убиравшими ее женщинами. Не было случая, чтобы ребятне запрещали заходить в малинник. Условием было одно. Не сходить с протоптанных дорожек и не ломать побеги.
   За малинником длинной полосой располагалась колхозная пасека. Дальше росла группа огромных ореховых деревьев. Деревья были настолько старыми, что гниль сердцевины образовывала дупло. В дуплах устраивали гнезда различные птицы. Однажды, засунув руку в глубокое дупло, я схватил что-то мягкое и теплое и тут же почувствовал сильную боль на кончике среднего пальца.
   Невзирая на боль, я вытащил из дупла летучую мышь. Она была так удивительно хороша, что я положил ее в нагрудный карман рубашки, застегнул клапан и принес домой. Дома я поместил ее в небольшую картонную коробочку, предварительно насыпав туда пшеницы и семечек, наивно полагая, что летучие мыши питаются также, как и обычные.
   Я решил содержать летучую мышь в неволе и даже получить от нее потомство, скрестив ее, если не найду пару, на худой конец, с обычной. Тогда я был твёрдо уверен, что от такого скрещивания получу мышат, только крылья у них них будут короче. Спрятав коробочку на полке под навесом, я отправился в магазин, чтобы выпросить более просторную коробку. Продавец охотно подарил мне большую картонную коробку из под папирос "Север".
   Притащив коробку домой, я, к огромному своему огорчению, мыши в маленькой коробочке не нашел. Обследовав коробочку, я обнаружил, что в самом углу мышь прогрызла отверстие и обрела свободу. Было непостижимо, как летучая мышь с такими огромными крыльями пролезла через такую крохотную дырочку.
   Приехавший на каникулы после практики брат, студент медицинского института, выслушав мой рассказ, спросил, когда это было. Вздохнув с облегчением, он сказал, что укусов летучих мышей надо избегать, так как они являются переносчиками бешенства. Кроме того, сказал Алеша, в дупле могут прятаться на день ядовитые гадюки.
   Поскольку гадюка меня не кусала, я расспросил брата о признаках бешенства у людей. После его объяснений, я сразу почувствовал во рту обилие слюны. Но Алеша успокоил меня, сказав, что время для заболевания бешенством уже давно прошло. Во рту снова стало сухо. Но привычку шарить по дуплам брат отбил надолго.
   За орешником была межа, густо заросшая пасленом. Летом мы его не трогали, зная, по рассказам моего деда Михася, что зеленый паслен сильно ядовит. Спелый, уже черный и мягкий паслен, можно есть. Дед рассказывал, что в голодовку баба Явдоха пекла очень вкусные пирожки из остатков ржаной муки, отрубей и паслена.
   Далее вдоль берега, вплоть до молодого сада берег был занят густыми зарослями бузины. Мы ломали прямые побеги и, принеся домой, делали пукалки, стреляющие из пробок, приготовленных из тщательно пережеванной конопляной кудели. Ближе к воде в огромном количестве рос блэкит (цикута). Из зеленых побегов цикуты мы делали сыкалки для стрельбы струей воды.
   Чтобы попасть посуху на противоположный берег вытянутого хвоста става, надо было обойти непроходимые заросли мелкого ивняка, тянущегося вверх по пологому склону узкой полосой более ста метров. Я предпочитал перейти преграду вброд, раздвигая руками плотные стебли камыша. Вода редко доходила до середины бедра.
   Ощупывая ногами дно, осторожно шагал по мелководью. Над водой крутыми виражами начинали сновать, поднятые мной, стрекозы. Убегая от меня, шелестела камышами испуганная водяная курочка. Подошвы ног ощущали мягкие трубочки гниющих стеблей. Иногда чувствовал скользкое прикосновение потревоженной рыбы. Мимо ног, щекочуще, как будто живые, поднимались бесчисленные пузырьки болотного газа с неприятным запахом протухшего яйца. На середине я останавливался. С замиранием сердца чувствовал, как ноги медленно продолжают погружаться в толщу ила. Как только вода доходила до паха, спешно выдергивал из обволакивающей вязкой топи одну за другой ноги и, уже не задерживаясь, шагал к противоположному берегу.
   Выйдя на берег, растягивался ничком на, казалось, еще никем не тронутой, прохладной траве передохнуть. От болотного газа слегка кружилась голова. Покинутый противоположный берег каждый раз первые мгновения казался незнакомым.
   Первым делом обследовал густой прибрежный кустарник. В развилках и переплетениях тонких ветвей почти круглые свои гнезда искусно прятали щеглики (щеглы). Далее следовали заросли бузины вперемежку с колючими кустами шиповника. Между ними густо росли валериана и дикий чеснок. Узкую ленту опушки до самой пахоты с солнечной стороны устлал земляничный ковер. Под жарким солнцем на кочках грелись серой и неправдоподобно изумрудной окраски юркие ящерицы. При приближении они молниеносно скрывались в траве.
   Северный хвост озера переходил в небольшое болото. Дальше густой кустарник клином подходил к дороге, за которой рос молодой фруктовый сад, высаженный колхозом в конце сороковых годов. Справа был колхозный огород, упирающийся лесополосу соседнего колхоза. Я обходил болотистый клин из-за обилия густой череды, колючки которой в великом множестве намертво впивались в мои трусы. Я шел к дороге по краю огорода, на ходу срывая пупырчатые темные огурцы и незрелые, только начинающие розоветь помидоры. К плотине возвращался уже по узкой, стисненной лебедой, полынью и высоким чертополохом, дороге.
   Полукруглый мыс, разделяющий северный хвост с основным зеркалом става, венчал курган, насыпанный кем-то из многочисленной династии Соломок. По рассказам деда Михася, курган в начале двадцатого века был около семи-восьми метров высотой. На вершину его вела деревянная лестница. Сама вершина представляла собой площадку, радиусом не менее трех метров. На вершине стояла беседка на шести столбах. В беседке стоял круглый стол, по кругу которого стояли, врытые в землю, шесть удобных скамеечек с ажурными спинками.
   В двустах метрах выше от северного хвоста става лежало загадочное кладбище, которому, по преданиям, много столетий. В селе его называли турецким цвентаром (cmentarz - кладбище польск.). Кладбище было уставлено могильными камнями на широком основании. Некоторые из надгробий, лежали. Лицевая сторона всех стоящих надгробий была обращена строго на юг.
   На гладко отесанной лицевой поверхности надгробий были непонятные надписи, действительно отдаленно напоминавшие арабскую вязь. Между надгробиями было несколько старых деревьев, часть из которых превратились в высокие пни.
   Во времена моего детства в летний период кладбище посещали студенты Кишиневского университета. С ними была невысокого роста, сухонькая пожилая женщина в больших круглых очках, за которыми ее светло-голубые глаза казались огромными. Студенты делали зарисовки в альбомах, рулеткой замеряли надгробия, фотографировали камни и надписи, что-то тщательно записывали.
  
   В начале девяностых началась повальная приватизация, в том числе и земель. Будучи в селе, я поехал на клубничное поле, находившееся рядом с кладбищем. Камней на месте кладбища уже не было. При приватизации участок попал в имущественную квоту. На вопрос, куда делись надгробия, каждый бывший руководитель стыдливо кивал на предыдущего. Кладбище, пережившее многие социальные потрясения, революцию, двадцать два года в составе королевской Румынии, вторую мировую войну, горбачевской перестройки и ее последствий не перенесло, бесследно исчезло. Как говорится, концы в воду.
  
   Купальный сезон на ставу, как правило, начинали после последнего звонка. Тогда это было 23 мая. Но один раз, возможно в пятьдесят седьмом, мы на несколько минут окунулись в воду второго мая. Закрывали сезон, бывало, во второй половине сентября, несмотря на то, что после Ильина дня (2 августа) купаться нам родители уже запрещали.
   Один раз в порыве охотничьего азарта мы полезли в воду в конце октября. Возвращаясь из колхозного сада, куда вся школа вышла подбирать падалицу, мы увидели утку, плавающую посреди озера. Поскольку перелет птиц мы видели раньше, было решено, что эта утка не способна летать. Раздевшись, пять самых отчаянных залезли в озеро с разных сторон и стали одновременно приближаться к утке.
   Сначала она вела себя довольно спокойно. По мере нашего приближения утка начала метаться. Мы уже считали ее своей. Когда кольцо окружения сжалось еще на пару метров, утка, слегка разбежавшись по воде, довольно резво взлетела. Лишь тогда мы почувствовали, как окоченели. Обратный путь мы бежали без остановок до села. Удивительно, но никто из охотников не заболел.
  
   С Одаей и большим ставом связано несколько легенд, большинство из которых возникли, вероятно, из буйных мальчишеских фантазий. Как и все легенды, они прочно увязаны с местами и событиями, часть из которых действительно имели место.
   Многим поколениям юных рыболовов не давала покоя легенда о гигантской рыбе-матке, обитающей в ставу около ста лет. Согласно преданию, пан Соломка, увидев в сетях огромную рыбину, пойманную по его заданию нанятыми крестьянами, раздумал выставить ее на для угощения на предстоящем балу. По его просьбе совсем еще молодой коваль Прокоп, раскалив шило, сделал два отверстия в пластинках, прикрывающих жабры. В эти отверстия он вдел золотые сережки. Рыбу отпустили обратно в став.
   С тех пор покой покинул любителей рыбной ловли. Каждый мечтал выудить именно карпа с золотыми кульчиками (серьгами). Масла в огонь подлила учительница биологии и географии Людмила Трофимовна, которая на уроке рассказала, что карп живет до двухсот лет.
   Бывая в кузне, я не выдержал и спросил старого Коваля напрямик, цеплял ли он серьги пановому карпу. Прокоп пробурчал в ответ что-то непонятное. Когда я повторил вопрос, Коваль, отвернувшись, начал усиленно стучать молотком по раскаленному железу. Такая неопределенность еще больше разворошила наше воображение. Стало ясно, что Коваль дал клятву пану Соломке о неразглашении тайны и хранит ее до сих пор.
   Возле гребли часто наблюдали извилистую линию пузырьков, длиною до трех метров. Фритка Твердохлеб с присущей ему серьезностью, объяснял, что это огромные змеи, способные задушить человека, а тем более ребенка. При расспросах все родители, не сговариваясь, единогласно подтверждали Фриткину правоту. Все они надеялись, что хоть что-нибудь оттолкнет их чад от частых визитов на ставы или по, крайней мере, от заплывов в глубокие места.
   Старики рассказывали, что ночью в ставу раздаются громкие жалобные стоны, вызывая у слышавших их, леденящий душу страх. По преданию, это стонут души не вытащенных из воды утопленников, умоляя найти тело и похоронить по христиански. Тогда души упокоятся и перестанут взывать по ночам.
   Рассказывали, что на турецком погосте по ночам зажигаются таинственные голубые огни, а Мирча Кучер утверждал, что он сам слышал от Горки (Григория) Унгуряна, что тот в свою очередь лично видел ночью на Соломкином кургане появившуюся ниоткуда старинную беседку, в которой за столом сидел сам пан и громко рыдал с причитаниями и рвал на себе волосы. Рассказывая об увиденном, сам Горка, по утверждению Мирчи, горько рыдал, сопереживая пану.
   Все эти легенды с ходу разбивались о Тавиковы объяснения, откуда взялась каждая легенда.
   - Рыбе, по прихоти пана, вполне могли вдеть серьги.- объяснял пятнадцатилетний Тавик, перешедший уже в десятый класс, так как в школу тетка Раина отправила его с шести лет.
   - Но с серьгами рыба подвержена большой опасности зацепиться за коряги или за утащенные, либо просто утерянные снасти и могла погибнуть от голода. А возможно другое. Пана давным-давно уже нет, а рыбу мог кто-либо поймать. Отдавать серьги некому. Рыбу давно могли съесть, а серьги, возможно, носит чья-то жена или дочь.
   - Что касается водяных змей, то такими могут быть только ужи. Но они гораздо меньших размеров и часто всплывают, чтобы набрать воздух. - продолжал Тавик.- скорее всего это карпы роются в иле в поисках корма. А по ночам могут вопить совы или филин, а может и лиса голодная подвывает. Какие могут быть голубые огоньки на кладбище? Там масса трухлявых пней, а в них живут мелкие червячки, светлячки называются.
   - Но Горка своими глазами видел пана в беседке. Не станет старый человек врать. - не сдавался Мирча.
   - А ты не спросил Горку, сколько стопок он выпил, перед тем как видел пана. А что Горка плакал, так может то вовсе не слезы, а водка лилась из Горкиных глаз. - окончательно сокрушал Тавик одну за другой все без исключения легенды.
   Широко открыв рот, я с изумлением слушал каждое Тавиково слово. И когда только он успевает столько читать? Да еще и запоминать!
   Общение с Тавиком внесло свою весомую лепту в формирование моего критического отношения к суевериям и легендам.
  
   Но одну романтическую легенду, поражающую хитросплетениями выдуманной истории с имевшей место действительностью в прошлом и настоящем, привожу со всеми подробностями.
  
   Старики утверждали, что метров двести выше, где сейчас находится берег восточного хвоста большого става издревле бил из-под земли мощный источник чистейшей, как хрусталь, воды. Бурный поток несся вниз по склону. На повороте поток сливался с быстрой речкой Боросянкой, берущей начало из трех мощных изворов в котловине, называемой Понорами за селом Боросяны со стороны Брайково. Далее речка делила село на две половины.
  
   Свое название речка Боросянка получила от того, что на ее берегах были плодородные пастбища, на которых паслись отары тучных (толстых, боросаных) овец. По бытующему преданию, первых людей, поселившиеся в этих местах более шестисот лет назад и пасших овец, звали Боросянами. Один из Боросянов, разбогатев, якобы стал владеть этой землей.
   В 16 - 17 веках во время нашествия чумы село Боросяны дважды, как и соседнее Брайково, вымирало полностью. Пустовавшие дома через годы заселялись пришлыми людьми из других мест Бессарабии и Украины, удиравшими с насиженных мест от чумы и турецкого нашествия. Со второй половины восемьнадцатого века до настоящего времени жителей по фамилии Боросян в селе не было.
  
   Затем, пробегая по долине зигзагами, Боросянка проходила место, где сейчас находятся самые крайние дома нижней части Елизаветовки. Самой Елизаветовки тогда еще в помине не было. На том самом месте, где сейчас находится, вытянутое в одну линию, село, протекала тихая безымянная речка, которая на долине сливалась с более мощной Боросянкой. Далее никогда не пересыхающая Боросянка текла по лощине между холмами и впадала в Куболту там, где сейчас находится северо-восточная окраина Плоп.
  
   В пятистах метрах восточнее последней излучины Боросянки перед слиянием с Куболтой, находилось, построенное в начале восемнадцатого века, имение пана Барановского. От имения Соломок до Барановских напрямик через пологую возвышенность было чуть больше полутора километров. По дороге - больше трех. В самом начале войны имение дотла было разрушено советской авиацией, бомбившей остановившуюся там на постой крупную немецко-фашистскую часть.
   После войны в окрестностях бывшего имения устроили сельский скотомогильник. Оставшиеся развалины разнесли по кирпичикам. Во времена моего детства у многих пожилых сельчан цыплята пили воду, налитую в квадратные печные кафельные корытца, унесенные с развалин бывшего имения. Тогда я был убежден, что весь дом Барановских был очень нарядным и целиком состоял из узорчатых зелёно-голубых и желто-рыжих блестящих глазурованных изразцов.
  
   Самих Плоп тогда тоже не было. Первые дома стали появляться лишь в 1776 году. Куболта, берущая начало на окраине села Паустово, что под Окницей, на своем пути впитывала воду из множества крупных источников. Только в окрестностях Плоп Куболта вбирала в себя воду более, чем из двадцати изворов. Однако самым крупным родником, питающим Куболту, всегда считался источник на горе к западу от села Городище.
   Все окружающие источник и поток земли принадлежали поколениям польских помещиков Соломок. Там стояло, ныне срытое, родовое поместье. Поток в нескольких местах запрудили и в чистые ставы запустили рыбу. Мимо поместья проходила дорога, которая вела от Тырново через Цауль, Плопы и Городище на Сороки.
  
   ...В незапамятные времена большой отряд турок возвращался из удачного похода. Награбленное везли на десятках подвод. Только одного золота был целый воз, который тянули четверо быков. Возле каждого колеса вышагивал янычар, постоянно поливая ступицу и ось водой. Воду везли в бурдюках следующие за золотом три арбы.
   На территории Бессарабии лютовала чума. Не обошла она и отряд турок, который редел на глазах. Стала реальной угроза полного вымирания войска. Заболевший паша, предчувствуя свою кончину, позвал трех сыновей, бывших с ним в походе. Он приказал сыновьям бросить кожаные мешки с золотом в глубокий источник и налегке мчаться в Измаил. Оставшимся в живых надлежало из поколения в поколение передавать секрет о спрятанных сокровищах. Так и поступили. Отрубив головы всем, кто помогал им свалить золото в источник, сыновья паши ночью покинули лагерь и поскакали в Измаил...
  
   Забитый тяжелым золотом источник иссяк. На поверхность земли пробились несколько небольших родников, которые, образовав небольшое узкое болото, с трудом подпитывали ставы. Некогда полноводный поток пересох. Но мощная подземная река искала выход на поверхность.
   Нашла она его в четырех-пяти километрах строго на восток, в самой лощине долины Кайнар между Городище и Кришкауцами. Как только вода вырвалась из подземного плена в Кайнар, иссякли источники и высохла сама речка Боросянка до самой Куболты. Только каждой весной воды из таявших снегов несутся мутным потоком, напоминаюшим о том, что в прошлом по долине проходило русло некогда полноводной речки.
   Вырвавшийся из-под земли сквозь камни источник и сегодня подпитывает речку Кайнар, выбрасывая на поверхность около пятидесяти литров кристально чистой воды всего лишь за одну секунду. Сейчас там стоит цех по производству минеральной воды "Кришкауць"
  
   Исчезновение мощного источника, питавшего пруды Одаи и трех крупных изворов, образующих речку Боросянку и внезапное извержение воды в долине реки Кайнар имеет и более прозаическое объяснение. Причиной внезапного изчезновения водоемов, питающих их источников и внезапного выхода воды на поверхность в другом месте, являются так называемые карстовые процессы.
   Само карстовое явление представляет собой реакцию выщелачивания или растворения трещиноватых известняковых пород как подземными, так и поверхностными водами. В результате растворения на поверхности образуются западающие формы рельефа (воронки, впадины, котловины и полья), а также различные полости, каналы и пещеры в глубине пород.
   Сама наклонная котловина диаметром около 300 метров, берущая начало сразу же за северной окраиной Боросян и окружающая ее территория издавна и по сегодняшний день зовется Понорами. Поноры - наклонные и вертикальные отверстия, возникающие при пересечении трещин в карстовых массивах. Отсюда и легенды о существовании подземных ходов длиной до 15 км, берущих начало за окраиной Боросян и выходящих на крутые прибрежные склоны Днестра.
   Карстовыми процессами объясняется и периодическое, по свидетельству старожилов, внезапное и таинственное исчезновение в прошлом озер, расположенных в полье между Брайково, Боросянами, Сударкой и Городище. Уже на моей памяти имело место внезапное исчезновение относительно большого, длинного, но узкого озера, расположенного северо-восточнее Боросян...
   В начале девяностых мы с Женей увлеклись ловлей раков. Несколько лет подряд короткими бреднями-раколовками мы цедили воду большинства озер района. Осенью девяносто четвертого, с поворота дороги, ведущей от Брайково к Сударке, наше внимание привлекло длинное озеро, находившееся в долине между Боросянами и Сударкой. При расспросах выяснилось, что озеро кишит карасями и раками. Это озеро мы и наметили для облова будущим летом.
   В первой половине лета девяносто пятого мы вновь проезжали по этой дороге. На повороте мой взгляд уловил непривычную неправильность ландшафта, которую я не успел осознать. Лишь затормозив и выйдя из автомобиля, я увидел вместо водной глади озера тусклую поверхность высохшего и растрескавшегося ила. Пасшие коров, мальчишки рассказали, что озеро исчезло, как говорят, в одночасье еще в середине мая.
   Исчезнувшее вместе с водной живностью озеро находилось на расстоянии 2,5 км. от Боросянской котловины. Но в отличие от бывшей речки Боросянки и источника на Одае, озеро находилось за водоразделом бассейна Куболты. Само озеро и прилежащая территория Понор входят в бассейн реки Кайнар.
   В Поноры, находящиеся на расстоянии 3-4 километров от Елизаветовки, в начале пятидесятых мои родители ходили пешком на прашовку колхозных полей. Поднимались затемно. Мама успевала подоить корову. Отец носил воду, потом привязывал корову к столбу ворот со стороны улицы. Пастух, позже гнавший стадо на Куболту, по ходу освобождал всех привязанных коров. Закинув сапы за плечо, через огороды соседей напротив, родители спешили в поле. Рассвет, рассказывала мама, бывало, встречали уже в поле за Боросянами, на юго-западном склоне Понор.
   Меня, спящего дошкольника, запирали в доме на квадратный черный висячий замок. Проснувшись, я выбирался через окно и закрывал его с помощью длинной палки. Выпивал оставленную мамой под макитрой кружку выдоенного утром, еще хранящего живое тепло, молока. Не спеша, самостоятельно отправлялся в недавно открытые колхозные ясли-сад, с существованием которых я уже к тому времени смирился.
  
   Сменялись поколения Соломок, рождались и разрастались новые села. Последний из Соломок, пан Каетан, бывало, большую часть дня проводил в беседке, наблюдая за работающими крестьянами. Почти весь день курилась его длинная, диковинной формы и причудливо изогнутая янтарная трубка, подаренная ему его кумом Радзивиллом, с которым пан Каетан подружился на крестинах у Ржеусских.
   Владея великолепным родовым замком в Несвиже, Адам Радзивилл беспрестанно носился по Европе, шокируя общество сопровождающим его целым табуном молодых дам, отбитых на дуэлях у мужей и бесконечными рассказами о воинских подвигах, которые он лично совершал два-три века тому назад.
   В качестве ответного дара, а больше из доброго расположения, Соломка почти ежегодно слал Радзивиллу обоз различных сортов вин из винограда, черенки которых привозил его управляющий из Греции и Италии. Бессарабское вино Радзивилл возил с собой по городам Европы, поражая всех способностью выпить за день несколько кухолей. Кухоль Радзивилла вмещал в себя около четверти ведра.
  
   Пани Стефания, супруга Каетана, проводила дни безвыездно, простаивая часами у кругового окна в фонарике имения, либо наигрывая на клавесине что-то грустное. Так проходили дни, месяцы, годы. А детей все не было. Несостоявшееся материнство исподволь иссушало некогда искрящуюся красотой и здоровьем наследницу обедневшего рода Бискупских, когда-то претендовавших на польскую корону.
   Глазами, подернутыми слезной поволокой, пани с тоской смотрела на детей, играющих в незамысловатые игры бедняков. Это были дети батраков, приходящие с родителями в имение по утрам в предвкушении сытного обеда в людской, где обедали их родители. Одно время пани обратила внимание на сероглазого малыша, единственного сына вдовы Павлины Унгурян, исполняющей должность прачки и птичницы. Мальчика, как и мать тоже звали Павел.
   Пани Стефания приглашала мальчонку в покои, баловала сладостями, учила играть на клавесине. Маму Павла пани перевела в экономки. Но когда пани предложила Павлине, чтобы маленький Павло оставался на ночь, Павлина взяла расчет и больше в имении не появлялась. Вместе с ней с глаз и из сердца пани Стефании исчез и Павел, который стал проводить дни в детских играх под деревянным мостом, соединяющим тогда обе половины Боросян.
   После ухода Павлины, уведшей Павла, пани совсем опустила руки. Все время проводила в комнатах. Клавесин был заброшен. Даже приехавшие погостить из Вильно и Барановичей, тоже бездетные, старшие сестры не могли отвлечь младшую сестру от неуемной тоски. Проводив сестер, Стефания стала все чаще прикладываться к бокалу с розовым вином.
  
   Пан Каетан, занятый хозяйственными заботами, не замечал состояния жены. Он целиком ушел в заботы о благоустройстве усадьбы. В то лето вырыли новый подвал, разбили ореховый сад, заложили малинник.
   Однажды, когда он ревниво наблюдал, как рабочие отпускали в озеро, привезенных из самой Свислочи, мальков красного карпа, не сразу обратил внимание на деликатное покашливание управляющего. Пан оглянулся. Теребя поля соломенной шляпы, управляющий сообщил о девушке, пришедшей издалека в поисках работы.
   - Вроде покорливая. И руки у нее натруженные. Только по украински и по молдавски разговаривает неважно. Может поговорите, пан Каетан?
   Соломка кивнул. Управляющий жестом подозвал девушку, стоявшую под ореховым деревом. Та приблизилась. Невысокого роста, сильно смуглая для здешних мест, с черными, как смоль волосами, крупными кудрями, спадающими на плечи. Но поразили пана глаза. Огромные, миндалевидной формы, они словно обволакивали пана внимательным и властным взором. Соломка, не любивший, чтобы кто-то был сильнее и, тем более, подавлял его волю, недовольно дернул плечом, и приказал управляющему:
   - Отведи к пани. Ей, кажется, нужна горничная или экономка. Может пригодится.
   И, повернувшись к рабочим, сливающим воду с мальками, гневно закричал:
   - Ниже! Каду ниже опускайте, пся крев!
  
   Размеренно проходили дни, недели. Прошло два месяца. Перед закатом, когда батраки готовились расходиться, перед паном снова стоял управляющий:
   - Пан, я должен вам сказать про Марию.
   - Какую еще Марию?
   - Вашу новую экономку. Я же ее привел. Но вот незадача.
   - Говори, не тяни!
   - Простите, пан. Но она по ночам выходит из флигеля и уходит наверх. Туда где начинается болото. Сядет на камень и сидит, пока светать не начинает. Сам уже неделю слежу за ней. А вчера в полночь приехали двое. Лошадей привязали до морвы (тутовое дерево, шелковица), что на самом верху. А сами пешком подошли к Марии и о чем-то долго и тихо говорили. Потом спорили. Оба черные. То ли цыгане, то ли турки. Луна светила, я видел. Как бы беды не было.
   Вечером пан Каетан потушил свечи и уселся в кресло у окна, выходящего на флигель. Все было спокойно. В небольшой комнатушке флигеля горела свеча. Пан смачно зевнул и тряхнул головой, отгоняя сон. В это время свет в окне флигеля погас. Пан Каетан всматривался в темноту.
   Темная тень скользнула от дверей флигеля к задней калитке. Пан тихо спустился и вышел во двор. Семенящая к болоту тень уже скрылась в высоком кустарнике. Пан Каетан крался следом, держа наготове пистоль, которым можно было свалить быка.
   За крайними кустами пан притаился. На фоне лунного неба чернели три фигуры. Они о чем-то тихо говорили. Один из них пошел вверх по склону, щупая землю длинной палкой. Потом вернулся. Так же тихо поговорив, разошлись. Девушка по тропинке, огибающей сад, направилась в сторону усадьбы.
   Стараясь не шуметь, пан побежал напрямик. Когда он поднялся на крыльцо флигеля, увидел Марию, спешившую со странного свидания. Затаившись, пан ждал девушку в крохотных сенях флигеля. Скоро послышались легкие шаги. Не скрипнув, открылась дверь и Мария проскользнула во флигель. На пороге комнаты остановилась. Что-то ее насторожило. Затем подошла к кровати и, не зажигая свечу, Мария стала раздеваться.
   Пан, не таясь, вышел из своего укрытия. Девушка обернулась и сдавленно вскрикнула. Рука ее протянулась к столу и схватила какой-то продолговатый предмет. Будучи наготове, пан перехватил ее руку и, вывернув, обезоружил девушку. Оказывается, девушка схватила со стола роговой гребень с длинной ручкой. Пан Каетан усмехнулся и, не выпуская руки, спросил:
   - Ты куда ходила? Кто эти люди? Что вы задумали?
   Пан Каетан увидел в, отражающих лунный свет, глазах девушки неподдельный ужас. Мария поняла, что за ней следили.
   - Нет! Не надо! Ничего плохого! Не могу сказать. - она почти кричала, но крик ее был необычно тихим.
   Соломка ослабил хватку. Девушка, вырвав свою руку из могучей ладони пана, метнулась к двери. Пан одним прыжком настиг ее и в бешенстве крикнул:
   - Говори! Что вы хотите? Кто ты?
   Девушка молча вырывалась. Обезумев от страха, она царапала его шею, потом впилась острыми зубами в предплечье Соломки. Для него этот укус был не сильнее укуса комара. Но рассвирепевший от сопротивления, пан Каетан отбросил экономку от себя. Но уже она, как разозленная дикая кошка, стиснув зубы, не выпускала его руки. Мария упала на кровать, увлекая за собой пана Каетана...
   ...Крадучись, пан покинул флигель на рассвете. Почти каждую ночь, как только гасла свеча в крохотной комнатушке экономки, пан покидал свою половину и на цыпочках крался к флигелю. Пани Стефания, занятая своими переживаниями и болячками, крепко спала. Помогали опийные капли, выписанные сорокским лекарем. Когда у Марии округлился живот, управляющий обнародовал свои выводы. Из его слов было ясно, что один из приходивших на край болота был любовником экономки.
  
   В одну ночь, пани Стефании, несмотря на принятую изрядную дозу опийных капель, не спалось. Поселившаяся в душе тревога не давала уснуть. Далеко за полночь что-то толкнуло ее с постели. Наспех одевшись, она побежала по коридору к заднему крыльцу. В комнате мужа раздавался мощный храп. Что-то гнало пани к флигелю, в котором, несмотря на поздний час, окно светилось ярче, чем обычно.
   Первое, что бросилось в глаза вошедшей пани Стефании, это были две толстые, горящие в подсвечнике, свечи. Мария, лежавшая в постели, при виде пани широко открыла рот в беззвучном крике ужаса. Глаза ее неестественно расширились. Даже сквозь природную смуглость поражала неестественная бледность ее лица. Пани несмело приблизилась. Девушка, испугавшись, ослабевшей рукой сделала отталкивающий жест. Пани Стефания увидела, что девушка буквально плавает в крови.
   В это время окровавленный сверток из льняной простыни, лежащий рядом с девушкой зашевелился и запищал. Стефания, ни разу не испытавшая ранее чувства материнства, бросилась к свертку. Лихорадочно развернув, она увидела новорожденную девочку с уже перевязанной пуповиной. Кожа новорожденной была гораздо темнее, чем у матери.
   Мария попыталась привстать, но тут же ее голова бессильно опустилась на подушку. Пани, прикрыв новорожденную, бросилась вон из флигеля. Вбежав в дом, она громко закричала, призывая на помощь. Дверь в конце коридора открылась и горничная, спавшая там, выбежала в темноту коридора.
   - Скорее! Мария умирает! - закричала Стефания и толкнула дверь в спальню мужа. Пан Каетан недовольно повернул голову:
   - Что стряслось?
   - Мария умирает! - истерично закричала пани Стефания.
   Пана Каетана как ветром сдуло с кровати.
   - Что с ней?
   - Девочку родила...
   - Так родила или умирает?
   - Родила и умирает. Быстрее!
   Пан Каетан, как был, босиком побежал к флигелю. Женщины за ним. Вбежав, он бросился к кровати.
   - Мария!
   Мария открыла глаза и совершенно ясным взором посмотрела в глаза пана.
   - Я не Мария. Я Мерием, непокорная. А это Айла, лунный свет. - тихо, но внятно сказала роженица, показывая ослабевшей рукой сначала на дочь, а потом в сторону окна, за которым светила полная луна.
   Пан Каетан молча слушал. Взгляд его непроизвольно последовал за рукой Марии.
   - В ту самую первую ночь луна светила так же ярко. - совсем некстати пронеслось в голове пана Каетана.
   Он тряхнул крупной головой, словно прогоняя от себя неуместные мысли. Мария-Мерием продолжала слабеющим голосом:
   - Там золото. Много. Не надо трогать. Много крови. Если тронуть, будет еще больше.
   Услышав о крови, пан Каетан только сейчас увидел, что Мария тонет в собственной крови. Он беспомощно оглянулся на женщин. Те растерянно молчали. Казалось, что Мария на несколько коротких фраз потратила последние силы. Она бессильно откинула голову и закрыла глаза.
   Видно было, что она угасает на глазах. Через пару минут она стала зевать так часто, что, казалось, все вокруг ей наскучило, и она хочет скорее уснуть. Выдохнув, Мария попыталась вдохнуть или зевнуть и застыла с приоткрытым ртом. Ее некогда алые губы побелели.
   Пан Каетан стоял, ошеломленный. Казалось, он еще не до конца понял, что произошло. Зато пани Стефания за несколько минут уже успела примерить себя к новой роли. Ее движения обрели уверенность.
   Перебрав скудный скарб своей, уже бывшей, экономки, вытащила чистую рубаху, разорвала ее и перепеленала ребенка. Взяв новорожденную, совершенно спокойно лежавшую на ее руках, она бросила взгляд на тело матери. Казалось, что это неподвижное тело уже мешает, еще не оформившимся, лихорадочно снующим в ее голове, мыслям.
  
   Марию похоронили по православному обряду, хотя Соломки были католиками. Девочку кормила грудью рослая молодая женщина из Городище, у которой на день раньше сын, трижды обвитый пуповиной, задохнулся в родах. Кормилице с девочкой отвели самую просторную комнату на солнечной половине пани Стефании.
   Девочку решили крестить в католичестве в костеле Могилев-Подольска. И тут встал вопрос об имени.
   - Что тебе говорила Мария об именах? - спросила пани Стефания.
   Пан Каетан, казалось, потерял свою привычную властность. Пожав плечами, он неуверенно промолвил:
   - Айна или Айла? Не помню точно.
   - Анна - хорошее имя. - согласно кивнула пани Стефания.
   Она уже взяла бразды правления в доме в свои руки. Энергии у нее стало, хоть отбавляй. После рождения девочки в свои сорок лет она стала выглядеть намного моложе и привлекательнее.
  
   Через две недели у кормилицы, в грудях которой молока хватило бы на троих, началась лихорадка. Левая грудь увеличилась вдвое, покраснела. Затем вся левая половина груди и левая рука вздулись, стали багрово-синюшными. Из Могилева привезли единственного в округе лекаря-хирурга Лейзеровича. Врач тут же вскрыл огромный зловонный гнойник. Вставив в рану привезенную марлю, прокипяченную в соленой воде, хирург, дав наставления, уехал.
   К вечеру кормилицу вновь трясло в жестокой лихорадке. Ночью она потеряла сознание. А к полудню следующего дня кормилицы не стало. За сутки, на панском фаэтоне, в поисках кормилицы управляющий объехал Городище, потом, погнав коней вскачь, направился в Плопы, затем в Цауль. Вернулся безрезультатно.
   Горничная, по указанию Стефании, тщательно вымыла вымя одной из коров, надоила молока. Разведя пополам с водой, девочку напоили из бутылки, в горлышко которой вставили, свернутый в жгут, кусочек льняного полотна.
   Насытившись, девочка успокоилась. Но через день из-за резей в животе она кричала уже безостановочно. Стефания забрала Анету, как она теперь называла девочку, в свою спальню. Всю ночь она не сомкнула глаз, укачивая ребенка. Анета, словно почувствовав, что стало причиной ее болей, отказывалась от коровьего молока. Теперь она беспрестанно кричала еще и от голода.
   К утру у Стефании от усталости слипались глаза. От бессонницы подташнивало. Ей казалось, что от погружения в спасительный сон ее удерживают только крики девочки. В полузабытьи и полном изнеможении Стефания присела на кровать. Ей хотелось только одного. Чтобы Анета перестала плакать.
   Не отдавая отчета своим действиям, Стефания разорвала на груди сорочку и приложила девочку к своей, ни разу не кормившей, груди. Анета жадно схватила сосок, глубоко поглотив и сжав десенками с неожиданной для ее крошечного ротика силой. Стефания вскрикнула так, как вскрикивала в далекой молодости, когда полный сил Каетан, целуя ее груди и, ставшие твердыми, розовые соски, терял чувство меры и больно и сладко прикусывал их своими молодыми зубами.
   Затем тело Стефании охватило расслабление, близкое к небытию. Она совершенно перестала чувствовать свое собственное тело. Необычная, ни разу не испытанная легкость, казалось, приподняла ее высоко-высоко. Отяжелевшие, уставшие за ночь от непривычно долгого ношения живого детского тельца, руки перестали чувствовать вес Анеты.
   Теплые волны, неуемно и ритмично зарождающиеся в глубине, то-ли в ногах, то-ли где-то в самом низу живота, усиливались, поднимаясь все выше. Волны захватывали весь живот, заставляли его судорожно сокращаться, вызывая чуть слышный сладкий короткий стон.
   Стефания потеряла ощущение реальности. Ей казалось, что она растворилась, плавая в вечности и не желая ее покидать. Усиливающиеся волны достигали груди, перекрывая на миг дыхание. Она почувствовала нарастающую тяжесть в грудях. Два горячих вулкана, казалось, готовы взорвать их, вырываясь наружу.
   Голова пани неестественно запрокинулась. Лицо ее на миг исказилось, рот страдальчески приоткрылся. Нескончаемая, казалось вечная сладостная судорога захватила все ее тело, особенно спину. Перекрывающие дыхание конвульсии пронизывали ее снизу доверху и сверху донизу. Стефания ощущала пульсирующие толчки внутри головы, остановившееся было дыхание вновь становилось частым-частым.
   Сидя с открытыми глазами, она перестала видеть. Ей стало казаться, что в ушах ее тихими торжественными голосами поют ангелы. Анета продолжала терзать сосок Стефании, вызывая особое, никогда ранее не испытанное ею чувство облегчения, освобождения от чего-то гнетущего, тяжелым грузом лежавшего в ее душе десятилетиями. Непередаваемое, казалось, божественное томление пронизало всё её тело вплоть до кончиков пальцев рук и ног.
   - Вот так я готова умереть. - пронеслось в ее голове.
   На какие-то мгновения она потеряла сознание.
   Очнувшись, она увидела, что девочка отвалилась от груди. Видимо устала. Стефания, тоже уставшая, хотела только спать. Ей показалось, что руки ее на миг дрогнули, выпуская ее Анету. От страха уронить девочку Стефания прижала ее к себе. Сонливость сняло, как рукой.
   Она с тревогой посмотрела на личико Анеты и не поверила своим глазам. Из ее соска на щеку ребенка медленными каплями капало молоко. Ее молоко! Анета тихо и удовлетворенно сопела, причмокивая розовыми, слегка набухшими от недавней работы, губками.
   Каетану, разделяющему тревогу за здоровье дочери с неустанными заботами по хозяйству, новость о появлении молока Стефания сообщила только вечером. Управляющему было указано прекратить поиски кормилицы.
   Необычная новость разнеслась по Сорокской округе. В православных церквях служили молебны о снизошедшей божьей благодати. Женщины из окрестных сел, работающие в имении, при встрече со Стефанией, гуляющей с Анетой на руках, низко кланялись, как поклонялись в церкви иконе пресвятой богородицы.
   Пан Каетан, наоборот, еще не отошел от событий той ночи, когда умерла Мария. Он с удивлением, как будто не узнавая, смотрел на свою жену и тут же переводил взгляд на девочку. В отличие от Стефании он никак не мог войти в свою новую роль. День и ночь его мучила неотвязная мысль, что, подарив жизнь дочери, он отнял ее у матери.
  
   Девочка подрастала. Темно-бронзовая, почти шоколадная кожа, отличала ее от всех детей. Отправляясь в Сороки или Тырново, родители ловили на себе и девочке недоуменные взгляды. Подрастающая девочка ничего этого не замечала. Она, казалось, не осознавала, что ее кожа по цвету отличается от кожи других детей.
   У девочки были такие же, как у Марии большие миндалевидные глаза. Намечалась такая же небольшая горбинка на носу. Вот только чуть выдающийся подбородок Анны напоминал пани Стефании другой. И уши. Пани Стефания отлично помнила крохотные уши Марии, ее чуть удлиненные мочки, как будто предназначенные для ношения самых изысканных сережек. Более плоские ушные раковины Анны были плотно прижаты, а книзу заканчивались без мочек, как у...
   Пани Стефания сначала прогоняла от себя, становившиеся навязчивыми мысли. Женщина давно заметила, что когда она переводит взгляд с лица девочки на мужа, ему становится неуютно. В такой момент пан Каетан невольно отворачивался, а то и вообще, ссутулясь, уходил.
   Со временем пани Стефания уже не отгоняла от себя мысли о возможном отцовстве Каетана. Наоборот, она начинала воспринимать ситуацию, как предначертание свыше, как божественный промысел. Ей уже хотелось, чтобы действительность была именно такой. Тогда, думала она, все становится на свои места. Девочка растет в родной семье. Мысли о том, что она не родная мать все реже стали приходить ей в голову.
   Наоборот, у пани Стефании стало появляться неприятное чувство ревности, когда она видела, что девочка обращается с какой-либо просьбой к Каетану, а не к ней или, когда он играет с девочкой больше времени, чем, по ее разумению, должен был играть.
   Пани Стефания все чаще вспоминала ночь, когда появилась на свет Анна. Не зря что-то заставило ее тогда не уснуть, покинуть постель именно тогда, когда она это сделала. Она со страхом прогоняла мысли о том, что если бы она опоздала, девочка могла умереть.
   Но еще чаще Стефания с каким-то животным удовлетворением благодарила Матку Боску, истово при этом крестясь, стыдливо упрашивая простить ей грехи, что она все же пришла вовремя, а не раньше, когда Марию можно было еще спасти.
   Постепенно образ Марии стирался в ее голове как образ матери Анеты. Пани Стефания, помимо желания, преломляла в своих мыслях образ Марии. Роль Марии в ее сознании начинала восприниматься аналогично роли кормилицы или няньки, которые, выполнив свою миссию, должны были покинуть ее семью, не оставив никакого следа в душе ее дочери. В душе дочери единственное место должна занимать она, Стефания, настоящая мать.
   Пани Стефания баловала девочку, заказывая для нее сладости у часто ездившего в Сороки и Могилев управляющего. Одевала Анету как маленькую принцессу, заказывая ей платья в Тырново у самой мадам Коган. Когда девочке исполнилось семь лет, пан Соломка привез из Сорок гувернантку, которую рекомендовал ему знакомый сорокский богач Негинэ.
  
   Между тем, когда Анне исполнилось девять лет, в самой пани Стефании что-то надломилось. Ее необычная активность и бурная деятельность, фонтаном бившая через край после рождения Анеты, куда-то исчезли. Стефанией все чаще одолевала апатия, полное безразличие к окружающим, к пану Каетану и подрастающей Анете. Проходя по коридору за чем-нибудь в другую комнату, она внезапно застывала на полпути. Очнувшись, она чаще всего забывала, куда и зачем шла.
   Она перестала заказывать платья, которые раньше ворохами привозили ей лучшие портные округи. Обычно очень щепетильная в одежде, пани Стефания могла одеться не по сезону нелепо, выйти без шляпы. Временами ее одолевали сильные головные боли, с трудом проходившие после лошадиных доз морфийных капель.
   Общительная, веселая, предупредительная, пани Стефания постепенно становилась угрюмой. Временами апатия сменялась ничем не объяснимой тупой, молчаливой злобностью. Обычно умеренная в еде, Стефания временами обретала волчий аппетит, сменяющийся длительным полным безразличием к пище. Она могла сидеть часами неподвижно, уставившись в одну точку.
   Успехи Анеты, быстро схватывающей уроки, ее не радовали. Не радовали ее и коммерческие успехи пана Каетана, заключившего выгодные контракты на поставку вина и скота в Москву и Санкт-Петербург. Предложение пана Каетана пригласить врачей она, любившая в молодости лечиться, восприняла более чем безразлично. И лишь, когда она во время обеда стала ронять взятые в правую руку ложку или нож, когда при ходьбе она стала спотыкаться и подтягивать правую ногу, пан Соломка был обеспокоен по-настоящему.
   В Сороках, куда он повез жену, осмотревший ее доктор посоветовал пану Каетану обратиться к тому же Лейзеровичу в Могилев-Подольске. Лейзерович, после тщательного осмотра, уже наедине обратил внимание пана Каетана, на, незаметное ранее, выпячивание левого глаза, который стал косить влево и вниз и предположил опухоль мозга. Диагноз Лейзеровича был приговором.
   По возвращении состояние пани Стефании продолжало ухудшаться. Скоро она слегла. Привезенная из Сорок сиделка однажды ночью разбудила пана Каетана. У Стефании началось сильное кровотечение из носа и рта. Через сутки Стефании не стало. Похоронил ее Каетан в родовой усыпальнице Соломок в Боросянах, возведенной недалеко от одной из самых высоких точек водораздела Куболты и Кайнар...
  
   Смерть Стефании подкосила пана Каетана. Он все чаще забирался на курган и, сидя за столиком в беседке, с утра до вечера пил вино и курил свою неизменную трубку. А хозяйственные дела шли из рук вон плохо. За несколько лет подряд недород загнал пана Каетана в большие долги. Взятую в банках ссуду вернуть не сумел. Через суд в счет оплаты долгов банки отобрали большую часть земли.
   Часть земли удалось отстоять. Помогли Ржеусские, одолжив деньги и оформив на одного из внуков купчую более, чем на две сотни десятин земли, якобы купленной у Соломки. Поселившийся вскоре в Городище, Анджей дал начало роду Ревуцких.
   Единственным утешением Каетана была Анна. За эти годы она превратилась в стройную черноглазую и черноволосую красавицу. Темно-бронзовый цвет ее кожи придавал внешности девушки особую прелесть. К тому же Анна росла неутомимой работницей. Во многом освободила от повседневных забот стареющего пана Каетана, взяв на себя руководство работами в саду и на винограднике. Отдавая распоряжения, сама не брезговала любой работой.
   По рассказам деда Михася, Анна от рассвета до заката трудилась наравне с батраками. Обедала и ужинала вместе с работниками за общим длинным столом, крытым камышовым навесом, на северном берегу става неподалеку от подвала. Пан Каетан предпочитал обедать в одиночестве на кургане. Отобедав, закуривал неизменную трубку. Сгорбленный, часами сидел, вглядываясь поверх водной глади озера слабеющими слезящимися глазами.
   Анна тем временем запала в душу русоволосому высокому Касиану Гайде, прибывшему в поисках работы из под Винницы. Любовь стала взаимной. Пан Каетан не стал противиться желанию молодых соединить свои судьбы. После свадьбы пан Каетан построил для молодых уютный дом в Боросянах недалеко от родовой усыпальницы Соломок, в самой верхней части села.
   Через пару лет пан Каетан, призвав из Могилев-Подольска кзедза и православного священника из Городища по католическому и православному обрядам перезахоронил Марию в родовой усыпальнице рядом с пани Стефанией, оставив себе место посередине. Через несколько лет апоплексический удар соединил пана Каетана с двумя женщинами его жизни.
  
   Прокатилась по Бессарабской земле первая мировая, затем революция, двадцать два года в составе королевской Румынии, за ней вторая мировая война, коллективизация, а затем так называемая перестройка и деколлективизация. Но родовая усыпальница Соломок нерушимо стоит недалеко от самой высокой точки Боросян. Как говорят, ближе к богу. Сейчас там небольшая, но уютная в своей миниатюрности, православная церквушка.
  
   Я знал Анну Соломку-Гайду. В селе ее все звали Ганькой, но за глаза больше называли Гарапкой (Арабкой). Потомки ее, такие же бронзовые, большей частью разъехались. Я был знаком с самым младшим внуком Гарапки, Мирчей Гайдой, сыном Павла - среднего сына Гарапки.
   Мирча был старше меня на три года и учился в одном классе с моими двоюродными братьями Тавиком и Борисом. У него было непривычное для наших мест лицо мавританина темно-бронзового цвета, четко очерченные полные губы и, непослушные расческе, цвета вороньего крыла, жесткие волосы. Его речь, звучавшая на "боросянском" языке, воспринималась мной непривычно и со значительной долей внутреннего протеста. Мне, второкласснику, тогда впервые увидевшему Мирчу, казалось, что его речь должна была звучать на другом, непонятном для окружающих, языке.
   Дом Гарапки находился по соседству с хатенкой Чижика, сапожника из Боросян, человека удивительной судьбы. Когда отец посылал меня отнести Чижику в ремонт обувь, я часто видел, сидящей на завалинке, совершенно седую длинноволосую старуху с темно-серой, почти черной кожей. Выдающийся вперёд подбородок, короткий с горбинкой нос и, лишенные мочек, ушные раковины. Отличали старуху глаза. Миндалевидной формы, они всегда смотрели, несмотря на возраст, ясно и пронзительно. Образ ее в моем сознании соответствовал тогда образу бабы Яги из страшной сказки.
   Умерла Гарапка (Айла, Анна, Аннета, Ганька) в пятьдесят шестом в возрасте восьмидесяти девяти лет. Умерла она за неделю до моего дня рождения, когда мне исполнилось десять лет. О непростой жизни и смерти Гарапки мне тогда впервые коротко рассказала мама.
  
   Тогда мне было невдомек, что совсем рядом со мной присутствовала сама история.
   История в лице Гарапки, наследницы древнего шляхтецкого рода Соломок и османских завоевателей.
   История в лице Чижика, пережившего кровавую мясорубку войны и репрессий
  
   С Мирчей при написании книги я общался единственный раз. Судя по его интонациям, он был удивлен, обрадован и несколько растерян моим звонком. По его словам, он уже не надеялся, что кому-то могут понадобиться подробности из жизни давно ушедшей в мир иной Гарапки - его бабушки. Через несколько месяцев я позвонил снова. Ответила жена, Тамара. Срывающимся голосом женщина сказала, что Мирчи больше нет.
  
   При написании настоящей главы я часто и подолгу беседовал по телефону с ныне здравствующей семидесятисемилетней пенсионеркой из Боросян- Раисой Серафимовной Варварюк. Она - приемная дочь Аркадия, младшего сына Гарапки. Она-то и рассказала мне многое из жизни бездетной семьи помещиков Соломок, о появлении темнокожей девушки-служанки и рождении самой Гарапки.
   Раиса Серафимовна утверждает, что каплица, по рассказам Гарапки, построена не Боросянами, а гораздо позже, первыми поколениями Соломок и была их родовой усыпальницей. Да и само слово "каплица" - это католическое или лютеранское название часовни, молельни. А все сёла в округе были православными. Единственный костёл в то время был только за Днестром, в Могилёве. То же о каплице и Гарапке в моем далеком детстве говорил и мой дед Михась.
  
   Сейчас большой став на Одае зарос и обмелел. Рыба там практически перевелась. Много лет в большом ставу никто не купается. Даже мытье взрослых в ставу после пыльной крестьянской работы вытеснено благами цивилизации. У многих во дворе летний душ.
   Вернувшиеся с заработков гастарбайтеры устанавливают в домах душевые кабинки. Да и слова гастарбайтер мы тогда не знали. По рассказам взрослых, на полях, виноградниках и в садах пана Соломки трудились батраки.
   Оригинальный самобытный клуб общения сельской детворы и молодежи в одном из красивейших мест округи заменило сидение в интернете со стрелялками, порносайтами и сомнительными виртуальными знакомствами.
  
   Проехать в те места моего детства на машине проблематично. Основную дорогу разрушил огромный оползень. Большая часть остальных проселков перепахана. Сейчас мне удобнее путешествовать на Одаю только с помощью спутниковой карты.
   Увеличиваю изображение до четкого максимума. Взгляд жадно упирается в прямоугольник двора, где стоит наш дом. Там давно живут другие люди. Ворота. Длинная, почти прямая улица. Зная, что родители в поле, я, через шестьдесят с лишним лет, все равно с опаской кидаю взгляд вдоль улицы: до горы и до долины. Вприпрыжку пересекаю бывшее Савчуково подворье и по меже выбегаю на проселок. Сейчас там не пройти. Мой тогдашний путь на Одаю сегодня перекрыт линией отстроенных домов Малиновки, со всех сторон окруженных заборами.
   Поле, наперекор времени, я пересекаю наискось извилистой тропкой, которую давно перепахали. Там сейчас узкие полоски частных наделов. Затем трусцой вдоль лесополосы, прикрывающей колхозный виноградник с северо-запада. Пешим шагом я ходить не умел.
   И лишь повернув направо к долине, на склоне сдерживаю шаг. Справа редкая, всего лишь в два ряда, высаженная после войны, лесополоса. За ней пологий южный склон колхозного виноградного массива. Походя, подбираю упавшие перезрелые мурели (жардели). Обдуваю размягченные, шафранного оттенка, плоды. Муравьи неохотно покидают лабиринты, прогрызенные в сладкой ароматной мякоти. Ни с чем не сравнимый вкус диких абрикос тех лет остался только в моей памяти.
   Выбежав на долину, я мысленно перепрыгиваю высохшую несколько веков назад речку Боросянку. Извилистой узкой тропой поднимаюсь по более крутому противоположному склону. Утоптанная тропинка плотно обжата высокими батогами цикория и, задевающим мои ноги, распластанным седым бодяком. По косогору выбираюсь на дорогу, которую ещё в восьмидесятых сожрал широкий оползень...
   Но, глядя на экран ноутбука, чувствую, как мои босые ступни почти до щиколоток погружаются в обволакивающую горячую пыль. Я ощущаю ласку тогдашней мягкой пыли, которая способна измельчиться до состояния нежной серой пудры только коваными копытами лошадей и металлическими ободьями колес под жарким летним солнцем.
   А вот и первый став. Мой взгляд движется по низкой плотине и останавливается рядом с двумя ивами, между которыми на гладко срезанном пне застыл в ожидании поклевки Мирча Научак... Скоро год, как нет Мирчи, да и ивы за шестьдесят лет, возможно, выросли другие. Миную второй став. В поле зрения выдвигается начало гребли большого става, по которой с пучком крапивы, навязанным на длинный орешниковый прут, вышагивал грозный Гаргусь.
   Двигаюсь вдоль гребли. Справа полусгнившие серые сваи, уложенные полтора - два века назад для защиты плотины от подмыва. У свай вода всегда казалась теплее. Вижу наголо остриженные головы и загорелые плечи мальчишек, густо облепленные мелкими зелеными лепешками ряски. Свою голову я узнаю по оттопыренным ушам. Выжженная солнцем, кожа моих ушных раковин за лето приобретала багрово-коричневую окраску, постоянно шелушилась и казалась испещренной множественными серыми трещинками.
   Время от времени в воздух взлетают, вытащенные из щелей между сваями, замшелые раки. Кувыркаясь в воздухе, они шлепаются в дорожную пыль, а то и в траву за узкими колеями дороги. Упав, несколько секунд раки остаются неподвижными. Затем, развернувшись, раки неизменно двигаются в одном направлении - к воде. Если рак упал на спину, он долго перебирает клешнями в воздухе. Зацепившись за комок высохшей грязи или за стебель травинки, рак переворачивается и неизменно берет курс на сваи, за которыми его ждет родная водная стихия.
   В конце плотины направо узкая тропка, ведущая к деревянным мосткам. После пересечения вплавь става, сидя на мостках, я отдыхал, свесив ноги в теплую зеленоватую воду. В метрах тридцати строго на восток - остатки того, что было раньше курганом. Только за прошедшие шестьдесят лет высота его уменьшилась более, чем наполовину. С трудом верится, что на широкой площадке его вершины полтора века назад умещалась беседка с круглым столом и шестью резными скамейками.
   Если смотреть от плотины на север, взгляд упирается в широкий дверной проём глубокого подвала, в котором когда-то до поздней осени хранились, укрытые толстым слоем соломы, глыбы льда. Выпрыгнувшие из носилок и застрявшие между блоками льда, жирные караси оставались живыми еще много дней.
   Из всей, как сейчас принято говорить, инфраструктуры Одаи сохранились три пруда и этот подвал. Большое подземелье, построенное последним из рода Соломок, стоит открытым. Тяжёлые дубовые двери вместе с массивными коробками, которые могли выдержать длительную осаду, исчезли. Кому-то понадобились.
   Но даже в многолетнем забвении подвал сохраняет свою былую монументальность. Три зала, выложенные крупным бутовым камнем стены, высокие сводчатые потолки. Только хозяев не видно...
  
   Большой став на спутниковой карте представлен в виде, обрубленного по линии гребли, хвоста гигантского карпа. Одна половина хвоста смотрит на север, где было варварски уничтожено важное свидетельство древней цивилизации, называемое тогда нами турецким цвентаром (погостом, кладбищем).
   Другой отросток хвоста продолжается на юго-восток короткой линией болота, заканчивающегося в самом начале северо-западного склона вершины водораздела бывших притоков Куболты, там где белеют несколько камней.
  
   -А может действительно?!..
  
  
  
  
  
  
  

Никто не рождается с ненавистью

к другому человеку

из-за цвета кожи,

происхождения или религии.

Нельсон Мандела

  

Расизм в нас и жив, и мёртв...?

  
   Первыми людьми с другим цветом кожи, потрясшими мою детскую душу, были цыгане. По рассказам моего деда по матери Михася, издавна, через наше, тогда ещё строившееся село, а может и гораздо ранее, лежал цыганский тракт. Кочевавшие таборы, почему-то двигались только в одном направлении: с юга на север. И никогда обратно. Видимо, двигались, невзирая на государственные границы, по какому-то гигантскому, веками наработанному, своему кругу во времени и пространстве.
   Дед рассказывал, что путь кочующих цыган лежал через Михайляны и Бараболю, так тогда мои земляки называли село Барабой. В Барабое, Бричево и Тырново собирались большие, привлекавшие своей многолюдностью, базары. Цыгане продавали топоры, сапы, серпы, засовы, петли и другие немудреные кузнечные изделия. Цыганки, заглядывая в глаза, предлагали погадать на счастье.
   Цыганята, носившиеся оравой по базару, действовали обдуманно и целенаправленно. По рассказам деда, группа подбежавших к крестьянским телегам детей затевала потасовки, а часто и драки. Стоявшая в стороне другая группа, безошибочно выбрав момент, когда внимание крестьян было сосредоточено на потасовке, тянули с телег огурцы, помидоры, орехи, виноград. Брали на каждого всегда понемногу. Украсть украли, а наказывать не за что.
   Далее тракт кочевников лежал через Цауль и Плопы. Через Елизаветовку цыганский путь делился на два рукава, соединяющиеся на шляху, уходящем в сторону Брайково. Первый, ныне забытый путь проходил со стороны Цауля через Плопы, по южному, более старому мосту через Куболту строго на южную окраину нашего села. Второй тянулся вдоль Плоп и по северному мосту через ту же Куболту выходил на шлях, пересекавший центр нашего села.
   Останавливались в Елизаветовке таборы в нескольких местах, в зависимости от маршрута. Идущие с долины разбивали лагерь на лужайке у старой мельницы Ивана Калуцкого возле Ставничей, либо на берегу ручья возле Поверги, чуть ниже Маркова моста. Пересекавшие среднюю часть села по шляху, останавливались за клубом либо на пустыре, где сейчас стоит здание мельницы с маслобойкой, построенное уже в конце пятидесятых.
   Ставили шатры и брезентовые навесы, растянутые на длинных кольях, вбитых в землю. Под открытым небом расстилали красные перины, одеяла и многочисленные разновеликие подушки. В самом углу, где не дул ветер, ставили треногу, водружали большой котёл.
   Цыганки начинали суетиться. Одни собирали мелкий сушняк, высохшие коровьи лепёшки. Другие вытаскивали из-под днищ телег и кололи вырубленные и подобранные в лесах по пути следования высохшие стволы деревьев. Под треногой разводили огонь. Скоро в котле закипало и варилось немудреное цыганское варево: каша, мамалыга, картошка, фасоль... По лощине далеко разносился запах вареной свеклы. Это варился цыганский свекольный суп из корнеплодов, вырванных на полях вдоль цыганского тракта. Реже ощущался аромат варившейся в котле курицы.
   Мужчины, перетянутые широкими кожаными поясами, снимали с телег и устанавливали наковальню и фой (мех). Разжигали походный горн и продолжали, прерванное дорогой, своё привычное занятие. Скоро по селу плыл мелодичный перезвон наковальни под ударами большого и малого молотков. Старики, накинув на плечи гирлянды сап, топоров, колец и цэрушей (металлический колышек с кольцом) на цепях, расходились по обе стороны села. Шустрые немытые цыганята бегали по селу босоногой оравой, никогда не смешиваясь с сельской детворой.
  
   Не могу сказать точно, сколько лет было мне, когда я впервые увидел цыган. Это было до того, как я пошёл в школу. При встречах с ними, в меня вселялась робость, переходящая в, леденящий душу, страх. Сказывались рассказы-страшилки взрослых о разных кознях цыган, о том, как они напускают туман (гипноз) и люди сами отдают им деньги и кульчики (серьги). В селе говорили, что цыгане могли навести порчу на людей и домашний скот. Пугая нас, малолетних, без спроса убегавших за огороды, в лесополосы, а то и куда подалее, взрослые рассказывали, что после проезда цыганского табора через сёла исчезали дети. Всё это не могло не сказаться на нашем отношении к цыганам.
   Мы, не знавшие телевизоров, интернета, видели людей с другим цветом кожи только в кино. Но кино было тогда только чёрно-белым. А тут мы, как говорят, вживую наблюдали жизнь племени, собственными устоями обреченного жить в состоянии вечного кочевья. Своим детским разумом мы понимали, что это такие же люди, как и мы, только чуть темнее.
   Но вместе с тем, мы осознавали, что они не такие как все мы, живущие в своих домах, ходившие в школу. Незнакомый кочевой уклад жизни цыган был нам чужд и непонятен. Живут в кибитках, на остановках спят в шатрах, а то и под открытым небом. Едят всем скопом из одного общего котла. Живут вольно, не зная сельсовета. В отличие от наших родителей, имеющих годовую норму выходо-дней в колхозе, цыгане всё время предоставлены сами себе. Когда хотели, тогда работали, где желали, там и гуляли.
   Но основным в нашем детском сознании была разница в отношении к школе. Мы считали должным и непререкаемым то, что ежедневно должны были идти в школу, выслушивать упрёки родителей за плохую успеваемость, выполнять домашние задания. У цыган всё было гораздо проще. Шагая в школу ранним утром и возвращаясь домой мы видели наших цыганских сверстников в состоянии постоянных игр или безделия. Лишь подростков привлекали качать фой. Никаких тебе учебников, тетрадей, домашних заданий, двоек и родительский собраний.
   Сейчас, анализируя свои детские ощущения, я не помню, чтобы у меня возникло чувство зависти к цыганским детям. Более того, глядя на их буйные забавы, меня не покидало, до конца не осознанное мной, ощущение, что эти дети лишены были в своей жизни чего-то очень важного. У них не было собственного дома, не было двора, не было школы. У них не было того мира, который был у меня. Мне всегда было жаль их, несмотря на то, что, в отличие от них - вольных, сам я хронически страдал от дефицита свободы, вернее - воли.
  
   Но главным, пожалуй, в отношении к цыганам был страх. Страх этот постоянно подпитывался взрослыми. Подпитывался, несмотря на то, что мой дед Михасько довольно трезво раскрывал скобки в непростых, почти мистических моих чувствах к цыганскому населению:
   - Цыгане такие же как и мы, только у них жизнь другая. У них свои законы, свои обычаи, которых они придерживаются. Их не надо пугаться. Надо только, когда цыганки заговорят с тобой, не смотреть им в глаза. И сразу уходить быстро, не слушая, что они говорят.
   Но дед не подозревал, что своими словами он посеял в душе моей ещё больший страх.
   - Если их не надо бояться, то зачем нельзя смотреть в глаза и необходимо, не слушая, о чём они говорят, быстрее убегать?
   Я был уверен, что дед не договаривает, скрывает от меня что-то важное. А мне так хотелось знать всё о цыганах!
   Но страх всё-таки был на первом месте. Подростки, а за ними и мы, младшие, были уверены, что цыгане за кушаками, а цыганки в многочисленных складках юбок носят острые, как бритва, кривые ножи. Говорили, что цыгане заговаривают сделанные ими топоры, ножи, серпы и сапы. Страх подпитывался и личными впечатлениями от увиденного.
  
   Мне было около пяти лет, когда Алёша взял меня с собой на долину. В округе мельницы жили его одноклассники и приятели. С Маркова моста был виден расположившийся на постой цыганский табор. Поднимался дым костров, тяжело ухала под молотом наковальня. Алёша с друзьями стояли вокруг второй, небольшой наковальни, возле которой, стоя на коленях, пожилой цыган колдовал над откованным серпом.
   У колодца я обнаружил и поднял мёртвого воробья. Он, видимо, умер совсем недавно, ещё не успел окоченеть. Мне казалось, что воробей ещё тёплый. С найденной добычей я направился к Алёше. За колодцем в тени высоченного тополя прямо на земле, была расстелена перина, прикрытая сверху толстым красным одеялом. Мне показалось, что под одеялом кто-то лежит. Но уверенности не было. Я подошёл поближе. Я уже был твёрдо уверен, что под одеялом никого нет, когда под ним кто-то зашевелился.
   Из под одеяла показалась огромная кудлатая всклокоченная седая голова старого цыгана. Лицо его до глаз закрывали усы с бородой, такой же седой и всклокоченной. До сих пор я не могу дать полного объяснения моему тогдашнему поступку, но от неожиданности я бросил дохлого воробья прямо в центр одеяла. Старик повернул голову и увидел брошенного мной воробья. Сердце моё замерло, я перестал дышать.
   Цыган стал выбираться из своей постели, что-то громко выкрикивая охрипшим гортанным голосом. В этот раз страх не пригвоздил меня к земле. Через пару секунд я уже был возле Алёши. Но что-то меня гнало дальше. Через минуту-другую я уже был во дворе деда Михаська, до двора которого было немногим более ста метров. С опаской оглянулся. Погони за мной, к великой моей радости, не было.
  
   Сейчас, с высоты моего возраста и зная элементы психоанализа, могу предположить, что воробья заставил меня бросить подсознательный импульс. Я отдал цыгану единственное принадлежащее мне сокровище - найденного дохлого воробья. Возможно это было бессознательное стремление задобрить "злодея", откупиться от вероятной агрессии со стороны страшного нечёсанного старика.
  
   Вскоре пришёл Алёша. Оказывается он видел, как я бросил воробья на одеяло старого цыгана. Его рассказ вызвал у родственников короткое оживление. Только дед слушал Алёшин рассказ, не шелохнувшись. Нагнувшись вперед, он сидел на низеньком табурете, тяжело дыша. Взгляд его, казалось неподвижный, был направлен на что-то далёкое. Вспоминая тот день, не исключаю, что дед, возможно, молча смотрел на свою барду, подвешенную на деревянные колышки, забитые в стену стодолы. Барда была куплена у, остановившихся в селе, много лет назад кочующих цыган.
  
   По моим тогдашним представлениям о времени, дед купил барду ещё в незапамятные времена, только женившись. Барда много лет служила деду главным инструментом в его немудреном хозяйстве. После смерти деда барда долгое время валялась, заброшенной под лавку, у бабы Явдохи. Восстановленная мной, дедова барда и сегодня висит в моей домашней мастерской. В этом году барде исполняется ровно сто лет.
  
   Будучи у деда, в тот день я долго откладывал возвращение домой. Когда мы с Алёшей возвращались от деда, издали увидев красное одеяло, я шёл вначале вслед за Алёшей, скрываясь от старого цыгана. Приблизившись, я увидел, что цыган продолжает лежать укрытым с головой. Тем не менее, поравнявшись с красным одеялом, уже шёл рядом с братом, прикрывавшим, как мне казалось, меня от лежащего старика. Когда мы миновали табор, я постепенно обгонял Алёшу, рассчитывая, что он надёжно заслоняет меня от взоров старого кудлатого цыгана.
  
   Второе, случившиеся со мной при виде цыган, потрясение я испытал через несколько лет на шляху, ведущем через наше село из Плоп в Брайково. Тогда я наблюдал, необычную в своей жестокости и своеобразии драку двух цыганских таборов.
   Возле колодца в самом центре села, в углу огорода Тавика, моего двоюродного брата, остановились несколько цыганских кибиток. Соскочившие с передков, несколько цыган помоложе, стали доставать воду и лить её в длинный, выдолбленный из песчаника, жёлоб, из которого утром и вечером поили колхозных лошадей. К жёлобу по очереди подводили лишь разнузданных лошадей, тянущих, за собой кибитки. Кони жадно начинали пить. Не дав насытиться, под уздцы силой отводили не утоливших жажду животных. Их место тут же занимали другие.
   Мы, малолетние, видели тревогу, спешку и стремление цыган, как можно скорее, покинуть место вынужденного короткого постоя. Мужчины переругивались между собой. Женщины опасливо поглядывали вдоль дороги на Плопы. Детей не было видно вообще. Все они, скорее всего сидели, прижавшись друг к другу, в глубине кибиток.
   Со стороны Плоп показался всадник, скачущий на низкорослом, вислобрюхом коне без седла. Его босые, грязные пятки прижимались к животу лошади. Издали он исступлённо кричал по цыгански, оборачиваясь и показывая коротким кнутовищем в сторону кладбища:
   - Масег! Арсений лером!
  
   О том, что запечатлела моя нестойкая детская память в крике цыгана и последующем массовом побоище через много лет я рассказал литературному сотруднику районной газеты "Трибуна", переводчику, знающему несколько иностранных языков, включая японский, цыгану по национальности Анатолию Рэдицэ.
   Прослушав несколько раз повторенные мной восклицания наездника - цыгана, Анатолий оперативно расставил все точки над "и". По его мнению, цыган в панике восклицал:
   - Май сегу! Арасен. Ми ле Ром!
   В переводе с цыганского означает: "Быстрее! Живее! Нас догоняют! Цыгане!"
  
   Не успев напоить последнюю пару лошадей, цыгане спешно взнуздали, затянув удила, лошадей. Выстроившись в цепочку, четыре кибитки резво взяли курс в сторону Брайково. Однако пологий, кажущийся незначительным по крутизне, но длинный подъём стал неодолимым препятствием для потерявших силы в бешеной гонке, давно выдохшихся, лошадей. Кони артачились, не желая преодолевать подъем.
   Мы, сидевшие, как воробьи, на заборе Тавикова двора, ссыпались и переместились во двор напротив. Там жил мой одноклассник, самый старший в нашей компании по возрасту, Иван Твердохлеб. Митро - его отчим, отставив в сторону вилы, вместе с нами оперся о частокол забора, наблюдая за табором. По ту сторону забора разворачивалось захватывающее зрелище, которое в нашей тихой Елизаветовке увидишь не каждый день.
   Старший по возрасту цыган что-то крикнул. Остальные бросились к повозкам, вытаскивая какое-то тряпьё. Один подбежал к кибитке и сорвал цветастый платок с сидевшей на облучке старой цыганки. Все принялись плотно завязывать глаза лошадям. Завязав глаза, табор тронулся. Каждую кибитку сопровождали по два цыгана. Одни, взяв лошадей под уздцы, тянули их вперёд. Другие изо всех сил стегали измученных животных по крупу и спинам. Шагавший за последней парой лошадей, изо всех сил лупил по хребту коня длинной увесистой палкой.
   Больше всех артачились кони, тянувшие переднюю кибитку. Державший их под уздцы старый цыган в сердцах хлестнул лошадь кнутовищем по морде. Лошадь привстала на дыбы. Внутренняя посторонка лопнула. Непостижимым образом нога лошади оказалась по другую сторону дышла. А идущий сзади ударил по крупу в очередной раз. Лошади окончательно запутались и, резко повернув, встали поперек дороги. Одно из передних колёс попало под днище кибитки и намертво заклинило. Табор встал.
   А со стороны Плоп, тем временем показались несколько всадников. Они быстро приближались. Преследуемые, выхватив из под днища телег слеги (жерди), стали в ряд, заслонив собой ряд кибиток. В кибитках всё замерло. Только две или три женщины, соскочив с облучков, встали поодаль за мужчинами. За всадниками замаячила, несущаяся вскачь, бричка, на которой сидели несколько человек.
   Под верховыми вздыбились кони, остановленные ударами толстых слег. В руках нападавших были палки покороче. С высоты удары наносились чаще и были точнее. За исключением пожилого коренастого цыгана, преследуемые защищались вяло.
   На помощь защитникам табора бросилась, путаясь в юбках, ещё не старая цыганка. Она изо всех сил хлестнула кнутом самого рослого из нападавших, возможно вожака. Сопровождавшая цыганку небольшая лохматая черная собачонка, словно по команде, вцепилась в ногу вожака. Оттолкнув цыганку, он схватил собаку за задние ноги и, размахнувшись, ударил собакой цыганку поверх спины. Развернувшись, изо всех сил своим живым орудием стал хлестать коренастого цыгана. Подоспевшие на бричке, спрыгнув, всем скопом навалились на старшего и молниеносно связали его, примотав затем его руки к туловищу. Ножей, привычного в нашем воображении оружия цыган, никто ни разу за время драки не вытащил.
   А вожак преследователей, всё ещё держа еле шевелящуюся собаку, неожиданно изо всех сил ударил её головой о ступицу колеса. Затем отбросил тело собаки в придорожную канаву. После пленения старшего никто из преследуемых не сопротивлялся. Меня поразило то, что бывшие противники стали разговаривать между собой, если не спокойно, то не враждебно. Как будто все закончили сообща какую-то важную работу.
   А мы, словно приклеенные к забору, всё так же стояли, как окаменелые. Во рту у меня пересохло, в руках до кончиков пальцев ощущалась какая-то неприятная нудьга. Ноги, обессиленные, дрожали. Хотелось присесть. Всё происходящее казалось нереальным, как будто я только что просмотрел кино с неприятными для меня кадрами. Не верилось, что всё ещё минуту назад происходило наяву.
   А цыгане тем временем, нападавшие и защитники, сообща и делово, распрягли лошадей. Приподняв на руках одну сторону телеги, вывернули и за дышло выправили переднюю ось. Шкворень, чуть было не вылетевший из поворотного круга оси, самостоятельно встал на место. Два цыгана остались запрягать лошадей. Остальные вернулись к последней кибитке. Приподняв, усадили связанного цыгана лицом назад.
   За время драки, находящиеся в кибитках, сидели тихо, прижавшись друг у другу. Отдавленный спинами сидящих детей и женщин брезент за время драки не шевелился. Как будто за брезентом рядком были уложены небольшие наполненные мешки. Только пожилая цыганка с первой телеги уселась боком, свесив ноги, на последней, рядом со связанным цыганом. Повернувшись, вытерла тёмным платком кровь на лбу, залившую и свернувшуюся на левом глазу цыгана. Вероятно это была его жена. Двое цыган помоложе, вскочив на своих лошадей, пустили их рысью к Плопам.
   Оставшиеся нападавшие пристегнули своих коней к отдохнувшим за время побоища лошадям первого табора. Развязав животным глаза, поправили уздечки. Неспешно, словно снявшись с обычной стоянки, табор тронулся в сторону Брайково. Заднее колесо последней кибитки сильно виляло, оставляя в пыли вдавленный гладкий змееподобный след. В такт вихляющему колесу качались, опущенные с телеги, ноги связанного цыгана.
   О происшедшей на шляху драме напоминала только истоптанная дорожная пыль, местами облепившая свернувшуюся, уже высыхающую черную кровь и неподвижное тело собачонки, лежащей, разбросав ноги, с закинутой окровавленной головой на пологом скате придорожной канавы.
  
   До сих пор остается только гадать, что послужило поводом этой, случайно происшедшей на наших детских глазах, жестокой потасовке кочующих цыган? Как дальше развивались события в обоих, сводящих свои цыганские счёты, таборах? Как дальше сложилась судьба, увиденных нами, дерущихся представителей этого национального сообщества цыган, непохожего в своей самобытной оригинальности ни на один народ в мире,
  
   Во взрослой жизни я неоднократно бывал в цыганских столицах Молдовы Сороках и Атаках. В восьмидесятых и девяностых часто бывал проездом во Львове, Харькове, Жмеринке и других городах, вокзалы которых привлекают своей быстро сменяющейся многолюдностью женскую половину цыган. Всегда и всюду, видимо вынеся из моего детства острое любопытство, я с интересом наблюдал это своеобразное, часто неожиданное в своём характере и поступках, племя.
   В юности и молодом возрасте я старался наблюдать незаметно, быстро отводить в сторону, а то и прятать взгляд, если смотрели в мою сторону. С возрастом интерес мой не ослабевал. Особенно после того, как я много лет работал психотерапевтом, пройдя соответствующие курсы специализации и усовершенствования. В девяностых мне была присвоена, не побоюсь сказать, заслуженная трудом, высшая категория по психотерапии и медицинской психологии.
   Я уже с профессиональным интересом наблюдал за особенностями общения гадалок с "клиентами". К тому времени я сам владел многими способами введения пациентов в транс. От пресловутой "усыпухи" до эриксоновского гипноза и гипнопсихоанализа. Я уже знал особенности тибетского, индийского, криминального и других видов гипноза, включая мгновенный. Сам мог вводить собеседника в так называемый цыганский гипноз, который по сути своей является гипнотическим забалтыванием.
   Пришло время, когда я перестал исполнять заветы моего деда Михаська: не вступать в контакт, не смотреть в глаза, не слушать, что говорят, быстро покидать место действия. Не скрывая своего интереса к "профессиональным" приемам и манипуляциям гадалок и колдуний, я сам вызывал их интерес. Поймав мой взгляд, одна из кудесниц устремлялась ко мне:
   - Красивый, добрая душа у тебя. Не все видят. Ясное будущее. Дай руку. Сейчас неудача, но ждёт тебя радость и встреча. Большие деньги. Но тебя подстерегает опасность от бубновой дамы и крестового короля. Погадаю. Всё расскажу, порча на тебе. Дай руку, всё расскажу. Чело твоё обо всём говорит...
   Я слушаю и про себя отмечаю: Привлечение внимания сносное. Установление контакта неубедительное, я делаю это лучше. А вот фиксация внимания - молодец! Ловит секунды. Очарование - топорно, так себе, индукция транса - штамп, поднахваталась у опытных старух...
   Хватит! Дальше неинтересно. Ничего нового. Не мигая, долго смотрю в самый центр переносицы провидицы и с её же интонациями говорю:
   - Красивая! Погадаю тебе верно. Всё расскажу как есть. И про казённый дом. Ждут тебя там...
   Всё! Дальше говорить некому. Отведёт кудесница глаза, как школьница-скромница, тряхнёт головой, словно вытряхивая из своих ушей мои слова, взметнув ворохом юбок, резко повернётся и ретируется волшебница быстрым семенящим шагом... Словно послушная внучка, выполняя наказ моего мудрого деда Михася.
   А со временем словно работает пресловутая цыганская почта с телетайпом или факсом, передающая во все концы мой портрет и комментарии к нему. Где бы я ни был, куда бы не ездил, едва скользнув ко мне, взор черноглазой колдуньи стремительно скачет по лицам дальше... В поисках более достойного слушателя...
  
   В пятьдесят третьем мы дважды смотрели недавно вышедший на экраны фильм "Максимка". Это было незадолго до того, как я пошёл в первый класс. Сначала был детский дневной сеанс. А вечером, взбираясь друг на друга, через узкое окно мы проникали на сцену нашего сельского клуба. То затаив дыхание, то возбуждённо ёрзая по сцене, мы увлеченно смотрели с обратной стороны простыни захватывающий фильм, попутно вытирая собственными штанами, густо протёртый керосином, пол сцены до зеркального блеска.
   Те, кто были чуть постарше, смотрели "Максимку" три, а то и четыре раза. Просмотрев фильм в Елизаветовке, на второй день со старшими братьями и в одиночку бегали через поле в Боросяны, где в старом, приспособленном под клуб, здании, в который раз переживали судьбу, спасённого моряками негритёнка.
   Большинство из нас было потрясено чернотой кожи спасённого мальчика. Самыми черными для нас на тот момент были, кочевавшие через наше село, цыгане. А тут совсем чёрный! Мы таких ещё не видели. Не верили, что возможна такая чёрная кожа. Как будто долго начищали чёрной сапожной ваксой!
   Мы даже не подозревали, как мы были близки к истине. Роль Максимки играл белокожий архангельский мальчик, сын русской белой женщины и чернокожего русского моряка, передавшего по наследству сыну только крупные черты лица. А на время киносъёмок его просто намазывали черным гримом. Но это мы узнали гораздо позже.
  
   Первого сентября во втором классе я вернулся домой потрясенным. В пятом классе, где учились мои двоюродные братья Борис и Тавик, появился самый настоящий, живой "Максимка". Кожа его была тёмной, шоколадного цвета, блестящая как мамины хромовые сапоги. Черные волосы и белые-белые зубы. И руки его были черными сверху. А ладони были белыми.
   Звали нашего новоявленного "Максимку" - Мирча Гайда. Жил он в Боросянах. Каждый день он пересекал поле, добираясь пешком до нашего села. Школа в Боросянах была начальной, всего четыре класса. Как притянутый магнитом, мой взгляд прилипал и не мог оторваться от Мирчиного лица. Чёрные волосы его были жесткими, как проволока. Полные губы, напряженные широкие ноздри.
   Мирча Гайда оказался внуком легендарной Гарапки (Арабки), Анны, наследницы панов Соломок. Её я видел раньше, бегая за отремонтированной обувью к Чижику. Никогда не думал, что она черная, да ещё и бабушка Мирчи. Просто я думал, что она очень старая женщина и все время сидит на завалинке напротив солнца. Загорелые старики - они все такого цвета.
   Но по настоящему меня потрясло другое: Мирча разговаривал на боросянском языке! Дома я спросил маму:
   - Почему Мирча говорит на боросянском, а учится на русском языке? Мама долго и тихо смеялась. Плечи её мелко подрагивали. Со спины казалось, будто моя мама плакала. Затем мама спросила меня:
   -А на каком языке боросянский мальчик должен разговаривать?
   Да я и сам не знал, только как-то чудно и необычно смотрелся чёрный Мирча среди белых одноклассников, да еще и говорящий по-боросянски...
   Через два года, в августе пятьдесят шестого, когда умерла Гарапка, а мне исполнилось десять лет, мама коротко поведала мне о непростой судьбе старой Гарапки. Только тогда моя мама деликатно сказала мне, что новорожденная Гарапка была оставлена на воспитание бездетному пану Соломке. Девочка, по словам мамы, появилась в имении случайно. Якобы она была оставлена на пороге имения умирающей матерью, бродившей по миру в поисках работы. Моя мудрая мама сочла нужным отложить вопрос о внутри- и внесемейных коллизиях в семействе Соломок на потом.
  
   С начальных классов вечерами я подолгу листал Алёшины старые учебники. Открыв однажды учебник географии, я был удивлен. На меня смотрели три совсем молодых человека. Один был совсем светлым, как все мы. Второй был черным, кучерявым и с толстыми губами. А третий был совершенно жёлтым, как наш сосед, который осенью болел желтухой. Только глаза на портрете были узкими.
   Под портретами была надпись: Представители европеидной, негроидной и монголоидной рас. Уже в старших классах я узнал, что существуют ещё и американоидная красная раса (индейцы) и австралоиды. Самой предпочитаемой по моему тогдашнему детскому разумению была раса, к которой принадлежал я. Это были европеиды.
   Симпатичнее всех остальных мне всегда казались монголоиды. В годы моего детства мы не могли насытиться просмотром китайских военных фильмов, где всегда побеждало добро. После просмотра фильма "Смелая разведка" мы использовали груды известняка вокруг строящейся школы в качестве скал и устраивали настоящие сражения с обязательной победой красных. Начало пятидесятых было эпохой нашего очарования Китаем. Бывало, мы без конца распевали припев:
   Москва - Пекин,
   Москва - Пекин.
   Идут, идут вперёд народы.
   За светлый путь, за крепкий мир,
   Под знаменем свободы.
   С такими песнями не могло возникнуть тогда даже тени отчуждения к китайскому народу в наших детских сердцах. Пожалуй, до сих пор... По крайней мере во мне. Несмотря на события на острове Даманском весной шестьдесят девятого.
  
   А что касается остальных?... Первого негра, как говорят, вживую, я увидел в Кишинёве летом шестидесятого. Мне ещё не исполнилось и четырнадцати. Я был участником слёта юнкоров (юных корреспондентов) республиканской пионерской газеты "Юный ленинец". Нас строем вели к кинотеатру "Патрия", где было торжественное открытие слёта. Рядом со мной шла пионервожатая нашей школы Антонина Яковлевна Кривогуз, сама вчерашняя выпускница средней школы. Тронув меня за плечо, она тихо сказала:
   - Впереди стоит негр. Старайся меньше смотреть и не крути головой.
   Лучше бы Антонина Яковлевна мне этого не говорила! Мои глаза в течении нескольких секунд засекли цель и вели её, уже не выпуская из прицела. Мышцы, поворачивающие мою голову и сдерживающие этот поворот, больно разрывали мою шею. Когда мы проходили мимо, скошенные вправо мои глаза готовы были вывихнуться из орбит. Как оказалось, я был не одинок. Вереница сельских детей и подростков, возможно, как и я, впервые увидевших другой цвет кожи, свой вектор внимания направила в единственную точку - на юношу негра. В ослепительно белом костюме он стоял рядом с белой девушкой с совершенно жёлтыми волосами, гладко зачёсанными назад и стянутыми в длинный хвост.
   Но не только взгляды детей были прикованы к, казалось, несовместимой паре. Краем уха я услышал голос другой пионервожатой, сопровождавшей юнкора из Арионешт, тогда Атакского района, невысокого и щуплого Петю Грыу. Обернувшись назад, она вполголоса сказала Антонине Яковлевне:
   - Как она стоит рядом с ним? А ведь в кино он может взять её руку в свою. Что же она почувствует?
   Я не слышал ответа Антонины Яковлевны. Всё мое существо деревенского подростка заполнил поиск ответа на последний вопрос: "Что она почувствует?"
  
   При написании главы я спросил Олега, моего старшего:
   - Как ты себя ощущал внутренне в общении с однокурсниками другого цвета кожи?
   Олег ответил коротко:
   - Вообще-то никак. Проблем я никогда не ощущал.
   Хитрит, лукавит, однако! А может и нет. Другое время, другие люди, другие отношения.
  
   У младшего, Жени, до четырёх лет была нянька из Цауля. Нянька по найму с более чем двадцатилетним стажем. Звали её Олимпиада. Довольно пожилая, если не сказать старая женщина, сама, по её утверждению, с цыганскими корнями в крови. Да и внешне она была цыганистее цыганки. Совершенно безграмотная, без педагогического образования, тётя Оля с первых часов контакта с переборчивым в общении годовалым Женей, прочно завоевала его симпатии. Бывало, отворачивался от нас, приходящих с работы и за целый день соскучившихся по нему, собственных родителей.
   Женина "Арина Родионовна" прочно завладела вниманием и эмоциями годовалого ребёнка. Вместе ели, вместе гуляли, вместе кормили собак, кур и котов. Днём вместе спали, иногда милостливо и снисходительно приглашая кого-либо из нас, родителей:
   - Азись сями! - что в переводе означало: "Ложись с нами!".
   За три года безграмотная тётя Оля заложила в Жене фундамент, который лезет наружу из-под штукатурки нашего воспитания и сегодня. Его такие личностные качества как независимость в принятии решений, самостоятельность, чувство ответственности, и в то же время опасливость к неизвестному, трезвая осмотрительность, осторожность и молниеносная адекватная ориентация при возникновении критических ситуаций во многом формировались под влиянием тёти Оли.
   Повествовала ему тётя Оля и опусы из устного народного творчества. К трём годам Женя убеждал меня в реальном существовании бабы Кланцы (бабы Яги), Хап-хапа (злодея, сказочного негодяя, родного брата бабы Кланцы) и целого ряда других сказочных персонажей из народного эпоса. Если он не желал что-то делать, либо куда-то идти, или если он не желал, чтобы ушёл или уехал куда-либо я, то стращал меня Хап-хапом, который заберет меня с собой в мешке.
   Тётя Оля служила у нас на пятидневке. В пятницу после обеда она уходила сначала к сестре, живущей в метрах пятистах от нас, а затем автобусом уезжала в Цауль, домой. А в воскресенье после обеда Женя забирался на переднее сиденье "копейки". О детских креслах в автомобиле тогда читали только в журнале "За рулём". Женя ехал, стоя на переднем сиденье и уперев ладошки в панель салона. На заднем сиденье, улучив момент, усаживалась беспородная Инга, а позже Лайка с Каштаном. В составе такого "серьёзного представительства" мы отправлялись за нашей Лёлей. Так называл её Женя.
   Однажды солнечным весенним воскресеньем пополудни мы с Женей отправились за тётей Олей. В самом центре Цауля со стороны гастронома в направлении аптеки пересекал улицу негр, студент Цаульского совхоз-техникума. Краем глаза я заметил, как напрягся, стоящий на переднем сиденье, мой двухлетний Женя. Скосив глаза, я посмотрел на сына. Глазенки были расширены, рот приоткрылся, на нижней губе у него зависла, нехарактерная для него, капелька слюны. А мой автомобиль уже приблизился к студенту. Внезапно Женя порывисто шагнул ко мне и, обхватив мою голову своими ручонками, стал вывихивать мою шею, поворачивая в сторону негра моё лицо:
   Папа! Пити! Хап-хап! Пити! ( Папа! Смотри! Хап-хап! Смотри!).
   Оторвав свою правую руку от меня, он вытянул её, показывая пальчиком на пересекавшего дорогу чернокожего парня:
   - Пити! Папа! Хап-хап!
   Я притормозил, чтобы избежать неприятностей. А Женя всё выворачивал мою голову. Каково же было выражение моего лица, если, смотревший в нашу сторону, чернокожий студент весело смеялся, видимо получая удовольствие от ситуации, участником которой стал сам. Удовольствие от зрелища получили и стоявшие рядом на обочине и поджидавшие рейсовый автобус несколько человек.
  
   В университете Женя учился в одной группе с неграми и арабами. Как и Олег, в общении с темнокожими студентами, никаких проблем в своей душе он не ощущал. Женя учился в самый разгар лихих, если не сказать диких, девяностых. В отличие от меня, учившегося в шестидесятые годы и поглощающего второй завтрак только в студенческом буфете, где мы воротили нос от бутербродов с маслом и докторской колбасой, Женя экономил. Заготовленные загодя на квартире бутерброды, в том числе и с салом, он уничтожал в аудитории, коридоре, а то и на лестничной клетке. Там-то и прижал его к стенке коллега по группе, араб по происхождению и поклонявшийся аллаху. Назовём его Абдулла. Настороженно оглянувшись, он пригвоздил ошеломлённого Женю к полу просьбой:
   - Дай мне кусочек бутерброда с салом. Ты так вкусно ешь!
   Женя дал Абдулле целый бутерброд. Ещё раз оглянувшись, студент отвернулся к стене и быстро съел:
   - Спасибо! Вкусно. - и немного помедлив, добавил. - Ты только в группе не говори.
   А потом он признался Жене, что после съеденного бутерброда с салом в неотапливаемой аудитории ему сразу стало теплее.
   Сейчас, я полагаю, об этом можно рассказать.
  
   Сейчас Женя в Канаде. Общаемся в скайпе два-три раза в неделю. С интересом просматриваю фотографии из канадской жизни наших детей. Мой внук Эдуард в красном фартучке на кухне. Он, как и когда-то его отец, в свои неполные пять лет любит готовить.
   Вот он крутит вентили, нажимает на кнопки и двигает рычаги на панели паровоза столетней давности в музее железных дорог Канады. Оказывается в музеях Канады разрешается заходить за барьер и трогать экспонаты руками.
   На другой фотографии сын с папой опасливо подходят к пасущимся невдалеке, но за глубоким рвом, слонам. А вот внук удобно устроился на горизонтальной ветке многовекового дерева. Лес, зелёный берег, озеро. Очень похоже на один из цаульских водоёмов, откуда на велосипеде двенадцатилетний Женя привозил выуженных на червя жирных карасей. А в последнем из полученных клипов Эдуард сосредоточенно пылесосит гостиную. Игрушки, к великому удивлению, собраны в сетку-корзину.
   А вот группа детей из детского сада моего внука на прогулке в городе. Мой внук держит в своей руке ручонку крохотного, будто игрушечного негритёнка, много ниже его. А впереди дитя американских индейцев шагает, держась за руку девочки выходцев из юго-восточной Азии. За внуком вышагивает белокурая девочка, держащая за руку арапчонка. За ними мальчик-индус идёт рядом, что-то рассказывая, сверстнику китайцу. Я подсчитал: белых детей больше всех, но всего лишь пятеро в довольно многочисленной группе.
   Я, закомплексованный с раннего детства, спрашиваю Женю:
   - Как Эдик реагирует на детей с другим цветом кожи?
   - Не реагирует никак. Такое впечатление, что он даже не замечает, что есть дети другого цвета кожи. Играет со всеми одинаково, не отдавая предпочтения никому.
  
   Понимаю, что в душе моего внука уже не будет ширмы, отделяющей его мир от людей с другим цветом кожи. В его голове ни на сознательном, ни на подсознательном уровне не будет места внутреннему, самому стойкому апартеиду.
  
   Во взрослой моей жизни я много раз сталкивался с людьми иного цвета кожи. В поездах, самолетах, на улицах, на научных форумах и заседаниях ученых специализированных советов по защите диссертаций. Слушая их доклады, общаясь в перерывах, я постоянно ощущал в моей душе тонкую, но прочную стенку, отделяющую меня от людей другой расы. Разрушить эту, казалось, прозрачную, тонкую, но не рвущуюся перегородку, отделяющую мой мир от внутреннего мира людей с другим цветом кожи, значит прежде всего осознать, что такой барьер в нас существует. Как и осознать побудительные внутренние мотивы, удерживающие этот барьер от разрушения.
  
   Мы мало знаем друг о друге. Незнание порождает страх, который в свою очередь тянет за собой целый фейерверк эмоций, среди которых выпячивается нелюбовь к инородцам. А всё вместе порождает и вскармливает в нас первобытный, махровый, племенной расизм.
  
  
  
  
  
  
  
  

Он сказал: "Поехали!"

И взмахнул рукой...

Словно вдоль по Питерской,

Питерской,

Пронёсся над Землёй.

Николай Добронравов

  

Гагарин в космосе!... Или баранчики в ларьке?

  
   Зима на шестьдесят первый год, по мнению видавших разное стариков, была необычайно тёплой. Морозов практически не было. Всё утопало во вязкой грязи и плотном тумане. Дорога раскисала так, что колёса телег погружались в чёрную клейкую массу до ступиц.
   Автомобильное сообщение до Дондюшан прерывалось в такие зимы до полного высыхания весной. Поля уже высыхали, на пригорках за машинами начинала клубиться пыль, а в лощине вдоль массива, примыкающего к плопскому лесу долго ещё стояла непролазная топь. В те годы грузовые автомобили, повернувшие за дубом направо направлялись прямо в сторону Цауля. В двух километрах от дуба у небольшого пруда поворачивали налево и по проселку выезжали на плотину другого става, находящегося в полукилометре от Плоп.
   А самая короткая полевая дорога, соединяющая Плопы с Дондюшанами была длиной чуть более пяти километров. Она проходила через колхозную тогда ферму, территория которой носит сохранившееся до сих пор название "На Батрынака".
   Те маршруты сейчас помнят только пожилые и старики. Из Елизаветовки в Дондюшаны ездили и окольным путём - через Мошаны и Климауцы. Первые машины с гравием, насыпаемым на девственное доселе дорожное полотно от Дондюшан до Сударки, пошли только в шестьдесят втором.
   Домой из Дондюшан в Елизаветовку через Плопы по субботам мы ходили пешком напрямик. Справа, не доходя до дуба, тропкой по диагонали пересекали сливовый колхозный сад, затем срезали угол через пашню, примыкающую к плопскому лесу. Пока мы шли по тропке, едва утоптанной после осенней вспашки, на наши кирзовые сапоги налипали, казалось, пудовые овалы грязи. Нарастая, они закручивались поверх сапог и, наконец, отваливались. Ноги мгновенно становились лёгкими; казалось, чуть подпрыгни и полетишь. Но через несколько метров ноги снова тяжелели. На всём пути до Елизаветовки на нашу обувь постоянно налипала, а затем отваливалась, казалось, бесконечная грязь.
   Когда на самом низу склона мы выходили на большак, соединяющий Плопы с Дондюшанами, грязь с сапог мы очищали о прямые деревца недавно высаженных по обе стороны дороги пирамидальных тополей. Из заметки в газете "Юный ленинец " для детей пионерского возраста мы уже знали, что своё название соседнее село вело от многочисленных пирамидальных, белых серебристых и осиновых пород тополей, издавна растущих в большом количестве на пологих склонах долины Куболты. В переводе на молдавский язык слово тополь звучит плоп (поплар - лат).
   Когда мы срезали дорогу по тропке мимо плопской колхозной фермы, посеянная там озимая пшеница в ту зиму доходила нам почти до колен. В том далёком шестьдесят первом пасху праздновали девятого апреля. Та пасха была замечательна тем, что в лесополосах и садах уже отцветали абрикосы.
  
   В среду, на четвёртый день после пасхи, двенадцатого апреля я вернулся из школы рано. Нас отпустили по домам после третьего урока. На общешкольной линейке директор Фаина Александровна торжественным голосом объявила нам о первом в мире полёте человека в космос. Таким человеком оказался, к великой нашей гордости, гражданин Советского Союза. Первооткрывателем околоземного пространства стал старший лейтенант, за 108 минут полёта по околоземной орбите ставший майором, двадцатисемилетний Юрий Алексеевич Гагарин.
   Все классы, особенно старшие, смешались, живо обсуждая событие эпохального значения. В своих мыслях и мечтах мы были уже в космосе. Мы уже знали о трёх космических скоростях. Занимавшиеся радиотехникой знали частоты радиопередатчика первого искусственного спутника Земли: 20 и 40 мегагерц (15 и 7,5 метров УКВ-диапазона). Мы были уверены, что недалёк тот день, когда человек полетит не только к Марсу или Венере, но и выйдет за пределы солнечной системы в поисках планеты, похожей на на нашу Землю. Школьная линейка закончилась словами Константина Эдуардовича Циолковского: - "Земля - колыбель человечества, но нельзя вечно оставаться в колыбели".
   Наши педагоги сочли целесообразным не возвращать взбудораженных питомцев в классные комнаты. Ещё раз поздравив всех, Фаина Александровна благоразумно объявила о сокращении учебного дня. Собрав портфели, мы разошлись по домам, по дороге живо обсуждая значимость сегодняшнего дня. Растекаясь по посёлку живыми ручьями, школа продолжала гудеть, как разбуженный улей.
   По дороге на квартиру я уже подсчитал, что мои двадцать семь лет не за горами, но как долго ждать, когда они наступят. Ждать предстояло целых двенадцать лет!
   Во дворе Сусловых, у которых я жил на квартире, совершали облёт перезимовавшие пчёлы. Вероятно устав, одна из них, села на мою руку. От усевшейся пчелы моё внимание отвлёк сигнал и шум мотоциклетного мотора. Я оглянулся. Вплотную к калитке на мотоцикле с коляской подъехал девятиклассник Петя Руссу, старше меня на два года.
   С Петей мы дружили с первых дней моей учёбы в Дондюшанской школе. Занимались радиоконструированием, фотографией. Единственный у родителей, Петя в доме, расположенном на самом углу напротив чайной, имел свою комнату. Этажерка в углу была уставлена книгами по радио, фотоделу и кролиководству. Рядом в черном футляре стоял огромный аккордеон.
   Подаренная мне Петей в те годы объёмная книга называлась "Справочник начинающего радиолюбителя". Спустя пятьдесят пять лет она является одной из моих настольных книг. Знания, почерпнутые мной в этой книге для начинающих, до сих пор удивляют моих знакомых радиолюбителей, энергетиков и связистов.
   Петя, заглушив двигатель, кивком подозвал меня. Оказывается, Петя приехал за мной по просьбе моего отца, ждущего нас на складе сельпо.
   - Поменяй учебники и тетрадки на завтра. Уроки сделаешь дома, в Елизаветовке. А завтра утром приедем, и прямо в школу. - обрадовал и несколько озадачил меня Петя.
   Мне не надо было повторять. Предстояло захватывающее путешествие на редком тогда мотоцикле М72 из Дондюшан в Елизаветовку и обратно. Мотоцикл Петя водил с четырнадцати лет. Дядя Федя - Петин папа работал почтальоном. За руль мотоцикла он ни разу не садился. Петина мама - тётя Гашица (Агафья) работала старшим поваром в чайной напротив дома. Петины родители уже много лет дружили с моими.
   Подъехали к складам сельпо, располагавшимся тогда напротив железнодорожной рампы. Отец ждал нас, стоя рядом с несколькими картонными коробками. Увесистые коробки загрузили в коляску и багажник. Мне предстояло ехать, сидя на заднем седле, что было гораздо занимательнее езды в тесной люльке.
   - Петя, езжай внимательно. Тут посуда. - и уже обращаясь ко мне, продолжил. - Разгрузите осторожно. Всё сложить в большой комнате. Это всё для Алёшиной свадьбы.
   Этой весной наша семья готовилась к близкой свадьбе Алёши, моего старшего брата. Чтобы не собирать посуду по селу, отец выпросил её "на прокат" в сельпо, где когда-то работал заготовителем. На каждой тарелке витиеватым письмом было напечатано тёмно-зелёным: "Общепит". То же слово было выштамповано на вилках и ложках. Уложив сверху тяжёлый рулон клеёнки, отец перетянул всё верёвкой и застегнул дерматиновый фартук люльки.
   - Езжайте осторожно, - ещё раз напомнил отец. - а я поездом в Черновцы. Приеду завтра вечером. Переночуете, позавтракаете, и в школу. Не опоздайте.
   - Дядя Коля! Я ночевать буду у тёти в Сударке. На уроки успеем. - заверил отца Петя.
   Мы поехали. Весенний лес уже потемнел и начинал зеленеть. В лицо били тугие волны, казалось, почти летнего воздуха. Грудь, всё моё существо наполняла нечаянная радость от такого насыщенного дня. Сегодняшнее голубое небо казалось уже другим, более доступным. Там, высоко, отсюда невидимый, уже летал человек. Я был твёрдо уверен, что настанет и мой звёздный час. Тогда и я полечу в космос.
   Вспоминая ту поездку, сейчас мне кажется, что шестнадцатилетний Петя, в отличие от меня, был начисто избавлен от азарта. Он вёл мотоцикл довольно медленно и осторожно. Тем не менее, дорога для меня оказалась слишком короткой. Приехав, мы разгрузили мотоцикл. Наскоро пообедав, Петя уехал к тёте, наказав быть готовым к семи часам утра.
  
   Оставшись один, я вышел к калитке. Из школы, широко размахивая портфелями, вприпрыжку бежали и шагали ученики. Все оживленно обсуждали полет человека в космос. А наиболее активные на высоте эмоций воскликали:
   - Человек в космосе! Гагарин полетел!
   Возбуждённая орава, стараясь перекричать друг друга, покатилась вниз по селу, до самой долины.
   Через какое-то время с долины к центру села потянулись женщины с пустыми авоськами в руках, на ходу выстраивая будущую очередь: кто за кем. Мама, набиравшая в тот момент из колодца воду, живо поинтересовалась:  
   - Куда все так бегут?
   - Баранчиков в ларёк повезли!
   Ежегодно в колхозный ларёк завозили тушки забитых после окота ягнят для реализации колхозникам. Поскольку овечек в большинстве оставляли для увеличения колхозного стада, то большинство забитых младенцев из овечьего стада было барашками. В селе издавна всех забитых ягнят, независимо от пола, называли баранчиками.
   Из баранчиков готовили самые настоящие весенние лакомства. Жаренные, тушёные, запечёные в тесте, фаршированные сбоем, замешанным с домашней лапшой, рисом, гречневой кашей и яйцами были долгожданным блюдом в пасхальные дни и не только. Наша семья не была исключением из правил. Я вопросительно посмотрел на маму:
   - Может пойти и мне?
   Мама стояла, задумавшись. Потом сказала:
   - Не может быть. Тут что-то другое.
   - Почему?
   - Савчук сегодня пришёл домой как обычно, по улице села. Когда на ферме забивают животных на мясо, Савчук рысью спешит домой через огород, прижимая к ноге наполненную авоську.
   Савчук - наш сосед, вечно хмурый, сосредоточенный, с налитыми кровью глазами, работал в колхозе ветеринаром. Перед каждым забоем Савчук осматривал приговоренных животных и сам принимал активное участие в разделке туш.
   Моей бы маме в разведчики! Как Генриху фон Гольдрингу из книги "И один в поле воин" или Марианне из недавно вышедшей книги Прасковьи Дидык "В тылу врага". Штирлица тогда ещё не было. Книга Ю. Семёнова "Семнадцать мгновений весны" появилась много лет спустя.
   Между тем, спешившие в ларек, уныло возвращались обратно. Мама спросила женщин:
   - Почему с пустыми сетками?
   - Якись непутящий гарештант пошуткував, шоб вiн мъяса не бачив. А я так хорта гнала, аж уприла! (так борзую гнала, спешила, что вспотела - смысл. перевод.) - ответила одна из женщин, дальняя наша родственница.
   Старушка, её соседка, уточнила:
   - На ферме вообще сегодня ничего не забивали.
   Женщины прошли мимо. Мама задумалась. Неожиданно её плечи так знакомо затряслись в беззвучном смехе. Потом мама повернулась ко мне:
   - Что именно кричали дети, идущие со школы?
   - Гагарин в космос полетел!
   Наконец-то озарило и меня. Пока весть "Гагарин в космосе!", "Гагарин в космос полетел" дошла до самой долины нашего села, она превратилась в созвучное известие, наиболее актуальное и желаемое для моих земляков:
   - Баранчиков в ларёк повезли!
  
   Довольно часто имеют место случаи, называемые в народе "Испорченным телефоном". При передаче устного сообщения по цепочке часто происходит искажение исходного содержания ключевой фразы. В зависимости от ожиданий и установок участвующих в передаче информации.
  
   В своей жизни мне однажды посчастливилось видеть, как говорят дети, живого Гагарина. Было второе воскресенье октября шестьдесят шестого года. Кишинев торжественно праздновал 500-летие. Я направлялся на Рышкановку в студенческое общежитие политехнического института по улице Флорилор. Там жил, вернувшийся со службы в армии и учившийся в политехе Тавик, мой двоюродный брат.
   Около одиннадцати часов утра я оказался на кругу разворота троллейбуса на Московском проспекте. Дальше был ещё дикий пустырь. Вся территория тогдашней Рышкановки представляла собой огромную строительную площадку с множеством устремившихся в небо стрел строительных кранов.
   В метрах сорока от конечной троллейбусной остановки и десяти-пятнадцати метрах от меня затормозили несколько белых и серых, нарядных в своей ухоженности, "Волг". Вышедшие из машин люди сгруппировались полукругом возле военного. Это был невысокого роста в серо-голубой шинели полковник. Лицо его было настолько знакомым, что я невольно кивнул ему в знак приветствия, когда мне показалось, что он посмотрел на меня.
   - Кто этот военный? Судя по лицу, я видел его довольно часто. И не с нашей военной кафедры. Да знаком я с ним! Сто процентов! Где мы с ним общались? Кто же всё-таки этот полковник в голубой лётной фуражке?...- мельтешил в моей голове рой вопросов.
   Я тупо уставился в лицо военного, стараясь поймать его взгляд.
   - Тогда-то по взгляду я его и узнаю!
   - Гагарин! Гагарин! - несколько возгласов, отрезвляюще и волнующе одновременно, хлестнули мой слух.
   Всё мгновенно встало на свои места. Приземистый плотный человек в черном плаще что-то рассказывал Гагарину, широким жестом показывая на строящиеся здания. Это был Иван Иванович Бодюл, тогдашний первый секретарь ЦК Компартии Молдавии, хозяин республики. Рядом стояли Александр Диордица - Председатель Совета Министров и Ильяшенко - Председатель Президиума Верховного Совета.
   Через несколько минут гость нашей столицы и все окружавшие его расселись по автомобилям. Машины плавно тронулись и скрылись по направлению к центру города. А я пошёл к Тавику.
  
  
  
  
  
  
  
  

Ах, эта свадьба, свадьба,

Свадьба пела и плясала.

И крылья эту свадьбу вдаль несли.

Широкой этой свадьбе

Было места мало,

И неба было мало и земли

Р. Рождественский

  
  

Ах, эта свадьба...

  
   Описывать современные свадьбы, добрая половина которых больше напоминает ярмарку тщеславия, для которых, как для визита к королеве, шьется предназначенное на один раз дорогое платье, где сваты, нанаши и близкие родственники, пританцовывая под оглушительную музыку, потрясают ключами от квартиры, машины, паспортами бытовой техники, не буду.
   Не буду потому, что в угаре самолюбования и ревностно скошенного взгляда на подарки будущих родичей (как бы не переплюнули, если сваты побогаче и как бы не оказаться в дураках, если сваты беднее), молодые на таких свадьбах отодвигаются на задний план.
  
   В селе еще не было электричества, не было телефона, радио и телевидения. Редкой роскошью были керосиновые лампы в домах самых зажиточных моих односельчан. По вечерам в домах зажигали каганцы - миниатюрные узкогорлые глиняные баночки, наполненные подсолнечным либо конопляным маслом, в которое был погружен конопляный фитиль.
   Первый патефон появился в селе в конце двадцатых. Мама рассказывала, что послушать музыку и песни, когда музыканты были невидимы, как на чудо, собиралась добрая половина села. Танцевальные вечера в сельских клубах стали проводить уже в советское время, после войны.
   Но жизнь шла своим чередом. Как и во все времена, рождались, росли, взрослели, женились, рожали своих детей, старились и умирали люди. А молодость на всех одна. Как в песне:
   - Люди встречаются, люди влюбляются, женятся...
   Первые чувства зарождались и в поле, когда раздетый по пояс, молодой косарь, играя мускулами под загоревшей кожей, без устали укладывает ровные валки скошенного хлеба, стреляя взглядом в сторону соседского надела.
   Оттуда из-под надвинутой на глаза белой хустынки отстреливается в сторону парня взгляд девушки, проворно подгребающей серпом точное количество скошенных стеблей, ловко вяжущей перевясло и, наконец, укладывающей в капицу очередной сноп. И эта пристрелка взглядами в нелегком хлеборобском труде делает сильнее и неутомимей парня, более ловкой и грациозной девушку.
   Первые чувства зарождались на пахоте, во время посевной, на прашовке под знойным июньским солнцем, на обмолоте хлеба. Первые искры взаимного притяжения пролетали во время танца на чужих свадьбах. Когда нечаянные, а то и преднамеренные озорные толчки более опытных соседей заставляют сталкиваться широкие груди парней с острыми и упругими девичьими.
   И тогда вспыхнет ярким румянцем лицо девушки. Потупив взгляд, защищаясь от самое себя, выставит и упрет в грудь парня локти. А серьезный и напряженный взгляд парня тоже упрется, но во что-то далекое, видимое только ему одному. И только буйно пульсирующие толчки крови в жилах на его шее выдают бурю, разбуженную в груди невинным взаимным прикосновением.
   В длинные осенние и зимние вечера собирались молодежные посиделки. Соискатель с "группой поддержки" из двух-трех друзей, степенно входил, здороваясь и снимая шапку, в дом девушки. При свете каганца, а позже керосиновой лампы сидели, лузгая семечки, предварительно нажареные и, еще на жаркой плите, спрыснутые для вкуса соленой водой. Чинно уходили, спросив разрешения прийти назавтра.
   А назавтра у девушки к приходу гостей уже ждали две-три подруги, держа в руках вязание либо вышиванки. И велись неспешные, вначале напряженные, постепенно переходящие в непринужденные, часто шутливые, разговоры. В каждой компании выделялся один, самый бойкий. Он то и подводил, как правило, разговор к той грани, за которой проявляется либо не проявляется взаимность в намечающейся паре.
   Однако, по рассказам родителей были и другие брачные союзы. Когда стоял вопрос приумножения богатства, либо сохранения его в одном клане, либо родителей не устраивал выбор жениха или невесты (не ровня, беднота, не полная семья и так далее...). Судьбы молодых в таких случаях решались без их воли, согласия и участия...
   По разному шли к старту путешествия длинною в жизнь. У каждого народа, в каждой местности и в каждом селе свои особенности сватанья. Убедившись во взаимности, засылали сватов. В нашем селе это были уже пожившие, умудренные опытом родственники, имеющие дипломатические навыки в этом направлении.
   Сваты заходили в дом невесты с бутылкой самогона и караваем хлеба. Родные невесты знали, зачем пришли гости, но каждый играл свою игру, правила которой вырабатывались поколениями. По установившейся традиции считалось уместным отсутствие молодых.
   За сватаньем через некоторое время следовали оглядини (смотрины). Уже родители невесты вместе с самыми близкими родственниками по договору шли в дом жениха посмотреть, за кого и куда отдают они свою дочь. Поскольку в селе все друг друга знали, то часто оглядини ограничивались застольем.
   На оглядинах назначали день помолвки. В нашем селе этот предсвадебный обряд называли "словом". На "слове" присутствовали молодые, родители жениха и невесты, самые близкие родственники. На "слове" вырабатывались материальные условия брачной сделки, которые выдвигались родителями каждой стороны, утрясали свадебные подробности.
   На моей памяти все предсвадебные ритуалы, начиная от сватанья и смотрин и заканчивая помолвкой уже объединились в единственную встречу будущих родственников - слово. А в новейшей истории свадебного ритуала родственники чаще всего оповещаются молодыми о дате свадьбы, а то и, совсем незадолго до семейного торжества о скором прибавлении в будущем семействе.
   Для меня, сколько я себя помню, свадьба на селе начиналась с топота множества сапог на нашем, тогда еще деревянном, крыльце. Как правило, это было уже довольно поздним вечером, но я не спал, предупрежденный мамой о визите к нам молодого (жениха) с дружбами.
   Мне было интересно. Широко распахивалась дверь. В комнату вместе с морозным воздухом вваливалась группа парубков во главе с женихом. Поздоровавшись, старший дружба извлекал из-за пазухи бутылку самогона.
   Из кармана извлекалась стопка и подавалась молодому. Покручивая, вынимали кукурузный кочан, заменяющий пробку и по комнате разносился плотный запах "бурачанки" (самогон, приготовленный из сахарной свеклы). Было слышно мерное бульканье, которое иногда прерывалось хозяйским голосом:
   - Досить, досить! (хватит ).
   Молодой начинал:
   - Просили вас тато и мама и я вас прошу... Чекаемо вас с жiнкою и дiтьме на наше весiлля, яке будемо грате в недiлю у нас удома.
   Приглашаемому хозяину протягивали стопку. Горилку положено было пить не спеша и до дна. Отдав стопку, хозяин вытирал губы ладонью.
   - Спасибо. Будемо. Здоровья, щастя вашiй родинi i багато дiточок!
  
   Свадьбы большей частью играли осенью от Покрова (14 октября) до Михайла (21 ноября) и зимой от Рождества (6 января) до Заговенья на Великий Пост в марте, но больше - в период Мясниц. Это было продиктовано целесообразностью, выработанной веками.
   Летом свадьбы играли крайне редко. Это был период прашовки, жнивья, обмолота и уборки всех остальных сельхозкультур. Холодильников не было, а приготовленная пища должна была сохраняться три-четыре дня. Купленный весной поросенок к зиме вырастал в жирную свинью. Подрастал и теленок, оставленный загодя.
  
   Осенью, до наступления холодов гнали самогон. Убранную свеклу измельчали на больших плоских или барабанных терках. В огромных кадах, укрытых брезентом, старой одеждой, одеялами и попонами, брага бродила до наступления морозов.
   Степень готовности браги определяли, наклоняясь над приоткрытой кадой. Во время брожения в нос шибал острый бродильный газ. Голова непроизвольно отдергивалась, следовало чихание и слезотечение. Когда стихало брожение, окончательную степень готовности браги устанавливали с помощью зажженной спички, опущенной под брезент. Если спичка не гасла, устанавливали самогонный аппарат.
   Несмотря на запреты самогоноварения любой властью, в каждом дворе держали небольшой самогонный аппарат. В последние десятилетия чаще всего бак был выполнен из молочного бидона. С появлением электрических ТЭНов пошла повальная модернизация самогонных аппаратов с переходом на электрообогрев.
   Но для свадеб, когда гнали сто и более литров огненного зелья, использовались двухсотлитровые железные бочки. Бочку устанавливали на будущий очаг и обкладывали камнями, оставляя с наветренной стороны окно для дров, а с подветренной - выход для дыма. Рядом устанавливали кадушку, в которой был вмонтирован змеевик для охлаждения.
   В бак наливали брагу, недоливая до верха 25 - 30 сантиметров. При полном баке брагу при кипении забрасывало в трубку, а затем в змеевик и с самогоном в бутыль извергалась масса обваренных кусочков свеклы и сизая муть. В таких случаях требовалась дополнительная перегонка зелья.
   Вытекающий самогон пропускали через большую жестяную. воронку, в которой находился завернутый в плотную ткань древесный уголь. Уголь жгли в обычной русской печке. Когда дрова начинали прогорать, печка плотно закрывалась заслоном для предотвращения доступа воздуха. На второй день уголь выгребали. Кроме очищения самогона древесный уголь использовали для поддержания температуры в угольных утюгах. Для очистки самогона предпочтение почему-то отдавали углю, отожженному из толстых ивовых веток.
   Большие баки в селе были лишь у нескольких хозяев. По мере надобности они кочевали по дворам родственников и соседей. Борьба с самогоноварением в районе волнообразно обострялась. Сведения о месторасположении кочующих самогонных аппаратов были секретом, о котором знало и который хранило все село.
   Перед свадьбой Алеши отец, погрузив в верхней части села на тачку комплект самогонного аппарата и оценив у держателя агрегата готовую продукцию, поздно вечером вез его домой. Больших размеров, грохотавшую тачку надо было тянуть за собой. Привезя аппарат домой, отец обнаружил, что основного бака нет.
   Он собрался было вернуться и искать по дороге утерянный бак, но услышал нарастающий грохот. Бак катил председатель сельского совета Василий Михайлович Навроцкий, возглавлявший в селе фронт борьбы с самогоноварением. Пошутили, посмеялись. Напоследок председатель предупредил, что по району идет очередной рейд борьбы с самогоно-варением. Два милиционера в сопровождении сельских активистов ходили по дворам в поисках готового продукта.
   - Николай Иванович! Ходят по дворам, стальными заостренными щупами протыкают скирды соломы, кукурузных объедков, зерно в амбарах. Спрячь куда хочешь, а то будет еще та свадьба!
   Когда отец гнал самогон, мама тщательно оттирала и отмывала алюминиевую и чугунную посуду у колодца, расположенного у ворот. Была на страже отцовского труда. Но все было спокойно.
   На стражу нередко посылали играть на улицу детей. В случае появления подозрительных лиц они бежали к родителям и сообщали об опасности. Запомнился случай, когда пятилетняя внучка, теперь уже сама почтенная бабушка, посланная в те годы своим дедом стоять на стреме, сообщала всем идущим по улице, что ее дед варит самогон, а ее послал сторожить, как бы кто-либо не проведал об этом.
   Выгнав самогон, отец залил его в три новые, специально купленные молочные фляги и задумался:
   - Куда до свадьбы деть самогон?
   На самих свадьбах самогон уже не искали. Считалось неприличным портить людям торжество.
   Приехав со школы в субботу на воскресный день домой я застал отца в мучительном раздумье. Узнав, в чем причина его кручины, я решил вопрос с хода:
   - Навязать на ручки бидонов петли из толстой проволоки и с помощью трехпалого крюка на вороте спустить в колодец.
   Других вариантов не было. Засветло отец навязал петли, а когда стемнело с помощью веревки на вороте спустили бидоны на девятиметровую глубину, оставив их на дне под трехметровым слоем воды.
   Войдя в дом, помылись. Когда мы ужинали, я обнаружил, что у меня после физического напряжения подрагивают кисти рук. Мы были довольны своей выдумкой. Только мама, садясь рядом с нами, заметила:
   - Узнай об этом Юзя или Мишка (самые преданные поклонники Бахуса в селе, имена вымышленные), бросятся в колодец головой вперед.
   Но никто не узнал. В герметически закрытых бидонах самогон пролежал на дне колодца почти четыре недели. Вынули перед самой свадьбой. Днем, с помощью крюка. Помогавшие соседи долго удивлялись простоте выдумки. А случайно проходивший мимо Мишка один в один повторил мамины слова:
   - Ех! Як би я тiльки знав, та я ...
   Пришлось отцу открыть один бидон и угостить страждущего.
   Выдумкам при припрятывании самогона не было предела. Бутыли с самогоном прятали в ямах и погребах и заваливали картошкой. Зарывали в землю и навоз, помещали вглубь просторной собачьей конуры. Укладывали в мешки и обсыпали зерном. Обивая досками, делали потайные вместилища в свином сарайчике, под яслями возле коровы.
   Наиболее сообразительные строили лежанки с потайными нишами, которые потом заваливали горой подушек. А совсем недалекий сосед впритык к настоящему лежаку дымохода на чердаке пристроил ложный, бутафорский, прокоптив, чтобы искусственно состарить, горящей тряпкой, смоченной солярой. Много лет подряд он хранил там десятки литров самогона.
   Старый Н.Н. выгнал самогон для своих будущих собственных похорон и поминок. Шестидесятилитровый дубовый бочонок надежно спрятал в полову за деревянным простенком. Уже отслужившие в армии, бдительно караулившие передвижения деда, великовозрастные внуки координаты бочонка вычислили оперативно. Пили за здоровье любимого деда долго.
   Оставшийся на дне стакан водки вылили в полову рядом с бочонком. Ежедневно собиравшая куриные яйца, бабка почуяла сивушный запах, о чем тут же сообщила деду. Было решено, что самогон за год вытек и испарился. Только щели в бочке почему-то не обнаружили...
  
   В четверг с раннего утра резали кабана. Для нас это был уже настоящий праздник. Мы помогали носить и подгребали солому. Потом было убийство ни в чем не повинного кабана. При детях. Кровь толчками хлестала в подставленную макитру, которую подавала баба Явдоха, кухарившая на доброй половине свадеб села.
   Потом тело убитого кабана шмалили соломой, подкладывая небольшими порциями к местам, указанным забойщиком. Мы норовили подкинуть соломы побольше, но взрослые сразу же отгребали ее и прогоняли нас подальше. Но мы тут же занимали прежние позиции на подступах к кабану, греясь в тепле, исходящем от горевшей соломы. Особенно приятно в зимние месяцы волны тепла ласкали наши лица и открытые руки.
   Потом мы ждали подпеченных в пламени кусочков ушей и хвост. Потом скобление, за ним второе шмаление и снова, поливая теплой водой, выскабливали тушу добела. Как только начиналась разделка, снова появлялась везде успевающая баба Явдоха.
   Сердце, легкие и печень уносила на кухню одна из помощниц. Огромный эмалированный таз с вываленными в него кишками относила в нижний угол двора относила другая помощница. Там кишки освобождали от содержимого и тщательно мыли.
   А баба Явдоха уже руководила разделкой туши и распределением мяса. В течение короткого времени уже было предельно ясно.
   - Вот это мясо на колбасы, а вот отсюда, с прослойками жира на маринование для копченки. - скороговоркой отдавала распоряжения баба. - Вот это все с костями и хрящами - на холодец,
   Потом следовала сортировка мяса на котлеты, жаркое, для голубцов. Меня всегда поражало то, как долго отмывали и вымачивали мясо, особенно на холодец. Потом приходила группа женщин из родственников и близких соседей и начинали крутить голубцы.
   Во внушительных чугунках на плите уже тихо млел холодец. Тут было необходимо особое мастерство. Готовый холодец необходимо выставить на стол тугим и прозрачным. Бульон для холодца не должен был бурлить. В течение пяти-шести часов поддерживали тихий огонь, чтобы варево лишь слегка шевелилось. Готовность определяли по тому, как легко мясо самостоятельно отваливалось от костей под собственным весом.
   Когда выкладывали на тарелки мясо для холодца, оголенные белые кости со скудными остатками мяса, хрящиками и разварившимися сухожилиями бросали в отдельную большую миску. Это было самое-самое милое лакомство для ребятни. Миску с еще теплыми костями баба Явдоха ставила на табурет. По краю миски, суча щепотью, равномерно сыпала серую соль. Для вкуса. Малышня тут же плотно обступала заветное яство.
   Каждый старался захватить кость, на которой было побольше остатков мяса и хрящей. При этом глаза бегали по содержимому миски высматривая и круглые трубчатые кости, из которых выбивали, а потом с прихлюпыванием высасывали студневидный мягкий и необычайно вкусный костный мозг.
   Через непродолжительное время в тазике на полу оставалась лишь груда тщательно обглоданных, уже сухих белеющих костей. Остатки бульона с мелкими крохами мяса и хрящиков, наклонив на себя миску, со стоном от наслаждения на вдохе и выдохе выпивал один из самых маленьких.
   В обгладывании костей участвовали малыши, как правило, в возрасте до десяти лет. Более старшие, несмотря на страстное желание полакомиться, считали прилюдное занятие этим вкусным делом уже неприличным.
  
   Печи всех соседей были заняты. В одних выпекали горы хлеба, сладкие пироги. У других - самые изысканные и амбициозные, большей частью молодые хозяйки колдовали над выпечкой печенья, вертут, хрустиков (пряников), пушистых внутри, хрустящих баранок и крошечных, на один глоток, обсыпанных сахарной пудрой сдобных булочек с единственной ягодкой вишневого или малинового варенья внутри.
   Отдельно пекли большой плетеный свадебный каравай, разукрашенный подрумяненными листочками и розочками. Перед выносом каравай украшали веточками вечнозеленого барвинка и красной калины. Баба София рассказывала, что еще до переезда в Бессарабию каравай пекли женщины, имеющие навыки, обладающие безупречной семейной репутацией, счастливые в браке, а так же сыгравшие хотя бы одну свадьбу своих детей.
   В селе было несколько женщин, которых так и называли - каравайница. Почиталось за честь выпекать каравай на свадьбу. Красоту выпеченного каравая обсуждали дотошно и ревниво. За выпекание каравая не брали ни гроша. К концу свадьбы каравайницу принародно одаривали отрезом материи на платье и вышитым фартуком. По качеству отреза судили об оценке каравая.
  
   Одновременно воздвигались палаты. Не палатки, а подчас тридцати -сорокаметровые брезентовые ангары с единственным широким входным проемом. С хозяйственного двора колхоза привозили столбы, доски, трубы, брезент. Бурами сверлили землю и устанавливали вертикальные опоры. Затем в ход шли длинные доски и трубы.
   Все сооружение укрывалось брезентом. Верх настилали новыми, не имеющими изъянов полотнищами, не пропускающими воду. На бока и тыл шли любые, даже самые дырявые. Как только заканчивали крепить брезент, в дело вступала бригада женщин и мужчин помоложе. На стену, под которой во главе П-, а то и Ш-образного стола будут сидеть молодые, вешали огромный красочный ковер, украшенный искусственными цветами.
   По сторонам к выходу в дело шли ковры постарше и побледнее. У самого выхода старый дырявый брезент закрывали широкими, с разноцветными полосами домотканными дорожками из овечьей шерсти, доставшимися по наследству. Поверх ковров нашивали длинные перетянутые рушники и другие красочные вышивки.
   В мерзлую землю вбивали колья, на которые настилали широкие доски. Получались длинные, не опрокидывающиеся, что очень важно для увлекшихся гуляющих, многометровые скамейки. Скамьи покрывали домотканными цветастыми налавниками, сработанными, возможно, еще прабабушками. На столы стелили разномастные клеенки, собранные у соседей и всех родственников.
   Некоторые, в том числе и мой отец, для свадьбы покупали тяжелые рулоны клеенки, служившей потом в хозяйстве десятилетиями. Последней ступенью "служебной лестницы" такой клеенки была скирда привезенной сухой люцерны или соломы. Еще несколько лет накинутая на стог клеенка надежно защищала корм для скота от дождя и мокрого снега.
   У самого входа в палату сбивали помост для музыкантов, а рядом с ним и столик для их угощения. А с пятьдесят пятого, по житейски мудрому решению тогдашнего председателя нашего колхоза Анисима Иосифовича Твердохлеба, как только воздвигали палату, приходили два колхозных электрика с мотками готовой проводки на плечах.
   Разматывая, они монтировали осветительную систему, опутывая палату проводами. Над местом, где должны сидеть новобрачные, в электрические патроны вкручивали две пятисотваттных лампы. Дальше - поменьше. Затем подключали к сети на ближайшем столбе, минуя электросчетчик. До конца свадьбы внутренность палаты светилась яркими огнями. Бесплатно для хозяев. За счет колхоза. Это считалось подарком от правления колхоза молодым и их родителям.
   Последние приготовления по кухонной части уже шли на длинных столах палаты. Если не было мороза, холодец разливали в палате, который после застывания укрывали чистой белой бумагой, а позже - полиэтиленовой пленкой. Возле холодца оставляли одного дежурного охранника из пожилых родственников. От посягательства на холодное блюдо собаками и котами.
   В субботу с раннего утра шли последние приготовления. Облеченные высоким доверием два родственника разливали самогон по графинам. Вино на свадьбах, особенно зимой, до середины пятидесятых практически не подавали.
   С четверга до субботы обходя всех родственников, соседей и других приглашенных собирали посуду: тарелки, блюдца, графины, стаканы, стопки, ложки, вилки, вазы-фруктовницы для сладкого и многое другое, необходимое для свадьбы и обозначенное, чтобы не перепутать, знаком владельца определенного цвета.
   Я уже писал, что у меня до сих пор хранятся несколько граненных стаканов, стопок и тарелок, а также фруктовница, помеченные маминой рукой более шестидесяти лет тому назад.
  
   Ближе к обеду со стороны шляха появлялась подвода, иногда две со свесившими ноги музыкантами. В их руках сверкали медью духовые трубы. Каждый музыкант не выпускал из рук собственный инструмент. Аккордеонист бережно держал свой инструмент на коленях, предусмотрительно поднимая его на ухабах. Исключение составлял барабан. Он ехал, расположившись поперек телеги у самого заднего борта. Когда телег было две, барабан и бас-труба ехали на задней телеге. Рядом с ними сидели их владельцы.
   - Тр-ррр! - телеги останавливались у ворот. Молодые музыканты спрыгивали резво, пританцовывая и разминая резкими поворотами плечи. Которые постарше, тяжело сходили, нащупывая ногой зигзагообразную тягу колеса. Потом долго разминали затекшие ноги.
   Музыканты с первых минут чувствовали себя хозяевами положения. С инструментами они подходили к помосту и, передвигая табуретки, располагались по каким-то своим, неписанным правилам. Аккордеонист, как правило, садился впереди и по центру. По обе стороны от него располагались кларнет и скрипка.
   Затем следовали труба или альт, тромбон. Кзади размещался баритон. Справа располагался со своим сложным хозяйством барабанщик, слева - бас- труба. Мы, независимо от собственных способностей и степени тяготения к музыкальному искусству, знали все инструменты, знали по фамилиям, именам и кличкам самих исполнителей.
  
   До середины пятидесятых на свадьбах играли музыканты с разных сел нашей округи. Выбегая навстречу и сопровождая повозку с музыкантами до места свадьбы, мы уже знали по именам музыкантов. Свадебные оркестры редко были постоянного состава. Они менялись в зависимости от предпочтений заказчика, сезона, занятости музыкантов.
   Особой популярностью пользовались музыканты из села Редю-Маре. Выделялись артистичностью исполнения братья Лакий: Кифорца (Никифор) и Петюца (Петр). С ними часто играл, тогда еще совсем молодой аккордеонист и флейтист корбульчанин Филя Кацер. А всего в Редю-Маре было четыре полноценных состава музыкантов.
   В компании братьев Лакий часто играл настоящий мастер аккордеона, неподражаемый виртуоз Алик Мукомилов. Все в районе от мала до велика звали его просто Алик. За его мелькающими по клавиатуре пальцами уследить было невозможно.
   Подстать ему, талантливо играла его жена - Любовь Михайловна, родная сестра Фили Кацера. Она служила акомпониатором школьного хора, работала преподавателем музыки в доме пионеров (тогда музыкальной школы в Дондюшанах не было). На свадьбах она не играла из принципа.
   Единственный раз я видел Мукомилову играющей на свадьбе ее младшей сестры Зины, вышедшей замуж за двоюродного брата моей мамы - Сашу Папушу, младшего брата нашего учителя Ивана Федоровича. Это было в пятьдесят седьмом. Взяв из рук мужа аккордеон, она самозабвенно, полуприкрыв глаза, играла. Это был вальс жениха и невесты. Когда она закончила играть, многие, не стесняясь, вытирали слезы. Через много лет, услышав снова, я с волнением узнал эту мелодию. Это был вальс "Под небом Парижа" Юбера Жиро.
   Артистичностью и виртуозностью отличалась игра плопского скрипача цыганской национальности - Миши Бырля. Все называли его просто Бырля. Имени его не знало даже большинство сельчан, не говоря об окрестных селах. Его темно-коричневая, почти черная, вытертая до желтизны по углам скрипка, казалось, говорила и пела человеческим голосом. Играл он, сильно наклонив свою кудлатую голову влево, всегда с закрытыми глазами. Напиваясь до беспамятства, он продолжал играть со свойственной ему экспрессией.
   Подстать Бырле мастерски играл на скрипке цаульчанин Андрей Юрчишин. В Тырново, когда во время летних каникул я проходил практику в радиомастерской, жил у него на квартире. Почти каждый вечер звучала его скрипка, напоминая мне время, когда я совсем малышом слушал и смотрел его талантливую игру на сельских свадьбах.
   Земляк и соплеменник Бырли, совсем небольшого роста, одноглазый Коля Бонтиш играл на редкостном огромном аккордеоне с богатой инскрустацией. По словам старших наших приятелей, уже выучивших на уроках французского языка латинский алфавит, громадный аккордеон Бонтиша назывался "Вельтмейстер".
   Мы знали совсем молодых ещё братьев - Васю, Ваню и Пусю Мельников. Подходили поближе к оркестру послушать кларнетиста Лянкэ, трубача Митю Молдована, через много лет вместе с Филей игравших на похоронах мамы моей жены. В любую группу органично вписывались мошанские музыканты: аккордеонист Митя Шамотайло и трубач Ваня Пчела.
  
   В середине пятидесятых колхоз приобрел инструменты для духового оркестра. Научиться играть хотели многие. Но учебный марафон выдержали единицы. Через год колхозный оркестр играл на бульваре богатый репертуар.
   Стали мои земляки стали играть и на свадьбах, провожаниях в армию, на всех тожественных мероприятиях села. Из оркестра выделялись братья Ставничи: Иосиф, Олекса и Тавик, трубач Гриша Гормах, тромбонист Олекса Брузницкий, баритон Иосиф Чайковский. Внушительную бас-трубу, как игрушку, держал, громадного роста, Иван Паровой.
  
   А пока прибывшие к дому молодого (жениха) музыканты располагались на помосте и начинали настраивать инструменты, пробуя их, каждый на свой лад. Аккордеонист, пробегая пальцами по клавиатуре, извлекал переливы звуков от низких басов до самых высоких тонов и наоборот. Затем, нажав сразу на несколько клавиш обеими руками и растягивая меха, заставлял аккордеон слегка рявкнуть. Потом наигрывал отрывки нескольких знакомых мелодий.
   Трубачи просматривали на свет снятые мундштуки, продували, тщательно оттирали носовыми платками и снова прессовали или вкручивали в инструмент. Тромбонист, беря пробные ноты, двигал кулисой, поверяя легкость скольжения. Наклонив инструмент, трубачи нажимали на клапана для выпуска не скопившейся еще жидкости со слюной, заодно проверяя сам клапан.
   Потом у трубачей губы терлись о зубы. Как будто, упрашивая, чтобы их слегка прикусили. Нижнюю губу верхними, верхнюю нижними зубами. И так несколько раз. Лишь потом по губам пробегал влажный язык, как бы лаская. К покрасневшим и слегка припухшим губам подносили мундштуки труб и раздавались первые пробные звуки инструментов. Труба-альт произносила "та...та-та-та", тромбон вторил "там-там" и лишь бас-труба пристреливалась одиночными низкими "бу... бу".
   Барабанщик отрешенно постукивал войлочной головкой колотушки по натянутой коже барабана. Почему-то поглядывая вверх, подкручивал барашки, натягивая или отпуская кожаную мембрану. Потом слегка ударял тарелками. Сперва отрывисто, а затем косо отводя одним краем, вызывая легкое, медленно стихающее шипение.
   Скрипач, достав свою неразлучную спутницу из футляра, огладив ее так, что скрипке позавидовала бы его собственная жена, начинал пощипывать по очереди струны, подкручивая вправо-влево черные головки натягивающих винтов. Затем по туго натянутому волосу смычка гулял кусочек канифоли.
   И лишь потом, поджав левым плечом и устроив подбородник так, чтобы было удобно скрипке, слегка ударял смычком по струнам. И снова... Смычок взад-вперед, притираясь к каждой струне... А, затем целая музыкальная фраза, когда скрипка выговаривает слова почти человеческим голосом...
   Каждый инструмент пока негромко жил своей отдельной жизнью, не слушая собратьев. А перед оркестром стоял уже слегка веселый, несмотря на то, что свадьба еще не началась, Мишка. Словно полководец на плацу, он наблюдал за подготовкой оркестра, слегка переваливаясь с носков на пятки.
   Неожиданно, почти без паузы, словно повинуясь взмаху палочки невидимого дирижера, грянул короткий оглушительный марш. Мишка, как будто давно ждавший специального сигнала, с ходу пустился в пляс. Левая рука его оказалась за затылком. Правая, далеко отставленная в сторону, держала между средним и указательным пальцем дымящуюся сигарету. Мишка отплясывал марш в своем, ничему и никому не подвластном плавном ритме.
   Последним аккордом ударила по коже барабана быстро стихающая дробь. После короткой паузы зазвучал осторожный флуер в исполнении скрипки в волшебных руках Бырли. Затем аккордеон и кларнет повели мелодию в волнообразно нарастающем, казалось, неповторимом ритме.
   Потом альт-труба сорвала с высокой горы хрустальный поток божественных звуков, и в такт двигающейся кулисе тромбона стремительно понеслась, будто плывушая по волнам, мелодия, покачиваясь на пологих гребнях низких, почти утробных звуков барабана и бас-трубы. Так в моем далеком детстве звучала древняя "Хора". Традиционной свадебной мелодией всегда была "Сырба".
   На звуки музыки потянулись первые гости молодого. Во двор степенно входили пары, иногда по две-три сразу. Женщины несли в руках выпеченные к свадьбе хлеба, обернутые длинными вышитыми рушниками. Мужики доставали из глубоких карманов своих праздничных кафтанов бутылки самогона.
   Ребятня, отделившись от родителей еще у калитки, кучковались у угла палатки, поближе к музыкантам. А те уже играли жизнерадостную залихватскую мелодию, слова которой мы, кажется, знали еще с пеленок:
   А я думав, шо я в бани,
   А я лежу в калабани.
   Калабаня, калаба-а-аня-я!..
   Калабаня в переводе с украинского - грязная лужа после дождя. Почти без перехода и паузы аккордеонист, перекрывая звуки оркестра своим, неожиданно высоким для его сверхсолидной комплекции, голосом, уже распевал:
   Ой! Хто пье, тому наливайте,
   А хто не пье, тому не давайте...
   Затем внезапно, как будто свалившись откуда-то свысока, грянула зажигательная "Молдовеняска", а Мишка все также замедленно и плавно двигался перед оркестром, подчиняясь только своему, свойственному только ему одному, ритму. Левую руку он неизменно держал за затылком, а в правой уже держал свою черную, видавшую множество свадеб, шляпу. Танцуя, он плавно и широко качал ею перед оркестром, то ли гипнотизируя, то ли благословляя музыкантов на суточный музыкальный марафон.
   Мы, кому от семи до двенадцати - тринадцати стояли полукругом у самого угла палаты. За несколько минут мы уже знали новых музыкантов, если они были на этой свадьбе, из каких сел они родом, на каких еще музыкальных инструментах играют, напиваются ли в конце свадьбы.
   На Мишку, как на восьмое чудо света смотрели только самые малые. Те, что постарше, воспринимали его как живой атрибут, без которого не обходится ни одна свадьба. Мы уже полагали, что в каждом селе на свадьбах существует свой Мишка.
  
   Однажды в гололед, возвращаясь навеселе, Мишка упал и ударился грудью об замерзшие комья земли. Самостоятельно встать он не смог. Наутро запрягли председательскую бричку и отвезли Мишку в Тырново на рентген. У Мишки оказались сломанными три ребра. Несколько дней, говорили, он кашлял кровью.
   Но даже в больнице неугомонный Мишка продолжал весело чудить. Уже на третий день, потешая зрителей, он шустро ловил каких-то невидимых гадов на своем пододеяльнике. А потом часами лежал, укрыв голову подушкой, прячась от всякой нечисти, строившей ему рожи и пытавшейся проникнуть в палату через окно, заклеенное на зиму еще ранней осенью. В ту зиму нам не хватало добродушного и безобидного Мишки и его своеобразных подтанцовок на сельских свадьбах. Весной, сильно осунувшийся и бледный, с заострившимся носом и желтым лбом, Мишка подолгу сидел на завалинке. На пригреве он, казалось, жадно впитывал в себя солнечное тепло. Оклемался Мишка только глубокой осенью.
  
   Вплотную подступившие к помосту, мы смотрели на Мишку и слушали музыку. Всем почему-то нравилось стоять возле барабана. Я, признаюсь, тоже был грешен. Я стоял, слушал мерные удары колотушки об кожу барабана и смотрел, как после каждого удара широко расплываются в вибрации и сразу же уменьшаются черные швы заплаты в самом центре кожаной мембраны на другой стороне инструмента.
   Если стоять неподвижно, то глаза постепенно закрываются сами. Все звуки остальных инструментов становились неслышными, я слушал только барабан. Его удары без задержки отдавались приятными ударами в глубине моего живота, где-то под диафрагмой. Потом во мне растворялись и исчезали звуки самого барабана. Когда звучали последние аккорды мелодии, глаза самостоятельно открывались... Много позже я читал о гипнотическом действии звучащего шаманского бубна у народов Крайнего Севера
  
   Гости собирались. Молодежь группировалась с подветренной стороны дома разрастающейся стайкой. И вот уже одна, потом вторая пары не выдерживали и начинали кружиться в лихом танце. За ними вся молодежь. Вдоль завалинки хаты оставались самые застенчивые. Вот уже и молодые супружеские пары, сами совсем недавно гулявшие на чужих свадьбах в компании молодежи, отдав своих крохотных чад мамам и свекровям, врывались в вихрь кружащихся пар.
   Часто, иногда по два раза в течение одного танца, музыканты переходили на марш. Прибывали все новые пары. Танцующие терпеливо стояли посреди двора в ожидании конца марша. Начавшееся мельтешение среди приглашенных близких родственников и дружб молодого предвещало скорый поход за молодой.
   Наконец альт-труба пела что-то похожее "Внимание" и "Сбор". Та-таа. та-та-та-тааа, та -таааа. Через несколько секунд гремел короткий марш. Затем сидевшие музыканты вставали, разминали ноги. Трубачи, нажав на клапана, выпускали из инструментов струйку скопившейся жидкости. Барабанщик одевал крест-накрест широкие шлейки лямок и, подняв на живот, пристегивал барабан.
   Молодой со старшим дружбой и остальными дружбами выстраивались на выходе со двора в один ряд. За ними, казалось, стихийно выстраивались ряды по шесть человек. Снова звучал марш. Свадебная процессия трогалась в сторону дома молодой.
   Девочки-дружки со стороны молодого от семи-восьми лет и старше на ходу выстраивались в ряды. Мальчишки выстраивались в ряды только после одиннадцати-двенадцати лет. Те, кто младше, шли, перебегая взад-вперед по обе стороны шеренг. В течение двух-трех минут орава, бредущая рядом с шеренгами гостей, стихийно разделялась. Самая младшая часть ребятни вырывалась вперед. В лучшем случае они шли на уровне первого ряда. Чем ближе к дому молодой, тем дальше вперед выбегала малышня, чтобы захватить удачные места, куда, по их мнению, будут более густо лететь, брошенные рукой невесты, монеты и конфеты.
   Были свадьбы, когда жених вначале шел за нанашками со своей стороны. Там предстоял короткий стол. Мест для ребятни там не предусматривалось и мы, сразу повернув, направлялись к дому невесты, зная, что в селе детей на своих и чужих не разделяли. Все были свои. Но в подавляющем большинстве случаев нанашки шли за молодой от дома жениха.
   Улица села, в основном прямая, просматривалась далеко. Впереди свадебного шествия улица была пуста. Только у калиток, опершись локтями, стояли сельчане, не приглашенные на свадьбу. Они приветственно махали руками, желали мирной семейной жизни и множества деток.
   Внезапно, выскочив из калитки, кто-то из подростков переливает дорогу кортежу жениха. И сразу, как черт из табакерки, перед молодым встают в ряд несколько плечистых холостяков. Мы мгновенно окружали место действия. Предстояла захватывающая сцена выкупа невесты.
   Начинался торг, длящийся недолго. Хлопцы для вида требовали большую сумму, иногда, по старой традиции, принесенной из Подолья, овцу или коня. Также для вида жених, поторговавшись, доставал из внутреннего кармана припасенные деньги и вручал их вожаку ватаги. Шествие к дому молодой продолжалось.
  
   Моя память сохранила два поучительных случая выкупа невесты в других сёлах, о которых хотелось бы рассказать.
   В одно село прибыл по направлению молодой человек с высшим образованием. Через несколько недель проявился вектор его пристального внимания. Это была миловидная, совсем еще юная девушка, недавно закончившая среднюю школу и собиравшаяся поступить в институт.
   Сначала танцы после кино в клубе, потом провожания. Однажды, встретив в центре села ухажера, несколько сельских парней, вежливо поздоровавшись, присели на лавочку:
   - Вы ухаживаете за нашей девушкой. Мы ее давно хорошо знаем. Толковая, интересная, скромная. Хотелось бы узнать и о вас, будущем жителе села - парни подчеркнуто уважительно говорили на "Вы".- Может за бокалом пива? Только сегодня привезли. Совсем свежее.
   -Нет, нет, ребята. Ничего серьезного пока нет. Да и денег я сегодня с собой не захватил. Ну, ни копейки!
   Скоро события развернулись серьезно. Настал день свадьбы. Поскольку жених был из другого села, группа парней потребовала выкуп при переходе молодых из дома в палату. Плату потребовали умеренную, может быть приплюсовав стоимость так и не выпитого совсем недавно пива. Но по обычаю предстоял торг.
   - Да вы что, ребята ? Такую сумму? За что?!...
   Группа хлопцев, не сговариваясь, расступилась перед новобрачными. В палату невеста шла, низко опустив голову.
  
   Второй случай имел место ранее, но я его оставил вторым, как аккорд. В одном из сёл была девушка, закончившая среднюю школу и не поступившая в университет. Работала учётчицей в колхозной бухгалтерии. В нашем селе жили её родственники. Они и поведали моим родителям эту историю. Несмотря на то, что прошло ровно шестьдесят лет и действующих лиц, к сожалению, уже нет, назовем ее Машей.
   Статная, с чистым открытым лицом, четко очерченные, чуть припухлые губы. Длинным черным мохнатым ресницам не нужна была тушь. Толстая коса ниже пояса. Приветливая и спокойная. Старухи говорили, что ее, когда она родилась, погладил по головке ангел.
   В каждом селе во все времена всегда был завидный жених. На этот раз - специалист, рослый, широкоплечий, со слегка вьющимися волосами и мужественными чертами лица, бывший объектом вожделенного внимания многих сельских девчат. Но он положил глаз на Машу. По словам древних старушек, восседающих в воскресные вечера на скамейках у калиток, такой пары в том селе еще не было.
   Потом случилось то, что случилось. Единственное, о чем Маша попросила его, найти хорошего доктора. Он отвез ее к знакомым врачам в Бельцы. Там была прервана беременность, о чем по секрету - всему свету, узнало несколько сёл. Знали и мы, малолетние, по вечерам, притворившись спящими, слушавшие разговоры обо всём, что происходит в округе и возмущения взрослых. А Маша поступила в техникум, по окончании которого, в село не вернулась. Попросилась в другой район...
   ...Два года назад закончивший десятилетку, а потом курсы шоферов по линии военкомата, Ваня, увидев Машу, которая была старше его на два года, как говорят, потерял покой и сон. Среднего роста, коренастый, кряжистый юный колхозный шофер не давал ей прохода. А другим парням не позволял даже приблизиться.
   Пришла повестка в военкомат. На призывной комиссии Ваня заявил, что в армию пойдет, только женившись.
   - Таких девушек не оставляют. Дайте хоть месяц сроку! - сказал он военкому.
   Немолодой лысый подполковник-военком, сам нашедший свою судьбу на Ленинградском фронте, когда щуплая девочка-санитарка волокла его, тяжело раненного молоденького лейтенанта, из огненного ада, дал отсрочку на полгода.
   Ваня был настойчив. В одну из суббот привез Машу на воскресенье к родителям, попросил у них руки дочери.
   "Доброжелательница" из тех, что есть в каждом селе, через знакомую родственницу жениха осведомила, "желая добра". Вытянув почему-то руки вперед, Ваня воскликнул:
   - Да знаю я все! Ничего вы не понимаете! Эх!..
   Свадьбу играли в доме невесты. Две грузовые машины, оснащенные скамейками везли гостей жениха. В передней машине, украшенной цветами и лентами, за рулем в черном жениховском костюме и белой рубашке с галстуком сидел Ваня.
   За сотню метров до дома невесты полдюжины парней, взявшись за руки, встали на дороге. Затормозив, Иван пружинисто спрыгнул на дорогу и подошел к парням. Выкуп назначили в семьдесят пять рублей. По тем временам сумма была большой. Но впереди был торг.
   Достав бумажник, Иван стал вручать по двадцать пять рублей каждому. Те опешили.
   - Хлопцы! Вот вам за Машу! - и в порыве чувств весело пошутил, - А если мало, забирайте машину. Я с колхозом разберусь, отрабатывать буду, сколько надо. Хоть всю жизнь!
   После свадьбы пошел в военкомат. Но лысый подполковник время отсрочки не сократил. Только весной Ваня отправился на службу. Вместе с ним, с уже заметно округлившимся животом, поехала Маша. Ваня служил водителем. Маша стала вольнонаемной.
   Ваня закончил курсы младших офицеров. Остался сверхсрочником. А затем курсы повышения следовали почти каждый год. Скоро Маша была уже подчиненной Вани. Ее служба три раза прерывалась. Через каждые два года. Подрастали трое сыновей, все, как молодые, крепкие дубки. Все пошли по стопам отца. Звезды на погонах сыновей множились, как говорят, не по дням, а по часам. Жили Иван-да-Марья, как в сказке, долго и счастливо. В отставку Иван вышел майором.
  
   Вот уже подворье молодой. Широко распахнутые ворота и калитка. При появлении колонны жениха, толпа людей, заполнявшая двор молодой разделилась, образуя пространство для гостей молодого. Идущие сзади музыканты, играющие украинскую свадебную мелодию, с ходу переключились на марш. Это был сигнал невесте, уже давно изнывающей в жарко натопленной комнате среди дружек.
   Наконец открывается дверь и на крыльцо, вся в белом выходит молодая. Во дворе мороз, но невеста всегда выходит в одном платье. На голове у нее царская корона. По крайней мере, так по нашему единодушному мальчишескому мнению, должна выглядеть настоящая королева. Уже потом, после свадьбы, когда фельдшер ходит делать уже молодой жене уколы, возмущению моей мамы нет предела:
   - Ведь должен найтись кто-то один, кто первый в селе оденет по человечески девочку, которая должна выйти из теплой комнаты на крыльцо, где гуляет ветер и в лицо сечет поземка! А потом еще сидеть в студеной палате.
   Но мамины слова каждый раз остаются гласом вопиющего в ... нашем доме. На каждой новой свадьбе невеста выходит в легком, почти воздушном, кажущемся полупрозрачным, белом платье.
   Но возмущение мамы будет звучать потом, а пока мы, пробираясь, подчас между ногами взрослых, спешно занимаем позиции, куда, по нашему расчету должно упасть наибольшее количество конфет и монет.
   Конфеты в сельском магазине в те времена были недорогими. Из них оборотистые мужики варили самогон. По крайней мере часто так делал мой отец, покупая оптом по несколько ящиков неликвидной, слежавшейся и склеившейся летом, карамели или обсыпанных сахаром подушечек.
   Но на свадьбе были совсем другие подушечки и карамель. Брошенные рукой невесты конфеты таили в себе особую магию. Толкая друг друга, мы подбирали брошенные на землю подушечки и тут же прятали их в наши глубокие карманы, в которых зимой не было только пауков и сушеных головастиков.
   То же касалось и монет. Дома в, стоящую на темной некрашеной полочке у двери сольницу, родители складывали мелкие желтые монеты. То был НЗ, который я брал, когда у меня не было других источников финансирования просмотра детского сеанса. Но мы упорно бросались туда, куда из рук невесты летели монеты. Подобрав их в измельченной до состояния пыли холодной земле или снегу, мы тотчас опускали монеты в карманы вместе с такими же грязными конфетами.
   Конечно, мы не ели тех конфет, разбросанных щедрой рукой молодой, которая сегодня была в наших глазах по меньшей мере принцессой. За сутки беготни вокруг палаты и сидения за столом, а потом еще за день-два содержимое карманов прочно склеивалось. Потом бдительные мамы, ворча, отдирали склеившиеся в один грязный ком конфеты и монеты от карманов наших штанов. Но все равно, то были особые конфеты и копейки!
  
   А потом гостей сажали за стол. Мы не вникали в тонкости режиссуры свадебного ритуала. Мы не задавались вопросом, у кого мы сидели за свадебным столом, чьи мы были гости - молодой или молодого. Мы вообще могли не быть гостями. На сельской свадьбе все дети были своими, независимо от степени родства.
   Если после того, как рассаживались взрослые, оставались места в самом конце стола, нас усаживали туда скопом. Но чаще пировать мы садились за вторым столом, вместе с самыми близкими родственниками и соседями, подававшими стравы на первый, основной стол. Но мы не горевали. Нам, непоседливым, было трудно усидеть за первым столом в течение почти трех часов.
   Выйти, погулять из-за стола было проблематично. Столбики лавок были вкопаны или вбиты в землю. Чтобы выбраться наружу, надо было залезть под стол, и на четвереньках пробираться между сапогами и валенками пирующих. А потом надо было найти свободное пространство между чьими-то ногами, и оперативно проскользнуть на простор палаты, чаще всего неожиданно для владельцев ног.
   Мы носились вокруг палаты, устраивая свои игры и тут же придумывая для них правила. Круг наших интересов расширялся. Нашей территорией становились узкие пространства между строениями и заборами, сараи, курятники и, простите, туалеты. Подчас мы находили "ценные" вещи, о которых хозяева давным-давно забыли.
   Набегавшись, мы возвращались к наружному периметру палаты. Когда на время стихала музыка, через коврики и брезент отчетливо слышались голоса пирующих, перестук вилок и ложек, звяканье стаканов и сразу же:
   - За здоровье молодых!
   Мы вспоминали, что по ту сторону брезентового барьера едят. По меняющимся запахам мы безошибочно определяли, что подают. Свой особый, ни с чем не сравнимый, запах голубцев. Потом накатывал тугой мясной аромат котлет и жаркого. Во рту накапливалась обильная слюна. Начиналось то, что происходило на каждой свадьбе и становилось в те далёкие годы частью ритуала брачного веселья.
   Через стыки брезента, а чаще в прорехи видавших виды брезентовых полотнищ проникали детские руки. Потом эти вездесущие и находчивые руки нащупывали щели между навешенными ковриками и дорожками. И вот за спиной пирующих, а если повезет и между ними, как змеи выползают сначала пальцы, а потом и руки до локтя. Руки, появившиеся ладонями вверх, сначала застывали, потом начинали просительно покачиваться.
   Долго ждать не приходилось. Вовлеченные в игру взрослые, уже подвыпившие, может быть вспомнившие свое, чем-то похожее детство, брали с тарелки кусок мяса, котлету, кусок запеченных с яйцами сладких домашних макарон, пряник либо вертуту и помещали в ладонь просящего. Зажав добычу в кулаке, рука моментально исчезала. Добытое делилось между всеми и тут же исчезало в бездонных наших желудках. Тут же находили следующую прореху и снова рука ладонью вверх появлялась за спиной жующих гостей.
   В зависимости от характера пирующего по ту сторону брезента события могли развиваться по-разному. Неопытные, впервые пирующие на свадьбе в селе, а некоторые просто от скверности характера, могли шлепнуть по руке, уколоть вилкой, а то и плюнуть в раскрытую ладонь.
   Возмездие настигало негостеприимного моментально. Мгновенно вычислив месторасположение спины и того, что ниже ее, сквозь брезент наносился точный удар коленом. Следовал взрыв хохота в палате, свидетельствующий о точности удара и солидарности с нами большинства пирующих.
   Были неоднократные попытки ухватить и держать руку просящего. Как только рука оказывалась в плену, пострадавший начинал визжать. Через секунду визжала вся компания, перекрывая звуки музыки. Казалось, что визжит добрый десяток недорезанных поросят. Схвативший растерянно отпускал руку и в палате снова раздавался оглушительный хохот.
   Выбежать на улицу и найти виновного было невозможно. Взрослый не мог позволить себе путь, который мы проделывали меж ног гостей. Взрослые, включая моих родителей, беззлобно делали замечания. Но в целом сельчане довольно снисходительно относились к подобным забавам, считая их сложившимся атрибутом свадебных гуляний.
   Потом следовали многочисленные "горько". Но это было совсем не интересно. Нам были непонятны дикие восторги кричащих при виде целующихся молодых или нанашек. Особенно, если при этом начинали считать. И мы справедливо считали запрет просмотра фильма с однажды поцеловавшимися героями недопустимым, в то время как на свадьбах все это выставляется напоказ, да еще и ведется счет. Когда плюются, говорят, что противно. А тут, наверное, сколько чужой слюны во рту! Тьфу!
   Затем следовали совсем скучные процедуры дарения подушек, одеял, отрезов материи и денег. Некоторое оживление у нас вызывали дарения "на обзаведение хозяйства". Дарили кролика, петуха с курицей или маленького щенка. Особый восторг возникал, когда для дарения к столу молодых тянули ярочку или упирающегося барана, либо протягивали через стол визжащего поросенка. В настоящее время таких экзотических подарков на свадьбах не видно.
   Потом раздевали невесту. Но это было интересно взрослым и тем, кто примерял фату. Меня же начинала одолевать зевота. Мама очень точно определяла момент, когда у меня начинали слипаться глаза. Несмотря на то, что я, по инерции, еще сопротивлялся, она уводила меня домой.
  
   Зато вечером следующего дня был настоящий праздник. Сейчас это называется поправкой. Тогда такое мероприятие в нашем селе называли складаной. Название это пошло, вероятно, от бедности наших предков, а может от их искреннего желания помочь и сопереживать ближнему. Скласть, сложиться всем вместе для продолжения праздника.
   Во времена моего детства пришедшие на складану действительно складывали принесенное на широкую лавку в сенях. Приносили хлеб, узелок с куриными яйцами, торбочку с мукой, крупу и бывший тогда ценным и дефицитным, сахар. Мужчины снова приносили самогон.
   Сначала было застолье, где умещались и все дети. Молодая выходила к гостям в хустке и распоряжалась застольем на правах молодой хозяйки. Молодой ходил по рядам и наливал чарки. Музыкантов уже не было и свадьба становилась необычайно тихой. На складану приглашали гармониста. Ставили патефон, затем появилась радиола.
  
   Но главными на складане, пожалуй, были песни. Песни запевали группы гостей в разных концах палаты. Сначала пели тихо, прислушиваясь к себе и к соседям, стараясь не мешать другой группе.
   Чаще всего звучали удивительно мелодичные старинные украинские песни, привезенные еще предками с Подолья. Некоторые застольные песни того времени в селе помнят только глубокие старики. Но кое-что запомнил и я, родившийся уже после войны. Поднимая чарку, запевал, обладавший редким тенор-баритоном, Павло Навроцкий:
   Котелася бочечка дубова-а-ая,
   А в нii-i горивочка медова-а-ая...
  
   Подперев чуть склоненную набок голову, в другой группе пела, перекрывая своим необычайно чувственным, лирическим сопрано все пространство палаты, соседка Навроцких, седая Люляна (Ульяна Андриевская). Когда запевала Люляна, песни, которые пели в разных концах палаты, звучали все тише и тише и, наконец, смолкали. Все слушали ее удивительно чистый голос, которому не нужен был микрофон.
   Песни Люляны захватывали всех, проникали в душу, и слушавший, сам того не замечая, начинал подпевать. И скоро вся свадьба пела в едином порыве. Песня вырывалась за брезентовый барьер палаты и, казалось, захватывала все село:
   Цвiте терен,
   терен цвiте,
   А цвiт опадае,
   Хто з коханнем не знается,
   Тоi горя не знае.
   А я ж молода дiвчiна,
   Та i горе зазнала.
   З вечерочку не доiла,
   Нiчку не доспала...
   В другом конце палаты группировались сельчане, пополнившие Елизаветовку из окрестных сел, в основном из Плоп. Звучали старинные народные молдавские песни. Все мои земляки охотно пели как украинские, так и молдавские песни:
   Зарь-заря, зарь-заря,
   Зарзарика зарь-заря.
   Де ла поартэ вине драгостя-я-я...
   Едва успев закончить, начинали следующую, которую, без преувеличения, подхватывала вся свадьба:
   Сэ-мь кынць кобзар бэтрын чева,- Седой кобзарь, сыграй-ка нам,
   Сэ-мь кынць че штий май бине. -. Сыграй, что лучше знаешь.
   Кэ вин ц-ой да ши бань цой да, Вина налью и денег дам,
   Ши хайна де пе мине... И с плеч моих одежду...
  
   После войны в селе стали звучать романтические песни о войне, о верности и радости мирного бытия:
   Темная ночь. Ты любимая, знаю, не спишь...
   И у детской кроватки тайком ты слезу утираешь...
   На моей памяти появилась и завоевала сердца моих односельчан проникновенная, необычайно лиричная "Рябинушка":
   Вечер тихой песнею над рекой плывет,
   Дальними зарницами светится завод.
   Где-то поезд катится точками огня,
   Где-то под рябинушкой парни ждут меня...
  
   Ой, рябина кудрявая, белые цветы,
   Ой, рябина-рябинушка, что взгрустнула ты.
  
   Мне было интересно наблюдать и слушать как пели мои родители. У мамы был не громкий, но удивительно проникновенный песенный голос. Она пела, никогда не выделяясь из общего хора. Казалось, она внимательно прислушивалась к тому, что поют другие и, не вырываясь из строя голосов, чуть стеснительно подпевала.
   Отец долго молчал, с критическим видом слушая других. Потом он вклинивался в общий хор, сначала не особенно выделяясь. Но скоро он увлекался, пел все громче, и его голос, часто фальшивя, перекрывал голоса остальных поющих сельчан.
   А потом начиналось настоящее веселье. Восьмипудовую тещу Люньку зять катал на тачке с одним колесом. Было очень забавно, когда на ровном месте колесо тачки отвалилось и Люнька вместе с тачкой опрокинулась вверх тормашками, сверкая толстыми, как у слона ногами.
   Потом зять мыл ей ноги. Люнька взвизгивала и кричала:
   - Ой! Як менi лоскотно (щекотно)! - а под конец мытья со стоном заявляла, - Зараз я вiд лоскотiв помру!
   А стоящий рядом сосед комментировал:
   - Ото б було добре! Як щасливо б завершилося весилля !
   Затем приходили перебрани (ряженые). Невеста лет пятидесяти, одетая в тулуп наизнанку. На ногах обмотки, а на красном носу - разбитые очки. В мелких кучерях из одетого на голову сычуга от забитого на свадьбу бычка. Невеста тянула жениха на веревке. Жених почему-то был с тремя ногами. Он упирался, взывая о помощи:
   - Рятуйте! Люди добри!
   Потом появлялись нанашки в лохмотьях с генералом и вся свадьба "перебранных" долго пела песенки, от которых люди держались за животы.
   На каждой свадьбе одному и тому же мужику делали одну и ту же операцию. Саму операцию мы не видели. Детей туда не пускали, да и толпа людей, окружавшая "операционный стол" была очень плотной. Одевшись в окровавленные ветеринарные халаты и натянув рваные перчатки электриков, "хирурги" укладывали больного на спину и привязывали к топчану. Мужик умолял :
   - Бiльше не буду! Бiльше не буду!..
   Но "хирурги" были неумолимы. Один из них доставал ржавый серп, что-то приподнимал левой рукой и, широко размахнувшись, срезал. На всех свадьбах "больной" каждый раз громко вскрикивал:
   - Ай-я-яй! Таки вже бiльше не буду!
   "Хирург" поднимал над толпой что-то окровавленное и, размахнувшись, кидал голодной собаке, предварительно привязанной к столбу возле палаты. Под истеричный хохот толпы собака мгновенно глотала окровавленный кусок мяса. Мне же долго было неясно:
   - Какую операцию делают ржавым серпом?..
  
   Дядя Симон, старший брат отца, живя в Димитрештах (Новые Аснашаны), не пропускал в Елизаветовке ни одной свадьбы. Одет он был всегда в выглаженную форму железнодорожника. На свадьбы в родное село он приезжал в фуражке офицера железнодорожных войск с высокой тульей и огромной блестящей кокардой. Фуражку он, бывало, терял и тут же покупал в магазине "Военторга" новую.
   - Настоящий генерал. - говорили старухи.
   Всю свадьбу он чинно сидел, беседуя со своими бывшими односельчанами. Но на складане он преображался. Залезал на специально поставленный стол и, пританцовывая, распевал бесконечные песенки, от которых женщины прятали лицо в ладонях, а мужики смеялись смехом, переходящим в коллективный стон.
   Мягким, доброжелательным самоироничным юмором были пропитаны меткие, как выстрел снайпера, выступления на складанах Михася Суслова. Скоро век, а его удачные экспромты остаются классикой сельского юмора. Он заявлял:
   - Говорят, что на свадьбах дают хрустики. На многих свадьбах был. Голубцы подают, подтверждаю. А дальше - ничего...
   На вопрос, почему на складану он одевается как жебрак (польск. zebrak - нищий, попрошайка), Михась без паузы отвечал:
   - Я одеваюсь так, чтобы не очень испачкаться, если, возвращаясь со складаны, вдруг упаду...
  
   По дороге домой я делился с родителями своими впечатлениями о складане. Театрализованная часть ее казалась мне очень веселой. Но родители моего веселья не разделяли. Отец выражался единственным словом:
   - Дурости!
   Мама вторила ему:
   - Не мают люди роботи, тай дурiют.
   Дядя Симон являлся позже. Он всегда ночевал у нас. Утром, несмотря на то, что дядя Симон был намного старше, отец, не стесняясь, выговаривал старшему брату за веселые песни. Дядя Симон, как нашкодивший школьник, слушал младшего брата, низко наклонив голову.
  
   А на следующее утро во дворе, где была свадьба, курился дымоход. Без конца грели воду. Близкие родственницы и молодые соседки мыли посуду и складывали ее стопками по отличительным знакам давших в прокат. Потом приходили владелицы посуды и уносили ее домой. Если что-то было нечаянно разбито, скандалов никогда не было. Компромисс находили быстро.
   Ближе к обеду приходили электрики. Смотав проводку, усаживались за стол и долго обедали, часто чокаясь друг с другом и наверстывая упущенное. Потом неохотно вставали из-за стола. Вместо недостающей на каждой свадьбе дефицитной трехсотваттной лампы, отец молодого совал в карман старшего бутылку самогона. Электрики согласно кивали и, бережно поддерживая друг друга, уходили.
   Вечером приходили родители молодой жены. Приносили плетеную вализу и оклунки (узлы) с частью приданного. Ужинали две породнившейся семьи вместе. Засиживались, обсуждая планы на будущее, допоздна.
   Ранним утром в среду собиралась мужская половина родни. Разносили по соседям взятые на время столы, стулья, скамейки и щиты. Разбирали палату, оголив стены сначала от ковров и дорожек, потом от брезентовых полотнищ. Отбивали многочисленные доски и разные рейки, освобождали от гвоздей.
   Самые старшие, подчас преклонного возраста, родственники садились на пеньки. Придерживая закорузлыми негнущимися пальцами, на отдельном, гладко срезанном пне старательно выравнивали изуродованные гвозди. Затем раскладывали по размерам в консервные банки. Гвоздь в хозяйстве - издревле необходимая вещь.
   Те, кто помоложе, расшатав, вынимали вкопанные столбы и трубы и, погрузив на две-три телеги, отвозили на зерноток. Следующим утром молодые дружно засыпали ямки, выравнивали землю и убирали мусор.
  
   А на току, пришедший на дежурство старый криворукий Гнат, долго сортировал и пересчитывал отдельно доски, рейки, столбы и трубы. Укладывал отдельно под навес, тщательно перевязывая толстой проволокой. Затем, размотав рулон ветхого рубероида, все укрывал.
   До следующей свадьбы...
  

...старая пластинка

С хрипотцой утесовской лукавой,

Мне некстати вдруг напоминает:

У меня есть сердце, а у сердца -

Песня, а у этой песни тайна.

Тайна же достойна умолчанья,

Да и патефон был неисправен.

А. Городецкий

  

Патефон

  
   Патефон в нашем доме я помню с тех пор, как помню себя. По рассказам родителей, отец купил патефон в Могилев-Подольске. Сразу же привез целую стопку грампластинок в бумажных конвертах с круглыми отверстиями в центре.
   Когда родителей не было рядом, я с замиранием сердца поднимал крышку красно-коричневого патефона. Открывалась совершенно фантастическая картина. Пурпурный бархат покрывал внутреннюю часть крышки. В верхней части крышки была блестящая наклейка, на которой было написано: Город Молотов. Патефонный завод.
   На самом патефоне крутилось колесо с наклеенным красным сукном. Потом я узнал, что это колесо называется диском. В центре колеса торчала блестящая пупырышка. Она должна была попасть в дырочку на пластинке. В углу возле красного колеса была стрелка, которая двигалась. Когда ее тянули, колесо начинало крутиться. Внизу крышки в специальных дырочках защелкивалась корба (так в селе называлась ручка, которой надо было заводить патефон).
   К патефону меня не подпускали долго. Корбу крутили отец и брат. Я внимательно наблюдал, запоминая последовательность действий, после которых патефон начинал играть. Я уже знал все наизусть и часто подсказывал отцу или брату, если они вдруг начинали, как мне казалось, долго думать.
  
   Наконец я решился. Открыв крышку, я вытащил из блестящей ямы за диском ажурную сверкающую головку, венчающую извитую, как змея, тоже блестящую трубу. Выдавив черную шуфлядку на углу патефона, взял оттуда иголку. Открутив винтик, вставил в маленькую дырочку на головке иглу, после чего закрутил винтик до отказа. Ногтем указательного пальца постучал по игле, как это делал брат. Из блестящей ямы донеслись хриплые щелчки.
   Я долго не мог понять, что же в яме хрипит и поет. Засунув руку, я с удивлением обнаружил, что яма постепенно сужается и загибается. Достигнув глубины настолько, насколько позволяла моя детская рука, дна я не обнаружил. Моя кисть упиралась в сужение. Вынимая руку, я нащупал и извлек две патефонных иглы.
   Освободив корбу, я вставил ее в дырочку сбоку патефона. Крутилась корба только в одну сторону. Вначале крутить было легко. Потом труднее, а вскоре моя рука, с трудом прокрутив последний оборот, уперлась. Затем я положил на диск пластинку. Совместить дырочку на пластинке с пупырышкой на кругу было не так просто, как казалось. Наконец пластинка встала на место. Потянул рычажок. Пластинка завертелась.
   Повернув за головку изогнутую трубу, я подвел иглу на край пластинки. Опустил осторожно, как это делал отец. Послышалось шипение, а за ним музыка.
   Потом женские голоса запели:
   На закате ходит парень
   Возле дома моего...
   В тот день я прослушал все пластинки, лежащие на столе стопкой в большой нежилой комнате, называемой в селе великой хатой (по молдавски - каса маре). Там, если мне не изменяет память, звучал гимн Советского Союза, тоскливая музыка с совершенно непонятным и странным названием "Блюз", "Это русское раздолье", "Провожали гармониста в институт" и много других песен и просто мелодий. Много раз подряд крутил и слушал пластинку "Неаполитанские ночи". Музыка, звучавшая на этой пластинке, вызывала в моей груди какое-то щемящее и приятное томление, с которым не хотелось расставаться.
   Потом на глаза попалась пластинка, на которой было написано не по-русски. Пластинка мне не понравилась. Музыка была скучная, язык был совершенно незнакомым, а поющий голос был охрипшим. Таким охрипшим становился голос дяди Симона, старшего брата отца, когда он на свадьбах без конца распевал разные песни да еще и пританцовывал при этом.
   Так получилось, что пластинку с песнями, где была надпись не по-русски, я больше не слушал ни разу. Как оказалось впоследствии, этим я спас редкую грампластинку. А я, как только родители уходили в поле, продолжал крутить и слушать пластинки. Но музыка звучала все тише, слова становились невнятными, появился шум и громкий треск.
  
   Разоблачил меня Алеша. Он уже учился в Тырново, в девятом классе. В одну из осенних суббот он приехал домой. Еще не дойдя до дому, он был приглашен на провожание в армию старшего брата одного из своих сверстников. Разумеется с патефоном и пластинками.
   Алеша открыл патефон и поставил одну из заезженных мной пластинок. Само собой, я был рядом. Как только Алеша услышал первые звуки музыки, он поспешил поднять головку патефона. Снял иглу и посмотрел ее на свет. Затем повернулся ко мне:
   - Молодец, ты хорошо изучил патефон. Какие пластинки ты больше всего слушал?
   Окрыленный похвалой, я быстро отобрал пластинки.
   - А иголку ты менял?
   - Зачем? Еще ни одна не сломалась и не пропала. - Доводы, на мой взгляд, были более, чем убедительны.
   Последовало объяснение, после которого я понял, что иглы надо менять регулярно. Кроме того, мне было внушено, что пластинки надо держать в ладонях за ребра. В тот день я узнал, что подкручивать патефон во время работы нельзя, потому, что при вращении корбы, патефон может дернуться, и пластинка навсегда будет испорчена ерзающей иглой.
   Вот оно в чем дело! На пластинке с гимном песня доходит до места "Нас вырастил Стали..., Нас вырастил Стали... ". И так без конца. Я счел благоразумным промолчать.
  
   Время шло. Патефон для меня уже не был табу. Родители разрешали выносить патефон на крыльцо и крутить пластинки. Слова всех песен я заучил быстро. Когда пел патефон, я пел вместе с ним, часто стараясь его перекричать. Но стоило запеть без патефона, мелодия песни у меня не получалась.
   Приходившие послушать пластинки мои одноклассники и приятели, особенно Мишка Бенга, Флорик Калуцкий, Мирча Кучер, прослушав один раз, пели музыку точь-в-точь. А Мирча на расческе с тонкой бумагой играл музыку с пластинок, казалось, лучше, чем на самой пластинке.
  
   Прошло несколько лет. У нас дома уже играл, говорил и пел радиоприемник АРЗ. Патефон был предан забвению. Он стоял уже не на столе, а на высоком платяном шкафу. Рядом с ним лежала выросшая стопка никому не нужных грампластинок.
   Три - четыре раза в неделю, перед каждым сеансом киномеханики крутили песни на электропроигрывателе. Усиленная музыка разносилась по всему селу. О пластинках на шкафу я вспомнил, когда у меня не было денег на детский сеанс. Взяв одну пластинку, я понес ее в клуб, по дороге подсчитывая, на сколько сеансов мне хватит пластинок. Выходило, что достаточно. Осмотрев пластинку, киномеханик даже не решился ее поставить на проигрыватель.
   - Такие пластинки портят звукосниматели. - вынес он безапелляционный вердикт.
   Кто-то из отслуживших в армии парней сказал, что пластинки годятся для изготовления наборных ручек для ножей, которые почему-то называются финками. Поскольку финка мне тогда была не нужна, пластинка заняла свое место на шкафу.
  
   Летним днем, когда я перешел в пятый класс, меня одолевала нудьга от безделья. Родители были в поле. Войдя в прохладную затемненную комнату, я, в который раз, осматривал фотопортреты на стене, ставни, старинный стол с резными массивными ножками. Мой взгляд уткнулся в патефон, находящийся на шкафу.
   - Я не слушал его уже несколько лет. - пронеслось в моей голове.
   Приставив стул, я снял патефон и установил на столе. Открыл замок и поднял запыленную сверху крышку. Запахло тем же самым патефоном, как и несколько лет назад. Мое обследование было уже значительно более углубленным, чем раньше. Я увидел несколько маленьких винтиков, которых раньше почему-то не замечал. По краям толстой фанеры, обклеенной дерматином я также обнаружил несколько головок винтов.
   Вооружившись кухонным ножом, отверткой от новой маминой швейной машины и отцовскими клещами, я вынес патефон на крыльцо. Сначала отсоединил головку от змеевидной трубки. Оказалось проще простого. Головка ничего серьезного из себя не представляла. Просто держатель иглы был припаян к сплошной круглой тонкой пластине, разделяющей головку пополам.
   Снять диск оказалось сущим пустяком. Толстым гвоздем освободил пупырышку от специального колечка, которого я не успел, как следует рассмотреть. Колечко улетело куда-то в траву. Затем необходимо пальцы обеих рук просунуть под диск и, попеременно качая, поднять его. Вот и все.
   Пришлось немного повозиться с винтами, крепящими к ящику фанеру, обтянутую дерматином. С помощью ножа приподнял и вынул из ящика фанеру со всем механизмом патефона. Внутри ящика меня ожидало сплошное разочарование. Короткая трубочка, на которой крутилась змееподобная труба, соединявшаяся с постепенно расширяющейся и закрученной жестяной трубой. И больше ничего. Такую трубу Коваль спаял бы еще красивее.
   Зато механизм доставил мне море удовольствия. Чего тут только не было. Разные шестеренки, валики. Для удобства работы поставил механизм на табурет. Особое внимание привлек валик, к которому на пластинках были закреплены половинки металлических шариков. Всего их было четыре. Совсем непонятно. Зачем они?
   Достав ручку, которую раньше называл корбой, стал крутить до упора. Затем потянул рычажок, возле которого было написано: Пуск, стоп, регулятор скорости. Полушарики завертелись так стремительно, что я вздрогнул. По мере того, как скорость нарастала, полушарики стали расходиться в разные стороны.
   И тут я заметил, что разъезжаясь, полушарики гнут пластинки, которые тянут за собой так же стремительно вращающееся колесико. Колесико медленно приблизилось к кусочку голенища валенка и соприкоснулось с ним. Я подвинул рычажок регулятора скорости вращения. Скорость замедлилась.
   Когда я двинул рычажок в другую сторону, полушарики стали крутиться еще быстрее, но вскоре крутящееся колесико вновь достало до кусочка валенка. Вот он, регулятор скорости вращения диска! До чего просто! Раскрученные полушарики разжимаются и притягивают к себе колесико, которое, достигнув войлока, само себя тормозит. Это надо же придумать!
   Но мною уже прочно овладел демон разрушения. В ход пошли клещи. С трудом открутив три гайки, я снял нижнюю площадку механизма. А дальше - проще. Открутив винт на одной из стоечек, я вынул неподвижный валик с ямочкой, в которую упирался валик с полушариками и колесиком, которое бегало по валику вместе трубочкой.
   Валик с полушариками легко выпал сам. Главным было то, что я все помнил, ничего не сломал. Только кольцо с пупырышки улетело в траву. Собрать смогу, а колечко поищу, если нужно, с магнитом. Найду.
   Меня, как будто огромным магнитом, тянул к себе барабан, в котором, как я уже понял, была пружина, крутившая диск. Это что же за сила у нее, если она так легко крутит пластинки? Я уже вынимал пружины из испорченных мной будильников. Но эта должна быть намного сильнее. Я уже заметил прорезь в барабане, в которой был закреплен один конец пружины. А второй? Совсем не так, как в часах, хоть и похоже.
   Внимательно осмотрев барабан, я заметил щель, которая была замазана солидолом. Вставив отвертку, я стал постукивать молотком по кругу. Щель медленно, но верно расширялась. Наконец моим глазам открылась внутренность барабана, в которой лежала свернутая пружина. Как я и предполагал, она была такая же, как в будильнике, только гораздо больше и толще.
   Отойдя за дом, в тени я стал вывихивать пружину. Лишь бы вынуть, а потом скручу и вставлю. Меня уже интересовала длина пружины. Должно быть большая.
   Поддев большим гвоздем, я стал тянуть пружину из центра, где она казалась податливее. Без успеха. В дело снова пошла отвертка и молоток. Постепенно пружина стала выходить из щели. Казалось еще один удар, и я начну выкручивать пружину из барабана.
   В какой-то момент я не успел сообразить, что произошло. Пружина сама вырвалась из плена. С каким-то визгом и воем. Стремительно убегая из барабана, пружина совсем не больно ударила меня по указательному пальцу левой руки, сбила с моей головы фуражку и, хлестнув по ветке молодого клена, упала, застыв, как отдыхающая змея.
   Первым делом я поднял фуражку. Но тут же отбросил ее. Мой указательный палец левой руки обагрился быстро капающей кровью. Боли все еще не было. Просто, палец как будто онемел. Зажав палец, оторвал чистую, на мой взгляд, полоску от тряпочки и туго замотал палец. Кровотечение остановилось сразу. Отмыв и вытерев с горем пополам руки, я вернулся на место происшествия. Надо было уничтожать следы моей "исследовательской" деятельности.
   Снова поднял фуражку. На нижней поверхности козырька был разрыв, больше похожий на разрез длиной около сантиметра. Небольшой. Не заметят. Хорошо, что не по глазу. Лишь надев фуражку, обратил внимание, что зеленая ветка клена зияет довольно глубоким порезом. Я поднял пружину и с силой провел по ветке. На ветке осталась чуть заметная неглубокая царапина. Повезло, ничего не скажешь...
   Все детали патефона поместились в ящике без сборки. Вставив фанеру с дерматином, водрузил диск. Ручку на место. Патефон поднял и установил на шкафу, как было. Пружину забросил на чердачок пристройки к сараю, куда родители не поднимались вообще.
   Снова мыл руки, тщательно оттирая золой из дворовой печки с хозяйственным мылом. Потом снова сделал перевязку. Крови - ни капли. Дугообразный отрыв кожи на суставе приложил на место, намазал спасительной стрептоцидовой мазью и перевязал. Намотал совсем немного, чтобы палец не казался толстым...
  
   ...Мне не исполнилось еще четырнадцати лет, когда я закончил семилетку. Осенью шестидесятого я учился в восьмом классе средней школы при Дондюшанском сахарном заводе. К октябрьским праздникам школа готовила большой концерт. Особое место в жизни школы занимал хор. Хоровой коллектив школы не имел равных в большом тогда районе. На республиканских смотрах художественной самодеятельности хор стабильно занимал призовые места.
   Руководил хором уже совсем пожилой учитель музыки и пения Сильвиан Леонтьевич Флорин (Филькенштейн). Это был неутомимый труженик музыкального искусства, настоящий подвижник. Кроме занятий в школе, у него постоянно было около полутора десятка учеников, которых он обучал играть на баяне, аккордеоне и скрипке. Репетиции хора регулярно проводились по вторникам и пятницам.
   Фаина Александровна, директор школы, о хоре заботилась постоянно. Сильвиан Леонтьевич был предметом ее особой заботы, несмотря на его вспыльчивый характер, частые крики во время репетиций. Из числа вновь прибывающих из окрестных сел в школу учеников Фаина Александровна постоянно выискивала резервы для пополнения хора. Не обошла она своим вниманием и меня.
   На первой же репетиции в спортзале раздали, написанные четким ученическим почерком тексты песен. Наизусть я их выучил быстро. В хоре петь было легко. А перед праздниками участников хора освобождали даже от математики, что было немаловажно. Причина была более, чем уважительная.
  
   Хор был многочисленным, в несколько рядов. В первом ряду, периодически перемещаясь, стояли запевалы. Запомнилась девочка по фамилии Король. Даже меня, несведущего в музыке, поражал ее необычайно сильный и чистый голос. Чуть побоку на стуле сидела аккомпаниатор хора Любовь Михайловна Мукомилова.
   На обычном стуле она сидела с царственной непринужденностью. При всей миниатюрности ее фигуры, огромный аккордеон в ее руках казался воздушным. Меха его, казалось, расширялись и сжимались самостоятельно, без видимых усилий хозяйки. Тонкие пальцы легко летали по клавиатуре, извлекая ленты чарующих мелодий. В первом или втором ряду, в зависимости от репертуара песен стояли ее сыновья. Гарик и Эдик. В школе дуэт братьев называли Робертино Мукомиловы.
   Звенящие голоса их уносились вверх и, казалось, разрывали потолок спортзала, когда они запевали только что прозвучавшую песню из кинофильма "Прощайте голуби".
   Вот и стали мы на год взрослей,
   И пора настает.
   Мы сегодня своих голубей
   Провожаем в прощальный полет...
   Любовь Михайловна играла, чуть приподняв голову и контрастно очерченные помадой губы ее застывали в полуулыбке. Периодически, то ли в знак одобрения, то ли отмечая какую-либо неточность, слегка суживались ее глаза...
   Меня поставили в третьем ряду вторым или третьим с правого края. Всего в хоре было пять рядов. Я уже не помню, какую песню мы разучивали в тот день. Но она мне нравилась. Пел я ее с увлечением, во весь голос.
   Во время репетиций Сильвиан Леонтьевич имел привычку ходить вдоль рядов хора и прислушиваться. Потом часто следовало перемещение хористов в другой ряд, реже в запевалы. Остановился однажды Сильвиан Леонтьевич и возле меня. Заложив руки за спину, долго и внимательно слушал. Я старался. А вдруг попаду в запевалы. Не боги горшки обжигают.
   В самом конце припева Сильвиан Леонтьевич внезапно выпрямился, обеими руками схватил меня за плечо и, вырвав из ряда, с силой стал выталкивать из спортзала, крича и брызгая слюной в сторону входившей в спортзал Фаины Александровны:
   - Фалш! Слуха нет абсолутно! Голосом не владеет! Какой идиот его сюда привел? Вон отсуда! Чтобы я тебя болше не видел! - вместо слова "фальш" Сильвиан Леонтьевич всегда говорил "фалш", а вместо звука Ю произносил У.
   Фаина Александровна промолчала. А я пошел на урок...
  
   Летом шестьдесят седьмого я отдыхал дома после второго курса медицинского института. Зайдя в большую комнату, вдохнул, не изменившиеся за годы, запахи нежилой комнаты. На шкафу патефон стоял в том же положении, как я его оставил, после того, как изуродовал. Рядом лежала стопка пластинок, припорошенных пылью.
   Я снял стопку целиком и стал пересматривать названия песен на пластинках через круглые окошки конвертов. Стал вспоминать мелодии. Послушать бы их в том звучании. Взгляд остановился на патефонном ящике, обклеенном красно-коричневым дерматином. Уникальная редкость. Я перевел взгляд на рваный дугообразный шрам в области сустава указательного пальца левой руки, скромный свидетель моего варварского отношения к антикварному раритету. Все-таки мало меня драли...
   В руках я держал очередную грампластинку. Темно-сиреневый круг в центре. Золотым по сиреневому на румынском языке было написано: Поет Сильвиан Флорин. Песни: Сердце мое, Моя цыганочка, Румба сапожников. Неужели это Сильвиан Леонтьевич? Не может быть. Присмотрелся к датам. 1936. Все может быть.
   От одноклассников узнал, что Сильвиан Леонтьевич в возрасте шестидесяти девяти лет вышел на пенсию. В шестьдесят лет ему пенсию не дали. Не могли принять в зачет годы, отработанные до войны в Румынии. После выхода на пенсию, как мне сказали, Сильвиан Леонтьевич из Дондюшан уехал. По одним данным он переехал в Черновцы, по другим - получил кооперативную квартиру в Бельцах или Кишиневе.
   В любом случае пластинку надо сохранить. А вдруг он найдется. А если этот диск действительно его, наверное, ему будет приятно. Поверх ветхого конверта я одел новый, плотный. Потом обернул газетой. Затем всю стопку пластинок водрузил обратно на шкаф.
  
   В конце октября шестьдесят седьмого я вышел из центральной республиканской библиотеки им. Н.К Крупской. Было еще светло. При переходе улицы Гоголя я увидел пожилого человека со спины, проходящего по аллее парка Пушкина. Насторожила меня походка и заложенные за спину руки. Прибавив шаг, я догнал гуляющего быстро. Обгоняя, я оглянулся. Сомнений быть не могло. Это был Сильвиан Леонтьевич Флорин.
   - Добрый вечер, Сильвиан Леонтьевич!
   Он недоуменно смотрел на меня, что-то припоминая. Я решил ему помочь.
   - Я из Дондюшан. Учился в первой школе.
   О моем неудачном дебюте в хоре я решил пока не напоминать.
   - А-а, как же, помню, помню.
   По его лицу было видно, что он в затруднении. Я решил ему помочь и сразу взял быка за рога:
   - Сильвиан Леонтьевич. У вас были записаны песни на грампластинках в тридцатые годы? В Румынии.
   - Да-да. У меня были песни. Много. В войну все потерялось. Сильно бомбили американцы. Я уехал из Бухареста. А когда вернулся, на месте моего дома даже мусор убрали. Пропало все.
   - У меня есть одна пластинка. Возможно она ваша.
   Сильвиан Леонтьевич остановился и, впервые за встречу, заинтересованно спросил:
   - А какие там песни?
   - Сердце мое, Румба сапожни...
   - Мои! Это мои песни! А где пластинка? - он весь напрягся в ожидании.
   - Пластинка у меня дома. Это в Дондюшанском районе. В селе.
   - Я дам тебе деньги на поезд. Я уплачу вам за пластинку, сколько вы захотите. - он почему-то перешел на вы, - только привезите ее. У меня совершенно ничего не осталось. Это для меня очень важно. Езжайте в субботу. Я деньги даю. - внезапно он как будто споткнулся. - А вы не шутите? Меня столько раз в жизни обманывали.
   - Я поеду после октябрьского парада. Через десять дней. А в Кишиневе я буду девятого ноября. - успокоил я Сильвиана Леонтьевича.
   Он дал мне номер телефона. Расставаясь, долго держал мою руку в своих ладонях, искательно глядя мне в глаза.
   Из дому я вернулся рано утром девятого ноября и сразу побежал на занятия. После обеда я позвонил. Трубку сняли почти сразу, как будто ждали. Приглушенный голос Сильвиана Леонтьевича звучал просительно, я бы сказал, неуверенно.
   Встретились мы в соборном парке. Присели на скамейку. Сильвиан Леонтьевич долго поправлял очки. Руки его дрожали. Я развернул пакет и вытащил грампластинку. Он бережно взял ее двумя руками. Долго читал с одной и другой стороны. Потом повернулся ко мне. Он плакал. Я только сейчас заметил, что у него старческий выворот век, какой бывает только у глубоких и дряхлых, внезапно похудевших стариков.
   - Голубчик! Милый вы мой, - слово голубчик у него звучало как холюпчик. - Вы даже не представляете, как это важно. Мне никто не верит. Не верят в министерстве культуры, не верят в министерстве народного образования. Нигде не верят. Сейчас поверят. Просите, что хотите, сколько хотите!
   - Нет, Сильвиан Леонтьевич, ничего я у вас не попрошу. Хотя нет. Я бы попросил у Вас хоть немного музыкального таланта, которого у меня нет. Но я знаю, что это невозможно. Я возвращаю то, что принадлежит вам по праву.
   Но старый учитель меня не слышал. Он, как заклинание, тихо повторял:
   - Теперь поверят... . Теперь поверят.
   И, глядя прямо перед собой, продолжал:
   - Многим, очень многим я помог. Среди моих учеников, которым я впервые вложил в руку смычок, много заслуженных, народных... А мне бы пенсию нормальную...
   Я почувствовал сильный зуд в горле. Хотелось откашляться, что-то выплюнуть. Но я знал, что в горле у меня ничего нет...
   В последующие годы у нас было несколько случайных встреч. По тому, как он быстро сдавал, я понял: грампластинка ему помогла мало, а может, вообще не помогла. Однажды он спросил меня:
   - Ты учишься или работаешь?
   Я ответил, что учусь на четвертом курсе медицинского института. Он долго молчал. При последних встречах он вообще больше молчал. Потом тихо сказал:
   - Таки настояла на своем ваша мама. А зря. Из тебя бы со временем вышел толк. Хотя, может да, а может, и нет. Лодырь ты был редкий...
   У меня появился знакомый зуд в горле. Я понял, что он принимает меня за кого-то из своих бывших учеников...
  
   Последний раз я встретил Сильвиана Леонтьевича в парке Пушкина весной шестьдесят девятого. Он, как всегда, в одиночестве сидел на скамейке. В руках он держал длинный старомодный черный зонт, уперев его острым концом в асфальт аллеи. Подбородок Сильвиана Леонтьевича покоился на гнутой ручке зонтика. Взгляд его был устремлен в дальний угол парка. В ответ на мое "Здравствуйте!" он даже не пошевелился. Возможно, что, занятый своими невеселыми мыслями, моего приветствия он не расслышал .
  
   ...В очередной приезд на каникулы я спросил:
   - Мама! Скажи, откуда у нас появилась патефонная пластинка на румынском языке? Ты помнишь такую?
   Моя мама, как всегда, помнила все:
   - Когда отец купил патефон, Коля Сербушка с Любой подарили нам эту пластинку. А привез ее в конце войны из Ясс его брат, Федя. Он тогда целый чемодан разных пластинок привез. Коля рассказывал, что еле дотащили пешком по раскисшей дороге со станции до Плоп.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

Старинные часы еще идут,

Старинные часы,

Свидетели и судьи...

Илья Резник

  

Часы

  
   Тиканье старых ходиков сопровождало мое раннее детство с тех пор, как я стал осознавать самое себя. Часы висели на белом простенке между окнами, выходящими на улицу. Они были хорошо видны как от входной двери и обеденного стола, так и от печки, на лежанке которой я играл днем и спал ночью.
   Наши ходики были в виде крошечной лесной избушки, сплошь увитой еловыми ветвями с шишками, нарисованными на штампованном жестяном барельефе. На фасаде чердачка был нарисован лес. На вывороченных стволах деревьев играли трое медвежат. Медведица, полусидя на траве, бдительно охраняла покой своих чад.  
   В самом центре домика вместо окон и дверей выделялся светло-серый циферблат. Стрелки указывали на большие ажурные цифры, расположенные по кругу циферблата. Перед цифрами были выдавлены двенадцать блестящих круглых пупырышек, отражавших свет керосиновой лампы, висевшей на боковой стене комнаты.
   Стрелок было две. Более толстая маленькая стрелка казалась мне неподвижной. Я внимательно смотрел на конец острия часовой стрелки, безуспешно пытаясь уловить ее движение по кругу. Мне казалось, что толстая короткая стрелка под моим пристальным взглядом намеренно таилась, прицелившись в какую-либо из многочисленных точек, расположенных за цифрами по самому краю циферблата.  
   И лишь только, когда стрелка видела, что я надолго отвлекался, не смотрел на нее, она тут же ловко передвигалась и, глядя вновь, я находил конец стрелки, нацеленным уже совсем на другую точку.
   Большая стрелка была более послушной. Внимательно вглядываясь, можно было заметить ее медленное движение между точками большого круга. Когда солнце поворачивало к полудню и выскакивало из-за густой листвы огромных орехов во дворе Гусаковых, в комнате светлело. И мне казалось, что я вижу еле заметные скачки минутной стрелки в такт тиканья маятника. Возможно так оно и было.
   Очень долго мне казалось, что часы живые. Эту иллюзию мне внушал беспрестанно качающийся маятник и сопровождавшее его тиканье. Несмотря на то, что тиканье было довольно громким, я слышал его только тогда, когда обращал на это внимание или смотрел на часы. А в остальное время тиканье часов не мешало слушать даже шепот родителей, полагающих, что я давно уже сплю.
   Маятник был желтым, блестящим. Когда начинало темнеть, мама зажигала керосиновую лампу, висящую на стене над обеденным столом. Лежа на печке мне нравилось смотреть, как в самом низу круга маятника в такт его колебаниям бегает отраженный от лампы желтый лучик. Глядя на качающееся желтое пятнышко, я почти всегда незаметно для себя засыпал и просыпался только поутру.
   Впереди маятника спускались книзу две цепочки. На одной из них висела тяжелая еловая шишка, окрашенная в светло-коричневый цвет. На конце другой цепочки висело кольцо. Каждый вечер родители, вставив в кольцо большой палец, тянули его книзу. Под стрекотание цепочки шишка поднималась вверх, к самым часам.
   Тянуть за кольцо и раскачивать шишку родители мне не разрешали. Ах, как мне хотелось самостоятельно заводить часы! Когда мама выходила во двор, я немедленно взбирался на кровать, вставал во весь рост и, захватив колечко, тянул его вниз. Слышался стрекот цепочки и шишка ползла вверх. Затем я тщательно гасил колебания кольца и шишки, чтобы мама не заподозрила меня в недозволенном деянии.
   Однако мама, едва взглянув на часы, безошибочно определяла степень моего вмешательства в завод часов. Для меня долго оставалось загадкой, как она об этом узнавала? Ведь я заметал все следы. К маминому возвращению в дом шишка и кольцо уже были неподвижными, а складки на покрывале я тщательно расправлял.
   Через несколько лет, когда мой болезненный исследовательский интерес к часам иссяк, я спросил маму:
   - Как ты узнавала, что в твое отсутствие я тянул за кольцо и заводил ходики?
   - Мы старались заводить часы по инструкции, в одно и то же время, вечером, в восемь часов. К утру гиря опускалась до ручки оконной рамы, а к вечеру до подоконника. Бывало, я определяла время не глядя на циферблат. Достаточно было бросить взгляд на уровень гири. Вот и весь секрет.
   Я же, убедившись в бесплодности моих попыток сохранить завод часов в тайне, нашел себе другое занятие. Я потягивал шишку вниз. Часы при этом начинали тикать громче, размах маятника становился шире. Если же я поддерживал гирю рукой, тиканье часов слышалось все слабее, колебания маятника уменьшались в размахе и в конце концов часы останавливались.
   Через какое-то время тиканье ходиков стало тише, часы стали останавливаться без моего вмешательства. Мама посетовала на неисправность. Отец пообещал отвезти часы к мастеру в Могилев. Я, открыв шуфляду кухонного стола, достал, валявшийся там, небольшой висячий замок без ключа и предложил навесить его на шишку. Отец пытливо и долго смотрел на меня, переводя взгляд на часы. Встав на кровать, внимательно осмотрел часы. Он уже слезал с кровати, когда мама спросила:
   - Таки лазил?
   - Да нет, все на месте.
   Я понял, что меня может выдать даже случайно снятая паутина или тронутая пальцем пыль. Урок я запомнил надолго.
   Замочек отец все-таки подвесил. Часы пошли устойчивее. Однажды после работы к нам зашел муж Веры, самой младшей маминой сестры, дядя Ваня Гавриш. Полюбовавшись на мое усовершенствование, он коротко сказал:
   - Пыль.
  
   Пыли в доме хватало. Основными причинами накопления ее повсюду были плита, печь и я. Зимой мама ежедневно, едва протискивая сквозь дверной проем, вносила в комнату огромную верету (широкий половик) с соломой. Отпустив концы вереты, мама выходила в сени, чтобы плотнее закрыть обе двери.
   А я времени не терял. Как только мама прикрывала дверь, ведущую в сени, я уже летел в прыжке с печки на ворох соломы. Иногда успевал зарыться в солому два раза. Но как только щелкала клямка дверного запора, я, едва успев стать ногой на кровать, взлетал на печь. За мной оставался разъехавшийся ворох соломы и медленно оседавшее облако серой пыли.
   Мама беззлобно ругала меня, но дальше этого дело не шло. Глядя на мою воздушную акробатику, баба Явдоха рассказывала, что, как будто еще вчера, моя мама прыгала в ворох принесенной соломы впереди своих младших сестер и старшего брата.
   Дядя Ваня снял часы и промыл их, много раз подряд окуная в ведро с керосином. Часы восстановили свой ход. В дальнейшем мама сама полоскала часы в керосине перед каждой побелкой.
  
   Я уже не помню, когда и в связи с чем были сняты со стены ходики. На столе появился будильник. Отец к тому времени работал в колхозном продовольственном ларьке в Могилеве. Чтобы попасть к утру на базар на тихоходной полуторке, отец заводил будильник на три часа ночи.
   Днем звонок звенел необычайно пронзительно. Ночью же я его просто не слышал. По утрам, когда я просыпался, первым делом смотрел на будильник. Рычажок был прижат к проволоке, на конце которой был боек, бьющий по блестящему колокольчику будильника. Убедившись, что мама не смотрит, я освобождал боек из плена рычажка.
   Теперь я был уверен, что в три часа дня все находящиеся в комнате вздрогнут. Несмотря на то, что я сам освобождал боек и ждал звонок, все равно каждый раз сигнал был неожиданным. Вздрагивал и я. Но больше всех вздрагивала тетка Мария, если она на тот момент была у нас дома. А все оттого, что она была сильно нервеная. Так говорила она сама.
   Чтобы достать ходики, надо было встать на кровать. А будильник - вот он, рядом. Надо только протянуть руку. К будильнику мои руки тянулись часто, как только взрослые покидали комнату. Над задней крышкой возвышались два заводных барашка и две пупырышки.
   При прокручивании центральной пупырышки двигались стрелки, показывающие время. Верхней пупырышкой крутили единственную стрелку, которую устанавливали на час, когда должен звенеть будильник. По обе стороны от центральной пупырышки блестели головки винтиков, прижимающих крышку. Они легко откручивались с помощью столового ножа.
   Внизу была щель в виде дуги, края которой были направлены книзу. Точно, как постоянно опущенные губы тетки Марии. Я всматривался сквозь дугообразную щель, в глубине которой дразняще пульсировали витки пружинки и мерно качалась какая-то совсем крохотная сверкающая деталь.
   Я прикладывал будильник к уху и внимательно слушал. Кроме щелчков маятника, улавливал чуть слышимый звон, издаваемый пульсирующей волосковой пружинкой.
   Долго терпеть было невмоготу. Когда родителей не было дома, я начинал исследовать будильник. Как снимать заднюю крышку, я уже знал. Я видел, как это делал наш сосед, дядя Митя Суслов. Запомнил все с первого раза.
   Сначала надо было открутить заводные барашки, хода часов и будильника. Если барашек не поддавался моим пальцам, я накладывал на него вилку так, чтобы барашек оказался в щели между срединными зубьями вилки. Такой прием позволял мне легко откручивать даже туго затянутый барашек.
   В конце осмотра я таким же образом затягивал барашек так, что отец часто не мог его открутить даже своими взрослыми пальцами. Это, как мне казалось, должно было снять все подозрения о моем вмешательстве в тайная тайных будильника.
   Затем, зажав пальцами, выдергивал блестящие пупырышки. Если они не поддавалась, я брал ту же вилку и просовывал ее зубцы под пупырышку. Поднимал кверху черенок вилки, и пупырышка легко соскальзывала с насиженного места. Точно так, как наш сосед Василько Горин выдирал ржавые гвозди с помощью изогнутого на конце гвоздодера. Затем упирал часы ребром в живот и пальцами относительно легко разъединял заднюю крышку от корпуса часов.
   Открывалась удивительная картина! Мерно и неустанно качался крохотный маятник. Позже я узнал, что его зовут анкер. С щелчками проворачивалось зубчатое колесико, за которым еще медленнее, еле заметно, вращались другие мелкие шестерни. Некоторые шестеренки вообще, казалось, стояли на месте.
   Но мое внимание приковывали маятник и пульсирующая пружинка. Меня завораживало их ритмичное движение. Я подолгу смотрел на слегка покручивающийся, сжимающийся и разжимающийся волосок, пока он не начинал сливаться в моих глазах.
   Но мне этого было мало. Моими руками, говорила мама, водила нечистая сила. Сначала я двигал рычажок, язычок которого выходил за заднюю. крышку, где было написано "Ускор" и "Замедл". Казалось, я улавливал, как замедляется и ускоряется качание маятника.
   Затем я просовывал палец или спичку и трогал маятник. Он тут же останавливал свое движение. Потом я притронулся спичкой к волоску. В это время хлопнула калитка, возвещающая о возвращении домой кого-либо из моих родителей. Моя рука дрогнула. Я быстро вставил заднюю крышку, закрутил барашки и втиснул на место пупырышки. Даже винтики успел закрутить!
   Едва я успел поставить на место часы и открыть "Родную речь", как вошла мама. Не заметив ничего подозрительного, она стала возиться у плиты. Зато я уже уловил необычайно высокую частоту тиканья будильника. Было ясно, что часы стали сильно спешить. Как только мама вышла в сени, я подвинул рычажок в самое крайнее положение "Замедл". Без какого-либо эффекта.
   Той ночью будильник разбудил отца на два с половиной часа раньше. Он умылся, оделся, позавтракал и стал ждать машину. Машина задерживалась. Потом отец догадался посмотреть время на своей наручной "Победе". Разница во времени на часах, по его словам, ему не понравилась.
   Проснувшись утром, я часов на привычном месте не обнаружил. Отец забрал их с собой в Могилев. Весь день я провел в тревожном ожидании возвращения отца из поездки. Мне казалось, что время еще никогда не тянулось так медленно. Особенно, когда на столе не слышен привычно тикающий будильник.
   Наконец приехал отец. Он вынул из сумки, завернутый в бумагу, будильник и спросил меня:
   - Ты не ронял будильник? Мастер сказал, что переплелся волосок. Это бывает при падении часов.
   Я поспешно покачал головой:
   - Нет!
   Я сказал правду. Будильник я действительно не ронял. А не разбирал ли я часы? Так отец меня об этом не спросил вообще.
  
   В дальнейшем мое любопытство, явно выходящее за рамки здравого смысла, сгубило два будильника. В результате моей "исследовательской" деятельности я порвал волосок и погнул маятник. А в другом будильнике я, не помню только зачем, освободил все четыре винта, удерживающих заднюю платину (пластину). В результате весь механизм рассыпался на отдельные шестеренки.
   Разбор полетов, на удивление, носил неожиданно мирный характер. Выговаривая мне за очередной уничтоженный будильник, отец вопрошал:
   - Как же мне теперь вовремя проснуться, если часы не работают?
   - Зачем тебе часы? Накрути звонок будильника и жди. - уверенно поучал я отца. Округлив глаза, отец смотрел на меня молча. Мама отворачивалась к плите. Плечи ее коротко сотрясались. Могу только сказать, что отец в какой-то степени сам провоцировал меня на изыскания, каждый раз покупая другой, более совершенный тип часов.
  
   Но не бывает худа без добра. Выпавшие шестеренки я еще долго крутил на горизонтально лежащем зеркале, зажав крохотную ось между указательным и большим пальцем, как юлу. Я подолгу, без устали наблюдал, как запущенная резким движением пальцев, шестеренка вращалась так быстро, что части ее сливались в мутные круги. Затем вращение замедлялось, шестеренка начинала покачиваться на оси, как пьяная, и, задев зубчиками поверхность стекла, недолго каталась по кругу в обратном направлении.
   Освобожденную пружину, резко перегнув пару раз, ломал на пластинки различной длины. В рамке, приготовленной для наклеивания вощины острым кухонным ножом делал продольные щели. Затем в щели забивал кусочки отломанных пластинок от загубленной мной пружины по ранжиру, от самой длинной до самой короткой. Справа на гвоздик навешивал колокольчик разрушенного будильника. Получался, по моему разумению, великолепный музыкальный инструмент.
   Попеременно оттягивая и резко отпуская концы пластинок, вперемежку с ударами большим гвоздем по колокольчику, я извлекал, как мне тогда казалось, звуки удивительной мелодичности. Моя дребезжащая музыка тех лет сейчас напоминает мне звуки, издаваемые инструментами народов Крайнего Севера.
   Не беда, что у меня совершенно не было музыкального слуха. Я этого просто не осознавал. Играя, я быстро входил в экстаз. Пальцы мои экпрессивно били по пластинкам. Пластинки, дребезжа, расшатывались и вылетали из своих щелей одна за другой.
   И я, еще не подозревавший о существовании Никколо Пагании, когда-то игравшего на одной струне, продолжал азартно музицировать на оставшихся трех-двух, а потом и на одной пластинке. В том, что из под моих пальцев вырываются и уносятся в небо божественные мелодии, я даже не сомневался.
   После одиннадцати лет патологическая тяга к исследованию часовых механизмов уменьшилась, а потом сама по себе исчезла.
   В пятьдесят седьмом отец привез и установил настенные часы с латунным маятником. На циферблате написано: Орловский часовой завод. Минута в минуту, неустанно, часы идут уже скоро шестьдесят лет. Сейчас, как и в детстве, они висят над моей кроватью.
  
   Алеша, мой старший брат, много лет носил "Победу". Циферблат ее был расписан нашим талантливым земляком Женей Ткачуком, дружившим с Алешей. В пятьдесят восьмом после поездки на целину брат приобрел наручные часы "Кама". На задней крышке была надпись: "Пылевлагозащитные, противоударные". Точки, соответствующие часам и стрелки в темноте ярко светились бледно-зеленым цветом. По тем временам это были довольно редкие и престижные наручные часы.
   "Победу" с морем, парусом, островом и пальмой на циферблате Алеша подарил мне. Это был поистине королевский подарок. Часы я снимал только когда мылся. Во время сна часы продолжали тикать на моей руке. С часами на руке время тогда приобрело для меня совершенно иное, я бы сейчас сказал, подчас странное выражение.
   Пусть моими детскими мыслями, определяющими временные рамки займутся психологи, возможно и психиатры, но я не могу не выставить на суд читателя мое тогдашнее самоощущение во времени.
  
   В годы моего студенчества ходил анекдот с длинной бородой. Армянскому радио задали вопрос: "Возможно ли совмещение пространства и времени". Целый год молчало армянское радио. Потом распространило вопрос в эфире. Ответил солдат срочной службы из одного из самых отдаленных и глухих гарнизонов:
   - Так точно, возможно. А совместил пространство и время наш старшина Сидоров.
   - Как?!
   - Он вывел саперный взвод, приказал взять лопаты и копать от забора и до обеда.
   От постоянного любования циферблатом "Победы", в моей голове закрутилась такая мешанина, что я оказался совсем рядом с пресловутым старшиной.
   Сутки мне представлялись в виде двойного кольца (по двенадцать часов в каждом), но не идущего далее спиралью, что казалось бы более логичным. Концы двойной спирали у меня почему-то переходили один в другой, были как бы склеенными. "Материализаванная" суточная конфигурация времени напоминала о существовании петли Мёбиуса. Только перекрученной дважды.
   Дальше - больше. Витки двойной спирали были разноцветными. Одна спираль была белой, другая черной. Черный и белый цвета переходили друг в друга от темно-синего со стороны ночного витка до светлоголубого со стороны дневного витка. Как переход дня и ночи через сумерки различной интенсивности.
   Летом белое кольцо было больше и находилось поверх черного. Зимой черное кольцо разрасталось. Ставшее меньшим, белое оказывалось внутри него.
   Склеенное и раскрашенное двойное бумажное кольцо я показал старшим двоюродным братьям Борису и Тавику, учившимся в седьмом классе. Я еще не закончил объяснять, демонстрируя мою модель суточного цикла, как Боря, которого переводили из класса в класс со скандалами и вызовами на педсовет его мамы, схватил мою идею на лету. Он выпрямился и, многозначительно покрутив пальцем у виска, потерял интерес к дальнейшим моим объяснениям.
   Тавик же долго крутил в руках мои бумажные сутки, меняя местами день и ночь. Затем зачем-то, держа петлю на вытянутой руке, дважды повернулся вокруг своей оси и, помолчав, произнес:
   - Тут надо думать.
  
   Мою тогдашнюю концепцию суточной конфигурации времени я больше никому не представлял. Боялся реакции, сродни Бориной. А сейчас вот представил. Бояться мне уже нечего.
   Вероятно, если бы я видел только зеленоватые цифры электронных часов, в моей голове сложилась бы другая конфигурация суточного временного промежутка.
  
   Если сутки представлялись мне двойной петлей, то неделя моего детства начиналась справа, совсем рядом с моей правой рукой. Далее неделя пересекала мой путь почему-то наискось, справа налево. Но каким бы ни был текущий день недели, я его никогда не обгонял и не пересекал. Он всегда был впереди меня и следовал, неясно по каким законам психологии, почему-то наискось.
   По форме дни недели вначале напоминали квадратики. И лишь в субботу квадрат начинал вытягиваться в длину. Особенно воскресенье. В начале недели воскресный прямоугольник казался длинным, почти бесконечным. В следующий понедельник мое только что прошедшее воскресенье представлялось совсем коротким, иногда вообще в виде тонкой вертикальной палочки.
   Без глубокого психоанализа ясно, что я всегда был переполнен завышенными притязаниями, надеждами и ожиданиями на воскресный день и каким было мое разочарование действительностью.
   Недели, как и дни, следовали в основном прямо. И, лишь складываясь в месяцы, мои недели приобретали вид дуги не только в горизонтальной, но и в вертикальной плоскости. Поэтому год мой представлялся огромным обручем с самой высокой точкой на западе, за колхозной тракторной бригадой.
   Там было 31 декабря и сразу же за ним следовал Новый год, первое января. Январь в основном был горизонтальным. Февраль же шел по пологой и дуга его направлялась на северо-запад мимо конюшни, в сторону колхозного ларька. И так до апреля, в конце которого дуга миновала север и направлялась к востоку.
   Конец учебного года почему-то всегда располагался строго на востоке, за домом Савчука. И, казалось бы, против логики - конец последней четверти располагался на самой низкой точке годового круга. Июнь и июль шли с незначительным подъемом по пологой дуге.
   И лишь во второй половине августа, который, по неясно каким законам, до сих пор проецируется в моей голове строго на юг, дуга резво взмывала ввысь. Затем снова она становилась высоко пологой до конца года, где на западе стыковались конец декабря и первое января. И никаких, как диктует логика, спиралей.
  
   Таким было мое самоощущение во времени и отчасти в пространстве во времена уже далекого детства. Но копаться в глубинах нашего подсознания предоставим психоаналитикам, а сами вернемся к нашим часам.
  
   "Победу" я носил до девятого класса. Когда мне исполнилось пятнадцать, "Кама" перекочевала на мою руку. На Алешиной руке красовались "Командирские", потом "Слава" - 25 камней. Мой отец всю жизнь носил только"Победу".
   Потом мне подарили "Зарю", затем "Славу" 26 камней, с числами, днями недели и автоподзаводом. Некоторое время носил модные и дешевые электронные. В девяностом, будучи проездом в Конотопе, увидел на витрине элегантную карманную "Зарю" на цепочке. Попросил разрешения посмотреть.
   - Часы единственные, спешат на несколько часов в сутки.
   Это мы уже проходили. Купил. Уж больно хороши! Уже дома вскрыл и кончиком иглы освободил перехлестнувшиеся витки волоска. Потом их забрал Женя. Часы тикают по сегодняшний день.
  
   Как и я, неравнодушны к часам и сыновья. Наверное, как и все мальчишки в мире. В конце восемьдесят пятого, я, будучи в Москве, зашел в "Детский мир" на Лубянке. Увидел детский сборный конструктор электронно-механических часов с будильником стоимостью в двенадцать рублей. Купил, не думая. Поиграются оба, а потом веником в совок и на мусор.
   Дома пятнадцатилетний Олег прежде всего развернул большой лист схемы сборки и инструкцию. Долго читал и изучал. Я недоумевал:
   - Что он понимает в тех чертежах?
   Мне самому очень многое было непонятно.
   Олег, вооружившись самым миниатюрным надфилем и мелкой наждачной бумагой, освобождал выштампованные в одной большой плате пластмассовые детали и терпеливо собирал. Я радовался. Делом занят, да и какие-то навыки приобретет.
   А Олег все собирал. Молча. В библиотечной. Перед сном все складывал в заводскую упаковку, а на следующий день все снова раскладывал на столе. Почти все детали перекочевали с платы на корпус, который уже чем-то напоминал вынутые из футляра часы.
   Однажды в воскресенье, ближе к вечеру Олег протянул мне часы. Я приложил к уху. Часы мерно тикали! Секундная стрелка плавно двигалась по кругу циферблата! Я смотрел на Олега и на часы, гадая:
   - Какое чудо больше?
   Как оказалось работал и будильник.
   Более пятнадцати лет будильник показывал время в гостинной. Олеговы часы оказались самыми точными изо всех часов, тикающих в нашем доме. Как говорила Таня, не минута в минуту, а секунда в секунду. Последние годы часы исправно несли службу на кухне.
   В нулевых Таня нечаянно уронила часы на пол. На ударное воздействие хрупкий пластиковый механизм не был рассчитан. Сказать, что я был расстроен, значит ничего не сказать.
  
   Женино же отношение к игрушкам и не только, в раннем детстве можно было охарактеризовать одним кратким его выражением:
   - Тъях-тая-ях! (Трах-тарарах!).
   Знакомство почти со всеми новыми игрушками заканчивалось этим возгласом, раздающимся вслед за швырком новоприобретения об пол. От всей души.
   Демон разрушительства царствовал в Жениной душе недолго. К часам и фотоаппаратам его отношение, без преувеличения, стало трепетным. Он по очереди одевал на руку все мои часы. Я к этому времени перестал носить часы вообще. Но больше всего Женя почему-то, как и его дед, тяготел к "Победе".
   Во время одной из поездок в Могилев-Подольский мы с Женей приобрели элегантную в своей простоте "Победу". В самом низу - короткая дуга надписи: "Сделано в СССР". Впоследствии эту "Победу" Женя увез с собой в Канаду.
   С четырнадцати лет Женя стал коллекционировать часы. Собирал все, что валялось у нас, в домах обоих дедов. Отношение к часам, как и к военным наградам, оставшихся после моего отца у Жени было особенным. Уезжая в Канаду, оставил коллекцию у меня. Надеюсь, что когда-нибудь его сын, мой внук Эдуард скажет:
   - Это мое!
   И заберет, чтобы продолжать пополнять коллекцию часов, которые для него будут антикварным раритетом. Сейчас их пока ровно дюжина.
  
   Мы живем по часам, не очень об этом задумываясь. У меня часы в каждой комнате, в мастерской, на чердаке, где голубятня. Плюс мобильные телефоны. На стене большой комнаты старого дома висят двое старинных часов, каждые со своей отдельной историей.
   В семьдесят пятом, работая заместителем главного врача района я был вызван в районную прокуратуру в качестве представителя администрации по одному уголовному делу. Сидел в приемной, ожидая вызова. На стене напротив висели настенные часы.
   Ход их был практически бесшумным. Каждые пятнадцать минут часы отбивали сигнал. А каждый час количество ударов соответствовало времени. Звук боя был необычайно мягким и мелодичным. Я встал и подошел поближе. Только на расстоянии метра я услышал тиканье маятника. В результате многолетних поправок положения стрелок круглый циферблат был затерт пальцами до черноты. Чуть выше центра две косо перекрещенные черные стрелы.
   Разглядывание часов было прервано приглашением к прокурору. Через несколько месяцев зазвонил служебный телефон. Звонила Полина Павловна Щукина, заведующая канцелярией районной прокуратуры.
   - Евгений Николаевич! Вам не нужны часы, которые вы внимательно разглядывали в приемной весной? Вам они понравились?
   - Очень понравились. Только откуда у прокуратуры такая щедрость?
   - У нас был ремонт. Во всех кабинетах повесили большие круглые электрические часы. Прокурор разрешил эти часы убрать, так как они не числятся по инвентаризационным спискам. Ими очень интересовался начальник угро. Но Николай Филиппович отдавать ему запретил. Тогда я сказала ему о вас. Он сказал: "Только вам".
   - Спасибо. Не отказываюсь. Когда можно забрать?
   - Да хоть сейчас. Только надо упаковать. Нежелательно чтобы увидели из окон милиции. Бумагу я приготовила.
   С прокурором Николаем Филипповичем Телевко я был знаком несколько лет. Два года назад пришлось провести ему срочную операцию на лобном синусе. А Полина Павловна, по ее собственному выражению, в нашем отделении была прописана .
   Через полчаса я покидал здание прокуратуры, унося под мышкой увесистый сверток и поглядывая украдкой на окна районного отдела милиции. Придя домой, развернул. Часы были на ходу.
   Вечер я посвятил изучению неожиданного подарка. Позвонил знакомому часовщику. Оказывается, перекрещенные стрелы означают фирму Юнганс. На задней платине четкая штамповка: HAU/HAC (Hamburg Amerikanische Uhrenfabrik). Год выпуска - 1935.
   Полина Павловна рассказала, что часы раньше висели в кабинете начальника станции. Во время войны там был кабинет немецкого военного коменданта железнодорожной станции. Так, по этапу, немецкие часы довоенного выпуска попали ко мне.
  
   В семьдесят шестом, будучи в гостях у главного врача Рудьского детского противотуберкулезного санатория Ивана Петровича Гатмана, я обратил внимание на старинные, необычайно изящные часы с боем. Резной футляр притягивал взгляд издалека. На эмалированном циферблате надпись: Le roi a Paris.
   Редкие старинные вещи Иван Петрович находил у родственников в одном из сел Сорокского района. Он с увлечением рассказывал о каждой вещи. Начиная от часов, патефонов и кончая древней ручной кофемолкой. Молотый ею кофе казался очень вкусным.
   Видя его увлеченность, душа моя отогрелась. Я пообещал финансировать за счет профсоюза покупку для санатория дорогого немецкого аккордеона Вельтмейстер. Такой аккордеон я сам видел только в детстве у плопского аккордеониста цыганской национальности Коли Бонтиша.
   Прошло несколько лет. Почти столько же времени звучали на утренниках для детей звуки приобретенного для тубсанатория эксклюзивного аккордеона "Вельтмейстер Сапфир". Играл музработник санатория, сам Иван Петрович, либо его жена Евгения Ивановна. Когда я возвращался из одной из служебных поездок в санаторий, Иван Петрович погрузил на заднее сиденье машины две картонные упаковки.
   - Это еще что такое? - поинтересовался я.
   - Откроете дома. - как заговорщик, подмигнул мне Иван Петрович.
   - Вот так начинается коррупция. - сказал в шутку я.
   Мы оба рассмеялись. Иван Петрович пожал мне руку.
   - Евгений Николаевич! Это личное, прямо домой.
   Дома, открыв картонные коробки, я был поражен. В одной находилась старинная керосиновая лампа тонкого фарфора с таким же ослепительно белым колпаком сверху. Оправой лампе служило ажурное бронзовое литье, поражающее своим изяществом. В лампу я встроил патрон с электрической лампой и подвесил в библиотечной. Почти сорок лет редкостный светильник освещает и украшает комнату, в которой я в эту минуту пишу.
   В другой коробке лежали старинные настенные часы Le roi a Paris. Недоставало лицевой резной дверки. Часы оказались исправными, как говорится, на ходу. Сейчас им уже больше века. Переднюю дверку я отчеканил из латуни. Отчернил, отполировал и состарил под антиквариат сам. Поющий петух с роскошным гребнем и сказочно длинным завитым хвостом. Полевые колокольчики, а на самом верху солнце с расходящимися лучами. То, что общепринято символизирует время.
   Много лет часы висели в гостиной, отбивая каждый час. Потом вышел из строя бой. Старых мастеров уже нет, а молодые восстановить не берутся. Да и заводить надо раз в неделю, неловко поднимаясь над телевизором. С возрастом такая акробатика становится проблемой. Скрепя сердце, в гостиной я повесил электронно-механические часы.
  
   После смерти родителей, купленные отцом в пятидесятых, настенные часы я забрал к себе. Повесил на стене в моей комнате. Идут, несмотря на солидный возраст, точно. Когда часы останавливаются, я, неблагодарный, грешен, часто забываю завести. Вспоминаю о часах, когда какой-то глубинный импульс переносит мои мысли в те далекие годы.
   Иногда заставляет меня встать на кровать и поворачивать заводной ключ влево до упора какой-то непонятный душевный дискомфорт. Затем палец легко толкает маятник. Часы начинают мерно тикать. Когда маятник движется вправо, стук слышится глуше. Тик-так, тик-так... Часы стучат, как сердце: Бу-туп, бу-туп... Покой пропитывает душу, как влага промокашку. Мягким теплым коконом сон незаметно окутывает мое тело..
   Сейчас, когда я пишу, маятник качается. Родительские часы продолжают жить над моей кроватью. И через шесть десятилетий мерное тиканье часов внушает мне покой и полное чувство безопасности, если хотите, защищенности, в котором я пребывал под крышей родительского дома во времена моего далекого детства.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

Мосты самое доброе изобретение человечества

Они всегда соединяют

А.В.Иванов

  

Марков мост

  
   С самого своего основания Елизаветовка условно была разделена на три части: горишну, долишну и середину. Гора начинается от Чернеева колодца и тянется на северо-запад до конца села. Середина ограничена Чернеевым колодцем и Марковым мостом. От Маркова моста до крайних домов в нижней части села расположена Долина.
   Долина в свою очередь делилась на две составные части. От Маркова моста до усадеб Довганей и Климовых, граничащих с дорогой, ведущей из Плоп в Боросяны располагается участок села, больше века назад названный Коцюбой (Кочергой). Действительно, на спутниковой карте изгибы старой улицы у моста Калуцких (напротив Ставничей), затем возле бывшей мельницы тех же Калуцких (сейчас там баня) и у Маркова моста отдалённо напоминают шатун черенка кочерги. Часть Долины от Довганей до самой нижней части села издавна почему-то зовется Бричевом.
   Село Бричево, расположенное в пяти километрах к югу от Тырново, - довольно большая в прошлом еврейская земледельческая колония. На 1930 год в Бричево проживали более двух с половиной тысяч жителей еврейской национальности.
   В самом конце девятнадцатого и начале двадцатого века село строилось двумя рядами домов вдоль безымянной, в те годы не пересыхающей, речки. Ряды отстояли друг от друга на расстоянии от 50 до 100 метров и более в зависимости от распространенности болотистого грунта вдоль речки. Верхняя часть села изначально строилась двумя рядами вдоль единственной дороги. От шляха в направлении к нижней части села унитарная дорога заканчивалась на уровне границы усадеб Кугутов и Гориных.
   Согласно рассказам моей бабы Софии, которой в год основания села исполнилось девятнадцать лет, старые дома Гориных располагались в тридцати-сорока метрах от нынешней улицы. У Милиона (Емельяна Натальского) и Сивона (Семена Жилюка, старшего брата бабы Софии) дома были построены уже в пятидесяти метрах. Баба София говорила:
   - Дорога йшла по той бiк недалеко вид Сивоновои хати.
   Дома Максима Мошняги и Марка Ткачука строились уже на расстоянии 60 - 70 метров от дороги. А дома Марка Ткачука и Регорка (Григория) Мищишина отстояли друг от друга на расстоянии более 130 метров. Две дороги одной улицы далее шли почти параллельно.
   Примерно в 1903 - 1904 годах по инициативе Тимофеевых (Гукивских), Навроцких, Калуцких, Ткачуков и Кордибановских стали строить новый деревянный мост, который впоследствии получил название Маркова моста. С началом возведения мельницы (на том месте сейчас стоит баня), стали строить мост напротив усадьбы Ивана Калуцкого, где сейчас двор Тавика Ставнича.
   Сын Ивана Калуцкого Николай, дед Тавика, в моем детстве был грозой мальчишек на Одае. Вместе со своим сватом Гаргусем они сторожевали у прудов и в колхозных садах, о чем я писал.
   Остатки моста напротив Ставничей сохранились до середины пятидесятых. Я помню толстые черные сваи, глубоко вкопанные в землю и надломанную перемычку. Свисающие ветки раскидистых ракит над черными сваями и тихой водой на фоне летнего оранжевого заката казались перенесенными из другого, нереального мира.
   После возведения мостов дорога в селе стала единственной. Отпала необходимость делать довольно большой крюк, объезжая речку. Дорога шла справа от речки, от Маркова моста до Ставничей уже шла по левой стороне, а ниже Ставничей снова оказывалась справа. Так дорога вдоль единственной улицы Елизаветовки проходит и ныне.  
   На моей памяти Марков мост был довольно крупным деревянным сооружением. Толстые дубовые сваи были вкопаны в землю. На сваях, скрепленные толстыми коваными скобами лежали балки. Поверх балок был настил из тесаных бревен. С верхней и нижней части мост был укреплен мощными продольными и поперечными подкосами. Под мостом, не задевая балок мог пройти взрослый человек.
   Слева, со стороны Маркового подворья с пространством под мостом сливался глубокий, с крутыми, заросшими акацией и вербами, склонами овраг. Справа речка выходила под мостом напротив подворья Поверги Павла и Папуши Леонтия. Его сын, Валик, был постоянным участником наших игр.
  
   Марков мост незаметно стал своеобразным клубом для нескольких поколений мальчишек. Склон от моста на долину был довольно крутым и длинным. Зимой, когда конные сани полировали заснеженную дорогу, до поздней ночи на Марковом мосту не утихал многоголосый гам разыгравшейся детворы. Катались с моста на деревянных санях и на подошвах собственной обуви. Металлические санки в те годы были большой редкостью. Если хорошо разогнать, сани скользили почти до подворья Адамчуков.
   Как только, наваливший за зиму, снег уносился мутными потоками воды на долину и подсыхали тропки, игры перемещались под мост. На крутых склонах оврага, на мосту и под ним устраивались массовые сабельные сражения с головокружительными трюками. Мы подражали героям из кино, обогащая сценарий нашими щедрыми выдумками. Под мостом, наивно полагая, что мы в надежном укрытии, испытывали самопалы.
   Под мостом, бывало, отсиживали уроки. Чаще это делали братья Бенги, Вася и Миша, учившийся со мной в одном классе. С братьями всегда был Броник Единак, мой троюродный брат. Его отец, дядя Петро, жаловался моему отцу:
   - Николо! Что это за радость такая? Вместо того, чтобы пойти в школу, сидеть в чистом классе за партой, они сидят на неудобных острых подкосах, как горобцы, курят окурки и до обеда дышат подпорченным воздухом. (Должен был ранее сказать, что пространство под Марковым мостом часто использовалось и в качестве общественного туалета.)
   Под мостом, скрытые от глаз взрослых, мальчишки начинали курить. Найденные по дороге окурки прятали между более тонкими бревнами мостовой стенки от горы. Часто просто сидели компанией, пересказывая в который раз друг другу фильмы, которые смотрели разом. Слушали, как гуркотят, проезжающие по мосту, телеги. Сначала раздавался мерный стук копыт и сразу же пулеметная дробь, стучащих об настил, деревянных, окованных железом, колес.
   Однажды летом, после третьего класса, возвращаясь от моего деда Михаська, я попал под ливневый дождь. Сначала потемнело небо, по которому гигантскими валами перекатывались иссиня-черные тучи. Потом стали падать, выбивая фонтанчики пыли, редкие крупные капли. Едва я успел нырнуть под мост, как хлынул ливень. По настилу моста дробно и твердо застучали капли усиливающегося дождя.
   Скоро потоки хлынувшей с неба воды слились в один общий усиливающийся шум. Дом Марка Ткачука, стоящий на пологом пригорке и хата Поверги с другой стороны моста мгновенно спрятались за дождевой стеной, словно за матовым стеклом. Я встал на невысокий холмик у стены моста с горишной стороны. Там казалось суше. Скоро между бревнами настила закапала сначала мутная, затем полилась рядами струй более чистая вода. Мутными ручейками вода лилась и между бревнами стенки.
   Доселе еле заметный ручеек на дне канавы под мостом стал взбухать, пучиться, течение его стало бурным. Вода поднималась. Скоро я стоял на холмике, с трех сторон окруженном несущейся мутной водой. Стало не по себе. Дождь продолжал шуметь с прежней силой, но Маркова хата на пригорке стала выступать более четкими контурами. Дождь ослабевал. Послышались приглушенные голоса, еле слышный в шуме дождя топот босых ног по настилу моста. Я выглянул. Двое, мужчина и женщина, укрытые капюшонами из сложенных друг в друга углов мешков и босиком, прижимая к бокам обувь, побежали вниз по селу.
   Тем временем дождь стих. За домом Мирона Гудемы открылся, стремительно увеличивающийся, участок голубого неба. А вот и, словно недавно умытое дождем, ослепительное солнце. За Ткачуковой хатой занялась яркая, насыщенная радуга. Дуга её поднималась в сторону Одаи и, опускаясь, уходила в сторону, построенной на горбу, колхозной фермы.
   Я решился. Держась за бревна стенки и подкосы, стал подбираться к выходу из моста в сторону узкого проезда, ведущего к дому Папуши. Выбираясь по косогору, я поскользнулся. Стараясь сохранить равновесие, я оступился, снова поскользнулся и, упав, окунулся в мутный поток. Выбравшись, я осмотрел себя.
   - Лучше бы я продолжал идти под дождем, по крайней мере был бы чистым. - это было лучшее, что мне пришло в голову.
  
   Мосты, как и колодцы, людьми (простите за тавтологию) строены для людей. Испокон веков те и другие объединяют людей, живущих вокруг них. Память моего детства выдвигает, как на ладони, усадьбы по обе стороны дороги, дома, самих соседей, живших в округе Маркова моста. Большинство людей моего детства давно ушли в мир иной. Остались немногие.
   Слева, по ту сторону оврага, расположились подворья Тимофеевых. В селе Тимофеевых называли Гукивскими. При переселении с Подолья в Бессарабию, часть семей, в том числе Тимофеевы и Калуцкие, переехали из Гукова, расположенного в пятнадцати километрах от Заречанки и Драганивки, из которых переехало подавляющее большинство жителей Елизаветовки.
   Я хорошо помню Ивана Михайловича Гукивского. Я долго полагал, что это его настоящая фамилия. Разубедил меня в этом мой брат Алеша, друживший с Алешей Тимофеевым. Зная, что Алеша сын Ивана, я спросил Алешу:
   - Почему у Алеши фамилия - Тимофеев, а Иван Гукивский. Разве Алеша не родной сын?
   Тогда-то Алеша и объяснил мне, что Тимофеевы, как и Калуцкие переехали из Гукова. Отсюда и кличка.
   Иван Гукивский был хорошо известен всем мальчишкам села. О нем говорили и слагали легенды. Дядя Иван был знатным охотником. Когда в зимнее предвечерье он возвращался домой, мальчишки провожали его завистливыми взглядами. Некоторые, отстав на приличное расстояние, сопровождали его до самого дома.
   Как только замерзала земля и выпадал первый снежок, дядя Иван отправлялся на охоту. Чаще всего он ходил на Куболту, в старый лес, по прошлогодним посевам люцерны и парам. На охоту он выходил в высоких сапогах, смушковой шапке и в длинном брезентовом плаще, подпоясанном широким черным ремнем. Ружо, так мы называли его охотничье оружие, он носил на плече, дулом вниз.
   Убитым зайцам и уткам охотник связывал ноги и сквозь них пропускал ремень. Потом снова застегивал ремень на поясе. Однажды я видел его, идущим с охоты с убитой лисой. Ноги лисы были связаны веревкой, перекинутой через плечо. Рассказывали, что Гукивский однажды подстрелил волка, который разорял свинарники и курятники на окраине Боросян.
   По тому, что у меня стали шататься одновременно два передних зуба, можно с достаточной степенью достоверности сказать, что тогда мне было примерно шесть с половиной лет. Была середина зимы. Вечерело. За окном сгущались еще прозрачные иссиня-фиолетовые сумерки. На нашем старом деревянном крыльце кто-то старательно обивал ноги от налипшего снега. Выглянув в окно, отец удовлетворенно сообщил:
   - О-о! Гукивский нам зайца несет.
   Меня как ветром сдуло с печки. Когда дядя Иван входил в комнату, я уже сидел на кровати. С первым взглядом меня постигло разочарование. Гукивский был без своего ружа. Первым делом он аккуратно уложил зайца на кусок жести, набитой на полу возле грубки.
   - Пусть отогреется. Легче шкуру снимать.
   Потом снял с себя брезентовый плащ и повесил его на вбитый гвоздь у двери. Когда он повернулся, я онемел от восторга. Гукивский был опоясан широким патронташем, в кармашках которого было, как мне показалось, множество патронов. Охотник расстегнул, снял с себя патронташ и накинул его на полочку, куда мои родители складывали желтые копейки.
   Сел за стол, на котором уже стояла бутылка и тарелка с кислой капустой. Отец резал сало. Мама разбивала яйца о край сковороды, стоящей на раскаленной плите. По тому, как активно готовилось угощение, я понял, что дядя Иван у нас желанный и долгожданный гость. Выпив за здоровье, дядя Иван и отец стали громко хрумкать капустой. Молчание было для меня невыносимым.
   - Почему вы без ружа? - ничего другого я спросить не мог.
   - Ружо на улице. В дом его вносить нельзя, запотеет и потом будет ржаветь. - ответил за дядю Ивана отец.
   Мое внимание уже было приковано к зайцу. Он неловко лежал на боку, вытянув ноги. При свете керосиновой лампы, висящей над столом, лежащий у плиты заяц казался темно-серым, местами почти черным. Только брюхо у него было совсем светлым. Я долго смотрел на зайца, раздираемый желанием подойти, потрогать и, невесть откуда взявшейся, робостью.
   Мне показалось, что заяц дернул шкурой. Живой? Сомнения согнали меня с кровати. Я подошел к плите. Наклонился. Решился потрогать. Заяц неожиданно оказался твердым, словно окаменевшим и холодным. Я сразу потерял интерес к убитому зверьку.
   Наконец Гукивский встал из-за стола. Отец достал из нагрудного кармана суконного кителя деньги и расплатился с охотником. Наверное заплатил хорошо, так как Гукивский спросил:
   - Если попадется заяц, принести еще?
   Отец кивнул. После ухода Гукивского отец постелил на пол старый мешок и подвязал зайца к открытой дверце духовки. Потом очень быстро снял шкуру и разделал зайца.
   На следующий день мама обжарила куски зайца и долго тушила их в чугунке. В тот день обед был у нас был царским. Заяц, томленный с луком и картошкой, казался очень вкусным. Я ел, ревниво наблюдая, не обгоняет ли меня Алеша. Внезапно мои зубы споткнулись обо что-то твердое. Во рту неприятно щелкнуло и заскрипело. Отец, услышавший необычный звук, подставил ладонь:
   - Давай все сюда, на ладонь!
   Я вытолкнул языком содержимое рта. У отца на ладони оказался кусок полупережеванного мяса и что-то черное.
   - Дробь! - воскликнул Алеша. - Дай посмотреть.
   Алеша забрал дробь и стал вытирать её пальцами. Дробь казалась круглой, была шероховатой и бугристой.
   - Иван катает дробь в большой сковороде. Мы с его Алешей тоже катали. - сказал Алеша.
   - С первым зубом! - раздался голос отца.
   В пальцах он держал, неожиданно, маленький зуб. Только сейчас я ощутил и оценил враз наступившую неловкость во рту и свободное место между верхними зубами спереди.
   Зайца Гукивскому отец больше не заказывал.
  
   Рядом с Иваном расположено подворье его старшего брата - Григория. Его имя я запомнил с пятого класса, когда по заданию Ивана Федоровича собирал материал об участниках подпольного движения в тридцатых. По рассказам сельчан Григорий Михайлович был талантливым столяром - мебельщиком. Сохранились, сработанные им, столы, кровати и стулья с гнутыми ножками и резными боковинками.
   Григорий Михайлович Тимофеев в сороковом был избран председателем Тырновского сельского совета. В начале войны семья отправилась в эвакуацию. В Атаках семью Тимофеевых нагнал посыльной из Тырново с письменным предписанием районных властей вернуться для ликвидации складов с продовольствием. По дороге Григорий Михайлович заехал домой, обошел двор, сад и пасеку. Перекинув связанные шнурками ботинки через плечо, босиком отправился в Тырново. Больше его никто не видел, судьба его до сих пор неизвестна.
   В одном классе с моим двоюродным братом Тавиком училась внучка Григория Тимофеева. Звали её Саша Палладий. Одно только существование Саши Палладий и её подруги и соседки Вали Киняк отравляло тогда мою жизнь. Ежедневно мимо нашего дома они шли в школу и обратно вместе. В чистых отглаженных платьях школьной формы, ослепительно белых фартуках, пышных бантах и не скрученных пионерских галстуках без чернильных пятен, они каждый раз вызывали у моей мамы одно и то же, давно надоевшее мне, замечание:
   - Смотри как дети в школу ходят! А ты?...
   Сейчас Александра Федоровна Палладий-Навроцкая на пенсии. Втречаемся редко, зато регулярно общаемся по телефону. Причиной тому многолетняя подвижническая деятельность Александры Федоровны. Работая педагогом, она сплотила учительский коллектив вокруг оригинальной идеи: воссоздать на бумаге генеалогическое древо села. Воспоминания старожилов, письма, телефонные переговоры, старинные фотографии, вырезки из старых газет. Всё это легло в основу многолетнего труда целого коллектива.
   Как результат, сейчас на моем письменном столе лежит альбом с генеалогическим древом села более чем столетнего периода. Значение труда, вложенного в этот альбом, трудно переоценить. Все, переехавшие с Подолья, семейные кланы отражены в множественных закладках альбома. Рассчитываю в недалеком будущем увидеть в интернете результаты кропотливого труда педагогического коллектива, уже, к великому сожалению, бывшей елизаветовской школы. Каждый потомок, имеющий елизаветовские корни, сможет найти себя и своих предков вплоть до первого колена переселенцев в сложном генеалогическом лабиринте моего села.
  
   Через дорогу напротив Тимофеевых жил Мирон Гудема. Вдоль дороги тянулся длинный забор из широких горизонтально прибитых досок. Для защиты от непогоды сверху забор прикрывала косая, более узкая доска.
   Перед забором недалеко от ворот стоял колодец, выложенный камнем, со старым дощатым, потемневщим от времени, срубом. Во времены моего детства колодец Мирона был с журавлем. На хвосте журавля висело привязанное ржавое колесо. Вместо ведра на шестах качалась тяжелая вместительная бадья.
   Вытаскивать бадью из колодца одному было не в силах. Мы работали, как минимум вдвоем. Вытащив полную бадью, ставили её на широкую горизонтальную доску сруба. Мучала нас жажда или нет, мы, наклонив головы, сначала пили студеную воду. Вода из деревянной замшелой бадьи была намного вкуснее, нежели дома из кружки или обычного оцинкованного ведра.
   Потом, низко наклонившись, мы долго всматривались в, казавшуюся зеленоватой из-за темно-зеленого мха, воду. У нас не было телевизоров и интернета. Кино, которое мы смотрели в клубе было черно-белым. А в бадье разворачивалась совершенно фантастическая изумрудная картина. По краям бадьи мох казался низкорослым, бугристым. Преломляясь от волнения воды, мох на границе воды казался живым, подвижным. Дно бадьи устилал плотный слой тонко-волосого мха, нежные нити которого, поднимались кверху. Истонченные, они слегка шевелились. Если смотреть на подводный мох долго, начинало казаться, что покачивается голова, а мох остается неподвижным.
   Мирон был младшим братом моей бабы Явдохи. На войне он был тяжело ранен в голову. Пуля попала по центру лба на два-три сантиметра выше переносицы, пробив кости. После операций и длительного лечения у Мирона в середине лба осталась глубокая пульсирующая впадина. Ранение оставило Мирону на всю жизнь жестокое заикание. Он надолго, казалось до бесконечности, застревал на первом слоге, мучаясь, не мог перейти к следующему. Наконец слово скороговоркой вырывалось на свободу, но на следующем все начиналось сначала.
   Но была в заикании Мирона завораживающая особенность. На свадьбах, крестинах и других сельских торжествах, Мирон пел. В пении его не было и намека за заикание. Песня лилась из Мирона непрерывной лентой. Пел он высоким мальчишеским дискантом. На последнем слоге строки Мирон любил, как говорили, тянуть голос, долго выпевать заключительный аккорд. Лицо его при этом становилось красным, на худой, с пупырчатой кожей, шее вздувались жилы. Казалось, они вот-вот лопнут. Яма на его лбу на глазах мелела и становилась малозаметной. Но как только Мирон переводил дух, жилы на шее исчезали, а дно ямы убегало вглубь головы.
   Мирон был женат на Павлине, старшей дочери Кордибановского Юська, отчима моего отца. Они были бездетными. На воспитании у них был взаимный, обоюдный племянник. Звали его Каролем. Фамилию он носил отцовскую. Его отец - младший брат Павлины Лазя (Владимир) Кордибановский умер, когда Кароль был еще маленьким. Мама Кароля - Женя Гудема была младшей сестрой Мирона. Кордибановский Кароль учился в одном классе с Алешей и на правах родственника часто бывал у нас дома.
   До войны, рассказывали, Мирон с Павлиной были довольно богаты. Две пары лошадей, телега, бричка, бестарка и арба. Плуги, бороны, сеялки. Большой ручной точильный круг, кузнечный горн. Все это располагалось в длинном сарае, большую часть которой занимала стодола. С организацией колхоза лошади, подводы и весь инвентарь в одночасье стали колхозными. До строительства каменной колхозной конюшни в обширной стодоле Мирона разместилась одна из четырех колхозных конюшен. Сейчас там уже давно живут другие люди. Сохранился, смотрящий на улицу, глубокий обширный сводчатый подвал.
  
   Ниже Мирона жили Мищишины, родственники моего деда Михася. Звали главу семейства, как и деда, Михаськом. Он часто путался, перечисляя своих детей: Ванька, Мишка, Алешка, Сашка, Галька. Галя была младше меня на год. За прилипчивость и вязкость в разговоре, сельчане окрестили Михаська кличкой Глэй (клей). Мне нравилось бывать у них, играть на обширном, покрытом травой, дворе, носиться наперегонки с собаками, которых у Мищишиных всегда было не менее двух..
   Саша Мищишин был другом Бори, моего двоюродного и Васи Единака, троюродного брата. Все трое были заядлыми голубятниками. Но настоящим голубятником - фанатом ( мы тогда не знали такого слова) был сам хозяин подворья - Глэй. Мне нравилось бывать у них, залезать на обширный чердак, занятый голубями. Мне нравилось всё на том чердаке: от дыр в крыше, покрытой почерневшей дранкой, выломанных, никогда не знавших краски, досок фациата (фассада) до обилия голубей.
   Больше всего меня поражало то, что вместе с нами всегда взбирался на чердак, мягко сказать, пожилой Глэй. Он принимал самое активное участие в спорах, оценке качества голубей, их стоимости, возрасте птенцов. А мои родители до шестого класса всячески сопротивлялись моему увлечению голубями! Я завидовал Саше. Мой отец часто сокрушался:
   - Смотри! Два хозяина на все село! Глэй и мой Женик! Интересуются только псами и голубями!
   Мне становилось обидно за Глэя, за себя, за собак и голубей.
  
   Ниже к долине и ближе к мосту в небольшой приземистой хате жили Поверги. Сам хозяин, Поверга Павел Данилович пустил корни в Елизаветовке позже других переселенцев с Подолья. Его отец Поверга Данила приехал в Каетановку из Яскоруни. Трудно сказать, что заставило Данилу поменять Подолье на Бессарабию. Его старший брат был довольно богатым человеком не только в Яскоруни. Имел около сотни десятин земли, был соучредителем земельного банка в Каменец-Подольске. Женился Павел Данилович на Анне, дочери Александра Турека из Летавы.
   В Отечественную войну Павел Данилович был направлен на фронт. Дважды был тяжело ранен. В живот и грудь. В госпитале удалили часть кишечника. При повторном ранении в результате тяжелой операции на грудной клетке лишился четырех ребер. Вернувшись, всю жизнь оставался скромным и незаметным, но часто незаменимым. До глубокой старости работал в колхозе ездовым.
   Дом Поверги, казалось, постоянно был в тени окружающих его вишен и мелких слив. У самого забора росли высокие пирамидальные тополя. Со стороны улицы низкорослые седые ивы полоскали в речушке свои желтые нити-ветки. Небольшой косогор двора выходил прямо на Марков мост. Самым младшим в семье Поверг был Боря, друживший с Алешей, моим старшим братом. Боря всю жизнь бредил морем. Во время призыва в армию Боря неоднократно просился в моряки. Но военком, ссылаясь на какие-то статьи, послал служить Борю в стрелковые части, в пехоту, куда-то в Зауралье.
   Уже в армии Боря, являясь образцовым солдатом, продолжал бомбардировать вышестоящие инстанции письмами с просьбой о переводе его в морфлот. После демобилизации, пробыв несколько месяцев дома, Боря уехал в Североморск. Стал старшиной-сверхсрочником. В село, насколько я помню, Боря Поверга больше не возвращался.
   В глубине усадьбы на пригорке стоял дом-сарай Турик Анастасии Александровны, Бориной бабушки. Чуть ниже в сорок седьмом был построен дом Папуши Леонтия, мужа младшей дочери бабы Анастасии Турик - Веры Александровны. Их старший сын Саша Папуша был на год младше моего брата Алеши, а младший Валик - на год младше меня.
   Ниже усадьбы Поверги расположился широкий болотистый двор братьев Мищишиных, племянников деда Михася. На всю жизнь в память врезался младший, Мишка. По рассказам родителей в школе он был самым способным, особенно в математике. Говорили, что все действия с большими числами Мишка производил в уме. Обладая великолепной памятью, мог пересказать наизусть целые книги.
   В юношеском возрасте был зверски избит жандармом, после чего частично лишился рассудка. В отличие от своего тезки, Мишки, бывшего ярким гостем на всех свадьбах, крестинах, похоронах и проводзенях в армию, Мишка Регорчишин (Григорьевич) был тихим, незаметным. На свадьбах и других сельских торжествах он скромно стоял в сторонке. Чуть шевеля губами, он что-то рассказывал самому себе.
   Проходя по селу, Мишка здоровался первым со всеми, включая маленьких детей. Иногда, чаще с одинокими встречными, тихо разговаривал. Он никогда не задавал вопросов. Просто останавливался и начинал тихо вещать. Чаще всего было невозможно уловить саму нить Мишкиного монолога, его смысл. Мишка не пил, не курил, никогда не сквернословил. Никто не слышал от него бранного слова. Мишка был необычайно миролюбив.
   В селе честность его была притчей во языцех. Денег старался не занимать, но если случалось, то отдавал точно в срок. При этом шел в сельский магазин и просил поменять ему деньги так, чтобы долг вернуть такими же купюрами, какими брал. За обмен всегда пытался предложить рубль.
   Однажды Иван Климов "Кабрекало", один из маминых двоюродных братьев, прошел мимо нашего двора с визжащим в мешке поросенком.
   - Откуда несешь поросенка, Ванька? - спросила мама.
   Накануне родители обсуждали необходимость приобретения поросенка.
   - Мишка Регорчишин продает. Поросята красивые, почти подсвинки. Недорого. Еще семь штук осталось.
   С мешком под мышкой отец поспешил на долину. Уже начинало смеркаться, когда возле наших ворот остановилась тарахтевшая бестарка. Отец с трудом снял с повозки мешок с двумя поросятами.
   - Ты что, двоих купил? - спросила мама.
   - У нас давно таких красивых поросят не было. Отдает их Мишка недорого, почти даром. Когда я выбрал поросенка, спросил его:
   - Сколько стоит вот тот, который крупнее?
   - Когда Мишка назвал цену, мне стало не по себе, - рассказывал отец. - На базаре цена такого поросенка в полтора-два раза выше.
   - Мишка, это очень дешево! На базаре поросята намного дороже.
   - Мои мне обошлись во столько-то. Почему я должен сдирать с других шкуру. Это уже грех.
   Отец заметил, что с дороги на Мишкино подворье сворачивают трое.
   - Мишка! Дай я продам твоих поросят. Деньги все твои, я только буду назначать цену.
   - Николо! Давай деньги и уходи. Я знаю, что ты умеешь продать дороже. Поэтому в селе все говорят, что ты жид. Ты уйдешь, а грехи останутся на мне, потому, что поросята мои. Дай, сколько я сказал, и иди себе с богом домой...
   Мишкина хатка отстояла от улицы на расстоянии не менее пятидесяти - шестидесяти метров. Низкая небольшая, словно игрушечная, хатка, была построена, по словам взрослых, еще Регорком, Мишкиным отцом. Крытая почерневшей от времени соломой, с низкой стрехой и, единственным на весь фасад, крохотным мутным оконцем, Мишкина хатка ничем не отличалась от домиков, выстроенных первыми переселенцами.
   Мишка постоянно возился возле дома и в огороде. Однажды, проходя до деда, я увидел, воткнутый в угол соломенной стрехи, красный флажок, на котором золотыми буквами было написано: "Миру-мир". Летом, когда дул суховей, на самой верхушке соломенной крыши рядом с коминком (дымоходом) мы увидели подобие флюгера с вращающимся, изготовленным из жести, ветрячком.
   До третьего класса я охотно сворачивал с дороги и, перепрыгивая ручей, взбирался на пригорок. Я не помню, чтобы Мишку когда-либо удивил наш приход. Мы же, взобравшись на пригорок и приблизившись к Мишке, никогда не здоровались. Потирая пальцами, словно почесывая отросшую рыжую, с разбросанными клочьями седины, щетину, Мишка сразу, без вступления, словно продолжая давно начатый разговор, начинал нам что-то тихо объяснять.
   Однажды, проходя мимо Мишкиного подворья, мы заметили перед хатой, ни на что непохожее, сооружение. Братья Бенги, Броник Единак и я тут же свернули. Мишка сидел на завалинке и крутил в руках металлическое седло с отверстиями. Мишка явно был в затруднении. Он никак не мог приспособить седло к своему, невиданному доселе, аппарату.
   Изобретаемый Мишкой аппарат стоял на трех колесах. Передние колеса мы узнали сразу. Это были разные по размерам ведущие звездочки от гусеничных тракторов. Такие зубчатые колеса лежали навалом в самом углу тракторной бригады. Колеса были соединены деревянной осью, в центре которой была подвешена зубчатка с педалями от велосипеда. Рама от дамского велосипеда соединяла передние колеса с единственным задним колесом от детского велосипеда. Подобие круглого руля, пара ржавых велосипедных цепей и две сломанные лапы тракторного культиватора лежали рядом с его будущим техническим детищем.
   - Что это такое? - впервые с Мишкой мы заговорили первыми.
   Нам не терпелось узнать, какое новшество стоит перед нашими глазами.
   - Ворач. - коротко пояснил Мишка.
   Мы в недоумении пожали плечами. Что такое "ворач", мы догадались, а показать Мишке собственную техническую безграмотность нам не хотелось.
   - Ворач, - громче повторил Мишка, видя, что мы в затруднении. - Городы людям буду вораты. Биз грошей. Дадут поисты и спасибо. Бо дуже дорого стое зараз ворате трахтором. А коней не хватае.
   Наконец, до нас дошло, что Мишка делает настоящий колесный плуг. Но многое еще было скрыто мраком тайны:
   - Где мотор? А может надо запрягать лошадь? Как Мишка будет рулить? Как ворач будет пахать? Где лемехи?
   Но самым главным для нас оставался вопрос: кто будет тянуть плуг?
   Мишка принялся обстоятельно объяснять нам устройство своего "ворача". Объяснял он очень серьезно. Мы нутром чувствовали, что Мишка не шутит. Его светло-голубые глаза, окруженные белесыми, почти бесцветными ресницами, смотрели ясно и очень серьезно. Мы знали, что Мишка в своей жизни ни разу не соврал. Серьезность Мишки передалась нам. Мы были уверены, что Мишкин "ворач" поедет и будет пахать огороды. В наших восьмилетних головах затеплилась надежда покататься на "вораче", а если удастся, то и самостоятельно вспахать огороды.
   Но многое еще было неясно. Мишка же, не меняя тональности и силы голоса, монотонно продолжал раскрывать перед нами принцип работы и секреты своего технического детища. Держа в воздухе приподнятое металлическое седло, Мишка пояснял:
   - Вот тут я буду сидати. А вот тут буде руль. Трибу (зубчатое колесо, trib - польск) с педалями я буду крутете ногами. А замисть лэмиша (лемеха) будут от ци два еропланчика. - показывая на культиваторные лапы, пояснял Мишка. - А позаду ще можно привязати борону, шоб все робити вiдразу.
   Нам все стало ясным. Уж больно наглядно, доходчиво и убедительно Мишка объяснил и показал принцип работы "ворача". Дальнейшее моё путешествие на долину в тот день потеряло всякий смысл. Не попрощавшись ни с кем, я стремглав помчался с моей новостью домой.
   Дома был Алеша, приехавший на выходные из Тырново, где он учился уже в десятом классе. Забыв поздороваться, я, захлебываясь от восторга, стал описывать Мишкино изобретение и перспективы его применения в хозяйстве. Такое, если постараться, можно дома самим сделать!
   Не дослушав, моя мама молча отвернулась к забору, навешивая на колышек вымытый глечик для молока. Плечи её мелко затряслись. Отец смотрел на меня с интересом и весело, ожидая продолжения рассказа. Его ободряющая улыбка меня вдохновила.
   Едва я закончил, Алеша довольно серьезно сказал:
   - Якэ iхало, такэ здибало...(Какой ехал, такого и встретил).
   Я не уразумел, к чему это, но мне показалось, что Алеша не понял чего-то главного. Я принялся объяснять непонятливому старшему брату всё заново. Последовавший хохот моих родственников был очень обидным. Я не ожидал такого легкомысленного отношения к могучей Мишкиной идее.
   Когда хохот стих, Алеша выкатил из каморы мой старенький, еще дошкольный, трехколесный велосипед с ведущим передним колесом :
   - Садись! Сел? А теперь покатайся!
   Растопырив колени, так как они больно стукались о руль, я сделал несколько кругов по двору перед нашим крыльцом. Алеша остановил меня и молотком забил в землю на четверть ржавый зуб от бороны. Ось задних колес велосипеда привязал веревкой к зубу:
   - А теперь садись! Не надо пахать! Попробуй бороновать хотя бы одним зубом.
   Я попробовал. Зуб от бороны, привязанный к велосипеду, оставался неподвижным, как вкопанный, точнее вбитый.
   - Это какую силу надо иметь, чтобы крутить педали, двигать такие тяжелые колеса, да ещё тянуть за собой по пахоте плуг с бороной?! И это всё на велосипедных цепях?
   Я молчал. Алешина правота лежала на поверхности, особенно после велосипеда с зубом от бороны. Но...
   - Человек больной! А вы его еще и подначиваете! - продолжал брат.
   Да никакой он не больной! Что, я больных не видел? Мэшка, Флориков отец, говорят, кашлял кровью. Вот это больной! Яртемиха перед смертью лежала больная, совсем не могла ходить и говорить. Даже печеную картошку не ела! У Мишки Бенги отец был больной. Упал и умер. А тут совсем здоровый человек! Говорит совсем серьезно! И глаза у него честные и ясные. Яснее и честнее, чем у умного Алеши!
   Но с того дня что-то начало шевелиться в моей голове. Я стал внимательнее присматриваться к Мишке, слушать, что он говорит, что говорят другие. Со временем, встречая его, я старался поздороваться первым и быстро проходил мимо. Внутри меня возникала, долго не проходящая неловкость. Меня преследовало ощущение, что я перед Мишкой в чем-то виноват. По дороге к деду или друзьям на Мишкин двор я больше не сворачивал.
  
   В округе Маркова моста по соседству с Мишкой жил наш учитель, Иван Федорович Папуша. О нём я довольно подробно писал в главе "Школа". Да и так, просто, часто вспоминаю его. Это был один из самых светлых в моей жизни учителей. Закончив курсы учительского института, потом физико-математический факультет, Иван Федорович был энциклопедистом. Он мог заменить любого заболевшего коллегу с ходу.
   Он знал историю, географию, знал русский язык и литературу. Русская речь его была очень правильной. Много лет спустя после окончания школы я беседовал с одним преподавателем географии из соседнего района. Педагогическую деятельность он начинал в Марамоновке, заканчивая заочное отделение географического факультета Тираспольского пединститута. Побывав у него на уроке, как внештатный инспектор РОНО, Иван Федорович провел анализ урока и дал рекомендации так, что проверяемый педагог был твердо убежден в том, что Иван Федорович закончил географический факультет. На склоне своих лет могу сказать:
   - Иван Федорович Папуша был педагогом от бога.
   Младший брат Ивана Федоровича Саша всю жизнь проработал радиоинженером кинокомплекса на Молдавском телевидении.
   Младшая сестра Ивана Федоровича - Тамара, моя одноклассница, бессменная староста класса. Закончила Бельцкий педагогичесий институт.
  
   Напротив Ивана Федоровича жил старый Константин Адамчук. В селе его почему-то называли Костеком. Дети его, женившись и выйдя замуж, вылетели, как говорят, из родительского гнезда. Он жил со старшим сыном Сяней - Александром.
   Запечатлелся в моей детской памяти Костек Адамчук рано, в возрасте двух с половиной лет. Зимой, когда моя баба София, бывшая тогда женой Иосифа Кордибановского, вышла раздетой на улицу, чтобы занести подсолнечниковых палок для печи, я встал на табуретку и накинул на кольцо тяжелый крючок. Баба просила меня открыть, но я не мог сообразить, чего от меня хотят и что нужно сделать. Выручили соседи, Константин Адамчук и Марко Ткачук. С помощью плоского немецкого штыка они отбили крюк через щель, открыв бабе путь в дом.
   В детстве я услышал, повторяемую потом, историю с участием Константина Адамчука. В тридцатых, когда Бессарабия находилась в составе королевской Румынии, примария была в Плопах. Раз в неделю в Елизаветовку наведывался жандарм. Он следил за порядком в селе, проверял санитарное состояние улицы, следил за тем, чтобы крестьяне регулярно убирали, прилежащую к дворам, территорию улицы. Рассказывали, что жандарм мог войти в любой двор и проверить все, вплоть до, простите, туалетов.
   Нарушивших закон и порядок, жандарм предупреждал, накладывал штраф. А некоторым назначал экзекуцию - телесные наказания. Телесные наказания могли быть назначены и тем, у кого не было денег на оплату штрафа. Наказание исполнялось, обычно, на второй день после визита жандарма. Провинившегося в примарии ждал екзекутор (исполнитель) наказания. Стегали, рассказывали старожилы, ремнем. Больше всех, почему-то, подвергался телесным наказаниям наш герой Костек Адамчук. Он отказывался от штрафов, мотивируя тем, что у него нет денег. Просил заменить штраф экзекуцией.
   На экзекуции Костек шел, не теряя присутствия духа. Получив наказание, вставал, подтягивал штаны и, как положено, благодарил екзекутора. Сам екзекутор настолько привык к частым визитам Костека в примарию, что здоровался с ним, как со старым знакомым. У большинства селян, назначенных на наказание, страх перед наказанием парализовал волю и разум. История умалчивает кто был первым, но с определенного времени на исполнение наказания стали нанимать Костека. Он вежливо стучал в дверь екзекутора, и тихо входил. Екзекутор спрашивал:
   - За кого сегодня?
   Костек называл фамилию и имя подвергшегося наказанию. Екзекутор старательно записывал. Иногда, почти по дружески, спрашивал:
   - За сколько сторговал сегодняшнюю екзекуцию?
   Костек отвечал. Разминаясь, со свистом рассекая воздух ремнем, екзекутор сочувственно заключал:
   - Продешевил... Ложись!
   Однажды на екзекуцию был назначен, панически боявшийся побоев, кум Костека Петро Лучко. Договорились быстро. Как не выручить кума? Ранним утром, собравшись на екзекуцию, Костек, в соответствии с установившимся ритуалом, зашел к куму Петру. Тот налил стопку самогона. Выпив, Костек удовлетворенно крякнул.
   - Закуси, куме! - Петро пододвинул тарелку с хлебом, на котором был кусочек сала.
   - Спасибо, куме! Лучше налей ще одну! А закусить там, в примарии добре дают.
   Выпив вторую, снова крякнул:
   - Бувай, кум! Я пiшов!
  
   Подворье Костека примыкало к широкой усадьбе Кордибановского Иосифа - Юська, как называли его в селе. На этом подворье я неоднократно бывал в своем раннем детстве, хотя в памяти остались два эпизода: когда я среди зимы оставил бабу Софию полураздетой на улице и когда стариков провожали в Сибирь.
   Юсько в молодости был энергичным, оборотистым дельцом. Арендовал землю, приобрел бельгийский мотор. Имел конную соломорезку, веялку и другой разный сельхозинвентарь. Ещё в молодости Юське соломорезкой отрезало обе руки, о чем я подробно пишу в главе "За Сибiром сонце сходить". В 1927 году овдовевший Юсько сошелся с моей вдовствующей бабой Софией, с которой прожил двадцать семь лет. Летом сорок девятого старики были сосланы на поселение на Ишим, откуда вернулись зимой в начале пятьдесят четвертого.
  
   Круг живших на той магале замыкает усадьба Марка Ткачука имя Марка, среди старожилов, до сих пор носит мост, о котором мы ведем наш рассказ. Родился Марко Ткачук на территории древней Подолии в селе Драганивка Каменец-Подольской губернии в 1882 году в семье Ткачука Иосипа и Софии Навроцкой, дочери Антона Навроцкого. третьим по счету ребенком. Сын Антона - Иосип Навроцкий был первым подписантом договора на пользование землей и образование Елизаветовки. По иронии судьбы Антон Навроцкий был первым умершим в селе после переезда. Могила Антона положила начало елизаветовскому кладбищу.
   Самый старший из братьев, Максим, точная дата рождения которого мне неизвестна был женат на Соломии, старшей сестре моей бабушки Явдохи. Иван Ткачук, которого в селе называли Иванко, родился в 1880 году и самый младший, Юрко появился на свет в 1888 году. Вскоре после рождения Юрка скончался глава семьи Иосип Ткачук. В составе других переселенцев в Бессарабию София Навроцкая-Ткачук переехала с четырьмя сыновьями.
   Уже на территории Бессарабии во вновь образованном селе Елизаветовка в самом начале прошлого века Марко Ткачук женился на польке Антонине Климовой из клана Бульбаков, с которой имел три дочери: Марию, Анну и Раису. После смерти Антонины, Марко Ткачук привез в село вторую жену Анну Тимофеевну Кошулян, работавшую, по рассказам старожилов, стрелочницей на железной дороге ст. Гринауцы. 28 сентября 1940 года у них родился довольно поздний ребенок. Назвали его Евгением.
   Женю Ткачука я помню с тех пор, как помню себя, брата Алешу, соседей Кордибановских и Гориных. Они были погодками: Алеша, Адольф Кордибановский и Ваня Горин, жившие напротив, и сам Женя Ткачук. Женя, как я говорил, был сыном старого Марка Ткачука. Адольф, старше его на год, приходился Жене племянником, так как мама Адольфа Раина была младшей дочерью Марка от первого брака. Летом они проводили время в нашем садочке, качаясь в импровизированном гамаке, устроенном из веревок и большого старого рядна.
   В конце лета отец привез с тока несколько возов вымолоченной соломы. До вечера сложил высокую скирду. Осталось несколько больших охапок, которые отец уложил между забором и старой сливой. Наутро отец ушел на работу. Четыре друга сложили солому по своему. Настелив жерди, обложили их соломой. Получился великолепный шалаш. Я любил играть в том шалаше, когда брат с друзьями уходил на озеро, либо на бульвар.
   Шалаш простоял до осени. Однажды по дороге в огород мама уловила запах табака. Она тут же известила об этом отца. Курящие приятели выскакивали из соломенного шалаша, как выстреленные. В тот же день шалаш был разобран с воспитательной целью и из-за страха перед пожаром. Рядом с нашей скирдой через забор стояла скирда соседа и длинный сарай под соломенной крышей. Разбор полетов показал, что курили друзья папиросы "Прибой", украденные Ваней Гориным в сельском кооперативе, в котором работал продавцом его отец, Василько Горин, недавно похоронивший жену Санду, маму Вани. Самого Ваню за смуглую кожу, смоляные брови и свойства характера сверстники прозвали Жуком. Покойная Ванина мама Санда была дочерью Юрка Ткачука, младшего из братьев.
   Санда родила Васильку дочь Анюту и упомянутого знаменитого Ваню. Анюта, вышедшая замуж за Матиева Ивана (Ивана Матвеевича Тхорика), в сорок восьмом родила Сережу. Живший тогда у деда Василька, дом которого находился через дорогу от нашего двора, Сережа был непременным участником наших детских игр и технических увлечений. Ныне здравствующий старший сын Сережи Александр Сергеевич, закончив Каменец-Подольское высшее военное училище служил в Молдавской армии начальником саперного подразделения. По слухам сейчас он в Канаде. Младший, Владимир Сергеевич - журналист.
   В то время мой отец работал заведующим колхозным ларьком в Могилеве. Приезжая, отец пересчитывал выручку. На второй день сдавал выручку в колхозную кассу. Я крутился рядом, "помогая" отцу считать деньги. Отец складывал деньги по сотням, затем одной сложенной купюрой из этой сотни отделял одну сотню от другой. В конце пересчета горсточку монет достоинством в одну и две копейки высыпал мне на ладонь.
   - Это тебе на детский сеанс. - говорил отец.
   Мне не хватало сообразительности положить копейки до сеанса в укромное место. Я выходил к "святой троице", потрясая и позванивая монетами в, сложенных поперек ковшиками, кистях. Ваня Горин не выносил звона монет в моих ладонях.
   - Сколько у тебя денег? Покажи!
   Я открывал ладони. Ваня пальцем быстро пересчитывал монеты и неизменно говорил:
   - Мало! Хочешь иметь вот столько копеек? - Ваня разводил руки, показывая воображаемый мешок размером в большой мяч.
   Отказатся от такого количества денег? Я не считал себя дураком.
   - Надо посеять эти деньги! Размножатся! Вырастет много, сразу на десять сеансов! Надо посеять в таком месте, чтобы никто не знал, кроме тебя. Идем, я покажу, где посеять.
   Мне льстило, что Жук, намного старше меня, держится со мной на равных и заботится о приумножении моего состояния. В укромном месте мы сеяли копейки в выкопанную ямку. Ваня опускал в ямку пару своих монет. Монеты присыпали землей:
   - Пусть вместе размножаются! Больше будет. А теперь остается ждать!
   Ждать долго я не умел. Чаще всего на следующий день я откапывал мои копейки в надежде увидеть только что вылупившиеся малюсенькие копейчата. Нетрудно догадаться, что посеянные монеты в ямке отсутствовали. Заподозрив в Ване недобросовестного компаньона, я шел к нему.
   - Ты что, откапывал? - честные глаза Жука смотрели на меня серьезно и укоряюще. - Я же тебе говорил! Когда копейки прорастают, их не видно. А в разрытой ямке они пропадают!
   Я, чувствовавший свою вину, молчал.
   - Ну вот! Из-за тебя пропали и мои деньги. Теперь будешь должен мне!
   Учитывая недополученную прибыль от не размножившихся копеек, мой долг перед Жуком рос, как на дрожжах.
   Однажды троица окружила меня в очередной раз:
   - Ты знаешь, где отец носит деньги?
   - Знаю, - гордо сказал я. - Вот тут.
   Отец всегда носил деньги в нагрудном, закрывающемся клапаном, кармане суконного кителя. Последовал краткий инструктаж.
   Вечером друзья пошли в кино. Уставшие за день, родители задули керосиновую лампу и легли спать. Услышав мерный храп отца, я тихо встал. Взобрался на широкую лавку. Встал на ноги. Голова моя оказалась на уровне карманов отцовского кителя. Отстегнув клапан, засунул руку в карман. Там была довольно толстая пачка бумажных денег. Нащупав одну бумажку, вытащил её. Аккуратно застегнул клапан кармана. Бумажную денежку сунул под подушку. Улегся и... уснул.
   Проснулся я утром от громкого разговора. Отец сердито о чем-то спрашивал Алешу. Алеша отрицательно качал головой. Отец поднял Алешину подушку. Положил обратно. Проверил карманы брюк:
   - Где двадцать пять рублей?
   По тем временам это были большие деньги.
   Я мгновенно вспомнил всё, что было вечером. Сев в кровати, я прикрыл подушку моими руками. Поняли кое-что и родители. В итоге под моей подушкой отец нашел смятые двадцать пять рублей.
   Отец потом рассказывал, что возможно, пересчитав деньги, он мог подумать, что ошибся в счете. Но я оставил на месте преступления важную неопровержимую улику. Когда я в темноте застегивал карман, к клапану кармана я пристегнул пуговицу обшлага, поднятого моей головой, рукава кителя. Мешая отцу одеть китель, рукав, пристегнутый к клапану кармана, сообщил отцу о ночном злодеянии.
   Последовавший разбор полетов имел эффект. Деньги в своей жизни я больше никогда не воровал. Мне было тогда пять лет. Алеше, Ване Горину и Жене Ткачуку было соответственно 13, 11, и 10 лет.
   Будучи школьником, я однажды пошел к, жившему напротив Адольфу. На расчерченном куске картона друзья играли в шахматы. Шахматы, оказывается, вырезал из вербы Женя Ткачук. Я потерял покой. Наточив нож, я без конца вырезал шахматы. Но мои шахматы, в отличие от Жениных, все были разного роста. Степень их изящества оставляла желать лучшего. На доске они не стояли, валились в разные стороны. Но я не успокаивался и не унывал. Рогатки и пистолеты я научился вырезать быстро и красиво. Главными в моем творчестве были свистки. Я вырезал их из кленовых и ивовых веток. Свистки мои пользовались большой популярностью. В восторге от нашего свиста пребывали все, кроме взрослых.
   Возле одного из строившихся домов я нашел довольно крупный кусок крейды (мела). Вспомнив, увиденный в киножурнале сюжет о работе скульптора, я принес мел домой. Вооружившись ножиком, я сел на крыльцо и стал творить. Мама, увидев вокруг меня слой отходов моего производства, тщательно смела меловую крошку и пыль и окатила крыльцо ведром воды. А меня выдворила творить на улицу, разрешив присесть на краю канавы.
   Я старательно вырезал глаза, очертил нос, брови, губы. Но мое творение меня не удовлетворяло. Оно было плоским и напоминало больше наскальный рисунок доисторических предков, нежели скульптуру. За моими творческими потугами меня застиг Женя Ткачук, уже студент Сорокского техникума механизации. Там же в Сороках, в том году заканчивал учебу в медицинском техникуме Алеша. Я гордился, что мой брат будет работать фельдшером, как Дюня.
   Понаблюдав за моими муками творчества, Женя молча взял из моих рук мел и нож. У меня захватило дыхание от досады и негодования. Женя почему-то стал беспощадно кромсать мой кусок мела. Осколки уже усеяли землю вокруг, когда я увидел, что мой кусок мела приобрел нос. Затем появились губы, но не такие впалые, как получались у меня, а как настоящие! Потом Женя встал сбоку от меня. Потом снова стал спереди.
   Вдруг я увидел, что меловая голова похожа на мою! Точно! Нос, глаза точь-в-точь! Наконец Женя поскреб ножом мою голову выше лба и протянул её мне. Меловый, я был похож на меня, настоящего! Вот только ушей не было. На уши не хватило крейды. Но я был доволен этим обстоятельством. Уши мои доставляли мне массу хлопот. Большие и оттопыренные, они повторялись и на моих фотографиях. Даже родственник Сережа Мищишин нарисовал меня с огромными ушами. У меня надолго портилось настроение после того, как меня фотографировали или, еще хуже, стригли.
   Благодарный, я спросил Женю:
   - Этому вас в техникуме учат, да?
   Женя тщательно вытер белые от мела пальцы листом лопуха и ответил совсем непонятно:
   - Этому не учат. - и улыбнулся, непохожей на чью-либо, присущей только ему, редкой, с характерным детским прищуром, своей улыбкой.
   Женя ушел до горы. Я оставался в недоумении:
   - Если не учат, откуда он знает, как правильно вырезать?
   Тем же летом Алеша сдал экзамены и стал фельдшером. Приехав домой, снял рубашку, часы и попросил меня слить ему из кружки. Но вода полилась мимо Алешиной шеи, когда, скосив глаз я увидел на рейке забора его "Победу". Часы Алеша носил уже второй год. Иногда разрешал одеть их на мою руку. А я спал и видел "Победу" моей.
   Сейчас часы лежали на рейке забора. Циферблат часов был разрисован. Да еще как! Синее море! Голубое небо! Яркое солнце, желто-зеленый остров! А на острове растет зеленая пальма!
   - Ты что! Другие часы купил? - спросил я с тайной надеждой.
   - Нет! Это Женя Ткачук расписал. Нравится?
   Он еще спрашивает! В голове моей уже мельтешил рой вопросов:
   - Чем он рисовал? Какими красками? Где он взял такие маленькие щеточки?
   Мы долго называли кисточки для рисования щеточками.
   - Это масляные краски. Кисточки Женя делает сам. Но больше всего он рисует иголкой.
   На следующее лето Алеша привез с целины часы "Кама". "Победа" с морем, островом и пальмой перекочевала на мою руку. Часы я снимал, только когда надо было мыться. Смею заверить: часы со своей руки в те годы я снимал редко.
  
   Из песни слова не выкинешь. После окончания Сорокского техникума механизации и электрификации сельского хозяйства, Женю в числе нескольких сверстников вызвали для прохождения контрольного медицинского обследования в Окницком райвоенкомате. В Окницу из Тырново незадолго до этого был переведен райцентр. Группа елизаветовских призывников построилась в шеренгу в кабинете военкома, который после уточнения документальных данных, образования и состояния здоровья предварительно распределял будущих воинов по родам войск.
   Во время собеседования военком куда-то отлучился. Кто-то из ребят стащил со стола военкома несколько бланков повесток для призыва в ряды вооруженных сил. Но это событие не было единственным приключением "группы товарищей" из Елизаветовки.
   Франек Чайковский, падавший в школе в глубокий обморок во время профилактических прививок и других уколов боялся вида крови. Однажды, когда в школе проводили прививки то ли против оспы, то ли против туберкулеза, Франек упал в тяжелый обморок, шок. В течение получаса Франек лежал в классе на полу мертвенно-бледный, со струящимся по лицу обильным потом.
   Фельдшера с фамилией Время успокаивало только то, что Франек в состоянии шока старательно жмурил глаза и держал сильно сжатыми кулаки так, что косточки на суставах пальцев были совершенно белыми. При всем этом Время, как ни старался, не мог открыть Франеку рот, чтобы влить лекарство.
   Из опасения выкрошить зубы, фельдшер прекратил попытки открыть рот Франека с помощью металлической ложки. Ограничились долгим держанием у носа ваты, обильно смоченной нашатырным спиртом. Но даже нашатырный спирт не мог помочь Франеку открыть глаза. Глаза Франек открыл лишь после того, как в классе появились, жившие по соседству через забор от школы, родители. Но глаза Франек открыл тогда тоже по особому. Сначала открыл один глаз, осмотрелся и, увидев маму, открыл второй глаз и сел.
   Но ещё больше Франек боялся армии. Сейчас, в военкомате, Франека волновали два вопроса: когда возьмут в армию и как избежать призыва? Жук (Ваня Горин), двоюродный племянник Жени Ткачука сказал, что знакомый офицер ему по секрету сообщил: в армию всех берут на следующей неделе.
   Франек Чайковский медленно осел на длинную скамейку в коридоре медицинской комиссии и побледнел. Заметивщий его бледность, Ваня, с присущей ему серьезностью, поделился спасительной информацией:
   - Чтобы не взяли в армию, надо проглотить двадцать копеек и пожаловаться хирургу, что часто и очень сильно болит живот. Возьмут на рентген и освободят от армии вообще.
   Все стали шарить по карманам. Двадцати-копеечная монета нашлась быстро. Франек спешно сунул монету в рот и попытался проглотить. Монета не шла. Франека одолела рвота, глаза покраснели, казалось, готовы были выскочить из орбит. Помогла кружка воды. Франек с облегчением почувствовал, что монета пошла по пищеводу. Через несколько минут елизаветовским призывникам было приказано раздеться и пройти в другой коридор для медицинского контроля.
   Благополучно прошли всех врачей. Последним был Егор Захарович Черкашин, осматривавший призывников как хирург. Как только Франек приблизился к нему, почувствовал головокружение и приступ тошноты.
   - Подойди ближе! Еще! Опусти трусы! Ниже! Ещё ниже! Так! Кашляй! Повернись! Наклонись и раздвинь ягодицы!.. Ты что, нагнуться не в состоянии? Что с тобой?
   Франек повернул к врачу белое, как стенка, лицо:
   - Живот очень сильно болит. Желудок. Язва...
   - Рвоты кровью не было? Стул черный?
   Франек согласно кивал головой, не очень понимая, который стул черный.
   Черкашин вызвал старого, еще довоенного терапевта Недопаку. Тот уложил Франека на кушетку. Сосредоточенно щупал живот, заставил показать язык, зажмурить глаза.
   - Похоже на статус истерикус. Давайте сделаем на всякий случай рентген желудка. Ты сегодня завтракал?
   Франек отрицательно замотал головой.
   Рентгенкабинет был рядом, через дорогу. Франека отправили туда с направлением, на котором вверху крупными буквами было написано: Cito! (Немедленно!). Минут через пятнадцать в кабинете хирурга появился врач рентгенолог с большим листом мокрой пленки. Приблизившись к уху Черкашина, рентгенолог вполголоса что-то объяснял. До уха Франека донеслись слова: на выходе из желудка, двенадцатиперстная кишка...
   - Подойди поближе! Стань смирно! Что ты проглотил? Какую монету?
   Франек чуть слышно прошептал:
   - Двадцать копеек.
   Все ребята наблюдали захватывающее зрелище. Такое и в кино не часто увидишь! Глаза Вани Жука поблескивали из под густых ткачуковских бровей. Лицо его было самым серьезным.
   - Та-ак! Не хватает, что ты симулируешь, так ты еще и занимаешься членовредительством, чтобы не отдать долг Родине? Сегодня же на операцию. Если найдем монету, сядешь в тюрьму надолго, больше чем служба в армии! Понял?!
   - Понял... Я в армию...
   Где-то внутри Франека что-то громко заурчало. Он схватился за живот. Согнувшись в три погибели, едва успев одеться, без спроса и разрешения вылетел из кабинета. Черкашин вытащил папиросу и, откинувшись на спинку стула, закурил.
   - Антракт пятнадцать минут. - серьезно сказал Егор Захарович, выпуская густой табачный дым.
   Черкашин оказался неправ. Не прошло и десяти минут, как дверь в кабинет хирурга открылась. Вошел Франек, неся на вытянутой руке, как драгоценность, злополучную монету.
   - Что ты мне копейку даешь? У меня свои есть! Будем резать и вытаскивать ту, что в желудке!
   - Это та самая... Я её хорошо отмыл.
   Лицо Черкашина стало наливаться густой краснотой. Сохраняя серьезный вид, написал повторное направление на рентген. Франек исчез.
   Через минут пятнадцать снова появился рентгенолог с мокрой пленкой. Выглядел он растерянно:
   - Ничего не понимаю, Егор Захарович! Я крутил его и так, и этак. Даю голову на отсечение, что монета была в желудке, самое большее, она могла пройти в луковицу двенадцатиперстной кишки. Непонятно...
   Подошедший терапевт Недопака, мельком посмотрев на пленку, тихо и серьезно сказал:
   - Вот это вегетатика! Урсус морбо (медвежья болезнь).
   - Такое не часто бывает в медицине. - через много лет сказал Егор Захарович Черкашин, главный врач, повествуя эту историю своему заместителю, моему брату Алеше, узнав что он родом из Елизаветовки.
   Довольные, кроме Франека Чайковского, своей выдумкой и приключениями, будущие ратники вернулись в тихую Елизаветовку. Примерно через неделю, не зная, что в тот злополучный день Женя Ткачук был в отъезде, ребята решили пошутить. В расщелину кола возле калитки вложили повестку. Писарским каллиграфичеcким почерком в повестке было предписано: призывнику Ткачуку Евгению Марковичу надлежит явиться в Окницкий военный комиссариат для призыва в ряды вооруженных сил СССР.
   Повестку обнаружила соседка Ткачуков, пришедшая к Анне Тимофеевне по другим делам. Она-то и прочитала повестку вслух. Первой реакцией на повестку стали причитания Анны Тимофеевны. С тяжелыми думами опустил седую голову старый Марко Ткачук. До сегодняшнего дня у родителей теплилась надежда, что военкомат учтет пожилой возраст родителей и Женя будет освобожден от службы в армии.
   Уточнили дату призыва в повестке. Ехать в армию сыну надлежит уже завтра, на закате. Надо спешить! Помогли соседи. Примчались на мотоциклах зять Ткачуков, муж старшей сестры Саши, Павло Навроцкий и, живший ранее у Ткачуков на квартире, колхозный механик Иван Демянович Венгер. За ними потянулись остальные родственники.
   Племянник Марка Павло Ткачук, сын Юрка, самого младшего из братьев Ткачуков, работавший в колхозе виноделом, привез на тачке бочонок вина. Зарезали телку, которую Марко мечтал видеть дойной коровой, порезали и ощипали кур и петуха на холодец. Две соседки спешно побежали в магазин. Скоро принесли рис, гречку и кильку в томатном соусе. Бочонок с самогоном предусмотрительный Марко хранил на дне приямка в самом углу стодолы под толстым слоем половы и соломы.
   Сбежавшиеся на помощь, как это издавна принято в селах, соседки заканчивали крутить голубцы, уже варился холодец, когда с нижней части огорода, примыкающего к оврагу и мосту, по широкой, разделяющей огород, тропке вернулся из поездки сам Женя Ткачук. Увидев множество мельтешащих во дворе людей, остановился, как вкопанный, застыл:
   - Отец?
   Но седая голова старого Марка возвышалась над группой мужиков, выбиравших место для брезентовой палаты.
   - Мама?
   Анна Тимофеевна возилась в кругу женщин у плиты.
   Соседка молча протянула Жене повестку. Прочитав, Женя словно окаменел. В памяти всплыли ворованные бланки повесток с печатями. Ему хорошо был знаком почерк, которым была написана повестка! Даже подпись военкома оказалась так знакомой! Он знал, чей этот почерк и чья подпись с мудреными завитушками.
   Что делать?! Первым желанием было намерение пойти к, написавшему повестку, Адольфу Жилюку. Поговорить. Но телочки уже нет в живых, холодец варится, голубцы закипают, родственники и соседи продолжают прибывать на помощь. С колхозного тока привезли столбы, доски и рейки для возведения палаты. Зять Павло Навроцкий возглавлял мужиков, копавших ямы для столбов. Увидя враз посеревшее лицо Жени, успокаивал:
   - Не переживай так сильно, Женик! Армия не фронт! Я на фронте был, сколько немец нас бомбил, сколько раз прощался с жизнью и, ничего! Выжил! Вернулся! Вернешься и ты! Сейчас армия веселая, войны нет.
   Женя, сразу осунувшийся от такого обмана, соучастником которого чувствовал и себя, еще не мог выговорить и слова. С низко опущенной головой прошел в хату. За ним проскользнул в сени племянник Адолько Кордибановский, старше своего дяди на целый год. Женщины у плиты судачили:
   - Дивись, як Жэник вiд разу засумував.
   - Таки коло мами теплище дитинi.
   - Писля вченя в техники навить не успiв попарубкувати.
   - Ничо, шэ успiе. Дай боже ему службе лэгкоi!
   А в хате вполголоса шло важное совещание. Адольф уже был в курсе всего происходящего. Узнавшие о зарезанной телке и подготовке проводзення, друзья растерялись. Они не ожидали, что все обернется настолько серьезно. Расчитывали вечером использовать повод и выпить по сто граммов. Заодно намеревались проследить, куда старый Марко спрятал бочонок с самогоном.
   Собравшись в садочке у Чайковских, приятели ждали новостей от Кордибановского Адольфа. А он задерживался. В хате Ткачуков продолжалось совещание. Что делать? Это было приключение, выходящее далеко за пределы елизаветовского масштаба.
   В итоге было выработано решение. Проводзення не отменять. Пригласить всю молодежь. Друзей, так "удачно" пошутивших, настрого предупредить: никто ничего не должен знать! После провожания, как обычно, на колхозной машине их отвезут в Окницу. На сборный пункт военкомата, ясно, вечером не пустят. Переночует с друзьями на вокзале. А утром все вместе к военкому. Женик напишет заявление:
   - В армию желаю пойти сейчас, не откладывая. Добровольцем!
   Адольф пошел до горы. Успокоил ожидающих приятелей. Разошлись по домам, чтобы подготовиться, достойно проводить друга в армию.
   На следующий день по-полудни на пригорке возле Марковой хаты играл колхозный духовой оркестр. Танцевальные мелодии сменялись звуками бравурного марша: прибывали провожающие, в основном молодежь. Все происходящее на усадьбе старого Марка уже напоминало, средних масштабов, сельскую свадьбу. Чуть погодя, прибыли самые близкие друзья: Адольф Жилюк, Адольф Кордибановский, Адольф Адамчук, Франек Чайковский, Франек Гридин, Антон Вишневский, Боря Гусаков, Ваня Горин и другие.
   Оцепенение от содеянного, охватившее сутки назад всю компанию, смыло первым же стаканом вина. Проводзення вышло на славу. Ближе к концу пиршества пустили по кругу миску, в которой был кусок белого хлеба. Миска вернулась в исходную точку наполненной денежными знаками разного достоинства, придавленными куском хлеба. Это был традиционный взнос благодарных земляков защитнику отечества и мира в их домах на дорогу и первые солдатские нужды.
   После застолья снова были танцы. А затем, выстроившись в ряды, длинной колонной провожали Женю до шляха, где рекрута ждала выделенная колхозом грузовая машина со скамейками. На сборный пункт военкомата по традиции всегда провожали самые близкие друзья.
   Колонна провожающих неторопливо двигалась вверх по селу. Играл духовой оркестр. По установившейся многолетней традиции Женя Ткачук шел впереди колонны. Как снует челнок в ткацком станке, так Женя постоянно переходил с одной на другую сторону единственной улицы села, прощаясь с земляками и слушая их добрые напутствия на долгие три года. Если провожающие будущего ратника в калитках стояли густо, марш смолкал резко обрывающейся барабанной дробью. Музыканты начинали играть танцевальные мелодии. Поднимая густую пыль, молодежь азартно стирала подошвы обуви на проезжей части улицы. Повернул Женя Ткачук, много лет друживший с Алешей, и к нашей калитке. Вручая в рукопожатии традиционные десять рублей, мой отец сказал:
   - Удачи и легкой службы. Но чтобы вы больше никогда не знали войны и возвращались домой.
   На шляху возле правления колхоза ждал свежевымытый зеленый ГАЗон. Ехать в кабине Женя отказался. Попрощавшись, в кузов вскочил последним. Лишь тогда все увидели, что Франек Чайковский стоит у машины и переминается с ноги на ногу.
   - Давай, залезай! Чего ждешь? Быстрее! - раздались из кузова машины голоса.
   Помедлив, Франек, положив руку на живот, отрицательно покачал головой. Перекрывая уже зазвучавший марш "Прощание славянки", с кузова грохнул оглушительный хохот. Машина плавно тронула с места. Провожающие махали руками, пока машина не скрылась за перевалом на Плопы.
   По приезду в Окницу, машину компания отпустила сразу. Шофер Владя Унгурян, не раз отвозивший призывников, удивился. Обычно, выпив на прощанье по стакану вина, провожающие друзья возвращались с машиной в село. А тут все гурьбой решили остаться. Зачем?
   Когда машина скрылась из виду, честная компания направилась к вокзалу. В небольшом ресторане было немноголюдно. Сдвинув три стола, друзья продолжали проводзення. Ночь все провели в зале ожидания.
   Наутро Женя вошел в здание военкомата. Группа поддержки осталась ждать на улице. Военкома еще не было. Наконец подошел пожилой подполковник. Открыл дверь. Женя встал. Подполковник скрылся в кабинете. Женя хотел постучать, но дверь резко открылась.
   - Слушаю.
   - Я в армию...
   - Тут все в армию! Заходи!
   Женя сбивчиво объяснил военкому, что ему срочно надо в армию. Сегодня. Добровольцем.
   - Даже провожание было. С музыкой. Колхоз дал машину. Не возвращаться же мне домой!
   - Так! На основании чего устроили провожание? Тебе повестка, что ли пришла? Так не могла. Сейчас нет призыва.
   Женя потупился. Он понял. Это западня!
   - Постой, постой! Так вот куда семь бланков повесток делись. Кто еще устроил провожание?
   - Никто, я сам.
   - Он, видите ли, сам! Сейчас призыва нет. Да и не время еще. Разбирайся в селе сам! Тебе не стыдно перед родителями? А сейчас домой! Кругом ма-арш!
   Вся команда поплелась на вокзал. До пригородного поезда оставалось около двух часов. Только сейчас друзья вспомнили, что сегодня ещё не завтракали. А скоро время обеда. Снова сдвинули в ресторанчике столы. Кто-то вытащил из авоськи припасенную бутылку. Заказали ресторанную снедь. Солдатских денег на дорогу, слава богу, было более, чем достаточно. Через полчаса ситуация уже не казалась столь безнадежной. Время летело незаметно. Внезапно громкоговоритель в зале ресторана зашипел и женский голос произнес:
   - Граждане пассажиры! Просим занять места в вагонах! С первого бельцкого пути через пять минут отправляется пригородный поезд Окница - Бельцы. Будьте осторожны.
   Компания разом вскочила из-за стола. Раздвинули столы, поставили на место стулья. Подталкивая друга в высоких дверях, веселой гурьбой вывалились на перрон. Один за другим запрыгнули в вагон. Зашипел сжатый воздух. Поезд плавно тронулся одновременно с оглушительным гудком паровоза..
   Никто из отъезжающей от Окницы "армейской" команды не заметил, что в зале ресторанчика в самом углу обедали два давних окницких приятеля. Рыжий, с глубокими залысинами круглолицый хирург, он же и главный врач Егор Захарович Черкашин и седой с войны, которую закончил капитаном, строгий военком. В тот день обед не лез им в горло. Но они не выглядели расстроенными. Они непрерывно смеялись, что-то попеременно рассказывая друг другу. Вероятно, им обоим было что рассказать совсем не грустное...
   Уже гнали коров с Куболты, когда несостоявшийся солдат Женя Ткачук в сопровождении все тех же друзей уныло возвращался из армии. Возле клуба к ним присоединился, живший рядом со школой, Франек Чайковский. Задав ему короткий вопрос, вся команда зашлась веселым смехом. Все снова повеселели.
   Мой отец, Иосиф Ставнич и Николай Гусаков, три участника Отечественной войны, стояли у калиток, поджидая, показавшееся из-за Чернеева колодца, стадо коров. Я стоял у нашего колодца. Поравнявшись, команда призывников дружно поздоровалась. Иосиф Ставнич, наш сосед слева спросил:
   - Женик! Ты почему вернулся? Заболел, что ли?
   За Женю Ткачука бойко ответил Франек Чайковский, сам не ездивший в Окницу:
   - Сегодня шел набор в пехоту, а Женик хотел в радисты. Но не было мест. Сказали, что в следующий раз.
   Отец повернулся к соседям:
   - Это что же за армия такая? Меня ни румыны, ни русские не спрашивали, хочу я или не хочу.
   Никола Гусаков, сосед справа, тоже участник войны, пожал плечами:
   - Шось тут не то!
   Только, жившая напротив Раина Кордибановская, старшая сестра Жени, дочь от первой жены старого Марка Ткачука, озабоченно и удрученно молча покачала головой.
   После неудавшейся армии Женя Ткачук уехал на целину. Работал трактористом. За месяц до призыва вернулся в Елизаветовку. В военкомате Женю домой уже никто не отправлял.
  
   Я встретил Женю после службы в армии глубокой осенью шестьдесят третьего, в одну из суббот. Я учился в одиннадцатом классе. Дорогу в Елизаветовку через Плопы развезло так, что несколько месяцев она была непроходимой. Ездили через Мошаны. В тот день начался сильный снегопад. На попутке я доехал до Мошан. На развилке в Елизаветовку почти одновременно со мной спрыгнул с кузова остановившейся встречной машины солдат в длинном бушлате без погон. Это был демобилизованный Женя Ткачук, только что прибывший из Сорок через Атаки.
   В течение часа мы месили жидкую, перемешанную со снегом грязь до самой Елизаветовки. Манера Жениного разговора изменилась. Он больше общался вопросами. Женя подробно расспросил меня о производственном обучении. Я тогда занимался в группе подготовки слесарей КИП и Автоматики. По вопросам я понял, что работа в КИП Женю заинтересовала.
   Через месяц-полтора я стал невольным свидетелем разговора начальника КИП и А Сергея Нестеровича Подольского с заместителем главного инженера завода. Сетовали на нехватку кадров, особенно мастеров КИП и электроцеха. Запомнились слова Сергея Нестеровича:
   -У меня был любопытный парень из Елизаветовки. Закончил Сорокский техникум. Демобилизованный. Я уверен, работу он бы потянул, но нет специального образования по КИП. Поговорили. Я посоветовал ему поступить в Киеве на заочное отделение. Работающих слесарей КИП и после техникумов туда принимают после собеседования, без экзаменов. Он ушел и больше не появлялся. Жаль.
   Я понял, что это был Женя Ткачук.
   Позже я узнал, что Женя, несмотря на то, что, имея за плечами Сорокский техникум, мог бы претендовать на более престижное место, работал некоторое время трактористом, потом кочегаром в Корбульском ремесленном училище. Потом перевели... преподавателем эстетики. В скором времени был назначен заместителем директора училища по политико-воспитательной работе, был секретарем комсомольской организации училища. В начале шестьдесят пятого на районной комсомольской конференции был избран первым секретарем райкома комсомола.
   В сентябре шестьдесят пятого, будучи первым секретарем, Евгений Маркович Ткачук проводил инструктаж по проведению единого политдня в комсомольских организациях района. С инспекционной миссией в мероприятии принимала участие инструктор одного из отделов ЦК комсомола Молдавии Ася Акоповна Узуньян, закончившая сорокский техникум на год позже Ткачука. В Сороках они знали о существовании друг друга, но знакомы не были.
   Первого октября было их первое свидание, а девятого декабря они играли свадьбу. 26 сентября шестьдесят шестого родился их первенец. В честь деда назвали, в те годы необычным для новорожденных именем, - Марком. За Марком в декабре семьдесят третьего на свет божий явилась дочь Карина. (Дорогая, безупречная - лат.)
   Осенью шестьдесят девятого я принимал участие во Всесоюзной научной студенческой конференции медицинских ВУЗов в Ростове-на-Дону. Каково было мое состояние, когда в, незнакомом тогда для меня городе, на пересечении Буденовского проспекта и Красноармейской, я столкнулся лицом к лицу с Женей Ткачуком, слушателем высшей партийной школы!
   Позже я неоднократно встречался с Евгением Марковичем. Я не хочу идти избитым и проторенным путем перечисления ступеней его творческого и административного роста, перечня его публикаций и наград. Это несет на себе печать прошлого. В молодости мне посчастливилось несколько раз слушать выступления Ткачука. Его выступления поначалу казались отвлеченными, заумными, подчас идущими вразрез и невпопад с обсуждаемой темой.
   Позже пришло осознание, что вчерашний Женя Ткачук уже смотрит на любое явление сверху, с высоты птичьего полета, снизу, и со всех противоположных сторон одновременно. Такой многоцелевой подход может позволить себе только философ-самородок.
   Я не ставил своей задачей исследовать творчество Евгения Марковича, дать оценку и интерпретацию его концепции восприятия окружающего мира. Скажу не лукавя: я не готов и не чувствую в себе ни сил, ни базовой подготовки, ни таланта сделать это. Мне никогда не дорасти до уровня, с высоты которого я мог бы дать критическую оценку творчества Ткачука, его самобытного таланта.
   Я изначально задумал вынести на суд читателя истоки и становление яркой, оригинальной, нестандартной, контрастной, штучной личности. Я избежал соблазна приглаживать и шлифовать его образ. Личность Ткачука не укладывается в прокрустово ложе общепринятых, набивших оскомину своей "правильностью", понятий. Выросший в свое время и на своем месте из, казалось, обыкновенного сельского паренька, Женя Ткачук шагал по жизни непроторенной дорогой, без поддержки "волосатой руки", взяток, блата и коррупционных связей.
  
   Все течет, все меняется. Я довольно редко приезжаю в родное село. Но от этого оно не становится менее родным. Когда я проезжаю по селу, ловлю себя на том, что постоянно бессознательно притормаживаю, стараясь уловить тот дух, который царил в селе много лет назад. Даю себе трезвый отчет: как и в одну и ту же реку, в моё село, да и в любое другое место, вернуться дважды невозможно.
   Остается лишь память. Она услужливо выдвигает из прошлого длинную, еще не усыпанную гравием и не покрытую асфальтом, раскисшую в период дождей, улицу. Продольные, заполненные дождевой водой и отражающие множество солнц, узкие канавки от колес телег. По обе стороны улицы, размытые и углубленные дождевыми потоками, рвы. На фоне голубого неба черные колодезные журавли. Нависающие до середины улицы, темно-зеленые густые ореховые кроны, свечи пирамидальных тополей, дома, люди. Подчас кажется, что до меня явственно доносятся запахи более, чем полувековой давности.
   Марков мост. Заключенная в железобетон круглая, почти метрового диаметра, труба, кажется сильно просевшей. Меня не покидает ощущение, что мост находится не только в другом времени, но и совершенно в другом месте. В душе я тешу себя иллюзией, что еще увижу глубокий, с крутыми склонами, овраг. Склоны его обсажены густыми зарослями акации и одинокими кленами. На дне оврага даже в солнечный день царит полумрак. По извилистому дну пробирается узкая не пересыхающая речушка, в которой полощут свои нитевидные длинные ветви седые ивы.
   За поворотом оврага высокий, с почерневшими от времени массивными сваями, толстыми балками и кривыми подкосами, мост. Под мостом я смогу пройти с вытянутой вверх рукой. А крутой склон от моста на Долину тянется за бывшее подворье Кордибановских.
  
   Село мое чем-то до боли похоже на Макондо. Чем-то... До боли... Чем дальше, тем больше. Молодые мои земляки, побеги генеалогического древа Ткачуков, удивляясь, спрашивают:
   - А который из мостов Марков?
   Как будто в Елизаветовке, как в Питере, около полутысячи мостов! В то время у нас в селе были четкие ориентиры: Чернеева, Франкова или Миронова кирница, млын Калуцких, Лазева олийня, Ткачукова голубятня, Марков мост...
   Старый Марко Ткачук, именем которого стихийно был назван мост, собственным именем продолжается во внуках и правнуках. По семейной традиции в своих внуках повторяется и Евгений Маркович. Это говорит о многом, если не обо всем. Потому, что, оторвавшийся от прошлого, от истоков и своих корней, человек теряется в собственном будущем. Потомков старого Марка Ткачука отличает, подчеркивающий внутреннюю сосредоточенность, характерный разлет густых контрастных бровей.
  
   ...Изо всех старых, первозданных строений в округе моста, в целости и сохранности на пригорке стоит одинокая беленая хата старого Марка. Начало начал...
  
  
   Ах, чего только не было с нами --
Первый шаг, первый класс, первый вальс!
Всё, чего не расскажешь словами,
Фотографии скажут про нас.

Михаил Танич

  

Загляните в семейный альбом

Глава для моих потомков

  
   Мне уже за семьдесят. Чем старше я становлюсь, тем чаще тянет меня погрузиться в прошлое. В одни воспоминания погружаешься легко, охотно. Вынырнув, хочется тут же вернуться на всю глубину прошлых десятилетий.
   Почувствовать пальцами слегка покалывающую, приятную шероховатость шерстяного домотканого широкого налавника, которыми были застелены кровати, печь, лавка у двери под зеркалом. Увидеть, отраженные водой в ведрах, подрагивающие на беленой стене солнечные блики и темную зелень ореховых крон за окном. Ощутить запахи, услышать звуки, которые существовали только тогда, в далеком детстве. Ощутить тогдашний вкус, только что выдернутой и вытертой о собственные штаны, молодой морковки или кусочка, украдкой отрезанного, шмаленного кабаньего уха. Сейчас все это осталось только в моей памяти, как когда-то виденный сон.
   Со временем погружения в некоторые воспоминания становятся болезненными. Остались позади прожитые годы, над которыми словно плаваешь. Что-то не позволяет моему сознанию пробить толщу прожитого и опуститься туда, в раннее детство. Малейшее усилие воли и душа моя упирается во что-то плотное, скользкое, мгновенно выталкивающее всего меня на поверхность. Наконец осеняет: наше прошлое, это плотно спрессованный сгусток из нас самих, наших мыслей и наших тогдашних взаимодействий. Это как ртуть, удельный вес которой в тринадцать с лишним раз больше, чем у человека. В ней не утонешь...
   - А что было по ту сторону, до моего рождения?
  
   Каждый раз, когда я возвращаюсь к мысли о воссоздании на экране ноутбука генеалогического древа моего клана, меня останавливает всегда один и тот же, болезненный импульс:
   - Я опоздал! Опоздал безнадежно и навсегда!
   В шестидесятых-семидесятых были живы многие из старожилов, переселившиеся в конце девятнадцатого столетия с древней Подолии в Бессарабию. Тогда были живы и молоды мои родители, запомнившие совсем недавние рассказы старших. Ещё можно было о чем-то спросить, проверить и перепроверить.
   Если имена всех четырех прадедов мне известны, то имена моих прабабушек скрыты историей. Исключение составляет только имя моей прабабушки по матери, жене моего прадеда Мищишина Николая. Звали её Марция - древнеримское (производное от древнеримского имени Марк, Марциус, Марций), а затем польское и украинское женское имя (Марция, Марця). Откуда взялись в забытой богом Подольской Заречанке в конце девятнадцатого века такие женские имена? Аделия, Бронислава, Виктория, Домникия, Емилия, Каролина, Кассия, Ликерия, Марцелина, Марция, Меланья, Октавия, Соломия, Стася, Франя, Харитина, Юзефа. Ни одной фамилии, родов и кланов, от которых вели своё происхождение все мои прабабушки, включая упомянутую Марцию, восстановить сейчас невозможно.
   Если я не оставлю имен моих родителей, бабушек и дедов на экране ноутбука и на бумаге сейчас, то точно также мои внуки и правнуки потеряются в редеющих ветвях собственного родового древа. Оксана и Оля, мои внучки, живущие рядом, знают немного о родственниках, знают, где могилы предков. Мой внук Эдуард, живущий в Канаде, в лучшем случае будет знать имена оставшихся в Молдове своих бабушек и дедушек от своих родителей. Сохранить необходимо то, что возможно. Завтра будет поздно!
   Я периодически открываю семейные фотоальбомы, много десятилетий сохраняющие информацию о нашем родовом древе. В моем детстве все фотографии были в рамках самой различной величины и формы. Рамки висели на стенах родительского дома, о чем я писал. Я уже работал, когда мама, попросив купить фотоальбомы, перенесла в них все фотографии. Исключение составили только большие фотопортреты.
   С чего начать? Я снова и снова перекидываю картонные страницы альбома, в котором отражена фотолетопись нашей родни. Фотографии моих родителей в совсем ещё молодом возрасте, мои фотографии, начиная с восьмимесячного возраста, фотографии брата, его друзей. Групповые фотографии, на которых изображены родственники, соседи и просто знакомые. И вновь всплывает вопрос:
   - С чего начать? От чего оттолкнуться и за что зацепиться?
   В какой-то момент озаряет. Последовательность расположения фотографий! Почему так? Почему мама расположила фотографии в альбоме именно так, как расположила? Сначала внуки и правнук... Потом мы, её дети. Наши свадебные фото... Затем сами родители. Дальше - родственники различной степени близости, соседи, знакомые и незнакомые...
   Словно предвидя мои потуги в систематизации генеалогического лабиринта, мама, оказывается, расположила фотографии в определенной ею самой последовательности. Мне осталось развернуть фотографии в обратном хронологическом порядке и проследить по ветвям родового древа моё рождение. Фотографии помогут мне многое вспомнить. А потом все гораздо проще! Мои дети и внуки вот они, как на ладони! Совсем просто... Так фотолетопись стала отправной точкой в исследовании генеалогии моего клана.
   Фотографий моего прадеда Прокопа и деда Ивана, одного из сыновей Прокопа не сохранилось. Возможно их не было вообще. По рассказам бабы Софии, дед Иван в семье Прокопа был самым старшим. На момент переезда с Лячины в Бессарабию деду было уже за двадцать. В соответствии с записью в книге плопского прихода, дед Иван умер в возрасте сорока двух лет. Следовательно родился он в 1877 году, т. е. был на два года старше бабы Софии.
   Дед Иван был выше среднего роста, светловолосый, голубоглазый, со слегка вздернутым носом. По рассказам бабы Софии, его жены, о чем я уже писал, больше всех на деда Ивана был похож старший из сыновей - Симон.
   Дед Иван, по рассказам сельчан и бабы Софии, справлял в Тырновском волостном суде скромную должность присяжного заседателя. Примечательными были кони деда Ивана. Михасько Калуцкий, муж старшей сестры деда Ивана - Анны, младшей дедовой сестры рассказывал:
   - Кони Ивана, жеребец и кобыла, были ярко рыжей масти, высокие в ногах, небольшая голова, длинная выгнутая шея, выдающаяся грудь.
   Весной девятнадцатого года дед запряг лошадей и выехал в волость. За Цаулем подобрал, идущих в Тырново, двух мужиков. По рассказам бабы Софии, дед стал чесаться еще в суде. Приехав домой, сменил одежду, долго мылся. Одежду баба София сунула в предварительно жарко натопленную печь и до утра закрыла глиняной заслонкой.
   Несмотря на предосторожности, через полторы - две недели начался сильный озноб. Несколько дней пребывал в тифозной горячке с потерей сознания. 16 мая 1919 года деда не стало. Моему отцу тогда было восемь с половиной месяцев.
   После кончины деда Ивана посыпались предложения купить дедовых лошадей. Приезжали из Тырново и Сорок. Баба София всем отказывала. На случку, которая тогда была в цене, к жеребцу приводили кобыл с окрестных сел. Это был весомый довесок в бюджет враз обедневшей, и без того небогатой, семьи бывшего присяжного заседателя.
   - В самом начале осени, - рассказывала баба София, - поздним вечером раздался стук в оконце. Приблизив каганец к оконцу, я разглядела дальнего родственника. Отодвинув дышло, которым запирали входные двери, подняла щеколду. В сени ввалился пьяный родственник и, открыв двери в комнату, повалился на широкую лавку у двери и тут же захрапел.
   - Я вышла в сени, накинула щеколду и потянула назад дышло, чтобы закрыть выход для лошадей, привязанных в соседней комнате, служащей сараем. Так строили тогда хаты: в одной половине жила семья, в другой содержался домашний скот и птица.
   Толстое дышло устанавливали у входной двери изнутри в каждой строящейся сельской хате. Скользящее через отверстия в противоположных стенах сеней, дышло проходило в комнату. Со стороны комнаты у самой стенки в дышле выжигали или высверливали отверстие, в которое на ночь вставляли деревянный колышек. Вся эта хитроумная конструкция создавалась для предотвращения угона лошадей, коров и другого домашнего скота. Я помню остатки таких устройств в старых хатах Жилюков и Гудым. Хаты моего деда Ивана я не помню, хотя, по рассказам отца, развалили её окончательно в пятидесятом. Я помню только, заросшие полынью и веничиной, невысокие бугристые развалы и высокую тополе-образную яблоню-дичку.
   - Когда я оттягивала дышло и проталкивала его в отверстие противоположной стены, - продолжала баба София, - я почувствовала сопротивление, словно кто-то удерживал дышло со стороны комнаты. Сильно толкнув, конец дышла продвинула в широкое отверстие. Перед тем, как войти в комнату, я подошла к крошечному, в одно стекло, высокому, вмурованному в стену, оконцу, выходящему на задний двор. За толстым стволом яблони скрылась темная тень.
   - Показалось, подумалось мне, - продолжила рассказ баба София. - и я, светя себе каганцом, прошла в комнату. Родственник громко храпел, навалившись всем телом на дышло. С трудом повернув его, я увидела, что дышло почти до упора отдавлено к стене. Оттянув дышло, я вставила колышек в отверстие и плотно вкрутила. Еще раз попробовала разбудить пьяного гостя. На сильные толчки он только мычал.
   - То, что происходило с дышлом и тень за яблоней меня насторожило. Взобравшись на печку, улеглась рядом со спавшими четырехлетним Мишкой и годовалым Николой. Остальные дети спали в широкой кровати за печкой. Каганец решила пока не тушить.
   - Через несколько минут я увидела, что родич вынул колышек из дышла и стал медленно продвигать дышло в сени. Стало ясно, что коней уведут те, что стояли за яблоней. Я больше не ждала. Распахнув оконце, выходящее с печки в сторону соседей Гусаковых, закричала, что было сил:
   - Михась! Титяно (Татьяна)! Рятуйте! Коней крадут!
   Лежащий ничком, родич вскочил с лавки и с грохотом распахнул дверь. Откинув щеколду, открыл наружную дверь и, проскользнув под дышлом, исчез в темноте.
   Вскоре послышались мужские голоса со стороны Гусаковых. Спустившаяся с печи, баба София отодвинула дышло. В хату вошли сосед Гусаков Михаил, его брат Павло, муж Домки, и сосед Гусаковых - Франко Кордибановский. Сидели, успокаивая бабу Софию, допоздна.
   Коней через несколько дней купил участник русско-японской войны 1905 года Гнат Решетник. Купленные у бабы Софии лошади служили Гнату до конца своей лошадиной жизни. Уже с потомством от купленных лошадей Гнат встретил войну. Во время войны Гнат прятал коней в широкой стодоле, перегородив её снопами вымолоченого жита.
   В сорок шестом организовали колхоз. Лошадей, сельхозинвентарь, мельницу, маслобойку, моторы и другую технику, находящуюся в частном пользовании у крестьян, обобществили. Вместе с лошадьми, ушел на конюшню и старый Гнат. Он был уверен, что так его лошади будут более ухоженными и сытыми. Много лет Гнат работал конюхом. Потом до самой глубокой старости был сторожем. Охранял колхозный хозяйственный двор, в том числе и конюшню, в которой стояли, когда-то бывшие его собственными, кони.
   Мне было около десяти лет, когда отец, привезя с поля воз соломы, сообщил:
   - Когда я запрягал лошадей, Гнат мне сказал:
   - Вот этот рыжий конь - внук кобылы, купленной у бабы Софии.
   Сообщение отца, насколько помню, я воспринял тогда более, чем равнодушно. Конь как конь.
  
   За дедом Иваном следовали сестры Евдокия и Анна. Брат Яков родился четвертым, за ним сестры Мария, Надежда и Александра, впоследствии выданные замуж в село Каетановку (Первомайск) Дрокиевского района. Я их не видел ни разу. Старшие сестры остались в Елизаветовке. Анна вышла замуж за Калуцкого Михаська. Жили они в ста пятидесяти метрах ниже нашего дома, сразу же за домом Флорика Калуцкого, внучатого племянника старого Михаська.
   Ганьку (Анну) Калуцкую помню плохо. В моей памяти осталась старуха в темном, постоянно возившаяся у горящей печи. Я не предполагал тогда, что старая Михасиха - родная сестра моего покойного деда Ивана. Узнал я об этом, к моему великому стыду, совсем недавно, когда всерьез занялся генеалогией моего клана.
   Больше запомнился её муж, Михасько Калуцкий. Запомнил я его коренастым седым крепышом, в длиннополом кафтане, сапогах и с черной смушковой шапкой-кушмой на голове.
   Сразу после женитьбы Михасько с группой сельчан уехал в Америку на заработки. В Штатах он проработал около семи лет. За это время порог Михасевой хаты обивал недалекий холостой сосед, рассчитывая отбить Ганьку у Михася и жениться на ней самому. Все ухаживания Ганька отвергала. Перед самым возвращением Михаська по селу поползли черные слухи о "легко доступной" Ганьке. Вернувшемуся Михасю информацию "слили" оперативно и прилюдно, чтобы было больнее.
Михась тут же отреагировал на новость весьма своеобразно. Так же прилюдно он громогласно заявил:
   - А чому бы моеи Ганьке не подобатеся и другим. Вона була самою гарною дивчиною. Вы шо хочете? Як подобаеця комусь, то минi втрое. Шо я в Америцi жинок не бачив? О-о! Але таки моя Ганька сама гарна и розумна!
   По словам старожилов, пересказывающих этот случай как анекдот в течение нескольких десятилетий, Михасько моментально заткнул уста всем сельским острословам и прекратил дальнейшие пересуды.
   Из Америки Михасько привез модный костюм и лакированные мужские туфли-лодочки. Много лет он ни разу не надевал и не обувал обновы. Уже вернувшемуся с фронта приемному сыну Ивану наказал:
   - Вот так и похоронишь меня!
   По рассказам внучки Лоры, дочери Ивана, дед Михась был похоронен так, как завещал.
   Михасько Калуцкий был грамотен, читал газеты. Когда я заходил к ним, голова моя каждый раз была готова задеть, висящую на стене справа, широкую черную полку. На полке всегда лежали несколько старых книг, среди которых выделялась, в коричневом кожанном переплете, библия.
   Библейские истории Михасько Калуцкий знал, казалось, в совершенстве. Во время крестин, свадеб и похорон Михасько в подробностях повествовал о библейских событиях из старого и нового Завета. Все пожилые полагали, что наличие на полке библии и отличное знание её свидетельствует об особой религиозности Михаська. Сомнения в высокой набожности старика были посеяны в моей душе в возрасте восьми лет самим старым Михаськом.
   После тяжелого онкозаболевания желудка умер муж моей тетки Павлины, старшей сестры отца, Иван Еремчук. Родители помогали тетке готовиться к похоронам. Я же забрался на кровать бабы Софии за грубкой и внимательно слушал разговоры стариков, пришедших на бдение у гроба покойника, который лежал в другой комнате.
   Видимо все пришедшие не умещались в комнате, где лежал покойник, так как часть стариков расположилась в жилой комнате, сидя на кровати, на лавке и низеньких табуреточках. На табуретке сидел Михасько Калуцкий. На кровати, среди старух сидела старая Воренчиха (Мария Твердохлеб).
   Каждое лето, как только начинали желтеть абрикосы, сад Воренчихи становился объектом нашего самого пристального внимания. Потом в саду Воренчихи зрели мелкие круглые сливы (алыча), которые мы называли пруньками (пруне - сливы, молд). Завершался, повторяемый из года в год, сезон набегами на удлиненные крупные орехи с тонкой скорлупой и поздние сочные кисло-сладкие груши.
   Весь сад и огород Воренчехи был занят цветами, которые цвели от Пасхи до самого Покрова. Сама Воренчиха боялась умереть холодной снежной зимой. Она говорила:
   - Дуже хочу вмерти, коли кругом будут квитки. А лучше би то трапилось, коли росцветут георгины и хризантемы. Умерла Воренчиха в конце пятидесятых, осенью. Когда её хоронили, перед её домом и в саду раскинулся желто-оранжевый ковер из цветущих георгин и хризантем.
   Во время бдения речь зашла о пред-пасхальных днях. Рассказывали о въезде Иисуса Христа в Иерусалим. Эту историю я слышал тогда впервые. Я весь обратился в слух, слушая увлекательную библейскую сказку. Во время беседы старый Михасько уличил одну из старух в неточности пересказа библии. Он поправил рассказчицу и сам продолжил рассказывать в подробностях о въезде мессии в Иерусалим:
   - В воскресенье, первый день недели Иисус Христос...
   - Первый день недели - понедельник! - не выдержав, из-за грубки перебил я рассказ Михаська. Я перешел тогда во второй класс и в днях недели считал себя уже вполне грамотным.
   Старый Михасько не возмутился и, довольно доброжелательно глянув в мою сторону, пояснил:
   - Это у нас понедельник, а в библии и у евреев первый день недели - воскресенье.
   - В воскресенье Иисус Христос верхом на веслюкове (осле) вместе со всей своей...
   Михасько замялся, подбирая слова.
   - Вместе со всей своей бригадой и с пальмами в руках въезжал в Иерусалим...
   - Михаську, яка бригада? То шо вам колхоз? - Это был голос старой Воренчехи.
   - Навить не знаю, як сказати, - снова замялся Калуцкий, - як не бригада, то компания, або дружина, че банда...
   Воренчиха вскочила и, угрожая отполированной клюкой, двинулась на, сидевшего на табуретке, старого Михаська:
   - Михаську! Яка банда!? Зараз як дам вам циею палицей по голови! То буле всi его апостолы!
   Старый Михасько даже не пошевелился:
   - Та не-е... Манько! Апостолами вони поробились потому. А до того уси вони ще будут розбигатеся, тикати и предавати Христа. А за банду менi мiй преятиль Ися Гельман на станции казав.
   В тот вечер в моей восьмилетней душе было посеяно очередное зерно неверия в высшие силы...
  
   Старики Калуцкие были бездетными. В молодости они усыновили одного из племянников Михаська, сына старшей сестры - Ивана Полевого. Иван Полевой вернулся с войны без левой руки. В электронной базе данных награжденных участников Великой Отечественной Войны я нашел:
   Тов. Полевой Иван Емельянович при прорыве долговременной глубоко эшелонированной обороны немцев 11 января 1945 года в районе деревни Яськово первым ворвался в немецкую траншею, откуда умело вел огонь из ручного пулемета.
   11.01.1945 года противник предпринял попытку вернуть утерянные позиции. Тов. Полевой в этом бою уничтожил 25 немецких солдат и офицеров.
   Звание: красноармеец
   в РККА с 25.06.1944 года Место призыва: Тырновский РВК, Молдавская ССР, Сорокский уезд, Тырновский р-н
   Место службы: 412 сп 1 сд  Дата подвига: 11.01.1945,15.01.1945
   За этот бой Иван Емельянович Полевой награжден Орденом Славы 111 степени.
   Полевой Иван Емельянович, будучи в составе второй роты 1-го батальона 112 стрелкового полка 1 стрелковой дивизии в боях с немецко-фашистскими захватчиками ранен 12 января 1945 года в левую руку. Ампутирована левая верхняя конечность в верхней трети плеча. По выздоровлению подлежит исключению с учета как инвалид Отечественной войны.
   После выписки из госпиталя награжден Орденом Отечественной Войны 1 степени. Фронтовой приказ N 409 от 27.04.1945 Издан ВС 2 Белорусского фронта Архив ЦАМО, фонд 33, опись 690306. ед. хранения: 2898, N записи 44181752.
   .Ивана Емельяновича Полевого я помню очень отчетливо. Среднего роста, сухощавый, загорелое лицо, шея в красных пупырышках. Крупная правая рука с вздутыми напряженными жилами, длинные узловатые пальцы. В холодное время года левый пустой рукав был заправлен в карман фуфайки, летом был заткнут за поясной ремень.
   Я учился в одном классе со средней дочерью Ивана Емельяновича, Ниной. Так как классы были спаренными, в той же классной комнате я учился и со старшей сестрой Нины - Лорой. Лора была старше нас на два года. Самая младшая сестра Дина была младше Нины на девять лет.
   В главе "Школа" я довольно подробно писал о Нине Полевой - одной из самых способных учениц в нашем классе. В части ответственности, добросовестного отношения, как к учебе, так и к любому поручению равных Нине в классе не было. Очень часто, уже в сумерках, я вспоминал о невыполненном ещё домашнем задании на завтра. Я бежал к Полевым, чтобы узнать, что было задано на дом. Мама ругалась:
   - Вы с Ниной учитесь в разных классах? Почему она знает, а ты не знаешь!
   Нина Полевая всё тщательно записывала, а я самонадеянно рассчитывал на свою память.
   Иван Емельянович после войны с одной рукой освоил сложное ремесло столяра. Единственной рукой он настилал полы, делал окна и двери, веранды. С высоты сегодняшнего дня фантастическим кажется бондарское искусство Полевого. Заготовленные клепки и дно бочки он укладывал в амбар и, подсыпая в амбар зерно, последовательно фиксировал обручи.
   К празднованию очередной годовщины Советской армии я должен был одеться в красноармейскую форму и в руках держать винтовку. С формой проблем не было. Целиком деревянную винтовку сделал и разукрасил однорукий Иван Полевой. Сидящие в задних рядах сельского клуба были уверены, что в руках у меня настоящая боевая винтовка.
   Фотографий Михаська Калуцкого и его жены Анны Единак, к глубокому сожалению, не сохранилось. На групповой фотографии среди родственников и соседей стоит однорукий Иван Полевой. Фотографии Нины и Лоры у меня сохранились. Эти групповые фото с нашими учителями после первого и второго классов размещены на странице в "Одноклассниках".
  
   Следующая сестра деда Ивана - Евдокия вышла замуж за Адамчука Семена. Они умерли задолго до моего рождения. Их дочь Екатерина вышла замуж за Савву Научака. Я помню только их детей: Михаила (Мисю), Александра (Куза, он же Кула), Николая и Лиду.
   Михаил, ровесник моих родителей, был женат на двоюродной сестре моего отца - Любе Жилюк. Их сын - Мирча Научак был замечателен своим добролюбивым и общительным характером. О Мирче Научаке, страстном рыболове, я рассказывал в главах "Одая" и "Талант быть человеком". Младшая сестра Мирчи - Стася на три года старше меня. Всю жизнь работала стоматологом. Сейчас она на пенсии. Живет в Кишиневе. Александр (Сяня), младший брат Михаила, всю жизнь посвятил кузнечному делу. О нем я довольно подробно писал в главе "Коваль".
  
   . Я уже писал, что родилась моя бабушка на древней Подолии, в селе Драгановка Чемировецкого района Хмельницкой области (в прошлом Каменец-Подольской губернии). По подсчетам ее собственных детей и рассказам родственников, баба София родилась в третью субботу после Зелених Свят (праздник Святой Троицы) т.е. 07 июня 1879 года.
   Отец ее Иван Жилюк (Укр. - житель) по некоторым данным вел свой род от осевших во второй половине семнадцатого века турок-жилюков. Селились жилюки (колонисты, поселенцы, жители), на тогдашней условной границе, проходившей по широкой полосе между реками Збручом и Жванчиком. Вполне возможно. Жилюков нашего села отличал османский облик: жесткий, слегка вьющийся черный волос, смуглая с оттенком бронзы кожа, черные глаза и удлиненный с горбинкой нос. Баба София своей внешностью вполне соответствовала образу турчанки.
   Вскоре после переезда с Подолии в Бессарабию мой дед Иван женился на моей бабушке Софии. Так сомкнулись два рода: Единаков и Жилюков. Старшая их дочь - Гафия (Агафья) умерла до года, простудившись в бордее, в котором жили после переезда. В 1901 году родилась Ганька (Анна).
   Дядя Симон появился на свет в девятьсот четвертом. За ним в девятьсот седьмом родилась моя тетка Мария. Павлина, старше отца на четыре года, родилась в начале четырнадцатого года. В конце пятнадцатого родился Михаил. Когда 1 сентября 1918 года родился последыш, мой отец, бабе Софии шел сороковой год.
   Тетя Ганька (Анна) в 1920 году вышла замуж в Первомайск за Антона Байдюка. В 1921 году родилась Настаса (Анастасия), в двадцать третьем - сын Николай и в двадцать пятом - Екатерина. После кончины Антона Байдюка через несколько лет тетка Анна вышла замуж за Федора Мостовика из Каралашовки. В тридцать шестом родился мой двоюродный брат Александр (Сяня). Николай погиб во время войны под Николаевым.
   У сына Настасы, моего двоюродного племянника и ровесника Бориса Сливки,  сохранилась фотография тети Анны. Единственная. Умерла тетя Анна от тяжелого онкозаболевания в возрасте 64 лет в шестьдесят пятом.
   Самую массивную ветвь генеалогического дерева деда Ивана образовал дядя Симон, женившийся на Вере Пастух. После свадьбы они переехали в Димитрешты (Новые Аснашаны). Вскоре пошли мои двоюродные братья и сестры, в основном, намного старше меня: Сяня (Александр), Иван, Володя, Стася и Павлина.
   Моя двоюродная племянница Галя - дочь Ивана Единака переслала мне генеалогическое древо, основным стволом которого является уже дядя Симон. Галя помогла мне подсчитать. У дяди Симона оказалось пять детей, шестнадцать внуков, тридцать шесть правнуков и восемнадцать праправнуков.
   Моя тетка Мария, следующая дочь деда Ивана и бабы Софии, вышла замуж за Навроцкого Петра Филипповича, внука Иосипа - организатора переезда села с Подолии. В 1927 году родился Макар, в 1929 - Штефан и в 1932 - Иван. Это мои, намного старше меня, двоюродные братья.
   В главе "Штефан..." я подробно описал, как восьмого июля 1941 Макар едва не был расстрелян немцами из-за своего не по годам раннего развития. От расстрела его спас учитель Елизаветовской школы Шаргу, уроженец села Денжаны. После войны Макар вступил в комсомол. Будучи инструктором райкома комсомола, закончил семь классов, затем получил аттестат зрелости в Тырновской вечерней средней школе.
   Уже будучи инструктором райкома партии, был направлен в Высшую партийную школу г. Кишинева. По окончании ВПШ работал  председателем расползающегося по швам колхоза в Дрокиевском районе. По воспоминаниям его современников по натуре Макар был сильным лидером, обладал незаурядными организаторскими способностями. Трагически погиб осенью 1962 года.
   О Штефане и Иване я довольно подробно писал в главах "Тату" и "Штефан...". В возрасте пятидесяти девяти лет от инфаркта ушел из жизни. Иван после длительного тяжелого заболевания умер в семьдесят. Сохранилось множество фотографий, на которых изображены мои двоюродные братья. В основном это фотокарточки армейского и после-армейского периода. Рослые, красивые, мужественные черты лица.
   Тетка Павлина, очередная старшая сестра отца, вышла замуж за  мошанского парубка, старше её на девять лет, Еремчука Ивана Тимофеевича. У них было три дочери. Это мои двоюродные сестры. Анна, все её называли Анютой, родилась в тридцать третьем. Вышла замуж в село Димитрешты (Новые Аснашаны). До сорока лет умерла после тяжелого заболевания печени и многократных операций.
   Стася (Тая) родилась в тридцать шестом. На год раньше брата Алеши закончила Тырновскую десятилетку. Некоторое время работала в Бричевской школе пионервожатой. Потом до выхода на пенсию работала начальником отдела кадров Кишиневского молочного комбината. В настоящее время с дочерью Наташей и внуком живет в Кишиневе. Младшая Саша, родившаяся в 1945 году, всю жизнь прожила в Елизаветовке. Умерла в 2002 году.
   Дядя Миша, старше отца на четыре года, родился в четырнадцатом. В отличие от отца, начавшего самостоятельную жизнь на подворье деда Ивана с девяти лет, дядя Миша до семнадцати лет жил в доме отчима Кордибановского Юська. В семнадцать женился. Спустя две недели после  свадьбы на воскресенье ушел пешком в гости к старшей сестре Ганьке в Кайтановку (Первомайск). В Елизаветовку он больше не вернулся. Спустя полгода женился на Мельник Александре (Сянька).
   В тридцать шестом родилась моя двоюродная сестра Ада. В сорок шестом родился Броник. Об Аде и Бронике я писал ранее в главе "Первые путешествия". Впоследствии мы с Броником общались довольно часто. Я учился в Дондюшанской школе, а Броник поступил в Дондюшанское ремесленное училище. Я тогда страшно завидовал его черной, очень красивой униформе с форменной фуражкой и широким, с блестящей бляхой, черным ремнем. Фотографии кайтановских родственников в мамином альбоме выделены отдельными закладками. В пятнадцатом после длительного и очень тяжелого заболевания покинул этот мир Броник. Аде уже восемьдесят один. Живет в Первомайске.
  
   Самый младший сын деда Ивана и бабы Софии - мой отец Николай. О нем я довольно подробно писал ранее. Вкусив с детства нищеты и одиночества, с ранних лет привык зарабатывать на жизнь. Следствием его одиночества, возможно, явилась его ранняя, в восемнадцать лет, женитьба на моей маме. У меня хранятся несколько небольших фотографий отца тех лет. Самая старая карточка - изображение моего отца в овале в возрасте пятнадцати- шестнадцати лет.
   Моя мама ведет свой род от многочисленного клана Мищишиных, которых еще до переезда с Подолья называли Дидьками (дьяволы, черти). Родителями моего деда Михаська были Мищишин Николай и вышеупомянутая Марция. По различным данным у них было от восьми до десяти детей. Мой дед Михасько был самым старшим.
   В числе его братьев и сестер был Иван. О нем и его детях я довольно подробно написал в главе "Реквием". Одна из сестер - Елизавета была женой Суфрая Сергея, жившего на выезде из Елизаветовки в сторону Брайково. Сергей Суфрай во время первой мировой войны был армейским ветеринаром. Долгие годы он успешно лечил домашних животных. Внук Сергея Суфрая  и Елизаветы - Иван Пастух, сын Иллариона Пастуха, о котором я писал в главе "Куболта", учился со мной в одном классе.
   Сестра моего деда Михаська Екатерина вышла замуж за брата деда Ивана - Якова Единака. О них я писал в главе "Ученик и зять Коваля". У них было семеро детей. Я учился в одном классе с их внуком Броником Единаком. В главе "Одая" я писал о старшем брате Броника - Василии Петровиче Единаке.
   В главе "Мой дед" я довольно обстоятельно рассказал о моем дедушке по матери Мищишине Михаиле. Попав под газы на территории Польши во время первой мирово войны, дед был комиссован. Вернувшись с фронта, в шестнадцатом вернулся домой. Вскоре женился на бабе Явдохе.
   Моя бабушка Явдоха происходила из немногочисленной семьи Гудымы Ивана. Самая старшая дочь Ивана - Соломия была женой самого старшего из клана Ткачуков - Максима. О Соломии я довольно подробно рассказал в главах "Боба" и "За Сибиром сонце сходить". У меня сохранилась фотография Соломии после повторного возвращения из депортации. Совсем недавно рассматривая фотоальбом, я неожиданно обнаружил поразительное сходство моей мамы с её тетей Соломией.
   Один из братьев Гудым - Артем был старшим. Жену его звали Параской. Сельчане же называли её не иначе, как Яртемиха. Маленкая, сухонькая Яртемиха двигалась довольно проворно до преклонного возраста. С раннего утра до позднего вечера темнела в огороде её согбенная серая спина. Умирала Яртемиха долго и очень тяжело. Перед самой смертью неожиданно очнулась и, не принимавшая длительное время пищу, попросила печеной картошки. Обрадованная невестка побежала к соседке, у которой горело в печи.
   - Маме лучше стало! Попросила печеной картошки. - сообщила она жене Романа Брузницкого - Екатерине (в девичестве Единак).
   Старая Екатерина горестно покачала головой:
   - Не к добру... Это у неё перед кончиной.
   Картошку испекли. Когда невестка принесла в глиняной мисочке несколько картофелин, Яртемиха снова впала в беспамятство. Через час она уже не дышала.
   Кроме Артема и Соломии у бабы Явдохи был брат Мирон. На фронте он был тяжело ранен в середину лба, о чем подробно я написал в главе "Марков мост".
   Самой старшей из детей Артема была его дочь Мария. Муж её Брузницкий Иван Прокопович Погиб в Чехии 14 04 1945 года. В электронной базе данных Министерства Обороны каких-либо сведений я о нем не нашел. В альбоме сохранилась фотография Брузницких - Сергея и Бориса, его сыновей. Запечатлены мои троюродные братья на пожелтевшей и выцветшей фотографии вместе с моим старшим братом Алешей. Высокий, стройный в форме учащегося в железнодорожном училище старший Сергей и плотный коренастый Борис. О Борисе я писал в главе "Первые путешествия".
   Сама Мария Артемовна, глуховатая с раннего детства, переболев сразу после войны, полностью оглохла. Мама рассказывала, что в сорок восьмом, когда сыновья ночевали у бабушки, под утро в дом глухой Марии забрался вор и стал выкидывать небогатый скарб через окно. Происходящее случайно увидел сосед. Разбудив зятя и отца, схватили вора, когда тот собирал наворованное в большой узел.
   Защищаясь, вор вытащил длинный нож. Ударом лопаты незваный ночной гость был повержен. На шум проснулись остальные соседи. Самосуд был жестоким. Тело, скончавшегося от побоев вора, продолжали молотить цепами и колоть вилами. Такова была реакция сельчан на многочисленные кражи в селк и угон скота в течение целого года.
   Родственники, приехав из соседнего села, погрузили изуродованное тело на телегу и молча уехали. За ними до самой околицы через щели между плотно задернутыми занавесками наблюдали десятки глаз. Заявления в правоохранительные органы родственники не подавали. Кражи в селе прекратились. Сама Мария проснувшись поутру, о произошедшем узнала от соседей.
   Следующая дочь Артема - Женя вышла замуж за Кордибановского Владимира, сына Юська Кордибановского, отчима моего отца. Их сына Кароля после смерти Владимира усыновили Мирон Гудыма и Кордибановская Павлина, о чем я писал в главе "Марков мост". Тетя Женя впоследствии переехала в Дынжаны. За ней в Дынжаны перебралась, вышедшая замуж за дынжанского парня Танаса, её младшая сестра Анна. Групповые фотографии обоих маминых двоюродных сестер сохранились.
   В главе "Цойка" я писал об очередном двоюродном брате моей мамы Юфиме (Ефиме). За ним следовал Иван, которого в селе все называли не иначе, как Ваня, с ударением на "Я". Ходил он, сильно ковыляя, широко отставив изуродованные локти. В детстве Иван свалился с высокой груши. Еще в полете, ударяясь и пытаясь зацепиться за ветки, поломал все четыре конечности. Повзрослев, освоил профессию портного.
   Для меня ВанЯ был замечателен тем, что крыши его небольшого сарайчика и дома пестрели голубями. Забравшись на чердачок сарая с его сыном Васютой, я часами наблюдал за насиживающими яйца и, кормящими птенцов, голубями. Осенью пятьдесят восьмого ВанЯ подарил мне пару голубей, о чем я пишу в главе "Люди и голуби". Васюта и сын Ефима Женя Гудыма были одни из  довольно большой группы татуированных мной в десятилетнем возрасте детей (глава "Тату").
   Следующий за Иваном, Антон, как и старшая сестра Мария был тугоухим. Трагична судьба самого младшего из детей Артема - Николая. Восьмого июля сорок первого немцы сгоняли все мужское население села к центру. Увидев вошедших во двор немцев, шестнадцатилетний Николай бросился бежать и стал петлять по, уже созревшему, пшеничному полю. Там и настигла его пуля автоматчика. Хоронить на кладбище немцы запретили, угрожая отцу расстрелом. Похоронил Артем сына темной ночью в глубине сада. Перезахоронили тело Николая уже после освобождения села в сорок четвертом.
  
   А мы вернемся к моим деду Михасю и бабе Явдохе. В начале семнадцатого года родился мой дядя, старший брат мамы - Володя. За ним 21 ноября восемнадцатого года родилась Анна, моя мама. За ней в двадцать первом родилась Раина (Раиса), в двадцать шестом - Люба, в двадцать девятом - Вера и в тридцать первом самая младшая - Надежда. О брате и сестрах моей мамы я писал во многих главах: "Мой дед", "Боба", "Каникулы", Мой первый учитель", Никто не забыт?" и др.
   В конце тридцать седьмого года соединились кланы Единаков и Мищишиных. Это поженились мои родители. В тридцать восьмом родился Алеша, мой старший брат. Потом война, о чем я довольно подробно писал в нескольких главах. 19 августа сорок шестого родился Ваш покорный слуга.
   Так завязался ещё один узелок на длинной путаной исторической цепочке больших и малых, социальных и личных бесконечных случайностей. В мир приходит человек со своим, ни на что не похожем, строго индивидуальным, никогда не повторяющимся "Я". Каждый приходит в конкретном месте, в конкретное время, с конкретным сознанием в конкретной телесной одолочке. Со своим, присущим только ему одному поведенческим репертуаром. При этом каждый ощущает себя центром мироздания.
   Велико таинство появления в мире каждого отдельного человека! Каждая личность - закономерный итог бесконечной цепи случайностей!
  
   О себе я писал. Добавить нечего. Хотя... Осенью шестьдесят девятого моя линия судьбы пересеклась с линией судьбы Тани, моей жены, спутницы, с которой мне надлежит пройти путь длиною в жизнь и испить до дна чашу совместной судьбы.
   Девичья фамилия Тани - Соколова. Появились Соколовы под городом Бендеры в середине семнадцатого века при царе Алексее Михайловиче. Тоже историческая случайность? При Алексее Михайловиче большую власть, духовную и мирскую, взял тогдашний патриарх Никон. Тогда и произошел водораздельный раскол в миру и в церкви.
   Приверженцы русского старообрядчества официально именовались раскольниками и преследовались церковными и светскими властями. Спасая древлеправославную веру и свои жизни, минуя русские и турецкие кордоны бежали Бугаевы, Захаровы, Морозовы, Скрябины, Соколовы, Тарутины и Тихомировы, на тихий берег Днестра. Под турецкое владычество.
   Турки выделили землю, разрешили строить свои церкви и молиться, как заблагорассудится. Единственным условием турок было: регулярно поставлять турецкой армии, определенное бендерским пашой, количество голов телят, баранов, индеек, голубей, рыбы, овощей и фруктов, вина и пряжи. Во второй половине восемнадцатого века от старообрядчества отделилась ветвь молокан. Молоканами стали и Соколовы.
   Прадед моего тестя Михаила Ивановича Соколова владел шестидесятью десятинами плавневых земель и чернозема между Гиской, Хаджимусом и Днестром. Работали, не покладая рук и стар и млад от зари до зари. У деда моего тестя было восемь детей. У родного брата деда одиннадцать живых душ. Кланы ветвились, семьи детей и внуков отделялись. Некогда отдельный огромный массив надела раздробился по клочкам.
   Отец моего тестя уже бросил землю и работал с начала двадцатого века слесарем в бендерском железнодорожном депо. Мой будущий тесть Михаил Иванович Соколов успел закончить гимназию. Началась война. Семьи железнодорожников были эвакуированы сначала за Дон, потом в Закавказье, в Тбилиси. Как имевший за плечами гимназию, был принят на паровозный факультет Тбилисского института железнодорожного транспорта.
   В институте познакомился со студенткой строительного факультета, отделения "Мосты и железнодорожные сооружения" Быковской Раисой Никифоровной, уроженкой Тихорецка. Отец моей тещи Быковский Никифор кубанский казак. Гражданская война забросила его в Гродненскую область Белоруссии, где на небольшом хуторе между Луцковлянами и речкой Свислочь, стоял на постое его казачий полк. Там у колодца на водопое и встретил он худенькую, невысокого роста, сероглазую белорусску Спижарную Шурочку.
   Несколько дней обменивались взглядами, потом шутками. Однажды Шурочка, взяв коромысло с вёдрами, пошла к колодцу за водой. А там поил коня, отъезжающий с полком на Кубань, казак Быковский. Напоив, взнуздал коня и, наклонившись с седла, спросил:
   - Поедешь со мной?
   Шурочка опустила на камень ведра, сверху на ведра аккуратно положила коромысло и, опершись на широкую ладонь Никиши, легкой птицей взметнулась и уселась перед лукой седла... Конь даже не покачнулся. Не почувствовал... Остановились в Тихорецкой. Случайность!?
   А в двадцать втором родилась Рая, моя будущая теща. Потом школа, Тбилисский институт железнодорожного транспорта. В сорок седьмом родилась Таня. В пятидесятом её младший брат Александр. Снова по кругу школа. Потом медицинский институт. На фотографии у Кишиневского дворца бракосочетания две группы студентов, моя и Танина. Друзья. Родственники. Многочисленные фотографии в загсе.
   15 октября 1970 года родился наш первенец - Олег. Снова череда фотографий: В ползунках, первый шаг, первый класс... 7 июня 1979 родился Женя. Всё по новому кругу.
   Окница... Жаркое лето. Мои сыновья в гостях у бабушек и деда Миши. За домом у сарая шум. Что-то опять натворили... Уже нет легкой воздушной Шурочки, пушинкой взлетевшей когда-то на шею коня кубанского казака. За моими сыновьями, по двору спешит, ковыляя и спотыкаясь, согнутая, немощная и ворчащая их прабабка Шура. Старший Олег удирает резвее. Пятилетний Женя не торопится. Удаляясь от бабы Шуры неспешной трусцой, кричит Олегу:
   - Олег! Не спеши! Палку я спрятал! Без палки не догонит. Не бойся!
  
   Перелистывая мамин альбом, каждый раз неспешно путешествую во времени. Внимательно, часто словно впервые, всматриваюсь в лица. Абсолютное большинство моих родственников, соседей и друзей ушли в мир иной. Глядя на фотографии, по ассоциации вспоминаю тех, кого в альбоме нет. Все они встают перед глазами, живые...
  
   P.S. Продолжить фотолетопись рода надлежит уже сыновьям и внукам.
  
  
  
  
  
  
  

И тянут дороги

Все снова и снова проверить.

Дороги - вы боги,

В которых нельзя не поверить

Ю. Теменский

  
  

Первые путешествия

  
   - Просыпайся ! Вставай! Пора ехать. - мама тормошила меня сонного.
   Я еще не понимал, чего от меня хотят. Я хотел только спать. Когда мама меня одевала, я заваливался набок, несмотря на то, что накануне вечером, возбужденный, долго не мог уснуть, обещал проснуться первым. Но сейчас я не помнил, что долго не мог уснуть, что обещал лично разбудить всех.
   Мы ехали в Каетановку. В гости. Это было, как говорили тогда, на зеленые свята, то есть на Троицу. Не надо искать календари или подсчитывать. За секунды интернет выдал дату. В том году это было 25 мая. Ехали по приглашению старшей сестры отца тети Ганьки и его брата, который был старше отца на четыре года - дяди Миши. У нас они были в гостях на Пасху. Ездили тогда в гости по тем меркам довольно часто. Дядя Симон, самый старший брат отца, приезжал из Димитрешт каждый год на Октябрьские.
   В Каетановку ездили на подводах, некоторые ходили пешком, преодолевая 25 километров за 5 - 6 часов. Чуть быстрее ехали подводами. Потом стал ходить пригородный поезд Бельцы - Окница. Дядя Симон приезжал из Димитрешт поездом до Дондюшан. Он гордо показывал удостоверение железнодорожника, по которому ездил бесплатно. С Дондюшан до Елизаветовки было два часа пешего хода.
  
   А пока мама тормошила меня, говоря:
   - Отец уже приехал и ждет нас на подводе.
   На еще слабых от сна ногах я вышел за калитку, держась за мамину руку. На подводе уже сидела тетка Мария. Мама усадила меня за спиной отца, укрыв меня фуфайкой и подоткнув ее под меня. Было прохладно. Уже начинало светать. Уселась и мама, прижав меня к себе. Тронулись. Мелко затряслась на кочках подвода. Я только успел почувствовать боком мамино тепло и провалился в глубокий сон.
   Проснулся я от громкого отцова "Но-о" и щелканья кнута. Мы ехали в гору. Лошади с трудом тянули повозку. Было совсем светло. С обеих сторон над дорогой склонились высокие деревья густого леса. Со стороны мамы, сквозь деревья часто мелькало солнце. Взрослые разговаривали громко, стараясь перебить тарахтенье повозки. Я не понимал, о чем они говорили, но запомнилось: цаульский лес и грибы. Я с интересом и страхом всматривался вглубь леса, где еще царила темень. Но там не было видно ничего страшного, тем более волков.
   Вскоре выехали из леса. Сразу стало очень светло. Я снова задремал. Меня снова разбудили голоса взрослых. Проехали под аркой. На толстых каменных колоннах красным было что-то написано. Все буквы я уже знал, но прочесть не сообразил. Запомнился красный флаг на арке и красная звезда под буквами. Из разговоров взрослых я понял, что мы в Тырново.
   Сна как не бывало. Я с интересом оглядывал дома и дворы. Вдруг увижу брата Алешу. Я знал, что он учится в школе здесь, в Тырново. С нами не поехал, потому, что сейчас готовится к экзаменам. Наверное, экзамены очень серьезные, если нельзя ехать в гости. Но Алешу я так и не увидел, хотя мы ехали по Тырново довольно долго.
   Наконец мы выехали из Тырново и поехали вдоль лесополосы. Одно время мне даже показалось, что это наша полоса, которая за огородами. Я огляделся. Но нашего села не было видно. Потом лесополоса кончилась, и я увидел две блестящие полосы с толстенными щеблями поперек. Как лестница, только очень длинная и лежит. Отец сказал, что это железная дорога. Я был разочарован. В моем представлении железная дорога должна выглядеть как настоящая дорога, только вся из железа. А тут только две тонкие полосы.
   Отец обернулся:
   - Смотри, сейчас будет ехать поезд. А впереди паровоз. Я вглядывался вдоль полос, но ничего не видел.
   - Слышишь, как гудит. Скоро увидим. - сказала мама.
   Но я уже сам слышал нарастающий гул. Казалось, что подрагивает земля вместе с повозкой. Поезд появился внезапно, откуда-то из-за поворота за деревьями. Он мчался прямо на нас, вырастая на глазах. Впереди поезда ехал черный паровоз, на котором была нарисована огромная красная звезда. Из черного дымохода валил дым. Дым паровоза был чернее того дыма, который я видел у Назара Натальского, когда у них загорелась сажа. Только у паровоза коминок (дымоход) был намного толще и дыма было гораздо больше.
   А паровоз из-за плавного поворота действительно мчался уже прямо на нас. Сейчас догонит. Мне захотелось выпрыгнуть из повозки и удрать подальше. Но взрослые сидели спокойно, только лошади стали отворачивать головы. Отец резко натянул вожжи. Лошади остановились, но продолжали топать ногами и мотать головами так, что гривы их мотались, как на ветру. На всякий случай я вжался в спину отца и бок мамы.
   Неожиданный громкий гудок паровоза заглушил все остальные звуки. Стало сильно зудеть в ушах. Паровоз, казалось, в самый последний момент чуть отвернул и промчался мимо. Следом за ним неслись и грохотали темно-красные и почти черные вагоны. Потом мимо нас промчались несколько огромных черных бочек, каких я еще ни разу не видел. Потом, громко щелкая мимо нас промчался последний вагон, на задней площадке которого стоял человек в зеленом плаще и черной фуражке. Наверное солдат. Только ружья не было видно.
   Шум поезда стих как-то сразу. Но в ушах продолжало звенеть. Зуд тоже еще не прошел. Отец что-то говорил, но голос его был каким-то другим, как будто он кричал из очень глубокого и длинного подвала. Отец дернул вожжами и мы снова покатили вперед. Я больше не спал. Просто не хотелось. Особенно после паровоза. А вдруг будет ехать еще один. Потом лошади повернули и мы проехали под самой железной дорогой. Затем мы поехали по прямой дороге. Показались дома.
   - Вот и Каетановка. - раздался голос мамы.
   Я заволновался. Мне надо было пересесть вперед и попросить у отца кнут. Чтобы меня с кнутом в руках увидели мои двоюродные братья: Броник и Борис. Я быстро пересел и взял с коленей отца кнут.
   - Садись с другой стороны. А то выхлестнешь кому-нибудь глаз.
   Отец пересадил меня справа от себя. Я взмахнул кнутом. Но щелчка, как у отца, не получилось. Ремешок кнута намотался на кнутовище. Я скосил глаза в сторону отца. Он, казалось, ничего не заметил. Смотрел вперед, только губы его чуть-чуть улыбались.
   Проехали часть села. Потом был огромный луг, на котором паслось множество гусей и уток. Столько гусей я не видел еще ни разу. За лугом на дороге нас уже ждали. На обочине стояли Ада и Броник. Оказывается с их двора хорошо видна дорога в поле, ведущая к селу. Аду я знал хорошо. Она была намного старше меня и жила у нас дома два года. Училась в школе, так как в Кайтановке тогда было только четыре класса. Броника я видел только два раза, когда они всей семьей приезжали к нам в гости и один раз, когда уехал от них с подарком - половинкой жестяного мотоциклиста.
   Увидев Броника, я хлестнул лошадь, которая была ко мне поближе. Пусть видит, что у меня кнут. В это время показался Борис. Они с Броником были моими ровесниками. Так говорила мама. Я вновь стегнул лошадь, но неудачно. Ремешок снова замотался, а кнутовище только чуть задело лошадь недалеко от хвоста.
   Когда я сошел с повозки, ноги мои подрагивали и хотелось снова присесть. Но это быстро прошло и скоро вместе с родственниками я носился по обоим дворам. Двор тетки Ганьки примыкал ко двору дядя Миши. Вместо калитки был широкий проход, возле которого с каждой стороны была дворовая плита. В нашем селе многие соседи делали так же. Если мама доит корову, то тетя Марушка подбрасывает в плиту палки или солому.
   Как будто зная, что мне нравится, Броник повел меня к сараю и показал голубей. Такие же голуби были у Гусаковых, но я с удовольствием рассматривал птенцов. Одни были совсем крохотные, слепые, другие уже почти одетые в перья. Как только Броник взял в руки одного голубенка, тот запищал, стал махать крыльями и потянулся к Броникову рту. Броник набрал в рот пшеницы из дырявой кружки и, поваляв во рту, стал кормить голубенка. Тот впился клювиком Бронику в рот и, подрагивая, стал глотать зерна, смоченные слюной.
   - Хочешь покормить? - спросил Броник и, подавая мне мне второго птенца, добавил. - Попробуй!
   Я набрал в рот пшеницы, смочил ее своей слюной и приблизил птенца. Тот мгновенно проник своим клювиком в рот и больно укусил мой язык. Видимо я отдернулся, потому, что Броник тут же сказал:
   - А ты пшеницу держи впереди языка. Языком только подталкивай. Но все равно кусают, смотри! - и Броник показал свой испещренный белыми и красными царапинами язык.
   Скоро я наловчился и покормил еще одного голубенка. Боря, стоявший рядом, в кормлении участия не принимал. Он смачно сплюнул и, явно копируя кого-то, промолвил:
   - Голубячий тато!
   На что Броник почти без паузы парировал:
   - Тебе баба Ганька до сих пор пережевывает еду, так ей же не говорят, что она тато, а не бабушка.
   Перепалка между ними, видимо, происходила не раз, так как никто не обиделся и мы продолжали играть, как ни в чем не бывало.
   В это время со стороны двора тетки Ганьки появилась прелестная маленькая собачка и, радостно тявкая, подбежала к нам. Это была самая красивая из виденных мной ранее сучек. Чуть больше кошки, остренькая мордочка, черные круглые большие глаза, тоненькие ножки. Ее не портило даже то, что у нее совершенно не было хвоста. Казалось, что хвост ей был бы неуместен. Она подходила почти боком, извиваясь, постоянно тявкала с повизгиванием. Казалось, она что-то рассказывала.
   - Зойка! Служи! - серьезно приказал Боря.
   Сказать, что то, что произошло дальше меня ошеломило, значит ничего не сказать. Зойка встала на задние лапки и, преданно глядя на Борю, стала загребать к своей груди воздух. Я потерял дар речи. Какая умная и красивая собачка! Как долго она стоит на задних лапах и не падает! Мои мысли перенесли меня домой, на крыльцо нашего дома. И я уже видел, как такая же собачка, стоя на задних лапах, служит мне. Я ее тоже назову Зойкой.
   - А маленькие у нее бывают? - я ничего другого спросить не мог.
   - Бывают. Она рожает только по двое. Но в прошлом году щенков не было. Может быть в этом году будут. - ответил Боря и очень серьезно добавил:
   - Старенькая она уже у нас.
   В это время у калитки остановилась бричка, как у нашего председателя. С брички спрыгнул дядя Миша, брат отца. Он был председателем колхоза в Каетановке.
   - Какой же он председатель, если вожжи и кнут держит в руках другой? Вот мой отец не председатель, но правил сам. - подумал я.
   - После обеда у правления. - сказал он ездовому, положение которого в моих глазах было выше председательского.
   Дядя Миша прошел в дом и скоро все взрослые уселись за стол в большой комнате. Нам накрыли на кухне, на низеньком, почти игрушечном столике.
   После обеда ребята потащили меня на речку, едва видимую между заросшими густой травой берегами. Когда мы подпрыгивали, берег подрагивал.
   - Тут раньше было большое болото, а дальше был став. А потом став спустили и тут высохло. Но после дождей вода разливается. А недавно вон там тонула в болоте корова. Ее вытянули за рога и зарезали. Ходить после болота уже не могла. - вводили меня в курс всех кайтановских новостей родственники.
   Броник нагнулся, взял ком сухой грязи и швырнул во что-то, не видимое мне, на другом берегу. Не попал. С того места взвилась в воздух и скрылась под водой огромная лягушка.
   - Здоровый жабур. - комментировал Боря.
   Я понял сразу, что речь идет о самце зеленой лягушки. Только у нас в селе его называют каврук.
  
   Откуда в Елизаветовку пришло такое название самца лягушки, сказать трудно. Перелопатив интернет, нашел наиболее достоверную версию. Слово каврук действительно означает зеленая лягушка. Откуда попало в лексикон украинского села это турецкое слово, остается только гадать. Но дальше - вопросов больше. Села Елизаветовка и Каетановка формировались в конце девятнадцатого века из одних и тех же сел Подолья. За пятьдесят лет существования Елизаветовки самцов лягушки называли каврук, в то время, как слово жабур в Каетановке за тот же период больше подходит к украинскому либо польскому происхождению.
  
   Наше пребывание на берегах речушки прервала мама. Надо было ехать домой. С сожалением я покидал дворы, где оставались голуби и Зойка, мои двоюродные братья, широкий луг, крохотная речушка с зеленым кавруком и трясущимися берегами.
   Я сел рядом с отцом и несколько раз стегнул кнутом, погоняя лошадей. Затем что-то заставило меня пересесть на мое прежнее место. Потом мне захотелось ехать лежа. Я смотрел как в голубом небе проплывали, меняя очертания, редкие небольшие облака. Я почувствовал, что мама укрыла мои ноги и услышал ее единственное слово:
   - Уходился...
   А еще перед глазами на мгновение появился зеленый луг, множество белых гусей, среди которых стояла столбиком, служившая Зойка, прижимая к груди свои тоненькие лапки...
  
   Однажды отец, вернувшись с наряда, сказал:
   - Завтра поедем в Могилев. Будешь подавать мне арбузы, больше некому. А потом купим что-то из одежды для школы.
   Я давно просил отца взять меня с собой в Могилев на базар. Одежда меня интересовала так себе. Все интересные вещи, особенно игрушки, всегда привозили из Могилева. Кроме того, рассказывали, что на базаре в Могилеве показывают цирк с разными учеными поросятами, собакой и голубями. А неподалеку от входа на цепочке бегает самая настоящая рыжая обезьяна, корчившая рожи. А еще Сева Твердохлеб рассказывал, что на базаре продаются собаки, кошки, кролики, куры, голуби и вообще, все, что душа пожелает.
   Было еще темно, когда я вскочил, как только мама подошла к кровати, чтобы разбудить. Забыв умыться, стал одеваться. Рубашку мама разрешила одеть только после того, как я поплескал на лицо очень, как мне показалось, холодной водой. Быстро выпив кружку молока с хлебом, я уже был готов. С нетерпением я ходил по комнате. От возбуждения и недосыпу немного подташнивало. Наконец отец сказал:
   - А вот и Алеша.
   Я и сам услышал, что на улице возле нашего двора, газанув, напоследок выстрелила машина. Это была единственная тогда в колхозе грузовая машина. Называли ее полуторкой. Ездил на ней, недавно вернувшийся из армии, Алеша Тхорик. Когда Алеша на своей полуторке ехал по селу, машина часто и очень громко стреляла. Куры разлетались по огородам, оставляя яйца в гуще лопухов. Собаки надолго умолкали, не вылезали из укрытий и будок, пока полностью не стихнут звуки мотора.
   Отец сел на скамейку в кузове полуторки, меня втиснули в кабину, где уже сидела жена бригадира. Я разместился на ее необъятной коленке. Было очень неудобно. На ухабах голова упиралась в фанерный потолок кабины, а кепка моя почему-то постоянно съезжала на глаза. Вдобавок чувствовалась густая пыль и неприятно пахло гарью.
   Слабые фары высветили какие-то дома, заборы. Потом опять ехали по полю.
   - Вот и Брайково проехали. - сказал Алеша бригадирше. Потом долго ехали мимо леса. Мелькание деревьев, теснота, неприятный запах бензиновой гари подняли бурю в моем животе. Стало тошнить. Я тронул рукав Алешиной куртки. Он сразу все понял. Резко затормозив, Алеша открыл двери и, схватив меня поперек, выскочил из машины. Встать на землю я не успел. Еще в руках Алеши все выпитое дома молоко бурно устремилось из меня в придорожную траву.
   Отдышавшись, возвращаться в кабину я категорически отказался. Отец одел на меня огромную фуфайку, натянув ворот на голову, застегнул на все пуговицы. Потом укрыл краем брезента, и мы поехали. Я твердо решил, что, вернувшись домой, больше никуда не поеду. Вокруг светлело. Стало видно, что кузов заполнен арбузами. Мои ноги тоже упирались в арбузы. Вскоре я задремал.
   Потом пошел длинный, довольно крутой и извилистый спуск. Стало прохладно. Выехали к мосту. Пришлось ждать, когда проедут встречные машины. Мост был деревянный, очень старый. Машина переваливалась, как потом объяснил мне отец, на выступающих сваях. Я, как ни старался не смотреть, периодически поглядывал на несущуюся далеко внизу воду. Сразу же начинала кружиться голова. Когда я смотрел на воду, казалось, что это сам мост качается и вот-вот перевернется. Тогда машина вместе с арбузами и нами полетит вниз.
   Мне сразу вспомнились рассказы отца о том, как весной крига (ледоход), натыкается на мост. Отец говорил, что рядом с мостом накапливается высокий вал льда через весь Днестр и тогда вода заливает всю нижнюю часть Могилева. Бывало, что лед ломал толстые бревна моста и уносил их. После такой весны мост закрывали на ремонт и пускали паром.
   - А вдруг какое-то бревно недоглядели и оно сломается сейчас прямо под нашей машиной. - со страхом подумал я.
   Вспомнились рассказы взрослых, что сразу за мостом вода сильно крутит и уносит попавших в водоворот людей в глубокие ямы на самом дне. Выбрасывает уже задохнувшихся далеко от Могилева. А если не находят, то утопших задерживают сети у самых Сорок. А некоторых не находят, потому, что под водой их съедают огромные рыбы-сомы. Говорят, что некоторые рыбы даже больше, чем Боря Рябчинский, самый высокий в нашем селе.
   Я снова посмотрел вниз. Действительно, ниже моста вода сильно крутила, а местами казалось, что она течет в обратном направлении. Стало жутко. Я украдкой посмотрел на отца. Он сидел совершенно спокойно, глядя на постепенно удаляющиеся назад Атаки. На всякий случай я прижался к нему, чтобы в случае чего схватиться за его одежду.
   Наконец, еще раз подпрыгнув, полуторка съехала с моста. Я перевел дыхание. О том, что к вечеру надо будет ехать обратно, не хотелось думать. Базар, как оказалось, находился совсем близко от моста. Но Алеша по просьбе отца въехал на базар совсем с другой стороны. Оказывается, он тут знал все дороги. Колхозный ларек находился совсем близко от задних ворот.
   На передней высокой стенке ларька были нарисованы фрукты и овощи. Но арбузы на стене были самыми красивыми, точь в точь, как те, которые мы везли. По краям картины с одной стороны была нарисована шмаленая свиная голова, а с другой рыба. А чуть ниже очень красивыми буквами было написано: Колхоз Большевик. Я уже читал и любил читать все вывески, какие только попадались на глаза.
  
   Я знал, что все это рисовал Вадя, знаменитый сельский художник. Когда колхозные плотники построили ларек, рассказывал отец, Вадя целых три недели разрисовывал ларек. Спал он тоже в ларьке, потому, что было жаркое лето. Когда он закончил рисовать, проверять его работу приезжал в Могилев сам Назар Жилюк, председатель колхоза. А на октябрьские, когда было собрание в клубе, Жилюк подарил Ваде часы "Победа" и совершенно новую ватную фуфайку.
   Вадя еще не был в армии. Но он успел разрисовать сцену в клубе и надписи перед сценой. Перед праздниками он писал белыми буквами на красном материале. А на заборах Суфрая и Климовых Вадя огромными буквами и настоящей красной краской написал "Да здравствует Сталинская конституция, самая демократическая конституция в мире!"
   Когда Вадя заканчивал писать, мимо проходила старая Домка, которая возила из Бельц и продавала в селе уже порезанные дома дрожжи. Домка пересчитала пустые банки из-под краски, перевела взгляд на забор, на котором красовались огромные толстые буквы, затем сказала:
   - Это же сколько полов и дверей можно покрасить!
   Потом снова посмотрела на банки и пошла дальше, зачем-то очень громко сплюнув в придорожную канаву.
   Однажды Вадя с хлопцами решили подшутить над дядей Васильком Гориным, нашим соседом, дедом Серёжи Тхорика, моего приятеля по детским играм. Дядя Василько работал продавцом в магазине, который в селе называли коперативом. Магазин находился в полутемной комнате Суфраева дома. Мы страшно завидовали Сереже, который, вваливаясь вместе с нами в магазин, мог свободно пройти к деду за прилавок.
   Сережа с родителями жил с дедом в одном доме, который располагался чуть наискось, напротив нашего подворья. Потом Сережа с родителями перешел жить во вновь построенный дом на широком подворье другого своего деда Матия (Матвея). Но играть продолжал прибегать к нам на "середину".
   На тетрадном листке цветными карандашами Вадя нарисовал десять рублей с самым настоящим Лениным. Когда толпа хлопцев вошла в магазин, Боря Брузницкий, которого все от мала до велика называли Зайчиком, протянул дяде Васильку нарисованные деньги и попросил четыре пачки "Беломора", а на остальное спички. Продавец бросил бумажку в картонную коробку из-под обуви, куда складывал выручку и выдал Боре все, что тот попросил.
   Тогда все рассмеялись и попросили проверить деньги. Дядя Василько смотрел на деньги, ничего не понимая. Тогда хлопцы показали ему тетрадные клеточки. Дядя Василько посмеялся вместе со всеми, а потом сказал, чтобы Вадя больше не рисовал. За подделку денег, сказал Василько, сажают сразу на двадцать пять лет. Вадины десять рублей он тут же сжег прямо в магазине.
   Об этой истории каким-то образом узнал участковый Ткач. На мотоцикле "Харлей" он приехал в правление. Там Вадя как раз рисовал Ленина и Сталина на колхозной доске почёта. Рассказывали, что Ткач спросил Вадю, есть ли него разрешение рисовать вождей? Вадя не успел ответить. В коридор из кабинета вышел Назар, председатель. Он увел Ткача к себе в кабинет.
   В следующий приезд Ткач привез маленькую серую фронтовую фотографию. Дав ее Ваде, Ткач спросил, может ли тот нарисовать портрет с этой фотографии. Вадя долго рассматривал фотографию, а затем вернул ее Ткачу. Усадив Ткача на стул, Вадя сделал несколько портретов карандашом и попросил заехать через неделю.
   Когда Ткач приехал, Вадя вручил ему цветной портрет на большом куске новой фанеры. Ткач был нарисован точно так же, как на фотографии. Мундир у него был очень красивый, говорят, как у генерала. Только вместо двух маленьких звездочек, которые были на фронтовой фотографии, Вадя нарисовал четыре. Столько звездочек было у Ткача милиционера. Ткач остался очень доволен. Обернув портрет газетой и привязав его к широкому багажнику, Ткач уехал.
  
   Пока я рассматривал разрисованный ларек и вспоминал Вадю, отец, Алеша и еще два человека в сильно порванной и латаной одежде уже заканчивали разгружать полуторку. Бригадирша куда-то ушла. По окончании разгрузки отец дал каждому из помогавших по два больших арбуза, на которых были трещины. Алеша, дав задний ход, поставил машину так, что кабина оказалась в тени дерева. Сам лег отдохнуть.
   Мы с отцом остались в ларьке вдвоем. Закрыв дверь, отец открыл ставни прилавка. По ту сторону прилавка уже собралась очередь. На починок очередь вытолкнула вперед пожилого толстого мужчину в гимнастерке. Он показал на выбранный арбуз. Я не успел сделать шаг, как отец уже достал требуемый арбуз, взвесил его и, взяв деньги, отдал человеку в гимнастерке. Бумажные деньги отец бросил в кирзовую сумку с молнией, которую в селе называли жантой. Копейки со звоном полетели в небольшую фанерную коробочку.
   Отец быстро выбирал арбузы, взвешивал их и отдавал, бросая деньги в жанту и коробочку, находившиеся на полочке под прилавком. Я не успевал ему помогать. Он все делал сам. Очередь быстро продвигалась.
   -Зачем он сказал, что я буду подавать арбузы, если он сам делает это быстрее? - подумал я, но спросить не успел.
   Через щель между полом и стенкой ларька просунулась грязная рука, немногим больше моей. Рука пыталась подкатить небольшой арбуз к щели. Но сразу было видно, что арбуз в щель не пролезет. Я тронул отца за рукав и указал на руку.
   - Тарас! Ти знову бешкетуеш? А ну, май гальму! - громко сказал отец.
   Рука немедленно исчезла. Очередь засмеялась. Отец выбрал треснувший в дороге арбуз и открыл двери ларька. Там уже стоял мальчик старше меня, а за ним притаился совсем маленький, лет четырех. Кепка старшего была такой огромной, что, казалось, должна была вместить две головы Тараса. На голове маленького была тюбетейка неопределенного цвета. Схватив арбуз, Тарас скрылся за ларьком. Маленький побежал за ним.
   - А спасибо? Тарас! - крикнула какая-то женщина из очереди.
   - Бедные дети. - тихо сказала пожилая тетка в очках, стоявшая у прилавка.
   В это время у ларька появился мужчина в кителе с пустым рукавом вместо одной руки. Я сразу догадался, что это был дядя Казимир, у которого отец жил на квартире, когда продажа в ларьке шла несколько дней подряд. Отец мне много о нем рассказывал. Руку он потерял на войне. На груди его кителя были несколько красных и желтых нашивок. Отец открыл дверь ларька. Дядя Казимир втиснулся внутрь.
   Ну, здравствуй, казак! - приветствовал он меня. - Пошли по базару.
   Я вопросительно посмотрел на отца. Отец кивнул и снова занялся покупателями. Мы вышли. За нами щелкнула задвижка.
   - Алексей в машине? - спросил дядя Казимир.
   Оказывается, он знал Алешу. Мы направились к машине. В тени длинного сарая прямо на земле сидела женщина с серым лицом и седыми волосами. Вместо одной ноги у нее была деревяшка, похожая на огромную бутылку. Возле нее сидели Тарас и младший. Все они ели арбуз, отданный Тарасу отцом.
   Мы подошли к полуторке. Дядя Казимир постучал в деревянную дверцу:
   - Алексей! Дома будешь спать. Пошли, Айзик только что бочку открыл.
   Дверца полуторки мгновенно распахнулась. Алеша спрыгнул на землю и, достав небольшой висячий замок, навесил его на кольца, замыкая машину.
   - О, Ася уже на месте. - cказал Алексей, кивая на женщину без ноги.
   Выходит, что Алеша тоже тут знал многих.
   - На месте. Уже успела напиться. Бедные дети. - повторил дядя Казимир слова женщины в очках из очереди.
   - Она тоже на войне потеряла? - спросил Алеша, кивком указывая пустой рукав кителя дяди Казимира. - А от государства ничего не получаете?
   - На войне. Совсем девочкой была. Восемнадцать лет ей было. Ранило осколком, когда раненого вытаскивала. А справки из госпиталя затерялись. Только младший ее сын, а старшего подобрала в Жмеринке.
   Немного помолчав, дядя Казимир продолжил:
   - Идут разговоры, что готовится указ. А так, спасибо, что живые вернулись, - немного помолчав, добавил, повернувшись к Алеше, - а некоторые из тех что вернулись, завидуют тем, что остались там.
   Мне мало что было понятно из разговора взрослых, но в словах и подрагивающем голосе дяди Казимира я, семилетний, уловил горькую обиду.
   Айзик оказался толстым и коротко стриженым седым здоровяком. Его прилавок располагался прямо на улице, под брезентовым навесом. За прилавком стояла бочка, на которой была высокая трубка с краном. Айзик, сполоснув бокал в ведре с водой, подставлял его под тугую пенную струю. Бокал мгновенно наполнялся белой пеной. Поставив бокал на бочку, Айзик тут же брал другой. Когда пена оседала, Айзик снова подставлял бокал под кран. Покупателю Яйзик подавал бокал с шапкой пены, сползающей вниз. Рядом с бочкой, нагнувшись, стоял оборванец с синим лицом. Ручным насосом с натугой он качал воздух в бочку.
   Выпив пива, дядя Казимир сказал Алеше, пьющему уже второй бокал:
   - Много не пей, у нас инспекция уже заставляет дышать в стакан. Да и вот, - кивнул он на меня, - повезешь.
   - Порядок в танковых войсках, - весело откликнулся Алеша.
   В селе поговаривали, что Алеша мог выпить десять бокалов пива подряд.
   Пить хочешь? - спросил дядя Казимир, вероятно заметив, как я смотрю на ходивший ходуном кадык на Алешиной шее.
   Я кивнул. Рядом с Айзиком под огромной дырявой парасолькой невысокая тетка продавала газированную воду. Поставив стакан вверх дном на колесико с дырочками, она повернула ручку на краю колесика. Несколько струек изнутри и снаружи обмыли стакан. Повернув краник внизу стеклянной трубы, заполненной розовым, тетка мгновенно нацедила сиропа и, подставив под кран, с шипеньем налила в стакан газированную воду. Пена на воде поднималась невысоко и тут же исчезала, оставив пузырьки по кругу стакана.
   Дядя Казимир заплатил за воду и кивнул мне на стакан:
   - Бери.
   Я стал пить прохладную газировку. Язык щипало, запахло вишнями, а лицо стали холодить, выпрыгивающие из воды, невидимые брызги.
   Едва мы отошли от Айзика, как с отрыжкой мне в нос ударило что-то жгучее, щиплющее и приятное одновременно. Снова запахло газировкой. Но моим вниманием уже завладел медведь, появившийся перед нами так внезапно, что я вздрогнул. Он стоял на базарной площади на задних ногах. Одну лапу он поднял вверх, как бы приветствуя меня, а другой обнимал сидящего на стуле парня с выбивавшимися из-под фуражки русыми кудрями и незажженной папиросой в зубах.
   Через несколько мгновений до меня дошло, что настоящий только парень, а медведь был туго набит серой ватой, выбивавшейся кое-где из грубых швов. В нескольких метрах от медведя стояла раздвижная тренога, на которой громоздился огромный фотоаппарат с растянутой черной гармошкой.
   Хочешь сфотографироваться? - спросил дядя Казимир, кивком показывая в сторону медведя.
   Я отрицательно покачал головой. Я видел, что медведь не живой, но чувствовать на себе его огромную лапу не хотелось.
   От медведя меня отвлекли звуки гармони и хриплый гнусавый голос:
   Темная ночь, только пули свистят по степи,
   Только ветер гудит в проводах.
   Тускло звезды мерцают.
   Я знал эту песню. Ее по вечерам часто пела мама. Несмотря на свист пуль, мамино пение вселяло в меня ощущение покоя и безопасности. Но сейчас мне стало жутко. По проходу медленно двигалась женщина и на веревке волокла за собой широкую доску на колесиках. На доске сидел нищий без обеих ног в замусоленном френче. Там, где должны быть ноги, лежала военная фуражка, в которой блестели копейки. Лишь потом я увидел, что глаз у нищего не было. Вместо глаз и носа темнела яма. Выше обезображенной верхней губы чернели две дырки. Нищий широко растягивал гармонь и пел.
   Женщина подтянула колясочку со слепым поближе к прилавку Айзика. Сложив руки на груди, женщина подняла высоко голову и, глядя в небо, запела вместе со слепым:
   Как я люблю глубину твоих ласковых глаз,
   Как я хочу к ним прижаться
   Теперь губами...
   Стоявшая рядом с нами женщина в черном громко всхлипнула. Она подошла к слепому и бросила в фуражку горсть монет. Стоявший в очереди за пивом мужчина в светлом костюме что-то сказал Айзику. Тот налил два стакана пива. Мужчина протянул их женщине. Женщина отдала один стакан слепому, который стал жадно пить большими глотками. Женщина только успела пригубить пиво, как слепой что-то резко сказал ей. Она поспешно вложила второй стакан в руку слепого. Второй стакан он пил так же жадно, как и первый. Пиво стекало струйкой по подбородку, а потом быстрыми каплями на меха гармони.
   - Пошли! - поспешно сказал дядя Казимир, - Пойдем, я тебе что-то интересное покажу.
   Мы подошли к небольшой группе, большинство в которой составляли женщины. Дядя Казимир раздвинул рукой двух женщин и протолкнул меня вперед. Я оцепенел от восторга. Низенький горбатый старичок в черной шляпе держал на неожиданно большой ладони небольшого черно-пегого зверька. Старичок без конца повторял:
   - Кому погадать на щастя? Кому погадать на щастя? Все збувается, все точно збувается... Всего за один рубель. Один рубель. Граждане подходьте! На щастя! На щастя...
   Молодая женщина вытащила из-за пазухи рубль и подала его старику. Тот спрятал деньги и выпустил зверька на низенький ящик, заполненный аккуратно нарезанными картонками. Толпа смолкла. Зверек долго передвигался по карточкам, обнюхивая их.
   - Ищет, ищет, - раздался тихий голос в толпе.
   Наконец зверек остановился и, захватив зубами одну из карточек, вытащил.
   - Читает тилько той, хто плотит. Читает тилько один. Бо не збудется або збудется навпаки. Прочитайте три раза, отдайте карточку и чекайте. Никому не росказуйте, бо не збудется.
   Женщина прочитала и, покраснев, вернула карточку старику и ушла. Двинулись и мы дядей Казимиром. Меня распирало от вопросов:
   - Дядя Казимир, а что это за зверек?
   - Это обычная морская свинка. Понравилась?
   - Совсем не похожа на свинку. Больше похожа на щура, только рябая. А она что, в море живет?
   - Нет, она в море не живет. Она быстро тонет. А назвали ее так, наверное, потому, что когда они хотят кушать или ищут друг друга, то кричат "Кви-кви, кви-кви". - объяснял дядя Казимир.
   - А как она узнает, у кого какое счастье? - не унимался я. Моя стеснительность, вначале вызванная пустым рукавом дяди Казимира, куда-то улетучилась.
   - Да ничего она не узнает. Наверное, несколько картонок натирают чем-то вкусным. А свинку с утра, скорее всего, не кормят. Вот она и хватает зубами.
   Мое разочарование было ошеломительным. Выходит, что дед обманщик. А еще говорит, чтобы никому не рассказывать. А я уже представлял, как по приезду я буду рассказывать о чудесах в Могилеве. А тут и рассказывать нечего. Жулики, как говорит в таких случаях старенький, но грамотный дед Михасько Калуцкий.
   Мы еще походили по базару, но ничего интересного уже не было. Возвращаясь к ларьку, мы наткнулись на тетю, которая продавала петушков со свистками. Таких я уже видел сколько угодно. Но эти были особые. Если в них залить воду и дуть в хвост, то петушок поет как соловей. Дядя Казимир, видя, что петушки мне понравились, купил мне один. Прежде чем отдать петушка мне, дядя Казимир вымыл его у колонки. Особенно долго он протирал пальцами хвост, который брала в рот продавщица петушков. Лишь потом, снова заполнив водой, он отдал петушка мне. Мой петух заливался трелями до самого ларька.
   Когда мы вернулись, отец уже успел продать все арбузы и убирал в ларьке.
   Отдав мне сумку с деньгами, отец положил в мешок три самых больших арбуза, которые отложил заранее. Алеши в машине не было.
   - Ничего, он знает, куда приехать. - сказал отец.
   Дядя Казимир, как оказалось, жил совсем недалеко от базара. Когда мы пришли к нему, меня поразило, что на таком крохотном огородике, можно разместить столько разных овощей. В центре грядки я увидел совсем удивительную вещь. На воткнутой в землю палке крутилась вертушка с двумя изогнутыми трубками, рассеивая на капусту мелкий прохладный дождь. Между грядками были настелены толстые доски, по которым надо было ходить. В самом углу дворика стояли три клетки с кроликами.
   Под деревом в кресле с велосипедными колесами дремала седая пожилая женщина. Несмотря на лето, ноги ее были укутаны толстой шалью с разноцветными квадратиками. Большие круглые очки висели на самом кончике ее носа. На табуретке, стоявшей рядом с креслом, лежала толстая книга и пачка папирос. На пачке было нарисовано темно-голубое небо, снежные горы и мчащийся на черном коне всадник. А внизу было написано: "Казбек". Дядя Казимир очень громко сказал ей в самое ухо:
   - Мама! Это сынишка Николая.
   Женщина подняла голову и посмотрела по очереди на всех. Затем голова ее наклонилась вперед, и она снова задремала.
   - Это мама моей жены, Гали. Она после бомбежки в Минске совсем плохо слышит. А жена сегодня на дежурстве в больнице. Она у нас медсестра. - уважительно сказал дядя Казимир.
   После того, как мы помыли руки, дядя Казимир пригласил нас на веранду, сплошь укрытую диким виноградом. На круглом столике лежала стопка школьных учебников для второго класса. Совсем, как у Петра Исаковича, учителя, жившего на квартире у наших соседей Гусаковых. Даже толстый красный карандаш так же лежал на одной из чистых тетрадок.
   - Вы учитель? - вырвался у меня вопрос.
   Отец, наклонив голову в сторону, качнул ею. Это могло означать "Ну и ну", или то, что я задал ненужный вопрос. Однако дядя Казимир очень серьезно ответил мне:
   - Да, учу маленьких детей писать и читать. Ты тоже этой осенью идешь в первый класс? А у меня первый класс был в прошлом году. В каком классе мои ученики будут в этом году?
   - Во втором. - без запинки ответил я.
   - Правильно.
   Пока мы говорили, отец нарезал очень ароматной колбасы, которая называлась краковской, огурцы, лук, помидоры и хлеб. В это время открылась калитка. Во двор вошел Алеша. Он долго плескался под струей воды из колонки, вытерся собственной майкой и растянул ее на проволоке. Тщательно причесав волосы, Алеша присел к столу. Отец спросил:
   - Ты Маньку видел?
   Манькой была бригадирша.
   - Манька в Атаках, - ответил Алеша. - Она должна была пойти к Бекерману с зубами. Там и буде нас чекать.
   Когда мы уходили, дядя Казимир подарил мне коробку цветных карандашей, на которых была нарисована яркая радуга, а внизу было написано: "Искусство", 6 штук.
  
   Следующим летом, тоже перед школой, когда я должен был идти уже во второй класс, отец, вернувшись от деда, сказал:
   - Завтра поедем на станцию, на базар. Будешь помогать деду продавать арбузы и дыни. А то деньги некому считать.
   Я обрадовался. Станция - это Дондюшаны. Но все старые люди в селе говорили, что едут на станцию. Насчет денег я знал, что отец шутит. Деньги всегда считает сам дед.
   Считал он их медленно. Сначала раскладывал на кучки самые крупные, потом меньше, потом еще меньше. А потом считал еще раз, откладывая по сотне. Каждую сотню дед отделял сложенной вдвое денежкой из этой сотни. Да и говоря о сумме денег, он так и говорил: тринадцать сот, семнадцать сот. Было ясно, что он имел в виду: тысяча триста, тысяча семьсот. Копейки у него тоже были раздельно. Белые были отдельно от желтых.
   А в те годы все ходили и ездили только на станцию. Название Дондюшаны прочно привилось, когда стал работать сахарный завод. Он так и назывался: Дондюшанский сахарный завод.
   Когда меня разбудили, я вскочил довольно бодро. Умылся, против обыкновения тщательно почистил зубы с зубным порошком в круглой коробочке "Свобода". Застегивая сандалии, язычок ремешка тщательно заправил в окошко пряжки. Попросил у мамы носовой платок. Подавая мне платок, мама весело улыбнулась. Я даже знал, почему. Потому, что с нами ехал дед.
   Дед говорил, что настоящий интеллигент всегда ходит с постриженными ногтями, начищенной обувью, правильно завязанными шнурками, чищеными зубами и чистым носовым платком в кармане. Когда я приходил к нему в грязных от ила сандалиях на таких же грязных, после ловли лягушек по канавам, ногах, с широкими черными полосками грязи под ногтями на растрескавшихся и постоянно кровоточащих заусеницами пальцах, дед никогда не ругался. Он только смотрел на меня, как будто о чем-то сильно сожалел. Я не любил, когда меня жалели. Было проще, когда ругали. После выволочки я снова чувствовал себя вправе ходить и делать все так же.
   Наконец показалась подвода. Правил отец. Дед сидел за отцом, вытянув ноги поперек телеги. Телега была заполнена арбузами и дынями. Возле деда примостилась корзина с грушами. Я сел рядом с отцом. Выехали за село. На спуске телега стала напирать на лошадей. Широко разойдясь, они с трудом сдерживали напор телеги. Отец натянул вожжи. Лошади встали. Отец соскочил и подставил под заднее колесо гальму (башмак). Лошади пошли легче. В конце спуска отец снова остановил лошадей и убрал из-под колеса гальму. На старом деревянном мосту у Плоп телегу затрясло. Арбузы подпрыгивали.
   Затем дорога повернула направо. Проехали мимо крошечного домика на отшибе, где жил одинокий старик. Недалеко от его дома на столбе был установлен громкоговоритель. который в то время его почему-то называли грамофоном с одним "м". Фамилию и имя старика никто из жителей окрестных сел не знал. Все называли его Грамофоном. Скоро домик с Грамофоном остался позади.
   На объездной старинная дорога поворачивала направо, в сторону далекого леса. Проехали мимо извора, прикрытого огромным плоским камнем с круглым отверстием в центре. На камне лежала длинная палка, заклиненная в маленькое деревянное корытце.
   - Что это такое? - спросил я отца.
   - С помощью этого корытца с палкой достают воду для питья. А называется это корытце - ходачок.
   Узкой, довольно длинной дорогой проехали лес. На опушку выехали у огромного дуба. Показывая на дуб, дед, часто дыша, сказал:
   - Это очень старое дерево. Говорят, под этим дубом останавливались на отдых турки.
   Когда проехали пологий перевал, показалась колокольня церкви.
   - За церковью находится базар. А церковь эту в тридцать седьмом строил Назар Желюк. Потом он был председателем у нас, а сейчас в Скаянах. А твой отец на время строительства работал подносчиком.
   Наконец через угловые ворота въехали на базарную площадь. Я с любопытством осматривал церковь, ее незамысловатую кладку.
   - А может вон тот камень подносил для кладки Назару как раз мой отец?
   Телеги на базаре расположились в длинный ряд. Выбрав место, отец заехал и освободил коней от уздечек и повесил на дышло опалку - большую торбу на палках, заполненную овсом. Овощи и фрукты продавали прямо с телег. Дед достал свой безмен и стал ждать покупателей.
   Я огляделся. Площадь была огромной. В самой нижней части базарной площади высилось мрачное деревянное здание с узкими окнами.
   - А что там? - спросил я у отца, показывая на деревянное здание.
   - Это МТС и школа механизации. А вон там общежитие школы. - сказал отец, показывая на приземистое здание с толстыми колоннами на правой стороне площади.
   К деду стали подходить первые покупатели. Они сами выбирали арбузы. Выбрав, отдавали деду. Дед взвешивал и, взяв деньги, отдавал арбуз. Некоторые женщины просили деда посмотреть, зрелый ли арбуз. Дед вырезал аккуратный треугольничек корки с мякотью и демонстрировал сомневающимся цвет мякоти.
   - Помогай деду, а я пойду по делам. - сказал отец.
   Взяв свернутый мешок под мышку, отец ушел. А я, видя, что дед справляется самостоятельно, стал осматривать телеги, с которых крестьяне продавали овощи и фрукты, выращенные на своих огородах. Вдоль телег прохаживались цыганки, предлагая всем погадать. Босые немытые цыганята сновали между телег. То и дело раздавались окрики:
   - Отойди от мешка! Ты смотри, один заговорил зубы, а остальные украли сливы! Вот напасть!
   Совершенно неожиданно, как из-под земли, появился отец с мешком на спине. В мешке отчаянно визжал и трепыхался поросенок. Мешок был прочно завязан. Отец опустил мешок с поросенком на землю и, достав из кармана еще одну веревку, привязал к колесу мешок и задвинул его поглубже под телегу, в тень. Затем, не сказав ни слова, снова растворился в базарной толпе.
   А я, забравшись под телегу, улегся рядом с мешком и через прореху пытался рассмотреть поросенка. Меня подмывало развязать мешок и разглядеть отцово приобретение поближе. Дед, заметив мое намерение, выманил меня из-под телеги. Преодолевая одышку, он рассказал мне историю о том, как баба Воренчиха, что живет недалеко от него, долго выбирая, купила самого красивого кабанчика. У телеги открыла мешок, чтобы показать соседке покупку. Поросенок неожиданно подпрыгнул и, вырвавшись из мешка, помчался зигзагами по базару. Воренчиха спешно ковыляла за ним, стремясь не потерять из виду. Кабанчик петлял по базару, пока снова не попал в ряд, где продавали поросят.
   Пока Воренчиха доковыляла, поросенка поймали и, чтобы не визжал, сунули в мешок. Беглеца перегружали в Воренчихин мешок бережно, чтобы поросенок не удрал. Сама Воренчиха следила, чтобы не было щелочки. Мешок надежно завязали. Каково же было бабке, когда, приехав домой, она выпустила кабанчика в загородку. В мешке оказалась худая горбатая лёшка (свинка), да еще и с длинным закрученным рылом. Из бракованных, из тех, что плохо растут, несмотря на обильный корм. Эту историю я слышал не раз, но пришлось выслушать деда до конца.
   Через какое-то время снова появился отец. Принес, купленную тут же на базаре, копченную домашнюю колбасу. Дед достал хлеб, помидоры, лук и кусок брынзы. Расстелили чистый мешок на скамейке телеги. Отец порезал хлеб крупными кусками. Меня усадили верхом на скамейку. Дед и отец ели стоя. Особенно вкусной была колбаса с домашним черным хлебом и помидорами. Деда часто отвлекали покупатели. Видя, что осталось всего лишь несколько арбузов, дед отложил два арбуза в мешок под скамейкой.
   - На обратную дорогу. - коротко пояснил он.
   Скоро остались два небольших арбузика. Дед дал их мне и показал на одноногого нищего, опирающегося на костыли. Рядом с ним стоял мальчик примерно моего возраста. Сквозь широкую прореху светилась грязная коленка. На больших пальцах босых грязных ног чернели струпы.
   - Отдай им.
   Я подошел к нищим. Мальчик открыл торбу, висящую на одном плече. Когда я опустил в нее арбузики, нищий что-то неразборчиво забормотал, широко крестясь и кланяясь. Мальчик, опустив голову, молчал. Я чувствовал себя очень неловко, как будто считал себя виновным в совершении постыдного поступка.
   Когда мы поели, отец убрал опалку и запряг лошадей. Мы с дедом уселись в телегу. Взяв лошадей под уздцы одной рукой и напирая на дышло другой, отец заставил лошадей пятиться, выталкивая телегу из ряда. Развернув, отец вспрыгнул на телегу. Мы покатили вниз по базару. Проехали МТС и на центральной улице колеса телеги дробно застучали по булыжникам.
   Ехали мы недолго. Заехав в один из дворов, отец соскочил с телеги и скрылся в широких дверях длинного дома, из которого, несмотря на воскресенье, доносилось мерное гудение. Я успел прочитать часть вывески возле дверей. Там было написано: "Маслосырзавод". Отец вышел из здания с двумя молочными бидонами. Уложив их в телегу, он объяснил деду:
   - Анисько дал лошадей с условием, что мы заберем пустые бидоны. Не гонять же две подводы. А завтра утром Павло Поверга отвезет их Бурачку.
   Анисько - новый председатель колхоза. Павло Поверга - ездовый на ферме. А имя Бурачка в селе знали только старые люди. Его фамилия была Бурак, но все его почему-то называли Бурачком. Он был мужем младшей дедовой сестры Марии. Он же перегонял на сепараторе молоко от колхозных коров в сливки. Сливки хранили в глубоком леднике и два раза в неделю отвозили на маслосырзавод.
   С маслосырзавода мы поехали по другой улице, ведущей в гору. Телега также мелко подрагивала на булыжниках. Проезжая мимо одного дома, отец сказал деду:
   - Этот дом Подкопая. В прошлом году перешли. Новоселье, говорят, было до утра. На полстанции.
   Ивана Подкопая я знал хорошо. Он работал спекулянтом. Так говорили в селе старушки. Подкопай был без одной ноги, Ходил на костылях, а одна пустая штанина была заправлена за пояс поверх гимнастерки. Напротив Подкопая была школа, во дворе которой сейчас было тихо. Каникулы.
   Проезжая мимо домов, я читал таблички на домах. Улица И.В.Сталина. Дальше следовал номер дома. В номерах домов я заметил нелады. Слева дома шли под номерами 11, 13, 15. А справа стояли номера 16, 18, 20. И двадцатый номер почему-то плелся за одинадцатым с другой стороны. Непорядок.
   Наконец тряска на булыжнике закончилась. Под копытами лошадей стали подниматься фонтанчики пыли. Проехали кладбище, в самом углу которого я снова увидел церковь, которую строил и мой отец. Только сейчас церковь была уже с другой стороны. Я напряг обе руки и определил: сейчас церковь справа. Правая рука у меня напрягалась сильнее.
   Потом спуск, затем подъем. Все время был виден дуб, под которым обедали турки. За дубом съехали в лес. Преодолели спуск и очень длинный подъем. В самой лощине был небольшой пруд. Отец, показывая направо, сказал, что там был сад богача, куда он, двенадцатилетним, ходил пешком на заработки собирать гусениц. Я подсчитал. До двенадцати мне еще четыре года. Но собирать гусениц я не любил дома, не говоря о том, что каждый день надо было так далеко ходить пешком.
   На подъеме дорога была такой узкой, что, казалось, на ней не разминуться двум подводам. Деревья росли так густо, что на дороге не было даже солнечных зайчиков. Ощущалась сырость и прохлада. Сама дорога шла в огромной прямой канаве с гладким дном, по стенам которой извивались, как змеи, бесчисленные светлые длинные корни. Встречных подвод не было.
   Когда мы выехали из леса, навалился густой августовский зной. Через какое-то время мне уже захотелось вернуться в тенистую прохладу лесной дороги. Дорога повернула направо. Далеко впереди белел камень, прикрывающий извор с ходачком. Когда мы подъехали поближе, у меня вырвалось:
   - Хочу пить.
   Дед засуетился, пытаясь достать из мешка под скамейкой арбуз.
   - Сейчас я порежу арбуз. - сипя, натужно произнес он.
   Отец, резко качнув головой в сторону, сказал:
   - Он же из ходачка хочет напиться. Что тут непонятного?
   Натянув вожжи, отец остановил лошадей прямо у ходачка. Соскочив с телеги, он позвал меня. Спрыгнул и я. Отец подвел меня к круглому темнеющему отверстию и сказал:
   - Смотри внимательно.
   Я наклонился над извором, низко опустив голову внутрь круглого отверстия. Там оказалось неожиданно светло. Со всех сторон под камнем зияли довольно большие отверстия, а с солнечной стороны, где камень едва прикрывал край извора, в колодец пробился одинокий солнечный лучик. Он достигал воды почти по центру колодца, а потом, словно сломавшись, резко уходил вглубь.
   По краям извора в воде чуть шевелилась зеленая бахрома водорослей, которые мы называли жабуренем. А вот и они. По окружности извора на поверхности воды, широко раскинув лапки, повисли несколько зеленых лягушек. Казалось, они внимательно наблюдали за мной. Я взмахнул рукой. Чуть слышно булькнув, лягушки скрылись в глубине.
   - Будешь пить? - раздался голос отца.
   Я резко покачал головой. Улыбаясь, отец опустил ходачок в воду. Вытащив, он вылил воду в выдолбленное в камне углубление в полведра. Наполнив углубление, разнуздал коней и подвел их к камню. Сдвинув морды, лошади медленно цедили воду. Выпив, они подняли головы в ожидании.
   - Налей. Они хотят еще.
   - Больше нельзя, могут запариться. - остудил меня отец, - Приедут домой, напьются вдоволь.
   Когда мы приехали домой, Поверга нас ждал, сидя на крае канавы. Рядом с ним сидел сосед Натальский Назар. Они о чем-то неспешно говорили. Отец снял с телеги мешок с поросенком и, взяв какой-то сверток из-под скамейки, направился к дому. Мне было жаль покидать телегу, хотелось проводить деда до дому, но меня позвала мама. Спрыгнув, я от неожиданности присел. Гудящие от тряски ноги держали меня непрочно.
   Дед с повозки не слезал. Он сидел, опершись спиной о бортик, наклонившись вперед и вытянув шею. Лицо его было посеревшим, как будто прибитым пылью, плечи приподняты. Было видно, что ему не хватает воздуха. Базар и дорога утомили его.
   Поверга ревниво обошел лошадей, осмотрел крупы, где обычно остаются пыльные следы от ударов кнутом. Серых полос не было. Открыв опалку, посмотрел, много ли осталось овса. Удовлетворенно хмыкнув, дядя Павло степенно уселся на скамейку и тронул вожжами.
   Телега неспешно покатилась вниз по селу, увозя деда, а с ним целый день, проведенный на станции. Только сейчас я заметил, что заднее колесо телеги со стороны моей правой руки сильно виляет, оставляя в дорожной пыли гладкий правильный зигзаг.
   Я вошел в дом. Отец уже развернул сверток, выкладывая на стол купленное на базаре. Круг вкусной колбасы, синьку и ваниль, сразу распространившую по комнате запах праздника. Отец развернул, упакованный в серую бумагу, еще один сверточек. Там были полосатые кортовые штаны и зеленая в мелкую клеточку рубаха с длинными рукавами. По небольшим размерам я понял, что это для меня.
   - Примерь.
   Я оделся. Все было впору, если не считать слегка опускающихся на мои сандалии штанины брюк и свободный ворот рубашки. Это была поправка на вырост. Отец постоянно покупал вещи для всей семьи, не примеряя. И всегда все было впору.
  
   В этом же году у меня случилось еще одно, совсем недалекое путешествие, в Мошаны. Отец взял меня с собой в поездку за необожженным кирпичом, из которого строили русские печи.
   Эта поездка запомнилась тем, что я никогда еще не видел такого множества желтых кирпичиков в одном дворе сразу. Кирпичи были повсюду. Совсем еще сырые на длинной доске, лежащей прямо на земле. Кирпичи делали две женщины. Одна была совсем старая, одетая в темно-серое.
   Седые, почти белые волосы чуть выбивались из-под черного платка, низко повязанного на лоб. У молодой ноги были желтыми выше щиколоток. Подоткнутая юбка, светлый платок на голове. В неглубокой круглой яме она вымешивала глину ногами, периодически брызгая на глину водой из большой черной кружки.
   Положив блестящую от воды форму на доску, женщины набрасывали в нее глину, старательно утаптывая ее кулаками. Натолкав полную форму, ножом с двумя ручками они срезали глину по верху формы и, побрызгав с помощью веника водой, заглаживали специальной дощечкой. Затем форму извлекали и на доске оставались очередные три мокрых кирпичика. Кирпичи сохли под навесом. В выложенных шахматным порядком пирамидах на завалинке, под стрехой сарая, в самом сарае, - всюду были кирпичи.
   Окидывая взглядом кирпичево царство, я был уверен, что смогу делать кирпичи не хуже, если отец поможет мне вымешивать глину. И незачем ездить, да еще и платить деньги.
   Погруженный в мои творческие планы, я не заметил, как очутился возле крохотной, совсем игрушечной печурки, расположившейся прямо на земле под навесом. Печка была совсем как настоящая, соединения маленьких кирпичей были любовно отчерчены. Припечек был гладкий, ровный, как будто его каждый час хозяйка подметала мягким веником. Очарованный, я заглянул в печку, хотя понимал, что огня я там не увижу.
   Из устья игрушечной печи на меня смотрели три очаровательных приплюснутых мордашки премилых собачек. Мама, совсем маленькая, не больше кошки, в ответ на мое появление вышла из печки и, извиваясь, приблизилась ко мне. Вслед за ней, как из сказки, переваливаясь на крохотных лапках, вышли два крошечных щеночка, такие же черные, как мама, с такими же, как у мамы рыжыми подпалинами над глазами.
   Я присел. Мама подошла ко мне и обнюхала мои руки. Затем стала облизывать маленьким шершавым язычком мой палец. Как раз в том самом месте, где был струп после пореза! Палец я порезал пару дней назад, когда вырезал кленовый свисток. От прикосновения теплого влажного языка по моей руке до самой груди поднялась щемящая волна. Щенята опасливо расположились на припечке, готовые в любую секунду развернуться в сторону спасительной печки.
   Колченогий хозяин, помогая отцу укладывать на постеленную солому сухие кирпичи, сказал:
   - Дней через десять сможешь забрать песика. - и кивнул в мою сторону. - Уж больно щенята ему понравились.
   Отец ответил коротко:
   - Побачим.
   Ровно через девять дней за ужином я заявил родителям:
   - Завтра десятый день. Пора ехать за песиком.
   - Я что, должен идти к председателю и просить пару лошадей, чтобы привезти пса? - вопросом ответил отец.
   - Тогда я пойду пешком.
   Дорогу через Брайково я знаю. В Боросяны бегаю сам. А весной под самыми Климауцами был, когда за сороками в лес ходили. Под Климауцы я попал, потому, что заблудился из-за своеволия. Но это было не так уж важно.
   Но родители сказали, чтобы я выкинул дурости из головы. Но выкинуть дурости из моей головы я так и не смог. До сих пор. В моей жизни было около трех десятков собак. От простых дворняг до породистых и самых экзотичных. Но до сегодняшнего дня я не могу забыть три черные милые приплюснутые мордашки с рыжими подпалинами над глазами, выглядывающими из устья игрушечной русской печки.
  
   Было начало летних каникул после третьего класса. Я играл с ребятами на просторной площадке возле сельского клуба. Меня окликнул отец, возвращавшийся из правления колхоза. Я подбежал.
   - Завтра поедем к Алеше, в Сороки. На "Победе".
   В Сороках учился мой брат Алеша. Он оканчивал медицинский техникум, где учился на фельдшера. Ему оставалось только сдать экзамены. А на зеленой "Победе" по всему колхозу катался председатель Анисько Твердохлеб. Катался, сколько влезет. Правда, в селе его все называли просто - Анисько. Но главнее председателя мы упорно считали Павла из Боросян, который восседал за рулем машины. Все наши попытки приблизиться к "Победе" пресекались одним его "Ф-ш-ш-ш". Так в селе гоняют кур с огорода.
   - А Павло не фышкнет? - спросил я отца.
   - Не фышкнет, - улыбнулся отец, - меня посылают в сельхозснаб, а Гриша Маньчин едет на какой-то завод.
   Гриша Манчин был колхозным механиком, больше по старым моторам. Гриша был намного старше отца, фамилия его была Твердохлеб. Но фамилию его в колхозе помнил только бухгалтер. Все село называло его Гриша Маньчин, так как его седую сгорбленную древнюю маму звали Манькой. Но больше в селе её знали как Воренчиху.
   Я хотел еще остаться и поиграть, но отец решительно сказал:
   - Пошли, тебе надо ноги и шею отмыть, а то могут не пустить в Сороки.
   Я понимал, что отец шутит насчет пропуска, но с ногами и с шеей все было серьезно. Отец просто мог не взять меня с собой.
   Рано утром к нашим воротам подъехала зеленая "Победа". Сам Павло, не раз гонявший меня от машины, распахнул заднюю дверку машины.
   - Сидайте! Тилько обтопочите ноги вид порохив! - и, обращаясь только к отцу, продолжил. - Двери крепко не гупай. Закрывай легэнько, но с потягом.
   Поехали. Возле правления колхоза нас должен был ждать дядя Гриша. Возле мостика у правления стоял незнакомый мужчина в наглаженном синем костюме. Дяди Гриши не было. Павло остановил "Победу". Каково же было мое удивление, когда на переднее сиденье, где обычно сидит председатель, стал садиться человек в синем костюме.
   - Доброе утро! И счастливой нам дороги!
   Это был дядя Гриша. Всю жизнь я его видел только в комбинезоне, засаленном настолько, что весь лоснился, сплошь пропитанный маслом и мазутом. Взрослые говорили, что когда-то комбинезон был ярко-синим, почти голубым. Получил его в подарок дядя Гриша на Октябрьские в первые колхозные годы. А вручал его Грише бывший председатель, его сосед Назар Жилюк.
   От правления Павло повернул направо, в сторону Брайково. Но на развилке он снова повернул вправо. Мы поехали в сторону Боросян.
   - Наверное еще кого-то должен взять. - подумал я и придвинулся к отцу, освобождая место. Но мы уже проехали Боросяны, миновали хаты Чижика и Гарапки, пересекли небольшой старый мостик. Дальше дорога была абсолютно гладкой. Я оглянулся. За нами разрасталось густое облако пыли. Пыль была настолько густая и легкая, что на подъеме после поворота через боковое окно я видел длинный пыльный шлейф, лишь слегка сдвинувшийся от дороги на зеленое пшеничное поле.
   Проехали Городище, в котором я уже был несколько лет назад. Я приезжал сюда на телеге с отцом, который продавал колхозную рыбу. Затем был длинный спуск, в конце которого под мостом протекала небольшая речка. Затем вновь последовало село.
   - Кришкауцы, - сказал отец, -- отсюда родом тетя Женька, жена Василька Горина.
   Затем последовал целый ряд сел, из которых мне запомнились два названия: Григоровка и Рубленица. Наконец мы выехали на окраину Сорок. Город, казалось, разместился далеко внизу. Он был гораздо больше Могилева. Город был окружен огромной дугой Днестра. Так далеко от дома я еще не уезжал.
   Начался длинный, крутой и извилистый спуск. Мои руки с силой вцепились в спинку сиденья, на котором сидел дядя Гриша. В самом низу отец попросил Павла остановить машину. Отец вышел, аккуратно захлопнув дверцу машины. Павло с удовлетворением вздохнул. Через некоторое время отец вернулся.
   - Все у них готово, на обратном пути заедем и заберем. И документы уже будут подписаны.
   Спустились почти до самой реки. Павло притормозил:
   - Нам налево, а вам направо. Здыбаемся на этом месте в три часа.
   Мы с отцом вышли. Вышел и Павло. Открыл багажник, из которого отец вытащил две сумки. Это была передача Алеше.
   Захлопнув багажник, Павло плавно тронул с места и скрылся за поворотом.
   - Откуда он знает, что нам направо? - спросил я отца.
   - Он возил раньше передачи Алеше. Не раз завозил прямо на квартиру.
   Я хотел помочь отцу нести одну сумку. Он отказался, сказав, что сумки тяжелые.
   - Ты лучше держись рядом. Не потеряйся.
   Я знал, что Алеша живет на квартире по адресу: улица Гастелло, 18. Так было написано на конвертах, в которых почтальон приносил письма от Алеши. Мы перешли широкую улицу и повернули направо. Вскоре отец остановился у калитки. Я прочитал на табличке: Ул. Н. Гастелло, 18. Точно.
   Алеша был дома. Он сидел на табуретке перед кроватью. Больше половины кровати было заполнено раскрытыми книгами и исписанными общими тетрадями. Мы обнялись. От Алеши пахло Сен-сеном. Я знал этот запах. Просто Алеша тогда иногда покуривал и, чтобы не огорчать отца, жевал Сен-сен. Он отбивает запах табака.
   Я осмотрел комнату. Она была небольшой, гораздо ниже, чем у нас дома. Совсем небольшие два окошка, уставленные цветами, смотрели в разные стороны. У солнечного окна стоял столик, на котором лежали книги и тетради. У второго окна была вторая кровать. Она была заправлена как в кино. Под линеечку. На кровати, кроме пачки сигарет "Ляна" ничего не было.
   - Чья эта кровать? - спросил я Алешу.
   - Тут спит Володя Исправник, из Тырново. - ответил вместо Алеши отец, глядя на кровать. Он долго смотрел на пачку сигарет. Потом молча и неодобрительно покачал головой.
   В углу между кроватями стояла плетеная этажерка, заполненная книгами. Книги были разные. Я стал читать на корешках. Ничего интересного. Анатомия, физиология, фармакология, внутренние болезни и другая разная дребедень. Ни одной нормальной книги про войну или про шпионов.
   На самой верхней полке лежали две слушалки. Так мы называли аппараты, с помощью которых фельдшер в селе слушал сердце. Одна была в виде колокольчика с трубками, на конце которых были круглые стеклянные шарики с дырочками. Вторая слушалка была деревянной. Такие я видел в кино у старых докторов. Слушалка была похожа на музыкальную трубу. Я взял трубку и подул, как дуют в пионерский горн. Вышло неприлично.
   Алеша улыбнулся. Он взял с этажерки трубку с резиновыми трубочками. Вставил в мои уши шарики с трубками и, приподняв рубашку, приложил колокольчик к моей груди слева:
   - Слушай внимательно. Услышишь свое сердце.
   Я прислушался. Сначала ничего. Только какой-то шум, как непрерывный ветер. И вдруг из этого шума я выделил четкое: "Бу-туп, бу-туп..." Я слушал мое сердце! Я снова прислушался. Сердце стучало, ровно, без перерывов. Когда же оно отдыхает? Вот так и днем и ночью?
   Я с уважением посмотрел на Алешу. А он, кроме того, что слышал, определил у Веры, младшей маминой сестры, целых три порока! Только слушал и больше ничего. Ничего не раскручивая и не ломая. Я уже по-новому посмотрел на этажерку, потом на кровать, устланную книгами. А тетрадей сколько. И это все надо было исписать!
   А писать я не любил. Зато я любил слушать. И на уроках тоже. Все удивлялись, что я, почти ничего не читая дома, отвечал на уроках точно так, как нам рассказывал Петр Андреевич. Жаль, что он уехал. Нина Григорьевна тоже объясняет, но с Петром Андреевичем было гораздо интереснее, хотя он был строгим. А Нина Григорьевна что-то объясняет, объясняет таким голосом, что хочется уснуть. А потом вдруг как закричит:
   - Единак! Закрой рот, а то муха влетит!
   Я резко вздрагивал. Но, оказывается, она кричала Бронику, моему троюродному брату.
   А тут сразу столько книг! А еще читает тетради, в которых писал. Зачем? Я свои тетради никогда не читал. Исписал, и на самолетики, лодочки, а еще лучше на хлопушки. От них даже Нина Григорьевна вздрагивает.
   Алеша вынул из моих ушей трубочки и протянул мне деревянную трубку.
   - Возьми! Это тебе. Стетоскоп называется. С этой трубкой тоже слышно. Дома кота послушаешь.
   Пока отец освобождал сумки, я вышел во дворик. Он был совсем крошечным. На нем вряд ли бы уместились три коровы. Да тут и сарая не было. И коров нигде не видно. Как живут без сараев? И откуда все люди берут молоко? Алеше мама все время передает молоко в большой бутылке и сметану в банке. Но молоко, да и сметана быстро скисают. Тогда мама выливает в корм поросятам. А тут и свиней нигде не слышно.
   Таким же маленьким был и огородик, только тут он был в виде больших ступеней. Алеша, вышедший со мной, сказал, что тут, на склоне, огороды все делают террасами. За низким заборчиком был соседский огород. Посреди огорода на низенькой табуретке сидела старушка и постоянно покачивалась взад - вперед. Видя мой интерес к покачиванию старухи, Алеша объяснил, что это у нее от нервов.
   Потом мы пошли по городу. Алеша показал нам, где находится его медицинский техникум, учительский институт. Обернувшись, он показал отцу один из домиков на крутом склоне.
   - Вон там погиб учитель, выплеснув ведро воды на провода.
   Отец цокнул языком и горестно покачал головой. Но меня не проведешь! Я знал, что это было сказано для меня. Наверняка отец успел сообщить Алеше, что меня сильно тряхнуло током, когда я втыкал вилку электроплитки в штепсель от радио. В штепселе сзади есть две дырочки, как в розетке. Мой палец соскользнул с пластмассы прямо на желтый штырек.
   Все бы обошлось, но в комнате, как назло, была тетка Мария. Она видела, как резво я отдернул руку. Не могла смолчать, рассказала родителям. Потом пила таблетку. Лениум называется. Наверное, от лени. Макар передавал ей из Кишинева, в специальной аптеке покупал. Для начальников.
   Дед Назар Натальский, наш сосед, которого все называли штундой, говорил, что в начальники и в партию идут все ленивые. Лишь много позже мне стало ясно, что тетка Мария пила для успокоения "Элениум". Тем не менее, выслушав Алешино сообщение, вслед за отцом я тоже участливо покачал головой.
   Мы вышли на берег Днестра. В Сороках река была значительно шире, чем в Могилеве. Пройдя несколько минут вдоль берега, Алеша остановил нас:
   - А вот и Сорокская крепость.
   Крепость оказалась неожиданно маленькой. Алеша рассказал, что сначала крепость была еще меньше. Сделана она была из толстых дубовых бревен. А пятьсот лет назад была построена вот эта, каменная.
   Крепость в моих глазах сразу стала выше и значительнее. С трудом верилось, что этим камням, из которых она сложена, уже больше пятисот лет. Я вспомнил Дондюшанскую церковь, которую строил мой отец. Тогда она казалась мне старой, а ей сейчас только двадцать лет. А тут целых пятьсот!
   Потом мы пошли пообедать в столовой. Меня поразило множество людей, обедающих одновременно. Стоял сплошной гул, звон алюминиевой посуды, громкие разговоры. В зале висело плотное облако табачного дыма. Пока мы с отцом стояли в очереди, Алеша сходил в буфет и вскоре поставил на свободный столик два стакана пива и стакан желтого лимонада. Я понял, что лимонад для меня. Обед мне не понравился. Мамина еда была намного вкуснее.
   После обеда отец, посмотрев на часы, сказал:
   - Нам уже пора в сельхозснаб, а Алеше надо готовиться к экзаменам.
   Алеша проводил нас еще немного. По дороге был небольшой книжный магазин. Алеша потащил меня внутрь. Там он купил мне красочную книгу. Называлась она "Старик Хоттабыч". Потом Алеша ушел на квартиру готовиться к экзаменам. А мы с отцом, поднявшись по улице, остановились в тени раскидистого каштана. Отец вошел в здание и скоро вышел оттуда с довольно небольшим и легким свертком. Там было что-то по пчеловодству.
   Вскоре засигналила подъехавшая зеленая "Победа". Я с облегчением и разочарованием одновременно сел в машину. Поездка в Сороки оказалась совсем не такой, как ожидал. Как будто что-то было недосказано или недоделано. В Дондюшанах было гораздо интереснее. Даже катание в "Победе" потеряло свою остроту. В Сороках остался Алеша. Ему предстояло столько учить! Я бы так не смог. Не бывать мне фельдшером...
   Из поезки в Сороки я возвращался с двумя стоящими вещами: книгой "Старик Хоттабыч" и деревянным стетоскопом.
  
   Алеша закончил Сорокский медицинский техникум на "отлично". Он стал, как говорил отец, пятипроцентником. Пятипроцентники могли поступать в институт без экзаменов. Тоже как экзамен, только собеседованием называется. Провожали мы Алешу на поезд вдвоем с отцом. Уже стоя на подножке вагона, Алеша обратился ко мне:
   - Ты учись хорошо. Если хорошо закончишь учебный год, отец возьмет тебя с собой в Черновцы. Это большой город. Возьмешь? - спросил он, обращаясь к отцу.
   Отец согласно кивнул головой. Домой ехали больше молча.
   Первого сентября меня посадили на первую парту от стены. Я не любил сидеть возле стенки, но так распорядилась Ольга Федоровна, наша очередная новая учительница. Чтобы слушать ее, мне надо было все время поворачивать голову вправо. Да и на классной доске было написанное видно хуже, чем из среднего ряда. Буквы и цифры на доске мешало видеть отражавшееся окно.
   Но нет худа без добра. Слева от меня на стене висела огромная карта. Называлась она "Географическая карта европейской части СССР". Чуть выше уровня моей головы располагалась Молдавия. Когда Ольга Федоровна своим скандируюшим, но без живого чувства голосом, объясняла урок третьеклассникам, учившимся с нами в спаренном классе, я, скосив глаза, изучал карту.
   Прямо, на уровне моих глаз, возле маленького черного двойного кружка была надпись: Кишинев, чуть выше - Бельцы. А в самом верху Молдавии была Окница. Я уже знал, что между ними находятся Дондюшаны. Карты Молдавии в школе не было.
   Но в Цауле, куда я летом ездил с отцом сдавать сливы на сушилку, в конторе висела карта Молдавии. Пока отец говорил с заведующим, я с интересом изучал ее. Там были Дондюшаны, Плопы, Цауль, Мошаны, Городище. Но Елизаветовки там не было. Мне стало обидно. Когда владельца кабинета по фамилии Паламарчук вызвали куда-то, я, несмотря на присутствие отца, схватил со стола химический карандаш и, послюнявив, молниеносно поставил жирную точку между Плопами и Брайково.
   Едва я положил карандаш, как вошел Паламарчук. Отец, извинившись, сказал, что я поставил какую-то точку на карте. Маленький, худой, с всклокоченными седеющими кудрями Паламарчук быстро подошел к карте и стал пристально вглядываться. Я сжался в предчувствии беды. Паламарчук вдруг выпрямился и, указывая на меня пальцем, картавья, заорал так, что я вздрогнул:
   - А ведь пгавильно поставил точку, засганец! Николай, иди вот тут! Смотги! Ведь он отметил точку, где не пгоставили Елизаветовку! Совегшенно точно! Вот пагшивец! - восторженно кричал он и продолжал. - Николай! С этого будет толк! Вот посмотгишь! Чтоб мне не пгоснуться!
   Впервые в жизни я услышал, что из меня будет толк. Странно... И за что...
   ...Улучив момент, на одной из перемен, я поставил небольшую точку на том месте школьной карты, где по моему убеждению, должна быть Елизаветовка. Безобразие! Центр мира, где живу я! Я-я! И не нарисовали!...
   Теперь мое внимание было приковано к двум точкам на карте. Точка без надписи, где должна быть Елизаветовка, и Черновцы. Приезжая от Алеши, отец рассказывал, каким маршрутом он добирался до Черновиц и обратно. Чаще всего он ехал поездом Одесса - Ивано-Франковск. Иногда он ехал автобусом Единцы - Черновцы. Приехав однажды, он рассказал, что опоздал на поезд. Ему посоветовали взять такси до аэродрома и лететь самолетом до Секурян. Отец, летевший на самолете впервые, рассказывал, что в Секуряны кукурузник летел с посадками в Хотине и Кельменцах. А в Секурянах он еще целых два часа ждал поезд, на который опоздал.
   Глядя на карту, я мысленно проделывал маршруты, по которым отец добирался до Черновиц. Но на школьной карте это были очень короткие расстояния. Кроме того, там не было Секурян, Кельменцев и Хотина. В своем письме Алеше, отправленному в Черновцы по адресу улица Боженко, 22, кв. 12, я попросил его найти карту, на которой были бы Елизаветовка, Секуряны, Кельменцы и Хотин.
   Сколько было радости, когда, приехав на каникулы после зимней сессии, Алеша развернул бумажный рулон. Там была карта "Украинская и Молдавская ССР". В тот же вечер карту постелили на стол обратной стороной вверх и настелили на нее марлю. Закрепив марлю кнопками к столу, Алеша намазал карту с марлей приготовленным клейстером. Наутро обрезали лишнюю марлю, а карту закрепили кнопками над моей кроватью.
   Елизаветовки там не было, но я это сразу исправил. Зато все остальное было нарисовано очень подробно. Теперь я изучал все маршруты отца, рисуя тонкие линии карандашом.
   Освоение карты продолжалось. Кроме условных обозначений, в правом нижнем углу карты я увидел надпись: Масштаб 1:10000. Я догадался, но дополнительно уточнил в школе у Ивана Федоровича, который учил старшекассников истории. Он показал, как измерять расстояние на карте линейкой и циркулем, если дорога неровная. А затем надо умножить на масштаб. Очень скоро поля карты были исписаны цифрами, говорящими о расстоянии по прямой и по дороге от Елизаветовки до Хотина, Черновиц, Киева и т.д.
   Карту мама хранила очень долго. Я уже учился в институте, когда карта со стены исчезла. Но расстояние до Черновиц я помню до сих пор без интернета. По прямой 130, а по дороге 170 километров. А до Берлина, где воевал отец, награжденный медалью "За взятие Берлина", на школьной карте ровно 1111 километров.
  
   В первую субботу после последнего звонка отец сказал:
   - Поедем сегодня вечером. Отвезем продукты, погостим, а в вокресенье ночью обратно. Поедем сейчас, пока у Алеши не начались экзамены.
   Я задохнулся от неожиданности. Отец всегда так. Все сразу. Никогда не ждал праздников, чтобы сделать подарок.
   До Дондюшан, прямо на вокзал, на мотоцикле с коляской нас подвез дядя Коля Сербушка, муж Любы, младшей маминой сестры. До поезда оставалось больше часа. Я впервые свободно бродил по помещениям железнодорожного вокзала, разглядывая и читая вывески, объявления, плакаты и картины, нарисованные на стенах.
   В зале ожидания между круглыми, высокими, почти до самого потолка, печками, обшитыми железом, на стене был нарисован огромный красный флаг. А на нем портреты Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина были выписаны так, что из всех ушей было видно только одно левое ухо Сталина. Всю противоположную стену занимали изображения фруктов, овощей, арбузов, дынь, разных рыб. Справа было пшеничное поле под ярким солнцем. А слева паслись бесчисленные стада коров, овец, свиней и лошадей.
   Отец стоял в очереди к маленькому окошку, над которым крупными буквами было написано: КАССА. Наконец он подошел ко мне с билетами в руке, взял чемодан и сумку и мы вышли на перрон. Там уже стояло множество людей.
   - Как они все поместятся в поезде? Сумеем ли мы с отцом сесть? Как мне в такой толчее не потерять отца?
   Отец словно подслушал мои мысли:
   - У нас третий вагон. Это за той стрелкой. И народа там немного. Пошли. Вон уже зеленый свет. Значит, вышел из Тырново.
   Несмотря на спокойствие отца, во мне не утихало тревожное волнение. Наконец я почувствовал дрожание земли и на нас стал надвигаться огромный паровоз со слепящим прожектором впереди.
   Открылись двери и, повернув ручку, проводница, откинула полик. Он с грохотом ударился об открытые двери.
   - Ваши билеты!
   Отец вначале подсадил меня, затем вбросил в тамбур чемодан и сумку. Сам вскочил следом. Снова раздался голос проводницы:
   - Проходите! Занимайте свободные места.
   Вагон был общий. Это я узнал потом. А пока я шел к середине вагона, волоча за собой сумку и спотыкаясь об ноги и колени, сидящих у прохода. В вагоне было жарко. Воздух был спертым. Таким воздухом я дышал впервые. Вскоре меня окликнул отец:
   - Вернись! Тут свободные места.
   Свободным было только одно место внизу. Я недоуменно посмотрел на отца. Он показал на верхнюю полку:
   - Полезай туда сразу. Скоро час ночи.
   Вот те раз. Дома я в это время сплю. А тут ни в одном глазу. Я проворно залез на полку и лег. Сидеть было почти невозможно. Отец снял ремень, опоясывающий чемодан.
   - Ложись.
   Я лег головой к окну. Я и не заметил, что мы уже давно ехали. Одинокие огоньки стремительно убегали назад. Отец просунул ремень с чемодана под мой ремень и, проведя через окошко пряжки, пристегнул к длинной ручке на перегородке вагона.
   - Чтобы ты не свалился сонный.
   Чемодан и сумку поместили в багажный ящик. Сунув мне под голову вязаную кофту, отец, наконец, уселся на свободное место.
   Я решил не спать до самых Черновиц. Лежал, подставив руки под подбородок, и смотрел на плывущие в темноте огоньки, слушая мерное постукивание колес. Потом стук колес затих...
   Проснулся я оттого, что дернулся вагон. За окном вагона было уже светло. Я дернулся встать, но пояс прочно держал меня. Показалась голова отца. Он отвязал меня от ручки. Убрал пояс.
   - Проснулся? Тогда вставай. Скоро проезжаем мимо границы.
   Меня как ветром сдуло с полки. Настоящая граница! О ней я только читал в книгах и видел в кино. Особенно интересной была книга про пограничника Карацупу и его пса Ингуса. А вдруг я увижу шпиона, тайно пробирающегося через полосу в обуви, оставляющей след лошадиных копыт, да еще и задом наперед.
   Я приник в вагонному окну. Как бы не пропустить границу!
   - Граница будет видна с этой стороны. - раздался незнакомый женский голос.
   Я оглянулся. У противоположного окна сидела пожилая женщина в длинном вязанном светлом платье и очках. Таких узеньких очков я еще не видел.
   - Становись возле столика. Вот здесь. Сейчас будет Крива и граница.
   Я подошел к противоположному окну. Отец со своего места сказал:
   - Смотри! Вон колючая проволока и полоса.
   Я и сам уже видел границу. Но она оказалась совсем не такой, какой я себе ее представлял. За то время пока была граница, не то, что погони, даже пограничников не было видно. Потом была станция со смешным названием Мамалыга, а потом Новоселица. Потом вообще пошли такие названия, как будто не могли придумать более серьезное.
   Медленно проехали мимо маленькой станции с названием Острица. Это глиста такая. Маленькая и сильно чешется. У меня были такие, мама лечила. Тьфу! Потом проехали маленькую станцию, за которой было огромное село. А называется всего лишь Магала. А потом промелькнула Буда. У нас это означает шалаш. Ну и названия!
   Потом под колесами загрохотало, вагон стало раскачивать. Я вцепился в столик.
   - Это на стрелках стучит, - успокоил меня отец. - А вот Жучка, сахарный завод. Сюда в голодовку люди ездили на товарняках за жомом. Потом варили с отрубями и ели. А когда доставали жом из ям, некоторые тонули. А другие продолжали набирать оттуда же жом в мешки и увозили домой. Надо было детей кормить.
   У нас сосед здесь утонул, - подтвердила женщина в очках. - Из Секурян их поехало шесть человек. Мой старший брат ездил тоже. Старичок сосед свалился. Баграми вытащили через несколько часов. Уже темнело. А остальные набрали жом и повезли домой.
   Вдруг загрохотало сильно. За окном замелькали пролеты моста.
   - Это река Прут. - сказала женщина. - Река разделена под мостом длинным островом.
   Но я уже не слушал. Призывая отца посмотреть, я закричал:
   - Смотри! Какой огромный плот поплыл!
   По реке действительно гнали плот. Но вместо того, чтобы кинуться к окну, отец сжал губы в улыбке и покачал головой. Женщина в очках чуть улыбнулась.
   В вагоне началось оживление. Мужчины вытаскивали чемоданы и мешки, а женщина в соседнем отделении стала одевать маленькую девочку. Я повернулся к отцу:
   -Скоро станция?
   - Да, собираемся. - сказал отец.
   Но тут я обнаружил, что мы едем все так же, но в другую сторону. И встающее солнце вдруг стало светить не в спину, а прямо в глаза. Женщина в очках, вероятно, заметила мою растерянность и объяснила:
   - Мы сейчас едем в обратном направлении. Поезд повернул частично перед мостом, а окончательно уже после моста. Поэтому и солнце светит уже с другой стороны.
   - Наверное, учительница. - с уважением подумал я.
   Наконец поезд остановился. Мы стали медленно продвигаться по проходу к выходу из вагона. Вдруг я увидел Алешу. Он шел вдоль вагона, заглядывая в окна. Я стал махать ему рукой. Наконец он меня увидел. Махнув рукой, он побежал к дверям вагона.
   Наконец мы вышли в коридор, который называется тамбуром. Алеша стоял на перроне. Когда я спускался по ступенькам, он подхватил меня как маленького и опустил на перрон. Пока я привыкал к перрону, который мелко подрагивал под моими ногами, Алеша схватил чемодан и сумку. Сошел на перрон и отец. Алеша обнял сначала отца, потом меня. От него очень приятно пахло одеколоном.
   Мы вышли на привокзальную площадь. Земля перестала качаться под моими ногами. Тут была огромная толпа народа, снующего в разных направлениях. Я растерялся. Но Алеша уверенно подошел к "Победе" с шашечками на дверях и открыл двери. Меня Алеша посадил впереди, а сам с отцом разместились сзади.
   Я откинулся на спинку сиденья, как это всегда делал, садясь в "Победу" впереди председатель Анисько. Но для меня сразу же стало обозримым только небо и трамвайный провод. Я уселся прямо, стараясь видеть все, что было впереди и по сторонам.
   - На Боженко, - сказал Алеша и, немного погодя, добавил. - Двадцать два.
   Машина бесшумно тронулась. Сначала был извилистый подъем. Потом машина пошла ровно, только, сверкающая в глазах от утреннего солнца, булыжниковая мостовая, летела навстречу и врывалась под колеса "Победы". Справа я успел прочитать: Зоомагазин.
   Сразу же, при въезде на площадь снова стрелка направо и надпись: Спорт и рыболовство. Это надо запомнить. В центре площади на старинном ажурном столбе висели большие круглые часы. Потом были повороты, после которых водитель остановил "Победу" и сказал:
   - Приехали.
   Мы вышли. Водитель открыл багажник. Алеша забрал наши вещи. Отец расплатился. Поднялись на третий этаж. У двери с цифрой 12 Алеша нажал кнопку. Послышался резкий звонок. Дверь тотчас открылась. Мы вошли.
   В длинном темном коридоре я почти ничего не видел. Алеша прошел вперед. Открыл дверь и мы очутились в небольшой комнатушке. Две кровати, стол, два стула и длинная полка на стене, под которой в доску были забиты вешалки для одежды. На простенке между окнами орала радиоточка. Отец поморщился. Алеша тотчас выключил звук.
   На подоконнике стоял большой прозрачный флакон одеколона. На голубой наклейке был нарисован реактивный самолет с белым дымом сзади. А внизу было написано: В полет. Я отвинтил пробку и понюхал. Это был запах Алеши.
   Отец разгружал сумку и чемодан. Алеша вышел и сказал:
   - Сейчас будет чай.
   Отец достал зажаренную курицу и положил на тарелку в центре стола. После того, как мы поели курицы, Алеша принес три стакана чая в подстаканниках с ручками. Такие я видел только в кино. Мне очень хотелось пить. Размешав два кубика сахара, я хлебнул. Чай был вообще никудышным. Он вонял хлоркой, как вода в колодце, после того, как фельдшер сыпал туда белый порошок. Я отодвинул стакан.
   - А лимонада нет?
   Отец с Алешей засмеялись. Потом Алеша серьезно сказал:
   - Лимонад будем пить в городе.
   Странно. Как будто мы сейчас не в городе.
   После завтрака мы пошли в город. Выходя на площадь, Алеша спросил:
   - Куда мы пойдем?
   - В спорт и рыболовство, а потом в зоомагазин. Только поедем на трамвае.
   - Туда трамвай не ходит. Это совсем рядом. Надо пройти через площадь.
   Мы пошли в магазин. У меня глаза разбежались. Столько много разных крючков и лесок, поплавков и грузил. После того, как я выбрал, продавец тщательно завернул все в бумагу и поместил в небольшую картонную коробку.
   - Только смотри, не дай бог крючок очутится в обуви или еще в каком непотребном месте. Будет тебе рыбалка! - сказал отец.
   Алеша весело рассмеялся.
   - Надо же. Столько времени помнят. Еще и настроение портят. - подумал я.
   Покинув магазин, мы перешли узкую улочку. Вдоль улочки тянулся длинный дощатый забор, обклеенный афишами. Алеша показал на дом из красного кирпича без окон и дверей, с обрушенной крышей, окруженный грудами битого кирпича:
   - Это была ратуша. Во время войны в нее попали два снаряда. Так и стояла. Сейчас будут сносить. Говорят, что будут строить на этом месте очень высокое здание.
   Отец, помолчав немного, сказал:
   - Не надо сносить. Один такой дом в центре каждого города надо оставить, чтобы люди помнили. Обнести стеклянным забором и пусть стоит. А то люди быстро забывать стали.
   Потом добавил, обращаясь к Алеше:
   - А ведь всего двенадцать лет прошло. А как давно это было. А вообще, мир на земле будет, пока будут живы те, кто воевал, кто видел, как в бою падают люди, у которых дома остались семьи. А в бою люди падут, как мухи. А придут молодые, они даже не продадут, а просто пропьют страну за бутылку горилки, лишь бы их похвалили.
   Моему отцу тогда было чуть больше сорока лет.
   Потом мы пошли в зоомагазин. В огромном окне в песок была воткнута большая ветка. По ветке прыгали, перелетая, два маленьких зеленых попугайчика. Двери были закрыты на огромный висячий замок.
   - Закрыт, слава богу. - тихо сказал Алеше отец.
   Он думал, что я не слышу.
   Потом Алеша покатал нас на трамвае. Весь трамвай трясся, гудел. Особенно неприятно было на поворотах, когда навстречу нам несся другой трамвай. Я был уверен, что трамваи сейчас столкнутся. Но в самый последний миг трамваи пролетали мимо друг друга.
   Выйдя из трамвая, мы шли куда-то узкими улочками. В одном из окон за столом сидел лысый часовщик и, закрыв один глаз черной трубочкой со стеклом, рассматривал, лежащие на ладони, разобранные часы. Но Алеша указал мне на само окно. Я остолбенел. На игрушечном турнике безостановочно вертелся деревянный спортсмен, размером не больше карандаша. Он выделывал совершенно невероятные трюки и не останавливался ни на секунду.
   Рядом в стеклянном шаре без конца крутилась вертушка. Я присмотрелся. Крылышки были прикреплены к оси, которая упиралась в ямки на стекле. И все! Нет моторчика, никто не крутит. Заметил только, что одна сторона тонких крылышек была ослепительно белой, а другая абсолютно черной. В недоумении я оглянулся на Алешу. Он пояснил:
   - Вертушка крутится от света. Чем ярче свет, тем быстрее вращаются крылышки. Смотри!
   Алеша закрыл собой солнечный луч, падавший на чудо-вертушку. Вращение стало медленным. Алеша отошел, открывая вертушку солнцу. Крыльчатка снова закрутилась быстрее. Чудеса!
   - А она продается? - Я уже представил вертушку на столбике возле погреба.
   Отец с Алешей рассмеялись. Отец ответил за Алешу:
   - Продается, но надо показать школьный табель, чтобы в четвертях и за год были одни пятерки.
   - Тогда тебе никогда не видать такой вертушки. Ты вообще был круглым троечником.
   У отца отвисла челюсть. Он дико смотрел на меня.
   - Это еще откуда ты взял?
   - Так вы же сами с мамой рассказывали, какое тяжелое у тебя было детство.
  
   Действительно, когда у нас на посиделках была тетка Мария и дядя Миша Кордибановский, они рассказывали, что мама в школе была круглой отличницей, несмотря на то, что село украинское, а школа была румынская. Она до сих пор помнит все стихотворения, историю и арифметику. А отец начинал учиться в конце октября, когда заканчивал пасти овец.
   А в апреле баба София приходила в школу и упрашивала учителя Кукульского отпустить отца снова. При этом она носила Кукульскому яйца и орехи за то, чтобы тот поставил за год тройки и перевел в следующий класс. А всего классов было четыре.
  
   Отец долго смотрел на тротуар, слегка качая головой. Алеша так же долго, весело смеялся. Потом отец сказал:
   - Вот и поговори, вспомни.
   Мы вышли на большую площадь.
   - Это театральная площадь. - сказал Алеша, - На той стороне площади театр, вон то красивое здание. А налево, куда мы идем, мой медицинский институт. А обедать мы будем в кафе "Театральное".
   Мы прошли мимо института. Огромные двери, покрытые лаком, казались очень тяжелыми. По обе стороны дверей на красных табличках надписи на русском и украинском языках: Черновицкий медицинский институт. Пока я шел по городу, я читал вывески на украинском и почти все понимал. Только слова "Лазня" и "Перукарня" были для меня более чем странными.
   Мы вошли в помещение кафе. Дверь нам открыл усатый дед в черной, обшитом золотыми нитками, форме и указал на свободные столики. Все не так, как было в Сороках. Там наливали борщ за стойкой и передавали, а Алеша ставил тарелки на поднос. А тут Алеша взял лист бумаги, на которой были напечатаны названия блюд. Он что-то сказал официантке и та скрылась за простенком. Вскоре она появилась с блестящим подносом поставила на стол салаты из огурцов и три тарелки супа, в которых плавали по пять маленьких круглых котлет.
   - Я никогда еще в мае не ел огурцов. И вареных котлет тоже. Только уж очень мелкие они. Разве наешься? - пролетело в моей голове.
   Пока мы ели суп с фрикадельками, официантка принесла еще три тарелки. В каждой из них был большой кусок мяса, жаренная картошка, а на мясе еще и жареное яйцо. Вот, сейчас нормально. Хорошая учеба у Алеши. И я бы так учился. В довершение ко всему на столе появились три стакана компота. Когда мы поели, подошла официантка. Расплатился отец. Как мне показалось, обед обошелся дороговато.
   Когда мы вышли из кафе, отец сказал:
   - Посидеть бы, где нибудь. Только все лавочки прямо на солнцепеке.
   - А пойдемте в кино, - сказал Алеша. - в "Жовтне" идет интересная кинокомедия.
   Пока мы шли, я вспомнил, что жовтень это октябрь. По нашему радио АРЗ мы часто слушали Киев. В "Жовтне" очередь в кассу была большая. Алешу окликнул высокий парень, стоявший возле кассы. Алеша показал ему три пальца.
   - Это Андрей Чайка. Мы с ним учимся в одной группе. - объяснил Алеша.
   Скоро Андрей подошел к нам и отдал билеты. Алеша полез в карман. Андрей уже на ходу бросил:
   - Завтра отдашь! - и побежал к девушке, стоявшей у колонны.
   Фильм назывался "Она вас любит". Вместе с залом хохотали и мы с Алешей. Это была настоящая комедия. Только отец не смеялся. Он спал сидя, опустив подбородок на грудь. Голова его иногда резко вскидывалась, особенно когда мы громко смеялись. Мне показалось, что отец несколько раз всхрапнул.
   После кино мы вышли удовлетворенные. Особенно отец. Сказал, что хорошо отдохнул. Я тоже.
   Солнце уже склонялось к закату.
   - Пора на квартиру,- сказал отец, - будем потихоньку собираться на поезд.
   Стало грустно. Такой был день! Как быстро он прошел.
   Когда нам открыли дверь, пришлось обходить перевернутый велосипед, купленный хозяином квартиры для дочки, чуть старше меня. Хозяин пожаловался Алеше:
   - Купил велосипед, а колесо сильно трет. Надо будет завтра в ремонт.
   Я уже присмотрелся. Это был "Орленок", как у Адольфа Горина. На нем я и научился кататься. А заднее колесо не было выставлено вообще. Я обратился к хозяину:
   - Дайте ключ. Суньте свои пальцы вот сюда, как это делаю я, и держите.
   Хозяин послушно вставил два больших пальца между колесом и задней вилкой. Я попросил отца тянуть за колесо, чтобы цепь была натянутой. Я уже уверенно руководил операцией.
   Поправив пальцы хозяина, я начал зажимать гайки, с трудом переходя в узком коридоре с одной стороны велосипеда на другую. Алеша стоял в дверях комнаты и улыбался. Хитрый. Он-то знал, как это делается. Не хочет, наверное, пачкать руки.
   А мне было самому интересно. Наконец я зажал гайки до отказа. Велел хозяину убрать руки. Встав ногой на изнанку седла, я раскрутил педали. Колесо вращалось бесшумно, точно посередине.
   - Чара! Чара! Иди скорее! Колесо крутится, как новое! Какой способный и талантливый хлопчик. Прямо жених для нашей Софки! Софка! Твой велосипед готов ехать!
   В дверях кухни появилась Софка с сонными навыкате глазами и рыжими распатланными волосами. На ее лице я не увидел никакого интереса к "Орленку".
   - Мне бы площадку, как перед нашим клубом. Я бы показал, как надо кататься. - подумал я, но с достоинством промолчал. И Софка мне совершенно не понравилась. - Жених! Вот разогнался!
   Хозяин снова предложил чаю. Я отказался. Хозяин не отставал:
   - Пойдем, я тебе покажу радиолу. У нас куча пластинок.
   Это можно. Я прошел за хозяином в большую комнату. На тумбочке между диваном и кроватью стояла огромная радиола. Вот живут люди!
   Хозяин щелкнул ручкой. Скоро с правой стороны радиолы загорелся зеленый огонек. Возле круглого окошка с огоньком я прочитал "ВЭФ-Аккорд. Мне бы такую! Хозяин поднял крышку. Внутри был диск для пластинок, как у нашего патефона. Хозяин поставил пластинку. Двинул рычажок. Диск завертелся. Хозяин бережно опустил белый рычаг на край пластинки. Почти не был слышен хрип, как в патефоне у нас дома. Сначала полилась музыка, а потом чистый голос запел:
   Снова замерло все до рассвета,
   Дверь не скрипнет, не вспыхнет огонь...
   Я долго слушал множество песен Леонида Утесова, Клавдии Шульженко и много песен, которых я не слыхал по радио вообще. Потом хозяин показал, как переключать на длинные, средние и короткие волны. В комнату сквозь свист эфира врывались звуки разных радиостанций, постов, как говорили в нашем селе. Научился переключать тембр, потом снова включил проигрыватель, чем вызвал неподдельное восхищение хозяина:
   - Чара! Посмотри, я же сказал, что мальчик способный. Наша Софка на что способная, и то разучивала радиолу несколько дней.
   Наконец я сообразил спросить, как его зовут.
   - Зови меня дядя Абраша. Мы будем друзьями. Правда?
   Я кивнул. В это время в дверях хозяйской комнаты показался Алеша:
   - Пора. Пошли собираться...
   На вокзал ехали в трамвае. Вечерний город был очень торжественным и красивым. Он утопал в море разноцветных бегущих и мигающих неоновых огней.
   На вокзале отец встал в очередь за билетами. Алеша потащил меня в соседний зал, где пахло едой. Там были два буфета. Алеша купил колбасу, которую буфетчик нарезал так быстро, что у меня зарябило в глазах. Взял хлеба и две бутылки пива. Мне купил бутылку крюшона и вафельную трубочку с кремом. Такую я видел и ел впервые в жизни. Как теплое мороженое. Пришел отец с билетами. Поужинали стоя. Воду я не допил. Спросил:
   - А можно взять с собой? Допью в поезде.
   Отец купил еще одну бутылку воды на дорогу. В это время громкий женский голос, от которого я вздрогнул, объявил:
   - Внимание! Граждане пассажиры. Поезд номер сто пятьдесят один Ивано-Франковск - Одесса через две минуты прибывает на первый перронный путь. Будьте осторожны. Не оставляйте детей без присмотра.
   - Пошли! Не отставай.
   Алеша проводил нас в вагон. Оставалось еще пять минут до отправления. Это объявили уже в вагоне. Отец сказал Алеше:
   - Уже иди. Тебе еще долго ехать. Будь осторожен.
   Мы обнялись. Но Алеша не ушел сразу. Он стоял напротив нашего окна, пока не тронулся поезд. Он шагал за нашим окном, быстро отставая. Все на перроне и в поезде долго махали руками. Отец снова предложил полезть наверх. Я попросил его сделать это позже. Я хотел посмотреть на расстоянии ночные Черновцы.
   Когда поезд пересек мост, открылась панорама ночного города. Множество разноцветных огней делало его похожим на огромную и богатую новогоднюю елку. Прижавшись лбом к вагонному окну, я пытался определить, в каком месте светится окно, где живет на квартире брат.
  
   Впоследствии я не раз ездил в Черновцы с отцом и самостоятельно. В одну из таких поездок с отцом я стал свидетелем удивительной, почти невероятной встречи. Втроем мы ходили из магазина в магазин в поисках брюк для Алеши и меня. Со мной вопрос решился в первом же магазине. Нежданно меня одели в великолепный костюм серо-зеленого цвета. Даже на вырост было всего лишь чуть-чуть.
   Алеша придирчиво осматривал множество брюк, висящих на зажимах, оценивая ширину штанин и пояс. При этом материал, из которого пошиты брюки, обязательно должен был быть с только что появившимся лавсаном. Как будто его в институт без таких брюк не пустят.
   Выбрав, наконец, брюки, мы вышли из магазина. У первого же перекрестка отец внезапно повернулся и окликнул:
   - Иван!
   Невысокий плотный мужчина оглянулся. Несколько секунд он недоумевающе осматривал людей. Наконец его взгляд задержался на отце. Потом с криком бросился к отцу с раскрытыми объятиями:
   - Николай! Вот уж не надеялся!
   Они обнялись, отошли к стене здания и оживленно говорили, кого-то вспоминая. Потом Иван сделал приглашающий жест вдоль улицы. Отец отрицательно покачал головой, показывая на нас. Лицо отца все время было непривычно растерянным. Он у нас вообще никогда не терялся.
   Поговорив, Иван достал из внутреннего кармана пиджака авторучку и блокнот. Написав что-то, он вырвал листок и протянул отцу. Потом он быстро написал что-то под диктовку отца. Как выяснилось потом, обменялись адресами. Обнявшись на прощанье, они разошлись. Лицо отца не покидала растерянность, несмотря на радость от встречи.
   - Ты чего растерялся? Кто это? - спросил Алеша.
   - Понимаешь? Мне показалось, что это заготовитель со Львова. Тот приезжал к нам в колхоз весной закупать вино. Тоже Иван. А оказалось, что это мой однополчанин, с которым мы были в одном расчете во время боев за Берлин. А потом до июля нас постоянно назначали вместе в караул под Берлином, охраняли какую-то шахту. Дикусар! Только сейчас вспомнил фамилию! А он и написал! Дикусар! Сейчас работает начальником в Сторожинецком лесничестве. Почему я его окликнул? Ведь не похожи даже. Заготовитель ниже и толще.
  
   Сейчас я, как медицинский психолог, объяснил бы отцу, почему он окликнул бывшего однополчанина, не узнав его. Сработал импульс подсознательного опознавания.
  
   Но чаще отец провожал меня в Дондюшаны, покупал билет и, сажая меня в вагон, вместе с билетом вручал проводникам, дореформенных шестьдесят первого, пять рублей. Я волочил чемодан по проходу, находил место. Проводники укладывали чемодан в багажный ящик, а я старался сесть так, чтобы сидеть или лежать над моим чемоданом.
   В Черновцах меня встречал Алеша. Чаще всего в городе я был предоставлен сам себе. Алеша рассовывал по моим карманам рубли и копейки и отправлялся на занятия. А я бродил и ездил по городу, изучая его географию. Я стал ориентироваться в старых улочках, точно зная, в какую сторону мне необходимо идти.
  
   У меня тринадцатилетняя внучка Оксана. Мне было столько же, когда я ездил в Черновцы один. Мне невозможно представить, что в нынешнее лихое время ее возможно отпустить почти за двести километров. Одну. Особенно в сегодняшнюю Украину. А тогда ездили самостоятельно и девочки. Конечно, родители беспокоились, но не было страха, что ребенок останется незащищенным законом и обществом. Время было другое, и мы тоже были другими.
  
   А пока я, ничего не опасаясь, бродил по городу. На Кобылянской, целиком пешеходной улице, я заходил в бубличную, где на глазах посетителей в прозрачной камере в горячем масле жарились пышные и румяные пончики, которые подавали под сахарной пудрой.
   Я заходил во все магазины, выбирая себе канцелярские товары для следующего класса. Ходил в кино в мой любимый "Жовтень". Фильмы "Летят журавли" и "Карнавальная ночь" я впервые посмотрел в этом кинотеатре. Катался на трамвае по всему маршруту со странными тогда для меня названиями: "Прут - Рогатка".
   Познакомившись с ребятами со двора, где жил Алеша, ходил с ними пешком в глухой, почти дикий парк Шиллера. На берегу Клокучки, речушки, больше похожей на ручей, мы копали червей. А назавтра с этими же ребятами отправлялся на Прут ловить пескарей и голавлей. Иногда попадалась марена. Ее сразу выбрасывали, поджидающим поживы у воды, собакам. Говорили, что марена ядовитая.
   Меня, сельского тринадцатилетнего подростка никто не пытался толкнуть, обидеть, унизить. Никто из тех ребят не кичился своим городским происхождением. Наоборот, с любопытством расспрашивали о селе. Как растет горох, как делают творог и масло? А когда я обыграл почти весь двор в настольный теннис, меня спросили:
   - Кто твой тренер?
  
   На углу Красноармейской и Советской площади (сейчас это ул. Героев майдана и Соборная площадь) любил заходить в тир. В будни, особенно в первую половину дня, там было пусто. В городе было несколько тиров. Ходивший вперевалку, толстый заведующий в неизменной черной тюбетейке уже узнавал меня, кивая. Подавая воздушку, предупреждал:
   - Эта под обрез, а эта в центр.
   Когда я, наловчившись, стал выбивать много мишеней подряд, он, подняв мишени, молчаливо отсчитывал на упорный столик десять призовых пулек. Воздушки лежали просто так. В центре стола на тонкой цепочке был пристегнут малокалиберный пистолет. Десятизарядный. Перед поездкой в Черновцы я копил копейки на патроны.
   Отсчитав мне патроны, заведующий уходил к столику у окна, где продолжал, отвернувшись, ремонтировать разобранную воздушку. А я стрелял. Он даже не вздрагивал. Мы доверяли друг другу. Он мне, тринадцатилетнему, доверял несравненно больше.
   Вспоминая сейчас тот тир, даю себе отчет, что ту цепочку мог легко оторвать даже я, несовершеннолетний. Но такой мысли тогда у меня не возникало. А заведующий тиром меня не боялся. Не боялся и других, так как не было случая, чтобы в то время кто-либо позарился на смертоносное оружие в ДОСААФовском тире.
   Во всех спортивных магазинах свободно, по предъявлению паспорта, а еще лучше по доверенности от организации ДОСААФ с любого конца Союза, можно было приобрести воздушку за семь пятьдесят, а мелкашку за 18 рублей (цены после денежной реформы 1961 года). Сейчас на месте бывшего моего тира высятся элитные дома с сигнализацией, телекамерами и вооруженной охраной.
   Глядя на эти "достижения" цивилизации, встает немой вопрос.
   - Кто кого и почему боится?
  
   В Каетановку (Первомайск) ходили пешком за 5-6 часов. Чуть быстрее ездили на телеге. Сейчас это расстояние я покрываю менее, чем за тридцать минут спокойной езды. К сожалению, туда сейчас езжу больше на похороны. В прошлом году похоронили моего ровесника, двоюродного брата Броника Единака.
   Левую часть изумрудного луга закрыли застройки. Только в самой нижней части долины одинокое небольшое стадо гусей. Некогда заниматься. На 800 жителей села три бара и множество подпольных самогонных точек. Девятилетку "оптимизировали" в начальную четырех-классную школу.
   Зато как на дрожжах выросли два молильных дома разных сект. Перефразируя Высоцкого, сам собой напрашивается вопрос:
   - Откуда деньги, Зин?
   Патриархального уюта, царившего в селе в период моего детства и юности нет и в помине.
  
   Сложилось так, что в Дондюшанах или, как тогда говорили, на станции я живу без перерыва на учебу около пятидесяти пяти лет. На месте старого базара раскинулся давно уже старый парк. Проходя, ловлю себя на том, что взгляд упирается в место, где стояла телега, с которой дед продавал арбузы. На месте маслосырзавода - частное двухэтажное здание с романтической вывеской "Олеся". Там бар, ресторан, сауна и номера.
   Бывшая улица Сталина сейчас носит имя первого космонавта Ю. Гагарина. Как издевка, вместо отполированного временем булыжника по всей улице продольный овраг. Проехать на автомобиле, не задев днища, весьма проблематично. Гранитный полированный булыжник, покрывавший улицу, давным-давно куда-то вывезен.
   Я живу по улице Чапаева. Вероятно, в угаре перенаименований забыли подобрать новое название. Есть еще улица Дзержинского. С единственным домом и единственным номером - 33. Местные острословы мрачно шутят. Говорят, что это на всякий случай.
  
   В конце девяностых вместе с сыном Женей ездили в Сороки, к старому приятелю. Поехали в его гараж. Он оказался в глубине узкой извилистой улочки, по одной стороне которой протекал зловонный ручей. Когда выезжали обратно, по табличкам на домах я увидел, что это улица Гастелло. Номера домов сдвинулись. Дома, где жил на квартире Алеша и огородика террасой я не нашёл.
  
   О Тырново, бывшем районном центре, я не писал. Весь одноэтажный, когда-то нарядный, торжественный районный центр превратился в захолустье. А во времена моего детства я ездил со всей школой на районные школьные спартакиады, фестивали детского художественного творчества.
   Аэропорт, пекарня, в которой выпекали самый вкусный в районе хлеб, хлебоприемное предприятие, огромная нефтебаза, быткомбинат, выпускавший продукцию от мебели и заборной сетки до закаточных крышек и металлических ворот, вино-коньячный завод, межрайонная база сельхозтехники, плодоовощное предприятие, знаменитая мельница, на которую ездили молоть муку из нескольких районов.
   Районная больница на сто пятьдесят коек. Старожилы до сих пор вспоминают талантливого хирурга Марка Овсеевича Граца. Безотказный, в одном исподнем, с накинутым поверх плащом, на босу ногу обувал резиновые сапоги и через огороды бежал по вязкой грязи в отделение, когда речь шла о минутах, так важных для спасения жизни безвестного крестьянина из забытого богом глухого села.
   Чайная, где можно было по баснословно низкой цене пообедать, колбасный цех, профессиональное училище, выпускавшее специалистов по шести специальностям, свинофабрика на шесть тысяч голов.
   Работала коллективная любительская радиостанция, команду которой возглавлял мой учитель радиотехники Всеволод Семенович Завацкий. Спортсмены-радиолюбители небольшого коллектива постоянно брали призы на республиканских и всесоюзных соревнованиях по радиоспорту. Это не полный перечень того, что кануло в лету. Кому все это мешало? Сейчас в селе необузданный разгул алкоголизма и наркомании.
  
   В уютный, когда-то почти родной, Могилев-Подольский не езжу уже более двадцати лет. Не хочу. На пути к, до боли знакомым, нешироким улочкам, пологим Горбам, Карпивскому Яру, ко всему бывшему когда-то моим, старому патриархальному городу на берегу Днестра встал железобетонный заслон - таможня. Но ещё более непроницаемый барьер за эти годы вырос в моей душе.
  
   В 1974 году в половине пятого утра я вылетел из Кишинева рейсом Кишинев - Жданов (Сейчас многострадальный, ждущий апокалипсиса Мариуполь). Летел с целью договориться о месте в специализированном детском санатории для Олега, который страдал бронхиальной астмой. Не буду описывать индустриальный и в то же время живописный город на берегу Азовского моря, так как был там в течение двух часов.
   Вернувшись в аэропорт, через сорок минут я был в центре, постоянно накрытого смогом, Запорожья. В научной части медицинского института, где был объявлен конкурс в аспирантуру, мне без обиняков объяснили, что мое поступление нереально. Посоветовали попытать счастья в Минске.
   Профессора Виктора Яковлевича Гапановича я знал по совместной работе, связанной с проблемами биоимплантологии под руководством профессора Н.Н. Кузнецова. После обеда я уже был в Минске. Позвонил. Виктор Яковлевич любезно принял меня дома. К моему сожалению, он только месяц назад прошел по конкурсу на должность заведующего отделом Минского института врачебно-трудовой экспертизы. Отпустив только после того, как я у него отобедал, Виктор Яковлевич вызвал такси.
   Последним рейсом Минск - Киев в десять часов вечера я прилетел в Борисполь. Переночевал там же, в гостинице аэропорта. На следующий день, погуляв по Крещатику, побывав с экскурсией в Киево-Печерской лавре, поездом Москва-Кишинев я вернулся домой.
  
   Я ездил и летал по моей стране. От Бреста до Владивостока. Всюду я чувствовал себя своим. Попробуй я сейчас за одни сутки четыре раза пересечь границы нескольких государств. Кому все это мешало?
  
  
  
  
  
  
  
  
  

Без отчетливых ран и контузий

Нынче всюду страдают без меры

Инвалиды высоких иллюзий,

Погорельцы надежды и веры

И. Гуверман

Что имеем - не храним...

  
   С Подолья в Бессарабию в конце позапрошлого века переселился множественный клан Мищишиных. Переехав, расселились, образовав в составе других переселенцев, три родственных села: Елизаветовку, Каетановку (Первомайск) и Димитрешты (Новые Аснашаны) Дрокиевского района.
   В Заречанке Мищишины в большинстве своем были расселены на крутом склоне, выходящем на левый берег речки Жванчик. Клан состоял из родственных семей, среди которых были родные, двоюродные, троюродные и более дальние родственные связи. Сказать, что клан был бедным, значит ничего не сказать.
   Некоторые дома в этой части села до конца девятнадцатого века состояли из только одной построенной стены, являющейся фасадом. Остальная часть хаты была была врыта в крутой склон. Глубина врытой части зависела от количества комнат и численности семьи. По мере прибавления семейства часто дома расширялись за счет вновь отрытых новых комнат. Отрытая глина сбрасывалась вниз по крутому берегу речки.
   В некоторых домах, больше напоминавших землянки, дымоходы выходили прямо на склон, выше самого жилища. Зимой, когда дул западный ветер, помещение заполнялось едким дымом. За зиму лица детей, умывавшихся, вероятно, от случая к случаю, казались черными. Сверкали белизной только зубы и белки глаз.
   Весной, когда солнце поднималось выше и грело дольше, на пригрев, на самый гребень пригорка забирались дети. На фоне весеннего неба выделялись четкие силуэты разновозрастной детворы. Поскольку семьи были многодетными, то на весеннем пригреве выстраивалась целая вереница детских фигурок. Как множество воробьёв, один в один, присевших на гребне конька крыши дома.
   Живущие на долине, глядели поверх густых зарослей трощи (тростника) на другой, более крутой берег Жванчика. Окидывая взглядом длинный ряд детей, подставляющих свои лица теплым лучам весеннего солнца, говорили:
   - Дивись, дидьки вилизли. Мабуть весна прийшла.
   Так и укрепилась на многие десятилетия за частью многочисленного клана Мищишиных прозвище дидьки (лешие, дьяволы, бесы). По другой версии, прозвище произошло от характерологических особенностей части членов клана. Другую часть клана разделили Пендеки и Гуни (Гунячины). Сами дидьки ветвились на шутей и ещё каких-то предков, скрытых историей. Шути, в свою очередь, делились на рогатых (червоных) и безрогих.
  
   Пусть простит меня читатель в этой "глубокомысленной" генеалогии "арийских" прозвищ моих предков. Возможно в моем рассказе есть какие-то неточности. Собираю всё по крохам. Много ценной информации я почерпнул от старожилов, помнящих переехавших с Лячины ещё молодыми. Трезвый ум и великолепная память Анны Степановны Ткачук-Бурак и Любови Михайловны Адамчук-Брузницкой не раз помогали мне расставить точки над "i" в разрешении генеалогических проблем моего села. .
   Старожилов-переселенцев уже нет. А, бывает, потомки, пытаясь мне помочь, без остатка вписываются в рассказ гениального Антона Павловича Чехова "Радость". Я с удовлетворением приму критику и тут же исправлю. А ещё лучше, пусть кто-либо, прочитав, опишет объективнее. С беспощадным указанием моих погрешностей.
  
   В самом начале восьмидесятых, заканчивая заочную аспирантуру в Тернопольском медицинском институте я несколько раз проезжал на автомобиле места, откуда в конце девятнадцатого века переехали в Бессарабию мои предки. Это села Заречанка, Драганивка, Летава и Гуков Чемировецкого района Хмельницкой области.
   Само название Драганивки происходит от слова драган. Имена Драган и Драгомир у южных славян имеют тюркское происхождение. Расположенный в регионе Хотин означает большую рыбу. А название сел Кадиевка и Кадиевцы берет своё начало от слова "кадий" - муссульманский судья.
   О частичной близости населения местности к тюркским истокам, о чём я писал в главе "За Сибиром сонце сходить", говорит и название большого древнего села, расположенного в пяти километрах к югу от Драганивки - Кочубеева. По одной версии сама фамилия Кочубей (Кучук-бей) означает маленький щенок. По другой - Кочубей (Кошу-бей) - кочевой князь тюркского племени, обласканный Петром Первым, соперник Ивана Мазепы.
   Заречанка находится на трассе, как и примыкающий к Скале Подольской - Гуков. Летава расположена в стороне от трассы на восток в трёх километрах, а к югу Заречанка переходит в Драганивку, частью своей спрятавшуюся в глубокой излучине речки Жванчик. Из Драганивки переехали в Бессарабию мои предки Единаки.
   Остановившись в центре Заречанки я увидел большой стенд с фотографиями "Они сражались за Родину". Не видя еще надписей с фамилиями, многие лица показались мне знакомыми. Приблизившись, я с удивлением прочитал: Навроцкий, Брузницкий, Горман, Гормак (у нас уже Гормах), Жилюк.
   Поскольку фамилии Единак я на стенде не увидел, спросил, приблизившихся двух мужчин:
   - Скажите, пожалуйста, в селе Единаки живут?
   Посмотрев друг на друга, мужики замялись. Один неуверенно сказал:
   - То мабудь в Драганивци.
   Другой, подумав, спросил:
   - А призвиско (прозвище) яке?
   Не зная прозвища Единаков, я вспомнил, что моих предков по маме звали дидьками.
   - А дидьки у вас есть?
   Один из мужчин округлил глаза. Другой, указав на него пальцем, без паузы промолвил:
   - Ото вiн дiдько!
   Пришлось срочно объяснять, что я сам дiдько по матери.
  
   К числу безрогих дитькив относился многочисленный род, в котором вырос мой дед Михасько. Он рос старшим в числе десятерых братьев и сестер. В их числе был младший брат Иванко (Иван), женившийся на Любени, старшей дочери старого Греця (Григория) Парового и Фроньки (Ефросиньи) Жилюк, родной сестры моей бабы Софии.
   Пошли дети. Александр, Михаил, Люба, Манька (Мария), Сергей. С раннего детства я знал, что они двоюродные братья и сестры моей мамы. И лишь позже я узнал, что с другой стороны, они являются двоюродными племянниками моего отца со стороны бабы Софии, о чем выше я упомянул.
  
   Я еще не ходил в школу, когда с разрешения родителей и без оного я бегал в самую верхнюю часть села, где жила тетка Павлина, старшая сестра отца. Каждый раз я пробегал мимо широкого, огороженного дощатым забором подворья старого усатого Олексы Гормаха. Возившаяся по хозяйству невестка Люба, племянница деда Михася, дочь Ивана, часто меня окликала:
   - Знову до цётки Павлины?
   Моя "высокая" воспитанность позволяла мне даже не отвечать на такие, как мне казалось, бессмысленные вопросы.
   - Как будто не знает, что мне некуда больше идти. - думал я.
   Но предпочитал не отвечать. Тётя Люба подходила к забору и опиралась на него левым локтем. В правой руке она держала двух-трёхлетнего сына, моего тёзку Женю. По ту сторону улицы, задрав подолы юбок выше колена, ногами месили глину двоюродные сёстры - тётя Нина Навроцкая (дочь старого Матия Тхорика) и тётя Павлина Единак (Дочь Штефанины (Степана Тхорика).
   - Що соби думают Никола с Ганею, коли вiдпускают таку малиньку дитину так далеко.- озабоченно вопрошала тётя Люба.
   Не знает она, что меня никто и не отпускал. Оба родители в поле, на колхозных работах. Так, что я сам решал, куда и когда мне ходить. А уходя от тетки Павлины, я уже два раза бегал на Куболту. А возвращался домой мимо лесополосы через конюшню. На конюшне мне всегда было интереснее, чем дома.
   А один раз я бегал мимо лесополосы по дороге на Мошаны. Но, пробежав до разрыва в посадке за селом, мне показалось, что по кукурузе за лесополосой кто-то бежит наперегонки со мной. Я остановился. По ту сторону лесополосы тоже остановились. Я снова побежал. За лесополосой снова зашелестело. Не думая, я мгновенно повернул обратно. Бежал так, что воздуха не хватало. Оглянулся, только добежав до колодца Никифора Пастуха. За мной никто не гнался. Отстали, наверное...
   Но опасность ждала меня с другой стороны. Послышался дробный топот копыт. Я оглянулся. Ко мне бежала, пасшаяся вокруг колодца, старая Никифорова коза с единственным огромным, сильно загнутым назад, рогом. Этот страшный рог был нацелен на то, что находилось у меня ниже спины. Этого было достаточно, чтобы через мгновения я очутился у калитки тетки Павлины. А козу возле колодца остановила длинная веревка, на которую она была привязана. Развернувшись и натягивая веревку, коза с сожалением смотрела в мою сторону.
   Но я предпочитал об этом никому не рассказывать. Если узнают родители, будет похлеще, чем встреча с Никифоровой козой.
   Став старше, я понял, что за мной никто не гнался. Скорее это был быстро сменяющийся шелест листвы в лесополосе.
   А чаще тётя Люба подзывала меня к забору. Она рассказывала, что она сестра моей мамы. Я это уже знал, но она часто начинала разговор с родственных связей. Подробно расспрашивала, что делают родители? Как учится Алеша? В каком он классе? А к осени поближе доставала из кармана капота (халата) и протягивала мне через забор несколько продолговатых слив или пару небольших терпких яблок.
  
   Но мне больше нравилось, когда во дворе был её муж - дядя Ананий. Он тоже расспрашивал меня. Но после его вопросов становилось очень весело и мне в таких случаях не хотелось уходить.
   Дядя Ананий был очень весёлым и добрым. Как-то в школе нас вывели за огороды на убранное колхозное картофельное поле. Взрослые дяди пахали. Каждый плуг тянула пара лошадей. А нам, второклассникам, надо было собирать за плугом оставшиеся редкие небольшие клубни, которые мы кидали в вёдра. В конце каждого ряда мы высыпали несколько картофелинок на кучки вдоль межи. Мне выпало счастье работать с дядей Ананием.
   Очень скоро мне надоело нагибаться за мелкими, как вишня, клубнями. Тем более, что дома я вообще не любил собирать картошку, даже крупную. Вскоре я стал нагибаться только за более крупными клубнями. Но их было очень мало, два - три на целый длинный ряд. Да и поясница неприятно заныла. Тоска...
   Выручил меня дядя Ананий. Он велел мне повесить ведро на крючок на плуге. В тот крючок пахари вставляли естек (ручной чистик) для плуга. Чтобы вовремя очищать лемех от грязи. Когда я повесил, он сказал, что картошки почти нет и я должен ходить за плугом и петь разные песни, которые я знаю. Погромче. Так и работали мы с ним в поте лица до самого обеда. Я пел, я дядя Ананий пахал. Ему было очень весело. В такие минуты его скошенный левый глаз смотрел лукаво и ободряюще. От этого мне было еще веселее. Я старался. Да и всем остальным пахарям тоже было весело.
   Не было весело только пионервожатой Анастасии Михайловне Савчук, жившей через дорогу от нас. В тот день она вывела нас в поле. Но её я не боялся. Она училась с братом Алешей в одном классе. Алёша помогал ей решать задачи. А я называл её Анастасией Михайловной только в школе. Дома я называл её Стасей, несмотря на то, что мама велела называть её по имени отчеству всегда и всюду. Но сейчас она смотрела на меня недобро и молчала. А в конце на тоненькой тетради она выставила нам оценки по труду. Единственная из класса двойка была моей. За что?! Я так старательно пел!
  
   Уже много позже, когда я учился в Дондюшанской школе, домой мы ездили на грузовой машине с будкой с молокозавода. Дядя Ананий с Борей Рябчинским сдавали молоко от колхоза. Каждый раз, как только я забирался в кузов, дядя Ананий спрашивал:
   - Коли поiдем ворате бараболю?
   И всем было весело до самой Елизаветовки.
  
   Знакомство со второй дочерью Ивана, Манькой, началось со скандала в доме моей бабы Явдохи. В зимнее воскресенье я с Броником Единаком и Мишкой Бенгой катались возле старого Василя Довганя по, укатанной до стеклянного блеска, дороге. Катались на подошвах собственных сапог. У нас с Броником карманы были наполнены жаренными семечками. У Мишки было пусто. Но, катаясь, семечки мы лузгали втроём.
   Подошедшая Валя Твердохлеб, дочка Маньки попросила семечек. Я не успел сунуть руку в карман. Меня опередил Броник. Он дал мне горсть семечек, которые, чтобы не расходовать свои, более крупные, я насыпал в ладонь девочки. Валя положила в рот семечку, раскусила её, выплюнула шелуху и стала жевать. Внезапно, горько расплакавшись, побежала домой. Броник с Мишкой весело рассмеялись и побежали к Бронику домой. Мне одному было скучно, и я пошел к бабе Явдохе.
   Скоро пришла Манька. Показывая на меня, взывала к бабе Явдохе:
   - Дивиться, стрейно! От ци обеванци не нагодували минi дитину зернетами з перцём?
   Отбиваться было бесполезно. А тут подошла моя мама. Получил по полной. За убежавших друзей тоже. Оказывается, во втором кармане Броника были семечки, натёртые красным перцем. Но это было в далёком детстве.
  
   А потом Манька, кухарившая на многих свадьбах вместе с бабой Явдохой, готовила стравы как на свадьбе брата Алёши, так и на моей. Сама нездоровая, не жалуясь, приходила раньше всех и уходила позже, пока не была вымыта и отдана последняя тарелка. Сама уже пожилая, больная, Манька готовила на похоронах и поминках обоих моих родителей.
   Спасибо. Пусть Земля ей будет пухом.
  
   Имя Мишка Групан я услышал в нашей семье впервые в возрасте пяти лет. После очередной побелки мама вынесла из нежилой комнаты фотографии в больших рамах. Вынув фотографии, рамки вынесла на улицу и старательно красила, тщательно растирая свежий слой краски. После высыхания разложила фотографии и прижала куском картона с тыльной стороны. Потом, прижимая картон к стеклу, аккуратно забила по кругу в старые дырочки по несколько маленьких гвоздей. Затем снова вывесила рамки с фотографиями на стены, подвязывая сзади длинными веревочками. Вывешенные рамки висели в слегка наклонном положении.
   Я любил подолгу рассматривать фотографии после того, как мама их переклеивала или переставляла и снова помещала на стены. Каждый раз они сразу становились малознакомыми и казались более интересными. С малых лет я знал всех родственников по фотографиям. Если что-то было неясно, мама тотчас принималась рассказывать, кто есть кто, кем приходятся нам, где живут.
   Однажды, после того, как мама развесила все фотографии по стенам, к нам зашёл, часто приходивший к отцу, его двоюродный брат Николай Паровой, племянник нашей бабы Софии. Но все его упорно звали Толя Грецив. Прославился он тем, что однажды, купив поросёнка, он обильно кормил его и лелеял. Но поросёнок не рос, не набирал в весе. Росло только рыло, постоянно удлиняясь и выгибаясь кверху.
   В один день Толя налил в тазик поросёнка запаренной дерти. Подойдя, поросёнок, понюхав, похрюкал и отошёл. Нарвав сочного молодого щира, Толя бросил его кабанчику. Тот, старательно обнюхав, справил на охапке лакомой травы малую нужду. Толя открыл стодолу. В самом углу стоял черенок от сломанной лопаты. Взяв черенок, Толя мелко потряс им в воздухе. Держа в опущенной руке, пошел к загончику...
   Развязку видели соседи, прашевавшие в своих огородах. На верёвке, затянутой "зашмургом" на задней ноге, Толя тащил неподвижное тело поросёнка в недалёкую лесополосу. Домой вернулся без поросёнка и без верёвки.
   Особенно возмущалась, видевшая происшедшее, близкая соседка Анелька Кордибановская, востребованная модистка, обшивавшая добрую половину села:
   - Еще в позапрошлом году позычил у Яська полтора кило мяса от лопатки. Не мог зарезать, ошмалить и вернуть долг!?
   А Нянек (Валерий Паровой), родной племянник дяди Толи Грецива, учившийся в седьмом классе, сказал, что если бы его позвали, он бы заколол, ошмалил и разделал поросёнка просто за так. Надо было только попросить классную руководительницу отпустить Нянэка с уроков с самого утра. После обеда положено отдыхать...
  
   Вошедший в комнату, дядя Толя Грецив, осмотрев потолок и стены, остановил свой взор на фотографиях.
   - То не Групан робив тобi таки файнi рамка?
   Мама называвшая своего двоюродного брата не иначе как "Мишка стрея Ивана", деликатно ответила:
   - Ещё в тридцать девятом Мишка сделал эти рамки и подарил, когда Алёше исполнился год.
   - А минi вже таки дуже довго робе. Всё матерiала не пiдбере.
   Только сейчас я увидел рамки, которым так много лет и в которых много лет висели на стене семейные фотографии. Раньше я их просто не замечал, хотя смотрел на них каждый день. Надо же!
   Это как крючок, похожий на маленькую коцюбу, постоянно лежавшую на припечке. Я его видел только тогда, когда мама брала его в руки и тянула с каким-то особым звоном по плите. Потом уже с совершенно другим звуком поправляла кружки конфорки, чистила поддувало или подвигала горячую заслонку к устью печи. Уже засыпая в постели, я безошибочно определял, что мама сейчас делает с коцюбкой. А в остальное время, глядя на плиту, коцюбки я просто не видел.
   Рамок было две. У них были совершенно одинаковые размеры. Но только сейчас я вдруг увидел, что рамки совершенно разные. Окрашенные цинковыми белилами, рамочки приобрели очень нарядный вид. А черные бусинки глаз придавали птицам почти живой вид. Вот только птицы были разные.
   Одну рамку венчали два голубя, сидящие, как говорят, лицом друг к другу. Клювики голубей были так близки, что, кажется, птицы целовались. А перья были вырезаны так, что казались совершенно гладкими и подчеркивали нежность самих голубков. Поверх второй рамки, как на ветке, сидели два орла. В отличие от голубков, смотрящих друг на друга, орлы, круто изогнув шеи, смотрели в противоположные стороны. Форма головы, наклон, погнутые книзу клювы с дугообразной расщелиной сообщали птицам свирепость. Окрашенные теми же белилами, перья орлов были мелкими и казались другого цвета. Глядя на птиц, я удивлялся:
   - Как можно так точно вырезать?
   Тогда же я узнал, что дядя Мишка Групан приходится двоюродным братом моей маме, как Тавик или Боря мне. Уже в школе я узнал, что фамилия дяди Миши - Мищишин. А Групан - это просто его так называют. Как Ваню Василька Горина - Жуком, Алёшу Кугута - Билым, а нашу семью - жидами. Всё встало на свои места. Если отец на листке бумаги в сенях, бравших в долг мясо записывал Поляком, Групаном и Цойлой, то мама, сама родом, как и дядя Миша, с Дидькив, не любила прозвищ. Она рассказывала, что мода на прозвища привезена ещё с Лячины. А еще, рассказывала мама, такой дичины и дурости с именами и прозвищами нет ни в одном селе округи. Каждый раз после этих слов мамы мне становилось обидно за всё моё село.
  
   Что касается Лячины, то старожилы упорно называли так район, с территории которого переехали наши села. Перелопатив интернет, я не нашёл чёткого и вразумительного ответа на этот вопрос. Скорее всего Лячина (Ляшена) была определена как местность, территория, на которой преимущественно проживали ляхи (поляки, поляне - западные славяне).
   В 1964 - 65 годах, работая до поступления в медицинский институт в Мошанской школе лаборантом и учителем географии, я не раз, отвернувшись к шкафам с наглядными пособиями, слышал яростный шепот девятиклассниц, отбивавшихся от одноклассников, в которых уже бушевали возрастные бури. Но я то всё прекрасно видел в отражении стекла в дверцах шкафа!
   - Сиди тихо, не чипай! Не дурiй! Бо лях буде сварити (ругать)!
   Лях - это я. Жители окрестных украинских сёл - Мошан и Боросян упорно называли жителей Елизаветовки ляхами. Жители же ближайших молдавских сел всегда называли моих земляков рус (множ. - рушь) - русский. Так и живем уже второй век. Для одних - ляхи, для других - русские.
  
   Все сказанное дядей Мишей, даже в шутку, было продуманным и весомым. Его наблюдательность была, можно сказать, совершенной. С четырехклассным образованием румынской школы, он, будучи столяром, строителем, печником, быстро, чаще в уме вычислял площадь и кубатуру древесины, кирпича, камня, жести.
   Я был в четвёртом классе, когда пришла очередь удивляться и дяде Мише. Однажды, за какую-то провинность я был оставлен сидеть в классе после уроков. Во времена моего детства была такая воспитательная форма наказания. Оставленных после уроков собирали в одну из классных комнат, в которой учитель подолгу объяснял наказанным за незнание пройденный урок. Слушать должны были и наказанные за нарушение дисциплины и другие проступки.
   Тогда Иван Фёдорович Папуша упорно вдалбливал оставленным семиклассникам способ определения площади различных по форме треугольников. Тот день оказался первым в моей жизни уроком геометрии. К концу отбывания срока на моём месте лишения свободы, я уже знал: что такое треугольник, катеты и гипотенуза, периметр любой геометрической фигуры и, наконец, площадь треугольников различной формы. Я научился опускать перпендикуляр и определять высоту треугольников как с тупым, так и с острым углами.
   Стала откровением возможность разделить многоугольник на треугольники. А ещё Иван Фёдорович тогда сказал, что настоящий математик строит и вычисляет все фигуры с помощью циркуля и линейки, ровной только с одной стороны без делений. И, что даже линейку можно превратить в циркуль. Это было удивительно интересно.
   Придя домой, я вытащил из массивной шуфляды платяного шкафа Алешины старые учебники. В том числе и по геометрии. Самым лучшим и понятным оказался учебник геометрии для шестого класса. До позднего вечера медленно листал его, погружаясь в волшебный мир геометрических фигур. Многое было непонятно, но всё было очень занятно.
   Однажды зимним вечером у нас собрались взрослые, среди которых был дядя Миша, Толя Грецив и ближайший сосед Николай Гусаков. Слушали радио. За разговором зашла речь о моей учебе. Надо же, когда они входили в наш дом, мама, не церемонясь, выговаривала мне за небрежно выполненное домашнее задание.
   С этого и пошёл разговор. Как хорошо учится Алёша, скоро будет фельдшером, а Женик... Женик будет хвосты быкам крутить или собак по селу гонять будет вместе с Броником Петра Якового и Мишкой Бенгой. Броник Петра Якового - это мой троюродный брат Броник Единак, учившийся со мной в одном классе. Слова эти не вызвали в душе моей никаких честолюбивых порывов. Совершенно! Хвостов я ещё, правда, быкам не крутил, но собак гонял с удовольствием. Лишь позже достиг моего разума истинный смысл разговора.
   Дядя Миша, спросив какие оценки у меня по арифметике, нарисовал доску, даже узоры вывел. А потом предложил мне определить площадь нарисованной доски, указав размеры. Посмотрев на рисунок, я спросил:
   - А яка за груба дошка?
   Все, включая моих родителей, рассмеялись. Но дядя Миша, улыбнувшись, сказал:
   - Пусть будет двадцатка. Два сантиметра. - и пожал плечами.
   Через пару минут я протянул лист, исписанный числами, и сказал:
   - Столько-то.
   Дядя Миша довольно хмыкнул и с гордым видом написал свой результат. Его результат оказался в два с лишним раза меньше моего. Почему?.. Ага! Вот почему!
   - Так вы высчитали площадь только одного боку, а у доски их целых шесть.
   Все гости склонились над тетрадным листком. Дядя Миша стал пересчитывать. Потом все числа сложил в столбик. Через минуту комментарии были излишними.
   Затем дядя Миша нарисовал прямоугольный треугольник и, оставив те же размеры, спросил:
   - А если доска клином?
   Это мы в уме. Площадь широкой стороны разделил на два.  
   - Да-а... - только и сказал дядя Миша.
   Но дядя Никола Гусаков, все годы работавший в колхозе землемером, не унимался:
   - А вот тако... Скiлько тут буде гектарив? - после чего нарисовал поле и у каждого края написал по цифре.
   Дядя Миша вмешался:
   - Лешайте, Неколо! Хвате! То не для дитины. И так добре знае.
   Я залез на лежанку. Взял линейку и чистый листок в клетку. Всмотрелся. Хорошо подходят две клеточки на сто метров. Как раз один сантиметр. Четыре клеточки, две прямо, а две в сторону, сто на сто - один гектар. Это мне Тавик говорил! Нарисовал. Получился, помню, неправильный четырехугольник, совсем как тот, что рисовал сосед. Долго не подходила по размерам четвёртая сторона, пока не догадался использовать линейку, как циркуль. Так соединил стороны последнего угла. Но тут нельзя просто умножить длину на высоту! Как-то сама собой пришла мысль разделить четырёхугольник на два треугольника. Перпендикуляры удачно опустились на одну общую сторону. Измерил высоту каждого треугольника. А дальше - совсем просто! Вот площадь каждого треугольника. Потом сложил. Послюнявив химический карандаш, написал. Чтобы было отчётливее. Не слезая, протянул с лежанки лист.
   Гусаков полез во внутренний карман кафтана. Вытащил сложенную вдвое вдоль, потёртую ученическую тетрадь. Открыл. Поводя пальцем по страницам, долго искал. Наконец выпрямился:
   - ... ... ... твою мать! Зэмлистроитиль з райсполкому з Тэрнове довше щетав то самэ поле в Понорах. Тай ше скiлько находелеси з метровкою по полю. Як те щетав? А ну, каже! Показуй!
   Быть в роли учителя и объяснять мне нравилось всегда. А особенно, если я сам знал то, о чём меня спрашивали. Спустившись с лежанки, сел за стол. Дядя Миша геометрию поля освоил сразу. Потом, наконец, сказал, что понял и землемер дядя Никола. Дядя Толя Грецив не вмешивался. Только в конце, прицокнув языком, сказал:
   - От жидик!
   Потом долго дядя Никола Гусаков давал мне задания. Выполняя их, я, скорее всего, вычислил, все колхозные пахотные и не пахотные площади. Когда он уходил, мама отворачивалась к плите. Плечи её коротко сотрясались. Это означало, что моей маме очень весело!
  
   Следующим летом отец, поехав навестить Алешу, привёз из Черновиц комплект для кафельной печки. Кафельных печек в селе ешё не было. Нужен был мастер. Дядя Симон, живший в Диметрештах и бывший печником, тогда кафельных печек ещё не возводил. На месте мастеров не нашлось.
   Уже летом, вернувшись из очередной поездки в Черновцы, отец приехал не один. Рядом на пороге дома стоял приехавший с ним печник. Лет пятидесяти, одетый в потёртое солдатское ХБ, не по сезону летом на ногах были кирзовые сапоги. За плечами был увесистый выцветший рюкзак, наполненный инструментами. Наш дом сразу же пропитался запахом немытых ног, сопревших портянок и сапог. А следующим утром мама, вытащив подушку на улицу, долго изучала её. Выбив, за прищепки повесила сушить до вечера.
   Спросив, где будет стоять печка, долго мерил, считал, потом снова мерил. Потом отец старательно выпиливал доски в полу, укорачивая лигари (лаги). Потом заливал фундамент под печку, выравнивал под ватерпас. Мастер больше стоял в стороне и смотрел. Мама вначале посмеивалась.
   Подсчитав пакеты с кафелем, мастер взялся за дело. Работал очень медленно. Сначала укладывал ряд-два огнеупорных кирпичей, потом с помощью проволочных крючков и петель, крепил, заполненные глиняным раствором, кафелины. После каждой уложенной кафелины садился на низенький табурет и подолгу курил. Обедал не спеша. К обеду обожал стопку сливянки. После обеда час-другой спал на топчане под старой грушей.
   Однажды к нам зашёл дядя Миша. Мама еще во дворе тихо попросила его:
   - Мишка, подивись за роботой сэго майстра. Ты розбираешьси. Мини здается, шо вiн дуже помало робе. В мени всё вже кипит.
   Дядя Миша долго наблюдал за работой мастера. Потом молча пересчитал взглядом уложенные кафелины и еще лежащие в картонных пакетах. Когда пришел отец, дядя Миша вышел за ним на улицу. Вполголоса сказал:
   - Николо, тебе больше, чем на ряд, не хватит кафеля. Я подсчитал.
   Отец не поверил. Зашли в дом, стали считать. Точно. Не хватает, и много.
   - Как же так? - вопрошал отец у мастера.
   Тот пожимал плечами:
   - Мабуть купили менше...
   Стали мерять и считать заново. Оказывается мастер на одну кафелину увеличил длину всей печки.
   Отец попросил дядю Мишу пару дней присмотреть за мастером, а сам поехал в Черновцы. Вечером следующего дня отец привез в пакетах недостающий кафель. За эти два дня дядя Миша с удовольствием включился в процесс воздвижения печки, на ходу осваивая профессию кафельщика. Быстрыми темпами строительства печки мастер был недоволен, чего, кстати, не скрывал.
   Однажды в саду дядя Миша сказал:
   - Николо! Это какой-то тёмный человек. Он хорошо знает все, что касается леса. А среди людей, как будто и не жил. Наверное, какой-то бандера.
   Наконец печка, благодаря дяде Мише, была достроена. Мастер, неохотно собрав свой рюкзак, уехал. Отец проводил его до станции, купив, по предварительной договоренности, билет до Черновиц.
  
   После отъезда взрослые ещё пару недель говорили о загадочном мастере. Бандеровец он или нет, яснее не стало. Сейчас я полагаю, что скорее всего это был бомжевавший одинокий человек, который, столоваясь довольно обильно три раза в день, да ещё со стопкой сливянки, просто тянул время.
  
   С тех пор отец ещё два раза переделывал кафельную печь. Оба раза перестраивал её дядя Миша. Воздвигал печку дядя Миша за полтора-два дня.
  
   В семидесятом брат Алёша, работавший тогда заместителем главного врача района, достраивал новый дом. Двери и окна делал дядя Миша. Когда он приступил к остеклению окон, я, будучи студентом, ему помогал. Тогда я узнал, что окна, двери и полы родительского дома в Елизаветовке в тридцать девятом делал дядя Миша. А позже, в сорок восьмом, после ограбления дома двоюродной сестры мамы - Анны Гудема-Брузницкой, в нежилой комнате нашего дома дядя Миша установил ставни со штангой по диагонали. Сделанные добротно и плотно закрываясь, эти ставни впоследствии здорово помогали мне, когда я осваивал мастерство фотографии.
   Окна и двери моего, построенного в семьдесят пятом, дома так же делал дядя Миша. Материал на окна он забраковал, мотивируя непригодностью для них архангельской ели. Древесина была настолько рыхлой, что прижатая стамеска погружалась в дерево довольно глубоко, сминая, а не разрезая его. Отец тогда настоял на своём. Двери, изготовленные тогда из сибирской древесины, звенящие, как гитара и пускающие смолу, стоят до сих пор. Окна, всё же прослужившие сорок лет, в прошлом году я сменил на современные стеклопакеты с термо- и звукоизоляцией.
   Уже на склоне лет дядя Миша сконструировал почти миниатюрную многофункциональную веялку, позволяющую очищать семена от размеров с фасоль до макового зерна. Я видел её в работе. Использовав вместо шарниров с подшипниками эластичные прорезиненные ленты, дядя Миша добился малошумной работы веялки, практически, без износа деталей. А вместо прашовки сапой, придумал и сконструировал оригинальный ручной культиватор.
   На похоронах каждого из родителей дядя Миша, сам немолодой, активно помогал. Гробы обоих родителей бархатом, атласом и бахромой обивал дядя Миша.
   А сейчас уже нет и его. Пусть земля ему будет пухом. А мы будем помнить.
  
   Мне было около пяти лет, когда я познакомился с самым старшим из братьев Мищишиных - Александром. Каждого Александра в нашем селе в те годы звали Сяней. Как я ему тогда был благодарен!
   Шла вторая половина зимы пятьдесят первого. Суровой и длительной. По рассказам родителей, снега не таяли до конца марта. Удивительно, но события того дня запомнились. Я только что вернулся со двора. Начинало темнеть. Мама, сдёрнув с моих ног черные валеночки в таких же черных галошиках, привезенных отцом из Могилёва, подсадила меня на высокую, за печью, кровать. Валенки велела положить в теплую нишу под лежанкой. Чтобы до утра высохли и на второй день были тёплыми.
   Тринадцатилетний Алеша был на печке. Скорее всего, при свете керосиновой лампы, учил уроки. Несмотря на выдающиеся способности, Алёша учился очень старательно. Подолгу и всегда тщательно выполнял домашние задания. А к вечеру к нам приходили Савчукова Стася и Лозик. Сначала переписывали, а потом Алёша им подробно всё объяснял.
   Услышав, что я взобрался на кровать, Алёша отставил книгу и стал показывать мне "кино". Это было в те годы модное теневое представление. Между лампой и стеной, либо занавеской с помощью рук, двигая пальцами, Алёша проецировал на задёрнутую занавеску двигающиеся звериные тени. Самого Алёши и лампы не было видно, но по занавеске двигались гуси, зайцы, петух с высоким гребнем. Но страшнее всех были волк, верблюд и рогатый козёл.
   Я давно знал, что это всё сам Алёша, но было жутко до нудьги в животе. Я резко отдернул занавеску и замахнулся валенком. Алёша отскочил вглубь печки, в самый угол. Я швырнул валенок. Алёша уклонился и мимо меня спрыгнул на кровать. Пока я поднимал второй валенок, он встал на подоконник. Вероятно, надеялся, что у меня хватит соображения, и я не стану швырять обувь в сторону окна. Не тут-то было! Я с силой швырнул валенок, обутый в галошу. Вместо того, чтобы поймать, Алёша оперативно увернулся от валенка. Звон стекла... и валенок зарылся в глубокий снег перед нашим домом.
   Услышав звон разбитого стекла, отец поспешил в дом. Последовал короткий разбор полёта валенка, после чего отец, наскоро одевшись, убежал. А мороз, по рассказам родителей, был далеко за минус десять. Мама, ругая нас нас обоих, вынула осколки и заткнула разбитый проём старым одеялом. Вскоре явился отец. С ним и был дядя Сяня, работавший тогда в колхозе бригадиром строительной бригады. Сняв размер, он ушёл. Отец в это время вынимал последние осколки разбитого окна. Ножом скоблил замазку.
   Вскоре пришёл дядя Сяня с двумя кусками вырезанного стекла. Вставил очень быстро. Поскольку кита (замазки) не было, зашпаклевал замазкой из теста. До весны.
  
   В шестьдесят втором отец купил сервант. По тем временам - вещь в селе редкая и дорогая. Задняя стенка надставки была зеркальной. Приготовив место для новой мебели, мы с отцом пошли в сельский магазин. Сначала принесли более тяжелую нижнюю часть.
   Когда мы пришли в магазин за верхней секцией, на верхней полке стеллажа я увидел нечто, захватившее мой дух. Там стояла, привлекая мой взор матовым отливом, довольно большая алюминиевая кастрюля. Я с зимы мечтал о такой. А нужна мне была такая кастрюля для изготовления шасси двухлампового сверхрегенеративного радиоприёмника УКВ диапазона. Боясь, что кастрюля единственная, я упросил отца купить её немедленно. Цена её по тем временам была немалой. На одной из ручек кастрюли было выбито: 7,5 л. Цена 2 р. 74 коп. 7,5 л. - это семь с половиной литров.
   Отец предложил отнести верхнюю секцию, а потом прибежать за кастрюлей. А мне так не хотелось расставаться с кастрюлей на целых пятнадцать минут. Моё встречное предложение отец неохотно, но принял. Продев палец в заушину, я взялся за зеркальную секцию с одной стороны, отец с другой. Понесли. Всё хорошо, но крышка качающейся на пальце кастрюли грозила съехать. Заушина больно давила на палец, который скоро совершенно онемел. Поправив раз крышку, я предложил, чтобы отец взвалил на своё плечо относительно лёгкую секцию.
   А я гордо и бережно нёс драгоценную кастрюлю уже двумя руками. Прошагав за отцом метров двадцать, я увидел, как в самом центре зеркала, там, где было его плечо, внезапно появилась чёрная звезда. Лучи её на моих глазах молниеносно расползлись в разных направлениях, как от солнца. Отец опустил секцию на дорогу, осмотрел её и лишь после этого совсем выразительно посмотрел на меня.
   Реакцию мамы описывать не буду, но отец понял, что горячего борща из купленной кастрюли ему не видать долго. Испугавшись, что мама неправильно поняла истинную цель покупки кастрюли, я поспешил проинформировать маму о другом, более высоком предназначении моей кастрюли. Предстояло зубилом высечь дно по кругу вдоль изгиба и рассечь сверху донизу. Затем, распластав, выровнять обечайку деревянным молотком в ровный плоский лист. И лишь потом вырезать углы и гнуть шасси для будущего моего радиоприёмника.
   Лучше бы я этого не говорил! Мама почему-то не могла смириться с реализацией моей идеи и пламя конфликта в отдельно взятом семействе, не успев потухнуть, разгорелось с неожиданной силой. Моё желание понизить градус конфликта совершенно искренним предложением подарить маме новую, но ненужную мне крышку от купленной кастрюли, возымело абсолютно обратное действие. И это вместо благодарности! Обычно мама все ситуации в семье разруливала спокойно и вполголоса. А тут!... Одним словом все соседи получили море удовольствия.
   На второй день мама обклеила место зеркала обложками журнала "Огонёк."В тот же вечер отец написал письмо-заявку на мебельную фабрику, благо адрес был наклеен на задней стенке нижней секции.
  
   Сервант тот сейчас у меня. Как память о родителях и о том, уже так далёком, времени. Наклейка с адресом и ценой за пятьдесят пять лет не выцвела до сих пор.
  
   Недели через три через "Посылторг" получили зеркало, упакованное во множество толстых картонных листов. Отец решил вставить зеркало сам. Снял задний лист фанеры. За ним такой же лист более тонкого картона. Когда приложил зеркало, по длине пришлось отлично - 115 см. А по ширине вместо 47 прислали все 50 см. Мама предложила отправить зеркало на фабрику. Но назавтра отец пришел с дядей Сяней.
   Пришли оба в приподнятом рабочем настроении. Едва увидев своего мужа и двоюродного брата, мама запротестовала:
   - Сяню! Ты сегодня иди домой! Тебе надо отдохнуть! Не надо тебе сегодня браться за зеркало!
   - Ганю! Или ты меня не уважаешь. Ты моя двоюродная сестра. Николе я - двоюродный племянник. Неужели, ты думаешь, что я задумал что-либо плохое?
   - Я вже не маю шо казати! - в сердцах сказала мама и повернулась к отцу, - А ты мне завтра расскажешь про зеркало и про Сяню. Про то, как вы нашли друг друга? А потом я тебе всё скажу!
   Мама порывисто вышла из дома. Ушла, несмотря на надвигающиеся сумерки, в огород.
   А я остался с отцом и дядей Сяней, чтобы разделить с ними судьбу. Дядя Сяня достал из нагрудного кармана алмаз. Под зеркало подстелили мамину шаль. Натянули по линии квадратов. Дядя Сяня отмерил точно 47 сантиметров. Подвинул зеркало. А потом без линейки, одним махом, не спеша, провел шипящую линию. Затем пододвинул зеркало на край стола и стал постукивать снизу головкой алмаза. Мне казалось, что он стучал целую вечность. То там, то там. От напряжения у меня заныла поясница. А дядя Сяня всё также продолжал мерно стучать.
   И вдруг - чудо! Щёлк! В руке дядя Сяня держал зеркальную линейку длиной 115 см. и шириной ровно 3 сантиметра. Это при полусантиметровой толщине зеркального стекла!
   Дядя Сяня принялся вставлять зеркало. Отец вышел на крыльцо:
   - Ганю!
   В ответ гробовое молчание. Отец набрал в грудь побольше воздуха:
   - Га-аню!
   Из глубины сада донеслось:
   - Чего тебе?
   - Иди сюда!
   - Никуда я не иду. Подметайте осколки сами! Веник и совок в летней кухне! И чтобы на полу не осталось ни одного стёклышка!
   Пришла очередь кричать дяде Сяне:
   - Ганю!
   Мама неторопливо подошла:
   - А тебе чего надо?
   - Таж зайде до хаты!
   Мама неуверенно вошла в дом. Сервант уже стоял на месте. Дядя Сяня успел поставить картон, фанеру и забить по кругу гвоздики. Отец, стоявший в дверях, примирительно вопрошал:
   - Ганю! Ну можно тако було чоловiка так тяжко габзувати (ругать, корить, позорить)?
   - Его не габзувати! Его вбете тра и тебэ разом з ним!
   В тот вечер дядя Сяня ушел от нас поздно, когда мы с мамой уже спали. На второй день я спросил отца:
   - Чего вы так допоздна сидели?
   За отца ответила мама:
   - В зеркало не могли насмотреться, какие они оба красивые! Как...
   Красоту родственников мама украсила образным сравнением с сочным эпитетом, которые мне неловко сейчас повторить.
  
   Я уже работал в районе, когда родители на семейном совете решили построить во дворе печку. Для выпечки хлеба. Маме с её давлением и больными ногами трудно было выдержать почти суточный марафон выпечки хлеба в тесной низенькой кухне.
   Отец завёз кирпич, глину. Пригласил знакомого печника из Брайково. Печка вышла на славу. Не успели сесть поужинать, как хлопнула калитка. Во двор вошёл, возвращающийся с долины, дядя Сяня.
   - Бог в помощь!
   - Давай Сяню, садись. Поужинаешь с нами. А то Стася в больнице. - предложила мама, а потом спросила. - Как она себя чувствует? Как она дышит?
   Сели за стол. Ужинали долго, пока не начало смеркаться. Встав из-за стола, дядя Сяня подошел к печке. Прикурив, сунул спичку в устье. Внимательно вглядывался внутрь печки, пока не догорела до пальца зажженная спичка. Помахав пальцами, подул. Повернулся к маме:
   - Ганю! А ну дай лямпу!
   - Сяню! Никакой лямпы я тебе сегодня не дам! Смеркается! Что ты там хочешь видеть?
   - Ганю! Я шо тоби зеркало погано врiзав ?
   Этот довод перевесил все контраргументы мамы. Отец пошел в летнюю кухню и скоро вернулся с керосиновой лампой. Засветив лампу, дядя Сяня внимательно осмотрел внутренность печки. Брайковский печник стоял рядом, как ученик, сдающий экзамен. Они знали друг друга давно. Оба классные печники.
   - Склав файно! Але дуже рипата з середины. Николо! Принеси жгребло (чесало для скота)!
   - Не надо тебе никакого жгребла! Я что, танцевать буду в этой печи? Два - три раза протоплю и всё лишнее само обсыпется! - протестовала мама.
   Отец в это время принес жгребло. Кинув его в печь, дядя Сяня, держа на вытянутой руке лампу, полез в устье печи.
   - Сяню! Не лезь! Я тебя прошу. Еще развалишь мне печь!
   - Ганю! Молчи уже! Не мешай человеку! - вмешался отец.
   Вскоре раздались звуки скребка, сдирающего выступившие в процессе кладки комки глины. Дядя Сяня добросовестно скрёб внутренность печки, отрываясь только на поминутное чихание. Потом его ноги, лежащие на припечке, показали, что дядя Сяня повернулся и принялся чистить другую половину свода печи.
   Внезапно ноги дяди Сяни дернулись и вся кирпичная масса с глухим грохотом обрушилась внутрь, накрыв собой специалиста. Из печки дядя Сяня выбрался не через устье, как залез, а наверх, сквозь груду наваленных на него кирпичей.
   Мама долго не могла промолвить ни слова. Как она говорила потом, её глаза отказывались верить тому, что произошло. Печник, строивший печку, оцепенел. Отец и дядя Сяня стояли перед мамой, как нашкодившие школьники. Оправдываясь, дядя Сяня смиренно вымолвил:
   - Мени лямпа в голову дуже впекла.
   Наконец маму прорвало:
   - Я вам что говорила? Я вас не предупреждала? Вам печка показалась рипатой? Молчит