Рындин Акварель: другие произведения.

Этюды одиночества

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-20
Peклaмa
 Ваша оценка:

  
  
  
  
  
  акварель [евгений рындин акварель]
   1 Весна не предупредила своё появление и, когда вдруг - ветер сменил восточное направление на западное, стих до штиля; солнце иссушило тонкие облачка; снег у дома прямо на глазах потемнел, превращаясь в слякоть и быстро стекая по уклонам в уже переполненный пруд - стало ясно: она пришла.
   И не зря я всю зиму чистил свою тропинку, среди тяжелых сугробов она моментально потемнела прошлогодней травой, растительной почвой и мелкой дорожной галькой. Я мог теперь уверенно крутить педали, пробиваясь к обнаженному асфальту шоссе. Но сразу как-то неосознанно упала скорость, вероятно, не хотелось исчезать из этой чарующей глаза красоты. Кругом ни души и только узкая твердая полоска - след колес случайной машины, помогающая мне пробиваться в толще снега уже за пределами моей тропинки, да паутина темноголубых теней на искрящемся снегу от разлапистых елей.
   Я беспричинно останавливаюсь и так в нерешительности, опустив слезящиеся от избытка чувств глаза, стою несколько минут, а потом ещё с минуту просто веду велосипед, держась за руль.
   Не хочется ни ехать вперед, ни возвращаться: тем более, что ни впереди, ни позади... ничем и некому я не обязан.
  
  
  2 Печалюсь.
   Мне кажется, что происходящее со мной непоправимо, что будущее перечеркнуто жирной киноварью. В темные, холодные, ненастные вечера это чувство обостряется и я не нахожу выхода.
   Но вот ветер прорывает черные тучи, на мгновенье озаряет мою поляну ярким солнечным светом, я вдруг вижу проткнувшие мерзлую землю пики тюльпанов и настораживаюсь.
   Страх, настороженность, жажда, озноб....это всё чувства, отвлекающие меня от тяжелых рефлексий и мне остается соглашаться с тем, что в жизни всё обусловлено, что нет ничего случайного, что происходящее есть лишь напоминание о твоих обязательствах Богу, давшим тебе и жизнь и возможность короткого счастья. Не сокращай же его!
   Каждый день я встречаю на своем пути сотни лиц, которые однажды явившись мне, исчезают навеки и только ложь осведомителей уверяет меня в том, что они есть, они существуют, но я-то знаю, что никогда с ними не встречусь, они для меня прошлое. Тогда чем могут отличаться те, кого я видел тысячи раз и вдруг потерял. Может быть, их просто спрятал тот, кто этим жестом предупреждает мою лень и расхлябанность, будит во мне страхи и страсти?
   И я принимаю это предупреждение и пробуждаюсь.
  
  
  
  3 Наружная дверь открывается точно на заход солнца и, если летом это не имеет никакого значения, то сейчас, в апреле, солнце садится на верхушки сосен уже в семь.
   Вечернее солнце действует на меня угнетающе, как всякий заход, всякое неожиданное потемнение. Может быть, поэтому я стараюсь пореже выходить вечером во двор.
   Лет пять тому назад я дважды решался на дальнюю поездку на велосипеде и проехал бы намеченные километры, но обе поездки заканчивались вечером того же дня. И не усталость после двухсоткилометрового пробега, а именно вечернее солнце так угнетающе действовало на мою психику, что душа просто не выдерживала стресса, я добирался до ближайшей станции, забирался в поезд и возвращался.
   Сегодня для душевного гнета особые причины: мне и без вечернего солнца тошно и, открыв дверь по какой-то надобности, вдруг ощущаю всю силу своей тоски.
  
  
  
  4 За мостом сел в седло, еду. Справа, за забором лошадью пашут небольшое поле под картошку. Ворота раскрыты, я всё вижу: пахарь за плугом, целая семья из трех человек тут же на бровке то ли следит за пахарем, то ли любуется его работой. А за пахарем бесстрашно, словно куры, наступая на пятки мужику торопливо вышагивают черные грачи с белыми носами, на ходу успевая схватить червячка. Удивительная картинка!
  
   Еду дальше.
   Девочка не старше восьми лет аккуратно идет навстречу, тут рядом начальная деревенская школа.
   - Здравствуйте! - говорит она и улыбается.
  
   Деревню миновал, осталось проехать только высоким берегом. Опять иду пешком, смотрю неотрывно на спокойные воды реки. На одном бугорке всегда притормаживаю, отсюда очень красивый вид, хочется запечатлеть на рисунке, но не буду, подобные работы у меня есть: вода, поросший соснами берег, отражение в воде низких строений противоположного берега, полузатопленные острова. И всё это с высоты птичьего полета.
  
   За деревней заводик: чистенько, уютно. И безжизненно, всё за бетонным забором и только иномарки сгрудились возле проходной.
  
   В лесу летний лагерь курсантов. От лагеря до городского шоссе с километр асфальта по лесу. Вдоль асфальта на обочине кучки цветного мусора. Вероятно, курсанты субботились, убирали прилегающий к дороге лес за пределами самого лагеря. Теперь в лесу чисто, приятно. А мусор с дороги они сегодня, думаю, уберут.
  
   Но нет, не всё. Под впечатлением увиденного предрасположен к чувственной наблюдательности. Поваленный бурей лес убран, поле засажено молодыми сосенками, которые на глазах оживают и кажется, что с каждым днем подрастают. Но не это привлекает. Выжившие в бурю две юные сосенки, всего-то чуть выше пяти метров стоят одни в огромном поле. То ли им страшно, то ли одиноко, но картина необычная: одна стройная, пушистая, нежная, другая, точнее, другой выгнулся дугой так, словно намеренно обнял красавицу и прижался к ней. Так и растут парой.
  
  
  
  5 Сначала кормлю кота. Затем переодеваюсь, выхожу на солнце: в эту весну его хватает. И прежде всего к теплице - там быстро разрастаются помидоры, им уже тесно. По стенкам в стаканчиках дублеры. Не верю, что пришло лето, жду заморозков. И тогда дублеров можно будет внести в дом.
   Привез им свежего коровячку - подобрал на дороге. Затем навещаю кусты и деревья просто из интереса, из любопытства. Жаркая, влажная погода способствует быстрому росту зелени и эта зелень прет неукротимо: вместе с цветами и кустами лезет бурьян.
   Но всё это только вступление, разминка, мой интерес в другом: я жажду производить красоту - первое газонокошение. Хочется поскорее взяться за косилку: очень хочу увидеть свежеcкошенный газон с остатками цветущих тюльпанов. Тюльпаны цветут уже неделю, а травы нет, один бурьян. Но за неделю травка подтянулась и можно покосить. В этом году косилку поставил прямо у входа в дом и теперь нет никаких препятствий для моментального ввода косилки в работу. Выношу её на траву и оставляю на весь день. Включу, поработаю, выключу. Чем-нибудь побалуюсь, опять за косьбу.
  
  
  
  
  
  
  
  6 На подоконнике рассада. Тоже забава. Мне и нужно-то три кило на всё лето, но доказать себе, что и в мае можно съесть помидоринку со своего кустика стоит того, чтобы не отвергать эту забаву. Но на этот раз промахнулся. Печка подвела. Ни с того, ни с сего вдруг сначала задымила. Уговорил. Но когда весна решила погрозить пальчиком зевакам печка сделалась союзником весны и вообще прекратила пропускать дым. И рассада захлебнулась угаром. Лист завял, растение съежилось, поникло. Пришлось как-то спасать, но как спасешь? Несколько кустиков вернул в город, несколько оставил на холоде выживать. Выживут ли?
   Не хочет моя судьба, чтобы я отвлекался по пустякам и всячески крушит мои забавы. Но зря. Я -то знаю, что больше трех десятков удач не бывает сколько не упирайся рогом. Пробовал припомнить работы самых великих и, несмотря на то, что постоянно листаю, читаю, слушаю их, больше, чем по десятку не вспомнил, а давать зрителю-слушателю удовольствие посмеяться над потерей страсти не следует.
   Иду в кухню просеять муку. Но работа захватывает. Как-то само-собой следует продолжение: грею воду, омолаживаю дрожжи, выключаю лишнее электричество, чтобы не сжечь пробки духовкой. И всё как-то быстро, без подключения головы, всё на инстинктах.
   Прошлый раз чуть переложил ржаной муки и хлеб получился тяжеловат. Это сигнал. Сегодня надо чуть убавить. Тут такие тонкости, которых не найдешь ни в одном рецепте: и какая смесь, и какая вода, и какое масло, и даже в какую сторону размешивать тесто. Зато разница сразу чувствуется. Или в какой момент надо прекращать добавлять муку, чтобы тесто не прилипало к рукам? Мелочь? А нет, не мелочь, даже очень не мелочь. И опять советов нигде не пишут, ибо у каждого пекаря свои секреты, которых он может и не осознавать. Тесто может прилипать к рукам, но не должно оставаться на руках. Чем мягче тесто, тем лучше его поднимут дрожжи, а значит, хлеб будет пышнее. Можно это сделать количеством дрожжей, но их привкус отравит прелесть свежей выпечки. И конечно, масса других мелочей, все не перечислить. А итог один - вкус. Этого и хочется добиться. Когда есть вкусный хлеб, то уже не надо ни о чем беспокоиться, всё остальное лишь приправа, которой может и не быть, если поленишься спуститься с четвертого этажа.
  
  
  
  
  7 Холодно.
   Днем обещали до пятнадцати и я, понадеявшись на байковую рубашку, просчитался. Ладони на металлическом руле коченеют, то и дело приходится управлять одной рукой, пока другая оттаивает в кармане. К тому же, вся дорога, спрятавшись за лес, не пропускает лучей утреннего солнца и, где лес особенно густ, на дороге, на траве обочин распластался белой кисеей иней.
   Вчера, как всегда неожиданно для самого себя и, возможно, под влиянием порока соперничества, подготовил брус для устройства теплицы и, как всякое производное идеи, дело это захватило меня приливом страсти: весь вечер чертил проекты, воплощал мысленно эти идеи и, поднявшись раньше обычного, не стал готовить привычный завтрак, а сварив яйцо всмятку, съел его без хлеба, заглотнул вчерашним чаем и покатил на дачу.
   За рекой деревня, вместо дороги намятый на лугу след от редких машин. Забираюсь в седло, но не проехав и сотни метров, останавливаюсь и решаю не нарушать традиции: по берегу реки нужно идти пешком, а не смотреть на колесо велосипеда, из боязни напороться на острый камешек или провалиться в случайную выбоину. Здесь так красиво, обстановка ежеминутно меняется и упустить эту динамику весны я не могу.
   Но река...
   Ледоход прошел совсем недавно, да и был он не обычным. Лед долго держался за берег: то ли воды было мало, чтобы оторвать его от кустов и травы, то ли у реки просто сил не хватало, но так или иначе полынья пошла поверху, размыла середину реки и потихоньку-потихоньку, соскабливая ледяные края, унесла весь лед. И вот половодье. Ждали большой воды, неделю бригада мужиков натягивала тросы подвесного моста, боясь водяной драмы, но не случилось ни большой воды, ни драмы. Тем не менее воды было много, острова вмиг исчезли, оставив на поверхности лишь щетину ивовых кустов. Наносная часть берега скрылась под водой и река развернулась всей возможной шириной. Но такой ширины ей не хватило. И тогда она убыстряясь и убыстряясь, пустилась вскачь, то забираясь вверх по берегу, то, теряя силы, приседая. И не спеша вышагивая по высокому берегу не отрываю глаз от широкого водного пространства.
   Берег крут и высок. Широкий луг между обрывом откоса и линией домов тщательно вычесан домовладельцами и уже заметно позеленел. На березах, соснах и тополях, разросшихся по всему откосу берега, не явно, но неоспоримо возникает весенняя песня; солнечные лучи, ни чем не стесняемые, бьют по молодой траве поляны, по окнам домов и все это росой и стеклом сверкает, слепит глаза, восхищает.
   Но не согревает.
   Стоило только повернуть за дома в тени сараев и глухих заборов сразу ощущаю холод, вновь забираюсь на велосипед и качу не оглядываясь.
  
   Сворачиваю с дороги в лес и, хотя ветра не было и раньше, а солнце больше светило в глаза, чем грело спину, стало чуть теплее: вероятно чувствуется приближение дома и согревает не теплый ветерок, а воображение горячего чая. Кстати, подсознательно разделяю ветерок и движение воздуха. Ветерок это то, что чувтствуешь кожей лица, опасением глаз заранее прищуренных, в конце-концов шелестом сухой травы или верхушек сосен, тогда как движение воздуха воспринимаешь лишь ощущением: вдруг становится теплее. Не прищуриваешь глаз, не слышишь шелеста травы, не видишь покачивания сосен, но чувствуешь себя иначе. И я чувствую это тепло леса, ещё не прогретого солнцем, но уже дающего своё благоволение, а вместе с ним и ароматы притомившегося на солнце соснового молодняка.
   Вдруг замечаю на руле памятку - белую ленточку и сразу вспоминаю необходимость подобрать по дороге комочек коровяка. Третий день завязываю эту ленточку и третий день забываю исполнить задуманное. Рассада томится на окне, требует подкормки, а мне все никак не исполнить свои же намерения. Останавливаюсь: вернуться назад или нет? Нет.
   Пока ехал солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы пробивать лучами даже такой густой лес, каким я еду. Длинные, черные тени пересекают дорогу, но между ними уже необоримо ложится яркий солнечный свет.
   И вдруг кукушка: - Ку-ку! - пауза, ещё: - ку-ку! Это первое весеннее приветствие, проба. Она либо не решается спугнуть тишину утреннего леса, либо ждет ответа. Но, не дождавшись ни того ни другого и не стесняясь смелостью, начинает куковать неумолчно. Никто ей не мешает, никто не стучит-не кричит и птица блаженствует.
   Проезжаю свалки, уже не морщась - смирился; выезжаю к пруду, нарушив попутно любовную страсть двух селезней возле утицы; миную насосную, водонапорную башню; успеваю заглянуть в открытые ворота, боясь столкновений; выезжаю на тропинку вдоль забора и оказываюсь на освещенной ярким солнцем поляне перед своим домом. Здесь всегда тепло и тихо, только посвист зябликов вперемешку с шумной трескотней дроздов, да любовной дробью прижившегося возле дома дятла оживляют эту божественную тишину.
   Хочется поздороваться, крикнуть через весь сад, но никого в поле зрения нет, слышу только шум пилы или трескотню тракторишек дальних участков. Ну и ладно, обойдусь!
  
   У калитки как всегда сразу появляется Чуча. Ему предоставлена полная свобода выбора: по скрытым от глаз ходам он может пробраться от теплой печки до улицы и при опасности вернуться. И охотно пользуется этим. Как они, эти коты, узнают приход кормильца? ведь от меня ничем не пахнет, его курица в холодильнике. Но он ждет меня и чуть слышно мяучит.
   Возникает куча совершенно непредвиденных дел, они отвлекают меня от главного, они заставляют нервничать. Заморозок согнул приготовившиеся к цветению тюльпаны и у меня возникло подозрение на чье-то хулиганство; почему-то отключили свет и пришлось подогревать кошачью еду на печурке, возле которой не оказалось щепок. Крот опять нарыл в газоне ходов, выбросил кучи земли. Это меня злит, я должен всё воостановить сейчас же. К этому всему не съеденный завтрак заставляет меня печь картошку.
   Картошка...
   Гряд у меня в этом году почти нет, газон,газон,газон... Трава уже достаточно прозеленилась, смотрится ковром, выпустили свои стрелы тюльпаны, нарциссы, пионы. Какие-то голубенькие цветочки, которые я не высаживал, но которые возникли именно там, где с осени посажены тюльпаны, приятно радуют глаз своими голубенькими цветками. А оставленные грядки вскопаны, засажены всякой мелочью и не портят композиции сада. И только земля, оставленная под картошку, наводит тоску. Она не вскопана, она с осени поросла сорняком, она хранит на себе почерневший лист осени. Это меня печалит и, забыв о теплице, я натягиваю шнур по границе гряды и копаю. Пока просто так, как бы для задела. Но одно дело копать для срочной посадки чего-либо, другое - наведение красоты. Вроде бы уже наработался, но новая идея заставляет забыть усталость и я копаю, копаю...
   И наконец, добираюсь до главного.
   Но, к сожалению, отпущенные на все дела четыре часа истекли и я должен возвращаться в город.
   Ну ничего, завтра начну прямо с утра.
  
  
  
  
  8 То ли свет настольной лампы утомляет меня, то ли устал за день, но даже не начав чтение, невольно закрываю глаза над раскрытой книгой.
   После девятнадцати небо начинает интенсивно растворять густые, тучные облака и в образовавшиеся просветы проникает солнечный свет, отраженный ещё остающимися облаками. В комнате резко светлеет. Дремота разом проходит и уже почти механически вновь раскрываю книгу на закладке.
   Вчера был отличный солнечный, безветренный день. Работалось легко, с удовольствием и удалось сделать неожиданно много. Сегодня день похуже, небо в тучах, которые словно мокрые псы время от времени встряхиваются, отчего на меня падают холодные капли дождя. В этом нет ничего удивительного для конца апреля и потому никто из соседей не прячется, продолжая каждый своё дело.
   - Вы, никак, к посадке готовитесь? - интересуется сосед.
   - Да, нет, - говорю, - раньше двадцатого не хочу, замерзнет. Да и куда спешить? до сентября созреет.
   - Это так, - соглашается он, - я тоже, пожалуй, торопиться не буду.
   Последние слова он произносит уже чуть слышно, больше для себя. Но я и не слушаю, а опершись на лопату, с трудом вытаскиваю сапоги из размокшей земли.
   Но мне и, надеюсь, ему после этой короткой беседы становится чуть веселее, чуть приятнее.
  
  
  
  9 Опять жарко.
   Занимаюсь пустым делом - ношу из пруда воду в бочку, чтобы через час-два из бочки носить к грядам, якобы уже теплую.
   Она и так теплая.
   Но другой работы для себя придумать не в силах.
   Кот спрятался под кустом пиона и одним глазом следит за мной - ему тоже делать нечего.
   По газону прыгает лягуха, спугнутая мной. Прыгает как раз так, чтобы попасть мне под ноги. Я злюсь, что-то сердито бормочу. Кот понимает моё недовольство, поднимается на ноги и бросается за лягухой. Та пробует ускакать, но безуспешно, приходится хитрить. Сначала она просто замирает, но кот слегка покалывает её спину, стараясь взбодрить жертву. Он не собирается её казнить, ему хочется просто поиграть. Лягуха делает ещё попытку, но результат прежний.
   И тогда она дает коту перевернуть себя на спину, артистично изображая погибель. Коту это не интересно, он возвращается под куст пиона.
   С ведром воды прохожу мимо лягухи, останавливаюсь, наклоняюсь, носком сапога слегка касаюсь её. Лягуха оживает и прыгает в траву.
  
  
  
  10 В этом году улиткам со мной не справиться: во-первых, не любят ползти вниз; во-вторых, любят тень, сырость, укрытия; в-третьих, газон не переносят, точнее, свежую стрижку; и наконец, плавают плохо.
   Действуя по указанным выше критериям добился невозможности пребывания улиток в моем саду.
  
  
  
  11 Я уже не сомневаюь в том, что беспричинно не происходит ничего, по меньшей мере вокруг меня. Ну как объяснить безбоязненное нашествие в мои угодия разных тварей, особенно гнездящихся. Возможно, я просто вижу то, чего другие не замечают?
  
   Конечно, если бы передо мной проехала машина, то неминуемо размяла бы в блин беднягу, но, на его счастье, машины здесь редки, а уж в семь утра их вообще быть не может.
   И я оказался первым.
   Здесь, возле водокачки, всегда что-нибудь валяется и кусок черной тряпицы не заставил бы меня притормозить. Но кусок чуть шевельнулся и я тотчас остановился, положил велосипед на дорогу и аккуратно, боясь причинить вред слабому тельцу, двумя ладонями обхватил утенка и, сделав три шага в сторону пруда, опустил его в воду.
   Утенок энергично заработал ластами и скрылся в зарослях кустов ивы.
  
  
  
  
  12 Летом, да ещё в такую жару, я редко захожу в эту комнату, но тут, словно кто звал меня, без всякого повода открыл дверь и сразу посмотрел в окно. Перед самым окном возле забора в густой истомленной солнцем траве прыгали два сороченка, переругиваясь как всегда между собой, а между ними чернело пятно, в котором я сразу узнал своего подопечного.
   Думаю, что если бы это были взрослые сороки, то утенок давно лишился бы головы, к тому же в пяти метрах в изготовке сидел молодой соседский кот Боря - у соседа все коты Борисы - и ждал решения спора сорочат. Он и сам не дал бы маху в данной ситуации, но ему нередко доставалось от взрослых птиц в период вылета птенцов и потому не хватило решительности.
   Опять я повторил утреннюю процедуру, взял птенца в ладони и отнес к пруду.
   Но что-то внушало мне бессмысленность своих действий.
   И, действительно, вскоре я услышал удивленные детские голоса: - утка!
   Пришлось в третий раз забирать бедолагу.
   На этот раз я принес его в свой сад, посадил на газон и стал наблюдать за его поведением. Что-то в нем было ненормальное.
   Утенок опустился на траву и спокойно оставался в этой позе, пока мой кот Чуча не попытался вовлечь его в игру. Игра не получилась.
   Оставался последний вариант: спрятать его в осоку возле почти пересохшего моего маленького пруда и развести руками в собственном бессилии. Тем более, что едва я это сделал как тут же обнаружились те самые сорочата, расположившись на ветке березы над утенком.
   Времени на то, чтобы строжить птенца, у меня не было, я ушел в свои дела, но в какой-то момент проходя мимо пруда, увидел утенка спокойно обедавшего зеленой ряской, снимая её с поверхности воды. По сути это уже был не пруд, а глубокая яма, на дне которой ещё была какая-то жидкая грязь, густо покрытая этой самой ряской. Опустившись по крутому склону ямы утенок и обедал тем, что оказалось "под ногами".
   Надеюсь, что до вечера ничего не случится.
  
   Всё это происходило пару дней назад, а сегодня возле калитки на тропинке нахохлившись сидел птенец бекаса. Это-то чудо взялось откуда?
  
  
  
  
  
  
   Л Е Т О
  акварель [евгений рындин акварель]
  
  
  14 Захотелось чернички.
   Она тут рядом, каких-то двести метров пройти и - пожалуйста! Да мне и надо-то всего стакан, к обеду.
   Но сначала надо перейти болото. Это если прямо. А так по кругу - подальше. Конечно, если бы болото пересохло и проблем бы никаких не было: прямо после каши схватил чашку и - вперед. Но вчерашняя попытка показалась рискованной, воды вроде бы нет, а ноги проваливаюся в ил. Не решился.
   Жара стоит страшная, на грядах всё почернело, а болоту хоть бы что.
   Сравнивать двести и триста метров смешно - какая разница! а вот не получается, сравниваю. Не то, чтобы считаю затраты чего-то там, а просто психологически не могу перебороть своих инстинктов: как это я пойду вокруг, когда можно пройти гораздо короче?! К тому же, ловлю себя на том, что прямая тропинка это как бы моя "зубная щетка", мой секрет, моя и только. А кругом тут все ходят.
   Надел, все-таки, сапоги, привязал к поясу банку и пошел прямо.
   Сначала даже и не проваливался, но за кустами, впереди, увидел воду: это уже непроходимость. Постоял-постоял, вздохнул безнадежно и пошел пить чай с вареньем.
   Все-таки, не захотел сдаваться.
  
  
  
  15 На любимой рубашке появилась дырочка.
   Маленькая.
   Беру иглу, вешаю на нос очки и старательно штопаю. Потом даже самому не найти следов работы. На свет разглядываю полотно и никаких пороков не нахожу: хорошее полотно, ноское.
   Но через два дня тут же рядом появилась такая же дырка. Я думал старая возвратилась, ан нет - и старая на месте. Штопаю повторно, поругиваясь на небеса.
   Но, когда обнаружилось сразу три да в разных местах, разволновался. Даже при моём мастерстве штопальщика рубашек я рисковал быть уличенным приличным обществом бог знает в чем, разорвись она по шву... теряется всякий смысл лечить эту ветхость: вялым движением бросаю на пол в прихожей...
  
   Останавливаюсь, достаю из кармана номерок к врачу, долго смотрю на него, желая понять причину своих действий. Не догадываюсь, но действия продолжаю. Медленно-медленно сминаю номерок в трех пальцах и, вращая бумажку по часовой стрелке, образую катышек. Катышек больше мне понятен, чем то, для чего я его слепил. Не поднимая руки, смотрю на него, как бы прощаясь. Вялым движением бросаю в траву.
  
  
  
  
  16 Знаю, что к десяти часам дождь прекратится, по крайней мере так было вчера, и мне не придется идти пешком, накрыв голову зонтом. Не хочу, устал.
   До десяти ещё более получаса, но я уже одет по-дорожному, хотя сижу в кресле с книгой на коленях. Я привык в это время передвигаться по лесной дороге, отбиваясь от комаров и срывая на ходу не вызревшие до конца, но такие красивые земляничины. И потому книга выпадает из рук, глаза слипаются.
   Покидаю кресло и подхожу к окну: на лужах признаки дождя. Два птенца вороны сидят на вентиляционной трубе как раз в поле моего зрения. Они неподвижны, хотя видно, что дождь и им не нравится. Но мать велела ждать и они терпеливо ждут. У ворон строгая родовая дисциплина. Но где же родители? Хочу дождаться акта кормления и долго стою у окна, подняв глаза к небу. Но, в конце-концов, устаю и здесь. Голова невольно склоняется вниз и глаза вдруг видят спокойную гладь лужи.
   Забываю про ворон, быстро набрасываю за спину рюкзачок с едой для кота, хватаю велосипед за раму и торопливо сбегаю по лестнице.
  
  
  
  17 Мы проехали больше восьмидесяти километров и, хотя дорога была вполне приличной: ни ям, ни грязи, но на обратном пути вдруг подул южный ветер, который всегда отличается неровной силой, который увлекается аккуратной укладкой столетних сосен ровными рядами и, как правило, выбирает для этого густые чащи леса и узкую полосу в пятьдесят-сто метров в этом лесу. И такие километровые "полоски" я встречал не однажды.
   Но на этот раз его баловство ограничилось тем, что он не давал нам съезжать даже с крутых склонов без того, чтобы не жать изо все сил на педали. И, вероятно, на этом я не только потерял все силы, но и надорвал мышцы ног.
   Всё время хотелось сойти с велосипеда и идти пешком, но тогда сильно желаемый отдых ещё более отдаляляся и я продолжал крутить и крутить чугунные маховики. Леонида я не спрашивал, но, думаю, и он испытывал те же чувства.
   Туда мы ехали всё больше в гору, разница в высотах превышала шестьдесят метров на сорок километров нашего пути, но это нами не чувствовалось. То ли прекрасная утренняя погода, то ли легкий попутный ветер, то ли осуществление желания - не знаю, но ехали мы меньше трех часов, заехали на мемориал, полюбовались безбрежным озером с крутого заросшего старым сосняком берега, пофотографировали аиста на водонапорной башне, надышались чистейшим лесным воздухом, пропитанным ароматом прогретого солнцем мха. Надо было размяться после долгой зимы и мы это сделали. Но обратная дорога шла под уклон, который, по идее, должен был заметно упростить наше путешествие, но проклятый нами южный ветер...
   Поднявшись из последних сил на четвертый этаж с пудовой ношей я прежде всего стал жадно поглощать яблочно-банановое варенье, не дожидаясь пока закипит вода для чая. Я ел и ел и не мог утолить эту страсть - кровь требовала глюкозы. Затем уже с чаем я проглотил несколько бутербродов с сыром и, дав чуть отдохнуть желудку, принялся за куриный бульон. Уничтожив все запасы еды я опустился в кресло и тут же задремал.
  
   Попробовал приподняться, но сильная судорога в ногах тут же вернула меня в кресло, заставила делать резкие движения, попытки избавиться от боли. Я то вытягивал ноги, то сгибал, то упирался, не вставая, в ножки стола. Боль чуть смягчилась, но не оставляла меня. "Неужели это предел?" - испугался я.
   Но чуть помедлив, поднялся превозмогая боль, и постарался сделать несколько шагов. Так я обычно узнаю предел своих возможностей.
   Это впервые случилось со мной и, хотя испуг постепенно проходил, сознание своих пределов неприятно беспокоило. Мысль о том, что в какой-то момент я не смогу не только заскочить, но и просто забраться в седло велосипеда кажется мне фантастичной, я не могу этого представить так же, как и то, что внутри меня, в моем организме какой-то орган откажется служить мне и я не смогу никак повлиять на его восстановление. Это, конечно, не исключается, но до сих пор я выходил из положения усилением сопротивления своего организма, насилием над ним, как это делают врачи с внезапно остановившимся сердцем.
   Я не жду этого, не хочу этого, но вполне допускаю такую ситуацию. И сейчас я вдруг представил этот момент. Но обошлось.
  
   Мне кажутся странными ограничения в еде, исключения из меню жира, сахара, соли. Я безоговорочно подчинен требованиям своего организма. Иногда мне вдруг хочется соленого, я иду и несомнено покупаю соленую рыбу, я ем масло не из принципа, а из потребности организма. Эта потребность выражается так явно, что нет сил ей сопротивляться. И странным было бы такое сопротивление, ибо оно, как раз, и приводит к истощению сил. Другое дело излишки. Но это особый разговор.
  
   Судороги понемногу прошли, ноги выпрямились, я глубоко вздохнул.
  
  18 Такое чувство, что солнце встает в той же точке, за теми же вязами, за которыми провалилось прошедшим вечером. Как ни взглянешь в окно видишь солнце. Конечно, не огненный круг, а его отражение на окнах соседних домов то слева, то справа. Но забываешь где ты его видел и потому кажется, что оно и не исчезало. И только поздним вечером оно вдруг загорится алым цветом затухающего костра, раскрасит небо фиолетом, ударит последним лучиком по стене комнаты, по книгам на полке и уже не ослепит моих глаз своим потускневшим огнем.
   Не могу валяться в постели не только стесняясь восшедшим солнцем, но и боясь потерять хоть частичку дневного света. Едва побелеет полотно двери напротив окна, двери, которую я только и вижу, открывая глаза, тут же сбрасываю покрывало, надеваю утреннее и начинаю бодрствовать.
   Никаких планов нет, никаких сомнений нет, нет заморочек по этому поводу. Просто надо встать, надо перекусить чем-нибудь, надо оседлать велосипед и начинать движение в одном и том же направлении просто потому, что бесцельное движение уже как бы становится самоцелью, я готовлюсь к тому, чтобы легко и безбоязненно двигаться, стараясь растянуть удовольствие на три-четыре часа. На разбитых участках дороги я останавливаюсь, схожу на землю и иду до тех пор, пока подсознательно не появляется усталость, усталость не физическая, это исключено, усталость душевная, ибо движение пешее и движение "конное" я разделяю по интуитивным принципам. Здесь следовало бы заикнуться на предмет самого понятия "удовольствие", но побаиваюсь скороспешности выводов, к ним я вернусь ещё не раз и более обстоятельно.
  
   Но проехав треть пути останавливаюсь на распутье: либо дача, но там нет никаких дел; либо Сомино-лесное озеро, там всегда отдыхают молодые ребята, которым я не помеха, ибо это те самые лыжники, признавшие меня за равного; либо деревня, сын,... В конце-концов можно просто помотаться с альбомом, который всегда при мне, по соседним деревням в поисках натуры для простенькой акварели.
   Тюльпаны, чуть порадовав меня ярким ковром разноцветья, сникли не найди сил противиться ежедневным ночным грозам. Их тяжелые шапки поникли и уже не смогут подняться. Газон под водой, пионам нечем дышать и они не растут. А садоводы всё поднимают и поднимают плотину, там наверху им мало воды. Соседние участки также под водой, но никто не ищет справедливости, не ропщет, вяло копаются в воде, поднимают грядки, забрасывают участки. Чувствуется усталость или легкое осознание безысходности. Сосед осенью выкопал треть выросшей моркови, остальное оставил на вымирание. А сейчас копает и удивляется - морковь будто и не просидела всю зиму под снегом: целехонька! Но кроме моркови ему больше нечего сеять и он снова сеет морковь.
  
  
  
  19 Вечером-то попрохладнее.
   Растягиваю удовольствие, лениво переставляя ноги. Велосипед индифферентно тащится рядом, вцепившись в мою руку. Лесная лорога неровная, пыльная, кеды иногда просто утопают в теплом песке, но мы вышагиваем как два донкихота бессмысленно и безнадежно, довольствуясь одной лишь сущностью самой жизни.
   Машины здесь редки, тем не менее, мы не отказываем в помощи змеенышу, неловкими движениями преодолевающему колеи, ретироваться за обочину: мало ли что, и так вся дорога усеяна неудачливыми ползунами.
   В нетерпении однообразия проникаюсь идеей изменения жизненных ритмов: словно бы новое время - новые лица, новые сюжеты, новые идеи... Лишь недавно приспособившись к обжигающему холоду скрытого утренней тенью асфальта, теперь не знаю как избавиться от ещё более обжигающих лучей вечернего солнца, останавливаясь чуть ли не под каждой ольховой ветвью.
   Но красных штанов знакомой грибницы избежать не удается. Пути наши уже не пересекутся и я издали приветствую её:
   "Как дела?" - кричу, не скрывая удовольствия.
   "Нормально!" - охотно отзывается она.
  
  
  
  
  
  20
  
  21 Кот не доев куриные лапки забирается на диван, удобно располагается на ватной куртке, брошенной мною для мягкости.
   Но чего-то ему не нравится, он в два прыжка по стенке взлетает под потолок, через отверстие в потолке забирается под крышу и устраивается у слухового окна.
   Беру лопату и иду докапывать вчерашнюю грядку. Но неожиданно для самого себя не спускаюсь с крыльца по лесенке, а перескакиваю высокий парапет, выхожу за калитку и прямиком через болото в лес. Через двести метров выхожу на лесную дорогу и по ней уверенно иду к тому самому месту.
   Бревнышко я приготовил раньше, оно лежит тут, рядом, в канавке.
   Останавливаюсь в нерешительности, затем пробую копать. Земля твердовата, ищу другое место, нахожу и, оглянувшись, быстрыми, усиленными страхом движениями копаю ямку.
   И уже начинаю опускать конец бревна, но ямка кажется маловатой, быстро хватаю лопату и, постоянно оглядываясь, углубляюсь на штык. Нормально. Сую в ямку бревно и закапываю.
   Теперь уже бояться нечего. Чуть отхожу и любуюсь сделанным.
   Не хотел я этого делать, совесть сопротивлялась. Но что-то же настраивало меня на преступление.
  
   На следующий день не пошел, вытерпел довольно легко, но в субботу терпеть уже не мог. Немного мандражируя одеваю резиновые сапоги и опять иду через болото, по леску, по дороге. Не доходя полсотни метров, останавливаюсь. Зрение уже неважное, но за пятьдесят метров хорошо видно как машины, ревя мотором, тяжело преодолевают эту злосчастную лужу. Иногда кто-нибудь оставляет руль и пробует раскачать столбик. Вытаскивать, правда, никто не решается: столб мокрый от брызг воды и грязи.
   Постояв минут пять и насладившись мщением иду прочь.
  
  
  
  22 Вчера кот потерялся.
   Он иногда опаздывал к завтраку и я не стал беспокоится. К тому же за два года меня достали эти ежедневные поездки за двадцать километров , чтобы накормить его куриными шеями, жиром которых была загажена дома вся посуда и отмыть который не могла даже зола в смеси со стиральным порошком. А протапливание печки с засорившимся дымоходом только для того, чтобы в холодные ночи кот не испытывал дискомфорта. Нет, это не могло продолжаться бесконечно. И я накликал на кота беду.
   Вот она, эта беда, и откликнулась.
   Я растерялся.
   Я звал кота, я подавал ему призывные знаки стуком топора по дереву, что для него означало дробление куриных шей и начало пира. Я задержался на целых полчаса с отъездом. Кот не появился.
  
   Сегодня я выехал на целый час раньше, ещё до восхода солнца. Мне было холодно ехать в летней одежде. В посудину с его обычной едой я дополнительно сунул приличный кусок творожного сыра и почти целую сосиску.
   Может быть, зря я так?
  
  
  
  23 Непроизвольно отрываю взгляд от страницы, поворачиваюсь к свету на две-три секунды, чтобы возвратившись, приподнять правую половины книги и на глазок прикинуть ещё не прочитанное. Иногда с сожалением, но чаще с тоской. Сожаление не требует объяснений, тоска же вызывается необходимостью дочитывать уже несколько утомившую повесть, ибо приучил себя не бросать на полпути начатое. Конечно, читаешь уже больше по диагонали и просто выискиваешь рациональные зерна, привлеченный обещающим началом. Но если в детстве фантазируешь, в молодости пропитан любопытством, то в старости хочешь только оглянуться назад, избегая по-возможности воспоминаний. И поначалу неосознанная ошибка в выборе повести проявляется тоскливостью. Поэтому читаю всегда три-четыре книги одновременно, то и дело переходя с одной на другую, от которой вреде бы уже отдохнул. Вообще-то угодить мне не просто. Иногда по старой памяти вдруг захочется прежних радостей, а откроешь три-четыре страницы и затоскуешь: опять не то. Старость капризна и не хочет пустого времяпровождения.
   Вне чтения моя память всегда негативна. Так уж получается, что радости жизни быстро блекнут, забываются, зато ошибки, страхи, трусость остаются в памяти навечно и всегда готовы всплыть на поверхность. Но в книгах подобные гадости как бы нейтрализуют твои собственные, тогда как солидарные чувства подпирают неуверенность, оправдывают действия, возвышают. И в этом есть свой резон - появляется вторая и третья жизни, где ты красив, силен, иногда даже умен и благороден.
   Это спасает.
  
  
  
  24 Опять дождь. Сочувствующий.
   Переусердствовал гоняясь за пацанами по крутым горкам, намял болячку на правой ноге. Приходится делать паузу, полечиться. Сын прописал гепариновую мазь, компресс и... покой.
   Пауза.
   Но как не двигаться?
   Переключаюсь на большую звездочку, еду медленно, в горку пешком. Но этого мало, нужен настоящий покой, иначе проболеешь не меньше месяца: есть опыт.
   И вот дождь.
   В хорошую погоду мне не удержаться, хоть на коленках, а поползу, но дождь... Кот два дня пропадал, а когда обозначился, есть ничего не стал: нашел благодетеля.
   Всё к тому, чтобы сделать паузу.
   Что бы это значило?
  
  
  
  
  
  
  25 Она приветствует меня, громко и радостно хохоча, словно моё появление для неё долгожданная удача. Я резко торможу, останавливаюсь и ответно улыбаюсь.
   Она не знает обо мне ничего, я не знаю ничего о ней, мы не знаем имен друг друга, мы не знаем причин своих неожиданных встреч. Мы не пытаемся ничего знать.
   Правда, однажды она решилась угостить меня персиками из своего обеденного пакета, чего я, естественно, не принял: это совсем уж ни к чему!
  
   Иногда тебе вдруг нетерпимо захочется высказать свою боль. Но так, чтобы "стена плача" оставалась безмолвной и, лучше даже, - безучастной. Чтобы потом, когда проклиная себя за внезапную свою слабость, за свою болтливость, ты мог бы оправдать себя тем, что "стена" эта никогда не воспользуется твоей слабостью.
   По определению безмолвности.
  
  
  
  
  
  
  
  27 Пишу, не рассчитывая на то, что кому-то захочется читать написанное. Рассчитываю на то, что буквы, собранные в слова, слова, собранные в предложения, вдруг раскроют передо мной неизвестную мне тайну, ибо я почти ничего о себе не знаю и каждый раз удивляюсь то тому, то другому проявлению себя самого. Что-то подобное тому, как удивляется малыш, узнав, что легко доступные ему операции с многозначными цифрами его исключительная способность в среде сверстников.
   И это заставляет меня торопиться покинуть лесной домик, крутить педали в дождь и снег, забывать вечерний чай.
   Надежда не сбывается, но она ЕСТЬ!
  
  
  
  
  28 Чем можно удивить меня на неизменном маршруте? Но удивление это прежде всего удовольствие, ибо не может быть ни испугом, ни отвращением.
   На подвесном стоит пожилая женщина прижавшись к перилам. Мост узок, двоим разминуться, не прижавшись к перилам , трудно. Я веду велосипед, женщина смотрит на меня.
   - Я думала вы поедете, вот прижалась, боюсь, а вы идете.
   Я приветливо улыбаюсь, здороваюсь.
   - А я иду, - повторяю её слова, - зачем людей пугать? так делают только плохие , - пытаюсь я шутить, - а я ...
   - А вы хороший, всегда здороваетесь.
  
  
  
  29 Газон как цветная мыльная пена моими усилиями медленно, но уверенно расползается, захватывая запущенные грядки, разрушающиеся теплицы, задохнувшиеся в объятьях осота цветочные клумбы. И даже необходимость рыхления приствольных кругов яблонь в ущерб тому же газону ничуть не ослабляет агрессивность его намерений. Обкашивать газон становится всё труднее, морочнее, но вместе с тем обширная короткостриженая лужайка благотворно ласкает взор.
   Скромные остатки былой практичности задвинуты на периферию и аккуратно ограничены строгими геометрическими формами квадратов, кругов и треугольников: пусть доживают!
   Каждое утро, до завтрака, в любую погоду я в волнении открываю дверь, выхожу на терраску и бросаю взор в яркозеленое с редкими вспышками яркокрасных пионов и желтозолотистых тюльпанов пространство газона. Глаза заволакивает невольная влага радости.
  
  
  
  
  
  30 Собственно говоря, смысл жизни в получении удовольствий, которые, в свою очередь, есть следствие полноты удовлетворения инстинктов. Конечно, я не касаюсь инстинктов низменных, животных, но какой логикой вызываются инстинкты потребности в красоте? Догадаться, конечно, не трудно, но одно дело красота представительская, другое - красота примитивная, красота для собственного потребления. Я не жду гостей на своем газоне, не ищу восторгов и зависти, я просто самоутверждаюсь. И в этом моё удовольствие.
   Кстати говоря, смысл жизни в том и состоит, чтобы непрестанно доказывать самому себе бессмысленность этой жизни. И тогда лучезарность повседневной жизненной суеты тускнеет.
   Ловлю себя на желании и может быть даже на страсти в заботе над кем-нибудь, чем-нибудь. А это что? это зачем? Или приятный, но необъяснимый инстинкт /под инстинктом я подразумеваю необоримую тягу к чему-либо и вопреки рассудку/ разнообразить все свои поступки как только становится понятным сам принцип, лежащий в основе поступка или действия. Я никогда не повторяюсь там, где результат кажется бесспорным. Например, сделанный рисунок, как только я перестаю видеть его недостатки, то есть последний его вариант больше никогда не повторяется ни в манере, ни в технике, ни в композиции; это чуть сложно объяснить, но другой пример - выпечка хлеба или техника лыжного бега, или выращивание овощей, или чего угодно... Постигнув принцип технологии хлебопечения в каждый новый заход я обязательно изменяю рецептуру теста, добавляя специи, изменяя соотношения вода-мука-масло-дрожжи, заменяя воду соком, бульоном, кефиром и Бог весть чем ещё. И так во всем.
  
  
  
  31 Вонзилась она не в самое высокое дерево, рядом были повыше.
   Я ощутил страшный удар грома и грохот по крыше, словно дом разваливался на куски.
   Замешатальство было недолгим, всё быстро стихло и только шум ливня удерживал меня в комнате, словно я ждал, что вот-вот с потолка хлынет водопад.
   Но и водопада не случилось.
   Я вышел на веранду.
   И там всё сохранялось в прежнем виде. Откуда же этот грохот?
   Поднялся в мансарду - там окна со всех сторон - и сразу же увидел на сосне буквально в десятке метров следы молнии: весь бок огромного дерева был ободран, словно сверху вниз по нему проехал нож грейдера. След шел вертикально вниз, но перед дуплянкой с птенцами белогрудок необъяснимым образом отвернулся чуть в сторону, обошел её, оборвав лишь пояс и не повредив подвески, спустился по коре до самой земли. Никаких следов ни ожога на стволе , ни сгоревшей коры на земле не было. И что особенно странно - не было и самой коры.Чем молния ободрала бочину сосны, куда она запрятала саму кору я так и не понял.
   Облазил снаружи и внутри весь дом, желая, да, уже желая обнаружить следы молнии, но кроме свалившихся с каминной трубы на крышу пары кирпичин, ничего не нашел. Это меня даже как-то обидело: надо же! в десяти метрах от меня побывала и не зашла в гости. Может быть только предупредила? Кто знает? Думаю, что молния подобно снаряду дважды одну и ту же воронку не посещает.
   Но как она обошла белогрудок? Удивительно!
  
  
  
  
  
  
  
  32 Всмятку мне нравится больше.
   Беру глубокую кастрюльку, опускаю туда яйцо, заливаю холодной водой так, чтобы яйцо полностью утонуло. Тогда есть гарантия того, что оно не лопнет в воде. Ставлю на слабый огонь.
   И не ухожу, хотя ждать надо довольно долго. Не ухожу потому, что уже за первым поворотом могу отвлечься и забыть об ужине. Меня отвлекает всё, что может попасть на глаза. Мелочей, ждущих моего участия, всегда полно, даже не стану их перечислять. Это мой порок - забывчивость. Объясняю тем, что мысли мои всегда заняты главным делом: я ищу смысл своего существования. И хотя этот смысл никак не может обозначиться я не перестаю искать его, иначе просто загнию, заплесневею, погибну от тоски. Что-то же должно согревать душу, оживлять инстинкты. Могли бы быть беседы, но я чуждаюсь контактов, потому что надо о чем-то говорить, но говорить не о чем: я не интересен им, они не интересны мне. Значит, нет повода посмеяться, пошутить и тем поддержать настроение.
   И остается строго, ритмично исполнять установленный режим поведения: ранний подъем; пешая полуторачасовая прогулка на пару с велосипедом; легкая физическая работа на даче по-возможности творческая, чтобы напрячь мозг размышлениями; обратный путь.
   И, как финал, письменный стол. Финал меня особенно влечет своей неопределенностью, непредсказуемостью. Это для меня как испеченный утром торт, который надо есть только после того, как крем пропитает коржи, то есть к вечеру и я весь день тороплю время в предвкушении счастья.
   Как раз уложился в десять минут, яйцо сварилось. Охлаждаю его, надкалываю торчик и с удовольствием съедаю.
  
  
  
  
  
  
  
  33 Либо мне никогда не удавалось попробовать настоящего кофе, либо я лишен вкусовых рецепторов на этот напиток и все сорта по мне одинаково безвкусны. Поэтому кофе пью редко, предпочитая чай. Но все же иногда одурманенный рекламой вдруг представлю себя опутанным ароматами волшебного напитка и невольно ищу на антресолях банку с кофе. Вообще-то я покупаю кофе в пакетиках, но открыв пакетик и зная, что селедующая попытка будет не скоро, пересыпаю порошок в баночку с герметичной крышкой, а кусочек пакетика с брендом бросить в банку забываю. Вероятно и по этой причине разные сорта оказываются теми же самыми только под другим прозвищем, что называется "из одной бочки".
   Завариваю кофе, пью. Удовольствия никакого - бурда, которую даже не умаслить ни избытком сахара, ни молочной пенкой.
   А чего-то хочется и хочется. Чего?
   С сомнением в реальности похода все же переодеваюсь в городское и перемещаю свою любознательность в супермаркет.
   Вот фрукты - не хочу; вот молочные деликатесы: заманивают, но у меня свежайшее молоко в термосе - топится; вот кулинария - глазам больно, но сознание отвергает и это - старьё, да и какими руками всё это делается?
   Сыры. Маленький кусочек сыра съел бы с булочкой, но продавец сидит на стуле - не шевельнется, моя любознательность её не трогает, ей скучно, она заранее знает, что я долго буду задавать глупые вопросы и всё равно ничего не куплю. Да я и сам знаю, что не куплю, потому что на мой вкус она покажет рябой кусок по семьсот рублей. Ха!
   И я, чуть постояв, прохожу мимо и прямо в мясной отдел. Здесь меня ничего не останавливает - я вегетарианец и с этой мыслью давно свыкся. Остались рыбные деликатесы и кондитерские изыски. Одни слева, другие справа. Уклоняюсь влево, к рыбе. Кусочек рыбки я бы съел. Но там свои фишки: на каждом пакете запись - реализовать в течении двадцати четырех часов после вскрытия. Кое-что из выставки я уже попробовал и знаю чего хочу, но это предупреждение для меня неисполнимо: во-первых, даже ста грамм за сутки мне не съесть; во-вторых, на витрине нет того холода, при котором хранится продукт; в-третьих, с моим зрением миллиметровые буквы коричневые на черном фоне просто не прочитать и я сильно сомневаюсь в свежести продукта.
   Но у рыбного отдела топчусь неоправданно долго, чем вызываю подозрение охранника. Он становится рядом, поворачивается ко мне боком, но так, чтобы видеть мои поползновения, и ждет их, чтобы последовать за мной - это, ему кажется, призовая акция.
   Других отделов, кроме витрин с вином и сигаретами, нет и, не желая остаться ни с чем, вдруг решительно беру самую маленькую баночке с икрой и энергично иду к кассе, не реагируя ни на вино, ни на сигареты.
   Охранник следует за мной не уступая в скорости, что посетителям кажется странным: они оглядываются на нас.
   И пока я жду своей очереди охранник заходит за кассу и ждет меня на выходе, он не уверен в моей непогрешимости.
   Проходя мимо почти касаюсь его своим плечом и он обиженно отклоняется в сторону.
  
  
  
  
  34 Я заболел. Внезапно и тяжело.
   Первая реакция это страх смешанный с удивлением, со сложностью понимания происходящего. Страх этот продолжался всю неделю, но понемногу сомнения, надежда, смирение переплетались, запутывались в тугой клубок и клубок этот как-то сам по себе окрашивался в светлозеленый, постепенно переходящий в желтый и окончательно перешедший в красный цвета. Красный цвет вызывает во мне больше надежду, чем страх, ибо он в спектре белого всегда оказывается в соприкосновении с оранжевым /солнце/ и фиолетовым /тень/, хотя этот процесс перехода из одного цвета в другой не гарантирован ожиданием, ибо всегда и больше всего боишься черного и даже серого.
   По прошествии недели я, уверившись в том, что во мне сохраняются физические силы для нелегких работ, чуть успокаиваюсь и уже больше анализирую происходящее, нежели пропитываюсь страхом. Страх остается только в осознании необходимости контакта с медициной, которой я не доверяю и боюсь больше самой болезни. Но и этот страх ослабевает. Попытка почерпнуть знания в справках из различных источников быстро исчезает, ибо и тут меня ожидают такие муторные предложения, что и этот путь предполагает страхи не меньшие самой болезни. Были мотивы успокоения в том, что я всегда считал панацеей - движение, физическая активность и это единственно, чего я не перестаю делать. Временами мне кажется положительным влияние упражнений на самочувствие, временами эта уверенность пропадает, но ничего другого не остается.
   И я начинаю готовиться. Просто готовиться, внушая себе необходимость всего происходящего. Нужно было с честью, с выгодой, с громом, с удовольствием закончить свою болезнь.
   Прежде всего питание.
   На эту форму удовольствия всегда как-то не хватает то денег, то смеловсти, то щедрости, то страха за последствия. Теперь же бояться нечего. С каждым выходом в магазин холодильник пополнялся продуктами, которые он, холодильник, никогда и не видывал. Я ем неогрниченно, я ем в неположенное время, я ем самое лучшее, что мог придумать, я убираю из меню всё, что требует хоть какого неудовольствия в приготовлении. Я не боюсь ни сладкого, ни соленого , ни жирного, ни вредного, ни ядовитого. Более того, я провоцирую ожидаемые реакции, хотя и с некоторой осторожностью: все-таки я ещё на что-то надеюсь.
   Но питанием мои удовольствия не ограничиваются: я смелею. Те многочисленные конфликты, присущие характеру человека с моим самомнением и как-то компенсируемые нежеланием активной формы сопротивления, вдруг загораются огнем ненависти и грубости: я становлюсь неуправляем. Малейшие шороховатости в отнощениях с начальством возводятся мною в принцип и я уже не могу допустить никаких уступок, сопротивляясь жестко и бесстрашно, более того, провоцируя обострение. Эта моя безудержная смелость, моё позерство удивляют противников, они нехотя, но довольно легко уступают. Столь же откровенен с неприятными мне людьми, этика поведения по отношению к которым раньше заставляля меня быть покладистыи, демонстранивно лояльным. Я стал изучать законы только для того, чтобы иметь основу для битвы на судейских площадках, предвосхищая победы, но, правда, никто так и не решился на эти сражения, причиной тому, думаю, была моя показная уверенность и сам характер сопротивления, где вел себя я крайне дерзко, с наглой и спокойной улыбкой, как бы вызывая на бой.
   К счастью, я не успел за свою жизнь накопить достаточного количества и качества врагов, чтобы вспомнить о мести, а те, с кем бы я согласился встретиться, были беспомощны и слишком удалены, чтобы искать их.
   Оставалось развлечение как последняя форма из перечня удовольствий.
   Но как-то так получается, что развлечения всегда охотно посещают меня без каких бы то ни было осложнений и я никогда не испытываю недостатка в этом аспекте существования. Всё желаемое легко удается мне, а то, что не удается, так же легко списывается на мои собственные ошибки. Ну действительно, если у меня нет ни голоса, ни слуха чего мне мечтать о певческой стезе? если я урод и безобразник что мне невнимание красавиц? и наконец, какое мне дело до удачного улова моего соседа, если мне противна сама мысль о рыбалке? К тому же, вслед за иудейским царем Соломоном я повторяю: не завидуй! и добавляю: не жалей ни о чём! не проси ничего!
   Но вдруг случается самое неожиданное: в какой-то момент мне вдруг кажется, что я вовсе не болен и что все те удовольствия, которые я получил благодаря болезни, могут исчезнуть, потеряться, растаять, мой страх оказывается сильнее того страха, который был следствием болезни. Я столбенею в удивлении и несколько дней хожу как помешанный. Все накопленные за эти несколько недель привычки разом теряют всякий смысл, я вновь возвращаюсь к овсяным кашам и утренней тертой морковке, вновь прекращаю всякую еду после шестнадцати, вдруг смирею и "огородами" обхожу всякие подозрительные встречи, чтобы реже встречаться с потенциальными собеседниками, я прихожу в магазин к открытию, закупаю впрок и сразу после завтрака убегаю прочь из дому. Мне становилось страшно.
   Так продолжалось почти две недели.
   Но с резким похолоданием как-то вдруг болезнь "оживилась", я сразу чувствую её, узнаю по ехидной улыбке. И почему-то радуюсь.
   Страшные болезни иногда обманывают, как бы дают больному в последний раз насладиться покоем, чтобы затем уже доделать своё паскудное дело. Возможно, это происходило и сейчас, но мне не верилось что болезнь вернулась и я целую неделю осторожничал. Но недели оказалось достаточно ...
  
  
  
  35 Между злыми бурыми тучами голубые просветы: боюсь дождя.
   По обе стороны высокие откосы, под откосами засеянные поля, за полями слева крольчатник, справа широкие обводные канавы, поросшие тростником, над полями кричат чайки. Восточный ветер приносит с крольчатника противный запах заячьего помета.
   Дорога в ямах, чуть отвернешься на чаек и - колесом в яму.
   Вчера подобрал эту огромную белую птицу на обочине: не увернулась; бросил в канаву за обочиной: смотреть тягостно.
   То же кошка домашняя... эти-то откуда здесь? какой-то добросердечный белой перчаткой жалостливо разложил её на травке. И перчаткой же прикрыл.
   На мелких птичек не реагирую, привык, только аккуратно за крылышко и - в травку.
   Фурам полоса узка, двум встречным не разъехаться, не слезая на обочину. А по обочине я на велосипеде бегу от дождя. Опасно.
   А таких больших белых перчаток не бывает.
  
  
  
  36 Паук не соврал: замотав очередной мой the bonus в виде жирной мухи в тугой кокон, он поволок его в укромное незаметное даже моему глазу укрытие и там спрятался. А день-то стоял великолепный: небо чистейшее, ни ветринки и по-августовски тепло. "Врешь ты всё, - сказал я пауку - не верю!" Но он даже не стал отвечать: я для него не авторитет, а просто приспособление для кормления пауков.
   Но уже ночью по крыше тихонько застучали капли дождя, появился ветерок и я как-то непроизвольно подтянул одеяло к подбородку.
   В город решил не ехать, а проведать свою грибную ухожу.
   Защитившись кое-как от дождя сажусь на велосипед и кручу педали.
   Мелкий дождь не страшен, луж на асфальте он не оставляет, а песчаная обочина не дает брызг, к тому же через десяток минут сверачиваю круто влево и оказываюсь на тихой лесной тропе.
   Давно заметил, что грибы умеют посылать грибникам что-то вроде емейлов подобно мычанию недоеной коровы: "Мы пробились,избавь нас от червей!" При этом они появляются именно там, куда по привычке спешит грибник.
   Прячу велосипед в кустах и едва выпрямившись тут же замечаю красную шапку подосиновика. Делаю шаг и чуть не сбиваю голову другому. Раз, два, три... Десять шагов вдоль и три поперек: пакет полон!
   Не жадничаю.
   Продираюсь с велосипедом сквозь кусты на тропу, навстречу грибник:
   - Есть грибы-то?
   Обнадеживающе киваю головой.
  
  
  
  
  
  
  
  37 Почему они так приветливы, ведь я не сделал им ничего плохого, чтобы заискивать передо мной, и ничего хорошего, чтобы презирать меня?
   Кричат своё "здравствуйте" даже из-за угла дома, когда я не могу их видеть и в порыве деликатности скручиваю свою шею спиралью.
   Этот слегка подвыпивший, интересуется моим возрастом и, получив ответ, низко и искренне кланяется. Проявление чистосердечности становится причиной смущения при встречах, больше вопросов не задает и прежней улыбкой не выдает своих симпатий. Я же улыбаюсь, стараясь при этом не напоминать о промашке.
   А тот лезет целоваться: но это уже слишком.
   И мне всё стеснительнее, я не люблю сантиментов: ушел в объезд. Чуть подальше, зато поспокойнее и вертеть головой по сторонам уже не надо.
  
  
   О С Е Н Ь
  акварель [евгений рындин акварель]
  
  
  38 Профи советуют не отключать компьютер. Я и не отключаю, держу его всегда в готовности к публикациям очередных опусов.
   Но опусы блаженствуют в тишине сосновых боров и, не желая слышать шипения процессора и стесняться той суетливостью, с которой я призываю их, раздражая себя идиотскими стимуляторами, отказываются наведаться ко мне. Приходится либо самому являться к ним на встречу, либо отключать компьютер. Пробую и то и другое, но помогает чаще второе. К тому же, оно и менее затратно.
   Но сегодня особый день.
   Почему-то сентябрь с его Бабьим летом не кажется мне началом осени, листья на яблонях зелены, морковка не набрала достаточно сахаристости, рябину вообще в рот не взять, даже на малине ещё кое-где краснеют рубиновые плоды и только береза под окном скидывает с плеч рубашку за рубашкой, готовясь смыть летнюю пыль октябрьскими дождями. Но уже синицы назойливо барабанят по стеклу, требуя семечек, а ведь синичкин день только в ноябре.
   Первое октября - начало настоящей осени.
   Набиваю карман семечками и пешком отправляюсь на дачу. Если городским синицам уже нечего есть, то лесным и подавно: все их потенциальные жертвы забрались глубоко под кору сосен - не достать, потому приходится входить в положение и подкармливать, тем более, что это "мои" синицы, их не надо приручать, они запросто садятся на руку даже когда там ничего нет.
  
  
  26 Пока не пойму зависимости, но варенье из зрелого огурца на собственном соку, то есть без капли сахарного сиропа, больше похоже на мед, чем варенье из ягод. Чуть хуже варенье из моркови. На очереди лук и даже хрен / ведь в натертый хрен сахар обязателен/. Правда с помидорами что-то не то, где-то не угадал - чувствуется овощной привкус . В огурцах же ничего такого нет - просто мед.
  
   Кот сегодня получил то, чего бы я и себе пожелал: сооружение, вплотную прижатое к прогретому кирпичу камина. Как-то сразу он прилип к теплой стенке и стал энергично вылизывать себя, чего давно за ним не замечалось. Остынет ли за ночь стенка?
  
   Действительно, приезжаю в девять утра, разжигаю камин и ухожу на заготовку дров в дождь и мокрый снег, практически не пользуясь благом горящих дров. Возвращаюсь с дровами, чуть просушусь и уезжаю в город. Но, вероятно, мне этого "чуть" и не достает, чтобы посчитать долг исполненным.
   Какой долг? перед кем? не перед котом же!
  
  
  
  
  39 Алексей вчера напал на дешевый мед и в телефонном разговоре случайно обмолвился, зная мою страсть к меду и акциям.
   Вечером я это дело пропустил "мимо ушей", но утром неожиданно вспомнил, когда надо было пойти за сыром: вдруг акция ещё действует?
   И пошел.
   Вообще-то я не крохобор в привычном смысле: все-таки мед не овсяная крупа, можно и обойтись не только без акций, но и без меда, но что-то такое во мне есть, тем более, не только мы с Алексеем не скрываем своих пристрастий к подобным акциям, есть и другие, кого это не стесняет.
   Недавно вот выиграл суд у жилищной конторы: не заплатил того, на что они рассчитывали. Не велик прибыток, потраченные усилия дороже, но, ведь, интересен факт сам по себе.
   Короче говоря, успел.
   Но к меду мне нужен творожный сыр. На радостях пошел в отдел и взял без разбору приличный кусок, не посмотрев даты и опомнился только уже выйдя из магазина. Нервный ток прошел по жилам. Вот, черт, думаю, опять накололся, чего я с ним буду делать? Полез в сумку, посмотрел и, действительно, сроку годности остался один день, а мне и за неделю его не съесть.
   Иду, переживаю, а тут ещё черный кот дорогу под самым моим носом перебегает. Ну всё, думаю, надо выбрасывать. Кот словно разгадал мою мысль и присел в метре от меня.
   Достаю сыр, разворачиваю вроде как понюхать, отламываю кусочек и, вместо того, чтобы нюхать, бросаю коту: вспомнил, что мой дачный сосед таким вот образом проверяет свежесть продуктов. Кот не дикий: шерсть блестит, на шее антиблохер и видно, что не голодный. А тут сразу напал на сыр и в мгновенье сожрал.
   Весь сыр, конечно, не съем, но пару дней помучаюсь.
   Тем более, с безакцизным медом.
  
  
  
  40 акварель [евгений рындин акварель]Идут и идут дожди.
   В дождь я не могу брать велосипед: и сам промокнешь насквозь и велосипед загубишь. Теперь не пользуются автомобильным маслом, теперь пользуются какой-то смазкой, которая в сухую погоду действует исправно, а в дождь просто смывается и цепь начинает противно скрипеть. Поэтому в дождь я не беру велосипед, а беру большой зонт и иду пешком. Люблю ходить пешком, когда тебя ничего не связывает. Руки опустишь в карманы, капюшон поднимешь, затянешь шнурками и как в раю. Правда, сильный дождь заставляет раскрыть зонт и тогда руки в карман не опустишь. Но это мелочи.
  
   Ходить пешком особенно приятно, когда цель, к которой идешь, не очень тебя ждет и даже лучше, если совсем не ждет. Идешь неспеша, ног не напрягаешь. Это важно - не напрягать ног. Тогда можно пройти и пятнадцать в день, как делаю это я, можно и больше. Правда, если пятнадцать в день и дня три-четыре подряд, то чувствуется усталость. Когда дышишь ничего не чувствуешь, а когда не дышится, то чувствуешь это всем телом. Ноги или поясница начинают напоминать о том, что они есть и что им хотелось бы если уж не отдохнуть, то по меньшей мере, сменить позу, то есть не идти вертикально, а сидеть на седле и опираться на педали.
   Но все-равно ходить пешком я люблю. Вроде бы ходишь по одной и той же дороге, но каждый раз видишь разное. В каждом доме собака и они поначалу провожают тебя зычным лаем на протяжении всей деревни, передавая по этапу информацию о чужом. Но понемногу приучаешь собак к своему запаху или к тому, что они чуют за забором, не видя врага своего. И теперь уже не лают. Даже те, которым видно меня в щели забора, смотрят, вдыхают воздух и молчат.
   Или люди. Кое-кто уже здоровается. В деревне люди мягкие, душевные. Если раз человек прошел, два прошел, никого не тронул, не плюнул, не пнул кошку, значит, человек не плохой, если даже и не хороший. А раз неплохой, значит, пусть будет здоров. Вот и здороваются. Правда, почти некому здороваться, улицы пусты, а где люди - не знаю. Света в окнах нет, в огородах безлюдно.
  
  
  
  41 Я болею.
   Хотя никаких болей не чувствую.
   А должен чувствовать: пару недель назад разрезали меня вдоль живота сверху донизу, чего-то лишнее там искали. А чего во мне искать, если при моем-то росте вес мой всего щестьдесят килограмм? Но, говорят, нашли. Ну, это ладно. А почему я ничего не чувствую после вчерашнего похода по-пластунски до дачи? А это, ведь, пятнадцать км. И ничего. Только сразу плюхнулся на диван, подложив под пятки пару подушек, и уже не чувствую.
   Но я все-же болею.
   "Я болею," - ещё тогда, предупреждая досрочную выписку, говорил я доктору, руки которого, сопровождаемые легкой ухмылкой губ, покачивали бумажки с результатами моих анализов.
   "Я болею," - говорю я Алексею, который упрекает меня за невозможность дозвониться. "Зачем ты отключаешь телефон?" - сердится он и, кроме как: "я болею", ничего услышать не может.
   Илья вздумал вдруг чинить крышу и без меня ему скучно. Он врач, он понимает, что я болею, но крыша-то протекает. "Ты поаккуратней!" - предупреждает он меня, посылая на самый край карниза за забытым им молотком. "Не бойся, - говорю я, - тут не высоко". И тогда он убеждает меня в том, что я больной человек, что операция... Я внимаю его предостережениям и осторожно скребу ногтями шершавую щетину руберойда, подкрадываясь к молотку.
   Я действительно болею.
   По семи раз на дню жую только булку с сыром, стараясь при этом убедить собственную чувственность в невозможности стоять у плиты над какой-то кашей или ещё чем-то. И опять аргумент всё тот же - "болею". И ничего, всё сходит с рук.
   Спасает одно-единственное: когда я поправлюсь я тут же расскажу об этом своему доктору-спасителю; я не буду ползти туда, куда можно доехать велосипедом; я сам позвоню Алексею и продемонстрирую свою готовность к дальним поездкам каким-нибудь заковыристым предложением; и Илья, оказавшись на своей крыше, чтобы продолжить ремонт, вдруг увидит...
  
   Но сохраняется какое-то странное чувство, что поправиться...
  
  
  
  
  
  42 По дороге с дачи как-то внезапно проникся новой страстью.
   Чуть перекусил, оделся и энергично зашагал в город.
   Что бы купить лыжи.
   Купил, что называется не глядя, принес домой.
   Залег в постель пораньше, чтобы пораньше встать: страсть действовала.
  
   В моем возрасте, ложась спать, не сильно уверен, что утром проснешься. Но сегодня эта уверенность стопроцентна, ибо покупка так разожгла мою страсть, что и заснуть вряд ли получится.
   Не в этом ли секрет долгожительства?
  
  
  
  43 Проснулся.
   Вчера весь день моросил дождь.
   Ни вставать, ни продолжать валяться в постели не могу.
   Как-то уже пропитался соощущением времени и, не открывая глаз, угадываю его: "пять", - утверждаю сам себе и тут же сбрасываю ноги с постели, метко попадая в шлепанцы. Действительно, ровно пять: соглашаются скучающие на кухонном холодильнике часы-ходики.
   На термометре чуть больше десяти и это значит, что придется ждать, пока ртуть не доползет хотя бы до пятнадцати.
   Неспеша наливаю в чашку воду, кладу пару листиков мяты, прижимая их к дну чашки спиралью водонагревателя, и жду закипания, стоя у окна.
   Хотелось бы, наконец-то, вернуться к начатому полмесяца назад исправлению покосившейся подпорной стенки, но из-за ложной логики, которая оправдывает мою неряшливость тем, что "в доме не грязно, если веник, готовый к работе, уже валяется посреди пола", приостановленному. То же самое и здесь: груда плит, затрудняющая проход; кучи песка; лом-лопата... и полная благостность.
   Сын ворчит.
   Или мне лень? Или бессмысленность? Или принцип: не требует - не угождай? Так и дотерплю до самой осени, пока крайняя необходимость не заставит сдвинуть хлам с прохода.
   Но вот и девять. Ртуть, видать, загустела, ей не подняться. Но и терпеть уже не могу, подчиняюсь той самой необходимости и выхожу из дому.
   Интересно, будет ли опять дождь?
  
  
  
  
  
  
  
  
  44 На развилке поворачиваю влево. Пока мне это дается трудно, но пересиливаю себя; левая нога чуть притормаживает, правая растягивает и растягивает шаг. Но стоит пройти каких-нибудь пять-семь метров и - всё: я вошел в лес. Это лишних полтора километра, поэтому попавшийся мне навстречу Коля никак не может понять причины моего маршрута. Он повторяет один и тот же вопрос, но мои ответы, хотя я и не пытаюсь шутить, оставляют его в недоуменье. Он смотрит мне вслед, так и не поверив моим объяснениям, пока я не скрываюсь за поворотом. Это смешно, я знаю, что он ничего не поймет, понять это невозможно. Если бы ещё у меня не было в поводу велосипеда, если бы ещё я шел прогулочным шагом, если бы ещё было тепло и солнечно... Но я почти бегу, холодный встречный ветер швыряет мне в глаза горсти жесткого снега.
   Да, пока мне трудно это делать, это противоестественно, необъяснимо, но вероятно, в том и радость, что я преодолеваю эту противоестественность. Я беру с собой велосипед, но веду его в поводу, ублажая себя возможностью оседлать его. На первых порах так и было. Я говорил себе, что этот участок слишком грязен или неспокоен и надо преодолеть его на колесах. Но повторяя походы всё реже поддаюсь уговорам. Вместе с тем мне нужны опоры для таких выступлений. На даче меня ждет голодный кот, а велосипед аргументирует необходимость пешего хода. И я слабо представляю, что лишась этих опор, я смогу продолжать свои прогулки.
   За подвесным мостом я уже не сопротивляюсь желанию тепла и горячего чая, ставлю левую ногу на педаль, правую перекидываю через седло и качусь с крутой горы вниз.
   До дому меньше километра.
  
  45 Подвернул ногу, так неудачно.
   Ковыляю из угла в угол, занять себя нечем. "Дай", - думаю, - "чего-нибудь нарисую". А о чем?
   В потолок посмотрел: там никаких подсказок, потолок как потолок. Я на такой потолок насмотрелся в больнице, когда целый месяц лежал на спине с полуоторванной рукой в гипсе. Хорошо, что врач попался жалостливый - пришил как мог: легче было чиркнуть ножницами - там одна кожа оставалась - и дело с концом. А его что-то не хвалили, вот и решил, вероятно, доказать. И доказал. Гартинский его фамилия, Евгений Леонидович. Как сейчас помню. Спасибо ему!
   Так что на потолке ничего не...
   Полез пальцем в нос: думаю, может там чего наковыряю. И там чисто как в медной трубе-туба, на которой играл когда-то.
   Подполз к окну и там ничего, кроме грязи: дворнику песку привезли, так он этим песком весь двор исполосовал, а дети на подошвах по снегу растащили. Тут ещё эти иномарки: жмутся к самым окнам. Тоска.
   А эта неделю назад мужа схоронила, всё ходила горевала, а вчера встретилась, куртку мою тискает:" Что-то вы легко одеты!" Хотел сказать, что "могу совсем..." но не сказал: я человек воспитанный, индифферентный, или как там у них?...
   Но, все-таки, достал картонку, положил сверху лист серой бумаги - я пишу только на серой бумаге, потому что белую портить не могу: рука не опускается. Хорошо, что в контору какой-то заказчик приволок рулон газетной бумаги, кто хотел нарезал. Нарезал и я, не отказал себе в удовольствии, теперь беззаботно порчу лист за листом. Жаль, что попусту...
  
  
  
  46 Покров.
   Юго-Западный ветер. К теплой и снежной зиме. Не облетевший с берез лист. К зиме строгой. И что дальше?
  
   Им давно пора "спать", но не хотят. Цветут и плодоносят. Сколько же можно?! Солнышка явно не хватает, стебельки вытянулись, утончились, но кисть за кистью распускается и, странно, завязываются плоды. Конечно, я подсыпаю свежей землички из проветренного торфа, удобряю золой и коровяком. Но все это не ради того, чтобы были эти самые помидоринки, нет, просто жалею, просто забочусь.
   Но добавил им в компанию луковички тюльпанов. И тоже не ради цветов. Хочется удивиться.
  
   И тоже, чтобы удивиться воткнул попутно перед забором частного дома десяток луковиц тюльпанов. Тайно. Говорят соседи, люди эти нехорошие, но мне-то что за дело? я не людям, которые живут за заборам, я - себе.
  
  
  
   З И М А
  акварель [евгений рындин акварель]
  20 Приезжаю утром. В девять спускаю велосипед с четвертого этажа и неспеша кручу педали. Дорога неплохая, но движение интенсивное и много тех, кто не любит велосипедистов. Поэтому иногда я забираюсь в сугроб, иногда с головы до пят облеплен жидкой кашей из снега с грязью. Но это не останавливает меня, мне же нужно!.
   Через час я на месте и, едва открыв дверь, вижу кота. Он не ждет меня, но, заслышав знакомые шаги, пробуждается. Ему хочется жрать, хотя его чашка полна любимой рыбы. Даю сосиску. Сначала играет с ней как с мышью, подбрасывая и хватая на лету. Затем съедает, запивает свежей водичкой и устраивается на диване.
   - Иди погуляй! - укоряю я его и, не встречая понимания, беру под брюхо и выкидываю в открытую дверь. Тут же освобождаю лаз в окне для возвращения. Через пару минут он опять на диване.
   Сосисок больше нет, рыбу он не жрет, а мне надо отлучиться на пару дней, пока нет сильных морозов и можно кота оставить в теплой комнате. Конечно, за двое суток температура упадет до нуля, но другие коты вообще не устроены никак и тем не менее живы и здоровы.
   Я нервничаю, я упрекаю кота, перебираю варианты и наконец говорю себе:" Хуже, чем тем, бездомным, ему не будет!" И этим успокаиваюсь. В конце-концов он сам ко мне приклеился и я сделал всё, чем мог угодить ему. Но есть пределы!
   Протапливаю как следует печь, открываю все кошачьи лазы, кроме лаза во двор и закрываю дверь на ключ.
   Ну, что делать?!
  
  
  
  
  47 Вода капает и капает из умывальника. Это меня раздражает, я начинаю считать паузы между каплями, надеясь на то, что капание начнет замедляться.
   Можно бы вылезти из-под одеяла и, сделав всего два коротких шажка, прекратить издевательства. Но мне страшны эти два шажка по ледяному полу, страшно покинуть теплое одеяло даже на секунды. И я терплю, уговариваю себя.
   В комнате два на два с половиной метра помещаются все удобства: печь с плитой и духовкой; широкий диван, служащий мне и кроватью и опорой для мольбертов; обеденный столик; злосчастный умывальник; туалет. За печкой склад дров на неделю, в стену вмонтирован телевизор. Окон в стенах нет, одно большое окно в потолке, свет падает через стеклянную крышу. По стенам, обшитым деревянной рейкой, развешены рисунки. Уютно. Низкий потолок сохраняет тепло.
   Я не собирался зимовать в этом "шалаше" и потому утеплился недостаточно. Но обстоятельства вынудили меня перебраться сначала на время, а потом и надолго. Постепенно привык и каждый год прибавляю то одно, то другое для сохранения тепла. Но пока этого недостаточно.
   Все-таки достал меня этот умывальник, я выскользнул из-под одеяла,поправил шток и быстро нырнул обратно.
  
  
  
  
  48 ...На этот раз я выхожу пораньше: дымоход зарос сажей, печь стала дымить и из опасений угара возникла необходимость чистки.
  
   Обычно я покидаю дачу как только желтое пламя посинеет и тогда можно закрыть заслонку. Этот момент как раз совпадает с моим желанием возвращаться домой, чтобы успеть к ужину. Привычка ужинать в одно и то же время неколебима, и опаздывая, я начинаю нервничать. Проще пораньше выехать из дому, пораньше появиться на даче, пораньше растопить печь, пораньше завершить все дела.
   Я не настолько внимателен к Природе, чтобы подмечать тонкости её изменений, но то, что утро и к середине января не начинается раньше девяти смог почувствовать. Поэтому 'пораньше' означает для меня - затемно.
   По городским дорогам можно нормально двигаться и в темное время, но город кончается сразу за гимназией, до которой идти не больше пяти минут, а дальше сплошной мрак под ногами и двигаться можно только наощупь или по памяти. Ощупывать приходится ногами подобно лошади в степи, а памяти не хватает, да ей я и не верю. Не помогает и свет фар автомобилей, летящих по шоссе, вдоль которого я пробираюсь по намятой за обочиной тропинке. Дорога отсыпана высоко над большим полем, которое она грубо разрезает, и тень от насыпи при свете фар ещё более скрывает извилины тропы. В добавок ко всему от самой гимназии до первой на моем пути деревни с названием Пристань спокойный, но явный уклон длиной не меньше километра. Катиться под уклон на лыжах большое удовольствие, но из-за темноты приходится все время притормаживать, ибо тропа виляет, а по её бокам жесткий кустарник, в котором мне будет не уютно, если вдруг окажусь там. К тому же редкие, но сердитые пешеходы неохотно уступают свою тропу лыжнику и можно, не желая того, поссориться. Приходится и это учитывать, своевременно съезжая с тропы в сугроб. Справедливости ради должен сказать, что молодые парни, считаясь с лихостью моего движения, не только уступают мне тропу, но и приветствуют меня.
   Позавчера было больше двадцати пяти мороза и я не рискнул надеть лыжи, пошел пешком. И покаялся. При таком морозе небо было чистым, и хотя январское солнце ещё не греет, никакой жгучести на щеках я не почувствовал. Поэтому вчера, при том же морозе, потеплее одевшись, встал на лыжи и благополучно, более того, пламенея под одеждой, проехал свой маршрут. Кстати говоря, одеваться я стараюсь полегче, на пределе замерзания, зная свою способность разогреваться на ходу достаточно, чтобы не раскаиваться за пренебрежение к морозу. Зато, во-первых, не потею; во-вторых, могу работать на пределе физических сил и, если устаю, то одежда не виной тому. Правда, с лыжами пока у меня не всё ясно, я до сих пор не знаю чего хочу. Не пойму и от чего зависит цена этого товара. Легкость или прочность мне 'по барабану', ибо и то и другое, вероятно, измеряется в миллиграммах , что для меня значения не имеет, большая длина лыж сковывает маневренность, а вот качество пластика 'на глаз' не определишь. Хороший пластик, мне кажется, не нуждается даже в грунтовке или в накладке парафинов - он всегда гладок. Были у меня такие лыжи, я без парафинов скользил как по льду. Хожу по магазинам, щупаю, а купить не решаюсь: что толку, если они будут не лучше тех, что уже есть.
  
  
  
  
  49 Протяженный уклон и приличное скольжение разгоняют лыжи, но при этом нарушается мой основной принцип - ехать медленно. Медленно не значит вяло, медленно - значит не суетиться, не перенапрягаться, сохранять ритм движения. К тому же, я не хочу, чтобы вечером болели плечи, чтобы не было сил подняться с кровати, чтобы отсутствовал аппетит. И надо-то всего лишь аккуратно работать палками. Но, разогнавшись, уже никак не можешь успокоить себя, набранная скорость стремится сохраниться, ибо скорость это определенный фактор перемещения, менять её по ходу движения довольно сложно, порой даже в гору стараешься сохранить если уж не скорость, то, по меньшей мере, темп. Потом, разминая ноющие мышцы, укоряешь себя в несдержанности, в неспособности руководить своими инстинктами. Мой самозванный тренер, лыжный профессионал, когда не хотел уступать мне лыжню, использовал тактику чередования разгона и замедления, что меня всегда бесило. Разогнавшись на каком-то участке трассы он вдруг резко сбрасывал скорость и, когда я, следуя позади, делал то же самое, он внезапно ускорялся. Я не ожидал рывка и, естественно, отставал, а нагоняя его, чрезмерно перенапрягался и уставал. Этого ему и было нужно. Ну, что ж, всякая наука - наука.
  
   Поле до недавнего времени засевалось овощами, но как-то вдруг было заброшено и моментально поросло жирным бурьяном, сквозь который уже невозможно пробраться, если бы вдруг кто-то и захотел проложить там лыжню. И пешеходам приходится прижиматься к шоссе, проминая по сугробу узкую тропинку. Несколько лет назад такие как я любители лыжных прогулок как раз и пробирались к реке по этому самому полю, пересекали реку по льду, взбирались по крутому откосу берега и оказывались в густом сосновом бору. Но со временем куда-то потерялись эти любители, поле заросло, река перестала замерзать, да и в сосновом бору все просеки исчезли, заболотились, заросли.
  
  
  50 Просыпаюсь с рассветом, гляжу в потолочное окно через стеклянную крышу, вижу как волнуются огромные сосновые ветви. Ветер раздражает меня, лучше бы морозец.
   Опять засыпаю, но это не спокойный сон, что-то давит внутри и я поднимаюсь, чтобы жить наяву.
   Вот и ещё один день...
  
  
  
  
  51 Деревенские собаки меня уже знают. Услышав скрип лыж они звонко лают то ли приветствуя меня, то ли обижаясь. Но вольные псы выскакивают из калиток и бросаются вслед за мной. Они забегают вперед, они хватают за пятки лыж и лают от души. Им нравится эта игра. И как раз на этом участке дорога особенно хороша для быстрого бега, чем я непременно пользуюсь. Редкие жители деревни, уже привыкшие к постоянному незнакомцу, любезно здороваются со мной. Мне приятно
   Это шоссе уже прорезает не поле, а сосновый лес. Здесь вроде бы места достаточно для дороги любой ширины, но опять чего-то не хватило, чтобы сделать полоску тротуара. И бедному пешеходу приходится шлепать по обочине. В прошлом году, когда я всю зиму ездил на велосипеде, было приятно ощущать гладкость расчищенной обочины, теперь же приходится горевать и по тому же поводу: обочина ободрана до земли и лыжнику вроде меня надо либо сбрасывать лыжи, либо забираться на пирамиду из льда, снега и дорожной грязи, чтобы по этой пирамиде пробраться четыреста метров до перекрестка. Выбираю второй вариант, жертвую лыжами
   Ну вот, наконец-то, я в своей стихии.
   Перекресток образует дорога в песчаный карьер. До недавнего времени по ней с утра до вечера нервно тряслись тяжелые грузовики с песком, но кризис сократил потребность в кирпиче, для которого нужен был песок, и дорога досталась в наследство 'шумахерам'. Они, к моей радости, раньше обеда не оживают и можно спокойно катить по их колеям. Это не просто, колея от легковых машин узенькая, лоточком, лыжи 'слипаются', лезут одна на другую, того гляди шлепнешься в сугроб. Но я и тут приспособился: смыкаю колени, и подобно ножницам, раздвигаю лыжи в стороны. Здесь тоже не больше полукилометра, а затем круто забираю влево, поднимаюсь на холм и вдоль лесной дороги по накатанной самим лыжне скатываюсь в гущу леса.
   Сосновый, грибной лес. Пару лет назад он был стар и могуч, но внезапный ураган, прошедший полосой, аккуратно положил тысячи вековых сосен и теперь на их месте лысина с новыми посадками. Кое-где среди этой лысины все же сохранились некоторые деревья и то благодаря тому, что первым порывом ветра им оторвало верхушки - наиболее кудрявая часть сосны - а стволу уже было устоять легче. Теперь эти стволы всю силу корней направили на ближайшую к вершине ветвь и та начала быстро выгибаться вверх, выпрямляться и замещать оторванную верхушку. Полностью выровняться ветвь, конечно, не сможет и потому дерево получает красивый изгиб. Встречая такие деревья в лесу я удивлялся их вычурности, не понимая причины такого чуда, но теперь мне всё понятно. Зато вдруг среди леса открывается вид прекрасного чистого, белого, огромного поля, испещренного множеством следов лесных обитателей. Правда, нет почему-то заячьих следов с характерным рисунком буквы 'Т' если оставить только крайние точки. Но следов лис, белок, заблудившихся собак много. Может быть, эти звери ходят кругами и петлями, оставляя свои следы в избытке? Не знаю. Но вот на след огромного лося я все-таки набрел. Лось не ходит по открытому полю, лось выбирает маршрут по самым, казалось бы, непроходимым чащам, буеракам и болотам. По этим признакам лосиный след не спутаешь ни с чьим другим. Этих следов давно не видно. Может быть потому, что лосям не нравятся лыжные просеки, может быть, просто не стало самих лосей. Пару дней назад серьезный мужчина с волнением рассказывал, как возвращаясь под вечер по лесу с лыжной прогулки, сначала увидел, что догоняет двух волков, а когда с опаской оглянулся, то удивился ещё больше, так как сзади по лыжне его сопровождала ещё пара
  
   ...Волчьи следы в сугробе я различить не могу, но иногда мне кажется, что собакам там, где я вижу их следы, делать-то, вообще говоря, и нечего.
   Лесная дорога проложена по сопкам: извивается, прячется в деревьях, взбирается на бугры и скользит по склонам. За каждым поворотом пугает неизвестностью, сжимается до полутора метров и расползается плешинами. То влево, то вправо отскакивают съезды и теряются в соснах. Красиво!
   Стараюсь не попадаться под 'горячую руку' автомобилистов, где это возможно отхожу лыжней подальше от колеи, виляю, но все равно они находят меня и с наслаждением, как мне представляется, мнут мою работу. Не обижаюсь. И всего-то надо чуть отодвинуться, пару раз проехать туда-сюда и новый след готов, а шалуны, бывает, по часу не могут выбраться из сугроба.
   Последние полкилометра. Лечу как на крыльях, палки упираются в твердую основу, лыжи чувствуют парафин, к тому же и здесь есть легкий уклон в мою сторону.
   Всё, я на месте!
  
   Но вот уже нет ни собак, ни людей. Кое-как пробираюсь по размякшей от дождей шлаковой дороге, выхожу на асфальт. По асфальту четыреста метров до поворота в лес. Этот участок я почти пробегаю, зато сразу за поворотом уже ничего не мешает мне наслаждаться тишиной .
  
  
  52 Он пожалел меня.
   Он просто пожалел меня.
   Как и в прошлом году только из озорства он скатился по откосу и уже пробороздил метров пять моей лыжни, но вдруг что-то заставило его одуматься, он выбрался правым колесом из траншеи, по дну которой я и намял лыжный след, и уже продолжал аккуратно ползти, ничуть не покушаясь на моё произведение.
   Поначалу опечалившись я быстро понял игру озорника и пытался представить себе как он поступит там, где лыжня поднималась из траншеи на бровку и шла вдоль неё, то есть, если следовать логике, он должен был левым колесом сдвинуться ещё левее, а правым опуститься в траншею.
   К моему искреннему удивлению и даже радости он именно так и сделал: левым отступил от лыжни, а правым провалился в траншею, перекосившись почти под сорок градусов.
   И мне оставалось только объяснить самому себе его такое поведение.
  
   Пару дней назад как-то одновременно с двух разных сторон мы выехали на широкую дорогу и двигались параллельно: он по своей правой стороне, я - по встречке.
   Он двигался с обычной скоростью мощного трактора, я - как мог. Так мы и шли метров двести, не уступая друг другу. Он не мог не видеть меня, ибо этот красавец, трактор-игрушка позволял ему обозревать округу, не поворачивая головы и то, что ему не удавалось оторваться от меня его, думаю, веселило. Но в игру вмешался жигуленок. Он тоже шел по правой, но обогнать меня не решался, ибо дорога делала вираж и упасть на скорости - значит, как раз, подкатиться под колеса машины. Я вынужден был сбросить скорость, дав ему спокойно обойти меня, но дал и трактору уйти вперед: гонка завершилась.
   Но и того, что случилось, оказалось достаточным, чтобы...
   ... даже озоруя, он пожалел меня.
  
  
  
  
  
  
  53 До шестидесяти лет сделал всего один рисунок, который надо бы сразу порвать и забыть о нем, что я и сделал чуть позднее. Но не порвал и не забыл, я повесил его на стену и думал, что кто-то это заметит. Ещё позже вдруг заговорил в рифму. К счастью, это продолжалось недолго, но все же кое-что попалось под руку и то только потому, что вел дневник погоды и иногда запись погоды и назойливая рифма совпадали по времени. Теперь и двух строк не зарифмовать. Кстати, уже и не рисуется. Странно всё это. Какие-то порывы: то рыбалка занимала всё моё время, то возникала страсть к грибам, то хотелось строить с утра до позднего вечера. Возникали и внезапно, беспричинно затухали. Теперь остались только лыжи. И то, думаю, лишь потому, что ещё сохраняется интерес, которого не осталось в прежних увлечениях.
  
  
   Лесная тропа кончается, уже выхожу на дорогу, там мой скромный домик и закоптевшая печка, которую надо истопить, сварить коту курячьи ноги, самому чего-нибудь поклевать и - в обратный путь.
   И так каждый день.
  
  
  
  
  
  54 В молодости он имел достаточно приключений и мне иногда хочется постоять возле него.
   Бывают характеры, не исторгающие опасностей для твоей доброжелательности, к ним, этим характерам, тянешься как к пушистому котенку, которого не собираешься присваивать, но которого с удовольствием треплешь за ушком. Но в отличии от живой игрушки такой характер иногда огрызается пусть беззлобными, но малоприятными упреками, отчего я, не привыкший нарушать своего душевного покоя, нередко жертвую возможностью излить свою доброжелательность.
   Но, имея такой характер, он не пугает своей желчью, к нему прилипают все, кому нужна его услужливость, его безобидность и непредвзятость, его житейская беззащитность, его безвредность. Взяв желаемое эти любители дешевых услуг отмазываются бутылками дешевого вина или брикетами сигарет. И не мучаясь совестью, вновь и вновь обращаются к его услугам. Он понимает эту несправедливость, но никогда не плюсует обиды и опять изъявляет согласие. Вместе с тем, в хорошем настроении иногда исповедуется случайным собеседникам вроде меня, и слушать его бывает интересно. Более того, забавно. И тогда я охотно усаживаюсь возле него на опрокинутом ящике из-под бананов и слушаю его излияния, больше похожие на тоску по молодости, чем на жалобы, ибо все эти истории всегда сопровождаются проступками, достойными сочувствия.
   Но вино и сигареты сожгли его крепкую физику и к пенсии он подобрался на карачках и в минуты тихой грусти выходит к воротам сада и застывает в ожидании очередного собеседника, чтобы чуть потревожить свои душевные болячки, скинуть излишки желчи на собеседника.
   Иногда попадаю в эти ловушки, забывая возможные последствия.
   После такой короткой беседы вдруг начинаешь ощущать свою вину в том, что не куришь и не пьешь, в том, что чрезмерной тягой к активному движению прикрываешь страхи старости, что скребешь по утрам снег вдоль лесной тропинки, что не ешь мяса и не смотришь телевизора.
   И уже не хочется никакой доброжелательности.
  
  
  
  
  55 Пачку масла разогреть над паром, переложить в миску, туда же сахар, соль , молоко, немного муки. Дрожжи омолодить, залить теплым молоком, дать им подняться и вылить в миску с молоком и маслом. Аккуратно перемешать. Затем добавлять просеянную муку и месить рукой до готовности теста.
   Яблоки четвертовать, убрать внутренности, мелко порезать, сложить в миску, подсыпать сахару, немножко водички и варить, помешивая, пока не разомлеют. Остудить.
   Тесту дать подняться, обмять и поставить в холодильник.
   Утром отсечь приличный кусок теста, обмять его теплыми руками до размягчения и раскатывать до предельной тонкости, чтобы пропекалось раньше, чем начнет подгорать.
   Положить блин на противень, обрезать лишнее, сверху навалить вчерашних яблок. Из обрезков теста нарезать ленточек и красиво разложить их по противню поверх яблок.
   Поставить в разогретую духовку.
  
   Готовый пирог выложить перед собой на стол и, любуясь произведением тихого творчества, сесть на табуретку и доесть вчерашнюю овсяную кашу.
   "Может, кто и придет.
   Но вряд ли".
  
  
  
  
  56 - Здравствуйте!
   - И вам всего самого...!
   - Здравствуйте!
   - Добрый-добрый день!
   Весь вчерашний день и всю ночь крупными сухими хлопьями сыплет снег. Не прекращается он и сейчас. Снег заставил не вполне проснувшихся зареченских крестьян выйти на улицу с лопатами. Проезжую часть чистят тракторами, а из дома к дороге надо тоже как-то выбраться. Выехал рано, трактора ещё спят, к тому же сегодня праздник, вряд ли...
   Еле пробираюсь, ботинками начерпал снегу, скорости никакой.
   Стараюсь поздороваться первым, но не получается. Метров за двадцать они уже приостанавливают работу, поворачиваются ко мне лицом и громко приветствуют, растягивая в улыбке рот от уха до уха. Мои ежедневные пробежки в любую погоду с не вполне понятной целью, надо полагать, оправдывают меня, располагают их ко мне. К тому же, мы друг другу ничем не обязаны.
  
   Пробираюсь из последних сил, стараюсь, зато настроение беспричинно возносится к небу.
   Много ли человеку надо?
  
  
  
  
  
  
  57 Всё, что делаю - бессмыслица! Мне это совершенно не нужно. Грею печкой дом, а рядом теплая квартира для меня одного; строю теплицу, а огурцы не ем; шевелю пером или кистью и тоже без смысла. И только медленное движение в любой форме наполняется смыслом, в движении я напряжен ожиданием неизвестного. И это напряжение избавляет меня от мыслей, а мысль, говорят, материальна, а значит, бессмысленна в числе прочих совершаемых мною дел. В движении я озадачен объективностью и это оправдывает моё существование.
  
  
  
  
  
  58 Подтаскиваю одеяло до подбородка: мне холодно.
   Но и это не спасает.
   Когда хочешь... забыть происшедшее с тобой совсем недавно... или даже совсем давно... хочешь, потому что помнить это невыносимо, становится почему-то холодно.
   Согревает не вкус кофе, согревает его жгучая горечь и всё твое внимание переключается на эту горечь...
   ... и ты забываешь о том, что...
   ...тебе холодно.
  
  
  
  
  59 Каждый раз к лыжной прогулке готовлюсь как к сражению, как к бою. Но не с морозом, не с ветром, не с насмешками встречных детдомовцев. С собственной ленью. Хотя это не лень, это больше, своего рода тоска при взгляде в окно. "Зачем", - думаю я, - " мне это надо?"
   Но при этом продолжаю протирать колодки лыж, подшиваю порванные вчера рукавицы, подбираю белье по погоде, завариваю чай прямо в термосе, чтобы по возвращении сразу согреться. Готовлюсь.
   Страсть одолевает меня, она сильнее тоски, ибо когда все домашние приготовления сделаны в воображении встают преграды, которые надо преодолеть на этот раз. А их много и каждый день разные, потому что меняется погода, потому что грейдерами наворочены новые валы грязи как раз там, где я пару дней назад промял лыжню по полуметровому снегу, потому что в выходные какой-то испытатель джипа проехал по моей лесной лыжне и надо искать новую трассу, по которой неизбежно проедет квадрацикл. И главное препятствие - река едва замерзшая, но мне не терпится испытать прочность льда и я, мандражируя, прокрадываюсь по снегу, оставляя за собой темный след промокшего снега. Можно реку обойти по мосту, но для этого нужно снять лыжи и, держа их подмышкой, пройти по деревне до моста чуть ли не полкилометра. Это скучно. Конечно, уж не совсем так, чтобы провалиться, но в отличии от рыболовов, которые тяжелой пешней прощупывают тропу, петляя из стороны в сторону, я еду прямо, лишь придерживаясь направления, отмеченного лунками рыболовов.
   И конечно, интересно с каждым днем сокращать время прогулки именно за счет выбранных трасс и скорости бега, обусловленного хорошей лыжней.
  
  
  
  
  
  
  
  60 О его смерти узнал я только через две недели и не очень удивился: этого следовало ожидать. Удивительнее было бы знать, что, не появляясь здесь с нового года, он всё ещё здравствует.
   Увезли его без особых уговоров и это могло означать лишь то, что он окончательно обессилел.
   Болезни мучили его непрерывно и, страшась больничной койки, он предпочитал страдать, ослабляя боли доступными средствами. Иногда утешался тем, что пережил своих свестников и что Боженька не отыскал его в зарослях давно запущеной малины, решив исправлять свою вину жесткими щипками, что ничуть не лучше.
  
   И у тех, кто ещё мог повозражать "старушке", оснований радоваться тоже было не много: их больным глазам оказалось не под силу пересчитать оставшихся и это настораживало не меньше. "Ладно, - соглашались они, - уж как-нибудь."
  
   Вот и меня всё меньше тянуло сюда: никакие прелести природы не пробуждали соблазнов, а аграрные успехи не порождали удовольствия. Я искал равноценную замену и тому и другому, находил, но как-то получалось так, что найденная замена в силу легкой доступности теряла свою ценность. А с потерей ценности терялся смысл.
   И однажды я необдуманно проехал мимо своей повертки. Сделав же пару оборотов педали, остановился, не в силах противиться инстинкту. Остановка, правда, была недолгой, я вновь забрался в седло и медленно ускоряясь, покатил прочь, в беспросветное будущее.
  
  
  
  
  
  
  
  
  61 Абсолютных истин нет и быть не может, а утверждающий противное - лжец, хотя и чистосердечный чаще всего.
   Но есть локальные истины.
   Для меня абсолютная истина в полезности морковки для моих глаз и моего кишечника. Мой товарищ, человек верующий, сносит эту мою истинность в плоскость Веры. "Ты поверил, - говорит он, - и Вера тебя мило обманывает". И тут же объявляет ложным действие моркови на его организм. "Я несколько раз проверил," - говорит он.
   Меня его слова мало отрезвляют, более того, я пытаюсь расширить пространство истинности до тех пределов, в которых мои доказательства смогут быть аксиомальными. Пока, правда, не удается.
   А вообще говоря, я постоянно лгу: лгал вчера, лгу сейчас и, знаю, буду лгать завтра. Оправданием этому может быть только истинность заблуждений: я лгу инстинктивно, бессмысленно, убеждаясь в лживости только по прошествии времени. Действительно, человек, обладающий неоспоримым талантом землекопа, будет копать, несмотря ни на что, с тайной надеждой докопаться до золотого песка. Так, вероятно, и я, не имея сил остановить своё графоманство, будут изрекать ложные истины, опираясь на пару действительных истин, якобы мною доказанных. Но, к счастью, я никого не пытаюсь переубедить или сделать своим адептом, мне достаточно уже того, что своей писаниной я даю читателю возможность, опровергая меня, разглядеть свою задремавшую в суете проблем умозрительность.
   Моя же умозрительность настраивает меня только на то, чтобы предельно отказаться от всякого сопротивления обстоятельствам внешнего по отношению ко мне мира, не проявлять ни в чем никакой активности, терпеливо ждать решительных мер со стороны того, кто сильнее меня, безропотно подчиняться этим мерам, никак не оправдываясь, никак не выказывая своего недовольства, а лишь удивляясь и выражая удивление робкими сентенциями самому себе.
   И конечно, продолжать верить в существование абсолютной истины.
  
  
  
  
  
  62 То ли смог убедить себя, то ли годами ударило по мозгам, но вдруг, как отрубило, перестал сколько- нибудь обращать нервы на сокрушения моих утешений. Уж исполнен равнодушием к непрекращающимся покушениям на мою лыжню, простил похитителей тихой моей радости среди старых сосен, тех, что варварски расщеплены. Ну, что же? может быть, необходимость тихого моего сопротивления разбудит утомившееся бездельем воображение и я совершу очередной маленький подвиг вроде удивительной ограды или рукодельной сосновой рощицы, в которой неожиданно улыбнутся мне осенние маслята? Что напрасно грустить и мучиться злобой - пустое всё это!
   И, все же, странно: ещё совсем недавно, поздней осенью, неплатными усилиями прокладывал просеку страсти уединения и вот, подумать же! даже головы не поворачиваю в сторону этой просеки, шпарю сколько хватает сил по неудобной колее и ни чем не стесняюсь.
   Может быть, действительно, всё происходящее крайне необходимо и вполне оправдано; может быть, оно, это происходящее, и происходит, чтобы побудить меня к действию? разве не нужда заставила меня искать утешение в рисунке? разве не на лыжах легче убегать, покидая вдруг отяжелевшую от вина компанию? разве не затянувшаяся сверх всяких пределов осень вынудила меня потратиться на лыжероллеры? Не знаю. Но факт очевиден: я оправдываю происходящее вокруг меня и во мне самом не случайностью, не злой волей, не собственным заблуждением, а только обусловленной необходимостью, у которой нет других способов заставить меня жить.
   Ибо не может быть никакого осознания, а есть только небесный импульс на короткий срок, на миг, который высветит идею и, если успеешь, то напишешь "Ne me quite..." или "Concerto in A minor, Op.16" или ещё что-то. И всё! И сколько потом не утешай себя иллюзиями - всё напрасно!
   И только жизненные позиции время от времени сменяются по не понятой самим собой причине.
  
  
  
  
  63 За ночь температура в дачном домике опускается до пяти градусов. И приходится выбирать между ночным протапливанием печи и утренним прозябанием. Чаще побеждает второе. Но тогда, выспавшись, трусливо выскакиваешь из-под одеяла, быстро чиркаешь спичкой в печной топке и вновь с головой прячешься в постель. Через полчаса можно высунуть голову и понюхать воздух, к тому же кипящий чайник нервно дребезжит крышкой: "вставай...вставай!"
   Встаю. Теперь всё в порядке, одежда под потолком хорошо прогрелась: теплая, сухая; чай через минуту будет готов и уже, что называется, можно жить.
   Теперь надо определиться с дальнейшими действиями. С вечера я ничего не планирую, не хочу загадывать, проснусь - вот тогда и...
   Сегодня буду пробивать тропу к дороге. Узкая тропинка есть, но велосипед по ней не провести, а ехать невозможно, потому что педали задевают за обледенелые края тропинки и велосипед водит так, что и пяти метров не проехать. Тропа длинная, но вариантов нет, если ездить, а не ходить семь километров пешком. Но меня это мало волнует, всякая работа мне в удовольствие, валяться на диване не могу.
   Снег влажный, тяжелый; лопата большая, неудобная; дело продвигается медленно...
  
   Вечером с наслаждением пролетаю эти пятьсот метров.
  
  
  
  
  64 Никуда не спешу, более того, здесь мне лучше, комфортнее. Но задолго до того, как побледнеет небо на востоке и станет хотя бы видно черную ленту дороги на белом снегу, чтобы не съехать с откоса, я судорожно обнимаю велосипед, спускаю его по лестнице и, облегченно вздохнув от ощущения необъяснимой свободы, вскакиваю в седло и медленно еду.
   Под колесами бугры, ямы, колеи и всё это обледенелое. Я едва удерживаю равновесие, но все же выезжаю на трассу, где узкая полоска асфальта оголена шипованой резиной колес и можно прибавить скорости. Догоняющие видят мой красный огонек отражателя, встречные же замечают меня буквально за двадцать метров и в испуге шарахаются, хотя их полосы я не касаюсь.
   Я ничем не рискую и не подвергаю риску других, но не привычные к таким фокусам водители нервничают, показывают кулаки.
   Но что же им ещё показывать?!
  
  
  
  
  
  65 Ничего не хочу украшать - лень. Даже удобства, к которым всегда неравнодушен, как-то меркнут в перечне желаний. И остается только то, что не требует напряжения мысли или подготовки. Просто берешь ножовку и отправляешься в лесок поблизости, чтобы уронить очередную сушину и распилить на куски. Пилу надо бы заточить, это не долго и было бы значительно легче работать, но заточка это уже напряжение с негарантированными последствиями и потому не точу. Что мне лишний час работы, если времени у меня втрое больше потребности.
   Чистить снег тоже интересно. Открыл утром наружную дверь, взял лопату и чисти. Лопаты ломаются редко и потому опять никакой подготовки. Зато двор преображается: чистенько на терраске, тропинки ровненькие, снег аккуратно складирован.
   И готовить еду. Особенно обед, если это суп или блинчики. Тут уж ничего мне не мешает.
   И если почистишь снег, попилишь дровишек и вкусно пообедаешь, то нет большего удовольствия, чем упасть на мягкий диванчик и подремать.
  
  
  
  66 Последний километр самый противный: колеи узкие, глубокие, заледеневшие, по которым давно не ездят, ибо сама дорога не проезжая. В колею ногу не поставить, а между колеями рыхлый снег и нога глубоко проваливается. К тому же "на спине" велосипед. Ползешь, ползешь этот километр, стараешься даже не смотреть вперед, чтобы не пугаться бесконечности мучений. А последние двести метров по целине вообще непостижимы разумом.
   Но почему-то этот километр мне интересен. Раскаиваясь по ходу, тем не менее мазохистски стемлюсь повториться.
   Вчера прокопал лопатой узкую тропинку для колеса велосипеда, чтобы не тащить его, а хоть как-то тянуть, опираясь колесами в землю. Но не до конца, пока только примерно треть от этих двух сотен метров. Сегодня ещё прокопаю столько же, хотя работа это каторжная: вроде бы снег, а наполовину заледенел и лопатой никак не взять, приходится рубить.
   Но я вошел в раж, едва приезжаю тотчас рвусь на борьбу со снегом. Это уже страсть преодоления. И когда не ползешь по тропинке, а понемногу движешься тепло победы расплывается по всему телу и чувство это сполна искупает все затраты сил и нервов.
  
   А потом выбираешься на асфальт и погружаешься в прозу жизни. Скука.
  
  
  67 Странная эта зима: лет двадцать уже пристально наблюдаю за природой, а такой зимы не припомню.
   Через день апрель, в это время всегда уж на грядах прошлогодняя седина подсыхала, а сегодня попробовал походить по снегу, так провалился по колено.
   Ну, это ладно, не сегодня-завтра снег уберется, а вот то, что я до сих пор шаркаю лыжами по ледяным городским колдобинам, стараясь выбраться в лес, где снегу немеряно, более чем удивительно.
   Идеальная белизна лесного снега не дает ему возможности потаять за недолгие три-четыре часа дневного солнечного света - утренний свет ему нипочем - а ночью морозец и опять прочный ровный наст, по которому скользить просто блаженство. Таких счастливых минут не было ни дня за всю зиму. Без нужды делаю круги по питомнику, забираюсь на холмы и скатываюсь по два-три раза, никак домой не хочется!
   И ведь нигде ни одного человеческого следочка! Все словно притаились. Ноги проламывают тонкий наст, да и вытащить провалившуюся ногу не просто. А лыжам-то что?
   Освоил новый маршрут. Прямиком по полям, по сосновым борам, по холмам и низинам прямо к реке. По реке не поперек, а вдоль насколько сил хватает.
   В городе на меня смотрят: чудак! Конечно, им же в окно не видно ни леса, ни ровной глади реки, ни покрытых густым солнечным светом холмов, ни зелени встречающих весну молодых сосенок питомника.
   Сочувствую.
  
  
  
   /переезд в город/
  
  
  68 Просыпаюсь от щемящей тишины, какая бывает перед рассветом. Открываю с трудом глаза, смотрю на противоположную от окна стену, чтобы не поворачивать круто голову. На стене яркое пятно. Но быстро догадываюсь, что пятно не отражение светлого неба, а всего лишь свет уличного фонаря, который горит прямо в моё окно. Набрасываю одеяло на голову и пробую уснуть.
   Утро холодное, неприветливое, жду пока немножко разъяснится, потеплеет, возможно даже появится солнышко.
  
   На столе передо мной пачка серой бумаги. Белую не люблю, она требует неоправданно серьезного отношения, которого у меня не может быть по определению, ибо я пишу не письма, а просто порчу бумагу, складываю в кучу, а потом из этой кучи чего-нибудь когда-нибудь достаю. Поверх бумаги ручка, на ручке как на коне очки. Все готовы к скачкам, но некому дать сигнал атаки.
   Взор опущен вниз, на колени, там сгрудились книги. Хочется почитать, но нет сил поднять обложку. Смотрю невидящим взглядом, видать, не проснулся ещё.
   Со стороны может показаться , что я думаю, размышляю, но никаких мыслей в голове нет, ибо, когда вдруг удается очнуться, ничего вспомнить не могу. Как сон с открытыми глазами.
  
   Вечером то же самое.
   Сижу за столом двадцать... полчаса...час. Наконец, беру с колен книгу, кладу её на полку, поднимаюсь из-за стола и иду в кухню. Не поняв причины появления в кухне пью холодный чай, не имея жажды; возвращаюсь в кабинет; подхожу к окну и долго стою, безучастно глядя в окно. Там играют дети, разжигают старческие страсти старушки, деловито топчутся возле своих автомобилей совсем молодые ребята... Но я ничего этого не вижу. Я душевно слеп, я лишен забот, проблем, желаний. У меня нет печали, нет радости, но нет и тоски. Я просто не существую.
  
   Поднимаю взгляд выше домов и вижу узкий серп молодой луны. Месяц так узок, что невольно пробуждает мои чувства, я начинаю осознавать себя, я задаюсь вопросами, возбуждаюсь. Месяц это то, что в огромном мире вдруг возникло только для одного меня. И я, оказывается, всё это время был в ожидании. А их много, их полный двор, они живые, но они не видят молодой луны, потому что она только для меня. И вдруг понимаю, как мы разделены, как по-разному ощущаем этот мир. И радуюсь, не зная чему.
   Быстро возвращаюсь за стол, улыбка не сходит с моих губ. Надеваю очки, беру книгу.
  
  
  
  
   Чувство одиночества не оставляет меня и среди городской суеты
  69 Холодный восточный ветер проникает сквозь неплотно прикрытую балконную дверь. Под тяжелым одеялом не могу согреться, нехотя поднимаюсь и подхожу к окну.
   Мертвая тишина.
   В огромном доме напротив не светится ни одно окно и только уличный фонарь силится высветить запруженную павильонами просторную базарную площадь, спрятавшуюся под свежим ночным снежком, и одинокую мрачную фигуру с безвольно опущенной головой, зАмершую в этой позе посреди проезжей части.
   Настораживаюсь и терпеливо жду.
   Но вот голова чуть приподнимается, фигура сдвигается с места, довольно уверенно делает с десяток шагов и, спрятавшись в тень торговой палатки, вновь позирует.
   Дождаться развязки не хватает ни терпения, ни сил. Устраняю причину, заставившую меня подняться, и сохраняя чувственную напряженность, прячусь под тяжелое одеяло.
  
  
  
  
  
  
  70 Вчерашняя слякоть взъерошила дорогу так, что даже пешком идти невозможно. Но лыжам это не помеха. Еду, держась за палки. При минус единица корочка из наста едва держит.
   Но вот и дом.
   Извлекаю застывшими губами хриплый свист, жду появления синиц.
   Не долго.
   Бросаю горсть семечек на снег.
  
   Странное какое-то чувство, словно грехи замаливаю.
   И возвращаюсь окрыленным.
  
  
  
  71 И хотя утро было прекрасным; и хотя отлично пробежался на лыжах; и хотя вдруг успокоилась мучившая меня болячка; и хотя приятно поужинал, но случилось то, в свете чего померкли все эти радости: на рассаде томатов появились бутоны.
   И в этом явлении не было бы ничего удивительного, если бы они появились, как это бывало раньше, после двенадцатого-пятнадцатого листьев, но на этот раз всё произошло идеально правильно: бутоны возникли сразу на обоих растениях после восьмого листа. И таким образом подтвердилась точность моих раскладок, моих конструкций и моего ухода за растениями.
   Я постоянно подтверждаю практикой свою догадку, что в определенном возрасте куда приятнее отдавать, чем получать и в данном конкретном случае, конечно, я не какой-нибудь овощевод, я - исследователь, I am an explorer.
   Подобное же увлечение занимает меня на даче: привожу семечки, извлекаю свист как условный знак и тут же слетаются лесные крылатые обитатели. Это же необыкновенно!
   К слову сказать, я не monopassional. То есть, не могу отдавать себя одному какому-то увлечению. Лишь только доберусь до предела моих возможностей в каком-либо увлечении и тут же теряю к нему интерес, перенося страсти к чему-то новому. Если начать перечисление моих увлечений, то "бумаги не хватит", но к счастью, всегда находится ещё что-то, что безжалостно отталкивает локтями старое, занимая его место. Удивительно это прежде всего тем, что я, не зная себя совершенно, как бы нащупываю свои возможности, упираюсь, чего-то добиваюсь и довольствуюсь процессом. В то же время завидую своим товарищам, которым достаточно одного какого-то увлечения, чтобы посвятить ему все свои силы, добиваясь совершенства.
  
  
  
  
  
  72 Но вот к дождю присоединяются крупные хлопья мокрого снега. Сразу хочется потеплее одеться, взять термос с кофе и потеряться где-нибудь в незнакомых зарослях леса.
   Желательно никого не встретить, особенно знакомых, с которыми придется здороваться и ещё, не дай Бог, разговаривать. Но останавливает неизбежность возвращения. Пока я не готов следовать в незнаемое безвозвратно.
  
  
  73 Чтобы не упасть съезжая с крутого берега следовало бы подать корпус чуть вперед. Но я инстинктивно предвосхищаю падение и потому опускаю более чем нужно свой зад, боясь за сохранность носа. И конечно, падаю, точнее, сажусь на снег. Но к радости, даже в такой позе въезжаю на лед реки.
   Мста окончательно стала, рыбаки пошли по реке, продавливая наслус, и уверенные в том, что под этой чуть замерзшей водичкой достаточная толщина льда. И конечно, я тут же устремляюсь вослед.
   Лыжами не продавишь даже эту тонкую пленку льда и потому, робко въехав на реку, тут же смелею. Теперь моя дорога заметно сократилась и, главное, не надо удивлять автомобилистов странным видом лыжника, скользящего по песку обочины; не надо переходить подвесным мостом; не надо пугать деревенских собак: деревня остается в стороне.
   Всю прошлую зиму я откатал на велосипеде, что было забавно, но довольно опасно. Теперь опасности никакой, в то же время разве сравнишь затраты энергии и сил у велосипедиста и лыжника?
   Я выхожу из дома затемно, на дорогах почти никого нет, еду по тротуарам, по проезжей части, по колеям и обочинам, по промятым пешеходами узким тропам, по гололеду и по сугробам. Из семи километров пути только на последнем участке, в лесу я смог наследить полтора километра лыжни, да и то лихим бездельникам в удовольствие отклониться от дороги, чтобы попортить лыжню колесами своих внедорожников. Я не обижаюсь и не нервничаю, я готов ко всему. Та степень счастья, которую испытываешь управляя собственным телом, с лихвой покрывает все издержки такой прогулки.
   Смотрю на часы: побыстрее, чем велосипедом.
  
  
  
  74 Вроде бы ничего не болит, но какая-то усталость от ежедневных лыжных прогулок склоняет к мысли об отдыхе.
  
   Просыпаюсь как обычно, но вспоминаю вчерашнее решение, поворачиваюсь лицом к стене и пытаюсь уснуть. Сразу не получается. Не открывая глаз нащупываю за подушкой вилку радиоприемника, шарю по стене, нахожу розетку, включаю радио, надеясь на колыбельную. Но заболели бока.
   Вчера раскопал на своих полках интересную книжонку, сразу зачитался и теперь есть чем занять утро.
   Встаю, убираю постель, умываюсь и иду готовить завтрак. Хочется чего-нибудь вкусненького. Но оглядевшись понимаю, что у меня вся еда "вкусненькая", "плохого не держим-с."
   За окном ещё темно и книга как нельзя кстати.
   Но и тут сказалась усталость: заболело сразу всё: и глаза, и тело, и душа. То и дело встаю с кресла и подхожу к окну.
   Легкий снежок присыпал вчерашнюю дорожную грязь и можно сразу у крыльца надеть лыжи. От одной мысли о лыжах исчезает всякая усталость. Но на этот раз внушаю себе твердую установку ехать медленно и, что особенно важно, не приезжать к цели раньше времени. Это моя сегодняшняя проблема: не суетиться, ЖИТЬ медленно. Обычно это удается плохо, какая-то спортивная страсть заставляет сверять по времени пешую хотьбу, езду на велосипеде и бег на лыжах и, соревнуясь сам с собой, перегружаюсь и устаю.
   Еду столбом: ноги как у статуи - не шевелятся и только как истинный христианин кланяюсь каждому встречному, опираясь на палки.
   Чтобы реализовать это "медленно" строго слежу за постановкой концов палок, лапки обеих палок надо одновременно вонзить точно у носков ботинок, затем свести лопатки за спиной, а кисти рук расставить в стороны словно собираешься взмахнуть и взлететь. И остается только склонить корпус на палки и удерживать равновесие.
   И всё.
   Еду словно привязан к тягачу: движений тела минимум, а лыжи бегут. Конечно проигрываю по скорости велосипеду, но уже не жалею об этом. Наслаждение спокойной, ритмичной ездой доставляет истинное блаженство. Готов ехать бесконечно.
   И вдруг в голове...." ...тише едешь - дальше будешь..." Так вот она истина-то!
  
  
  
  75 Но есть музыка.
   Ставлю на магнитолу диск, музыка которого мне очень под настроение. Ни названия произведений, ни их авторов на память не знаю, а на обложке очень скучная информация. Кое-что, конечно, слышал и раньше, некоторые произведения мог бы даже назвать. Но не на публике. Боюсь ошибиться.
   Сажусь за рабочий стол в удобное кресло с подлокотниками, на подлокотники ставлю большой толстый лист фанеры, обычно используемый мною как основу для закрепления акварельной бумаги на этюдах. Теперь, когда и акварель, и уголь, и даже грифельные карандаши покойно лежат в дальнем углу тумбочки, могу без оглядки использовать эту фанеру как подставку под клавиатуру компьютера или как столик для вечернего чая.
   Включаю настольную лампу.
   Мягкий желтый свет плотным пучком лучей ложится на клавиатуру. Включаю монитор, захожу в Word и пробую читать вчерашние записи. Это надолго, потому что моя самая любимая работа это ковыряться в словах и фразах. Сначала чай.
   Задвигаю клавиатуру в нишу стола, на освободившуюся фанеру ставлю банку с яблочным вареньем, вазочку с печеньем и большой бокал с горячим крепким чаем.
   Смотрю пустым взглядом на текст в мониторе, откидываюсь на спинку кресла и долго сижу, не в силах сделать какое-либо движение.
   27.12.10.
  
  
  
  76 Сначала никак не могу найти в ворохе бумаг закладку, а когда нахожу не могу сразу вспомнить зачем искал её. Вспомнил: мне надоело читать. Заложил страницу, закрыл книгу, убрал с колен - я читаю, заложив ногу за ногу и положив книгу на колени.
   Читать надоело, но и других занятий нет.
   Иду в кухню, без особого душевного настроя, как бы нехотя достаю из шкафа пакет с мукой, посуду. Механически, привычно исполняю одну за другой все операции хлебопечения.
   Оказывается, мне захотелось горячего хлеба, чтобы... доесть холодный бульон. Можно было бы подогреть вчерашний хлеб, но я просто не догадываюсь.
   Когда выпадают все дела остается последнее - жрать. И жрать что-нипопадя.
   Ровно через час хлеб готов.
   Заполняю фаянсовую кружку с толстыми краями холодным бульоном, добавляю соли, перца, какой-то гадости 'для вкуса' и пью, заедая горячим полуржаным хлебом. Вкусно!
   Холодный бульон кажется мне более ароматным, вот хлеб следовало бы поджарить на сливочном масле. Тогда бы... А может быть, это всего лишь напоминание детства? Не знаю, но как захотелось, так и сделал.
   Снова возвращаюсь в читальню, подхожу к окну и долго смотрю на проезжающие по улице автомобили.
   А смотрю ли? По-моему, я ничего не вижу, по крайней мере, ничего не могу вспомнить. Может быть, я просто погружен в грустные мелодии вальсов Шопена, а всё остальное просто кажется?
   De'ja vu?
  
  
  77 Скоро два года...
   На прошлой неделе все-таки перетащил свою постель в зал. Не хотелось ничего нарушать в обстановке. В спальне так же, как тогда разбросаны по кровати одежда, какие-то коробки с лекарствами, шкатулки, неприятные книжечки... Всё делалось в суматохе, внезапность трагедии обездвижила сознание. С тех пор так и осталось как признак неверия в справедливость. Не стоило бы тревожить и зал, но в этом смысле он менее подвержен сохранению памяти и скинуть хлам с дивана - а это все больше журналы, книги, какие-то тряпки - не вызвали бы возражения памяти.
   Не допускаю разум к участию в таких щепетильных делах как память о прошлом, всё только на инстинктах, на непроизвольных поступках, то есть когда поступок опережает сознание и тем снимает с меня ответственность.
   Буквально через день-два на мягком покрытие пола появляются какие-то белые соринки, словно кто-то ходил с куском хлеба обсыпанным сахарным песком и ел этот хлеб не закрывая рта. Но никого не было, никто не сыпал ничего, а сам я не хожу по кабинету ни с песком, ни с солью. Надо пылесосить опять, и это непосильно моей лености. Пола не больше пяти квадратов, а мороки с уборкой до тошноты.
   Выношу в прихожую оба кресла и огромный мат, который у меня вместо кровати. Из зала втаскиваю пылесос, растягиваю шнур на всю длину так, чтобы достать до розетки кухни: в кабинете нет свободных розеток. То и дело ударяясь длинной штангой то в стол, то в радиатор, то в стену, с руганью тру щеткой ковровое покрытие. И вдруг не хочу убирать пылесос, не хочу даже скомпоновать части, оставляю как раз там, где дневует мат.
   Мату достается разложенный диван в зале.
  
  
  78 Дворник без имени, длинный сухой парень с вечно опущенной маленькой головкой, вдобавок смещенной от оси как-то вбок, словно с перебитым позвонком, не отрывая глаз от метлы, горевал соседке: "...в деревне и то комаров меньше!"
   Таксисты, торчавшие всю ночь под окном, к утру разбежались: нет клиентов. Диспетчер иногда что-то прокричит в динамике, пугается своего крика и пропадает.
  
   День на славу. С утра ещё холодновато, но я не гулять собрался, а только до "Дикси" за дрожжами.
   Поздоровался с дворником. Он, если выпьет, обижается, когда делаешь вид, что не замечаешь его за кустами. Сегодня он в обнове: весь синий с белыми полосками, под спортсмена работает.
   У кассы лживая старуха ласково гнобит молоденькую кассиршу, якобы та обманула на сдаче. Мне обидно за девчонку, которая сдалась, хотел было компенсировать убыток, но пока стоял, передумал: сами разберутся. Потом шел и переживал, надо было, все-таки, дать пятерку.
   На переходе остановился: пусть проезжают, я успею. А то один тут выскочил из-за спины грузовика и чуть меня не раздавил.
   Улица оживает. Вот уже неорганизованно толпятся у остановки, нервно подзывая автобус, вот школьники с тяжелыми ранцами неосторожно перебегают дорогу, вот свора бездомных собак топчет газоны...
   Тень от акаций сместилась правее и солнце беспечно разлеглось на асфальте, двор повеселел.
   - Здравствуйте! - говорю я.
  
   В доме напротив стекольщик, угрюмый, сосредоточенно монтирует пластиковое окно.
  
  
  
  79 Поверх творога положил большую ложку густой сметаны; достал из холодильника ранее открытую банку сгущенки и чашку с клубничным вареньем; украсил этим творожное сооружение; чуть подумал и добавил сверху ложку меда.
   К этому времени вода в кастрюльке закипела и можно было залить кипятком большую фаянсовую кружку со щепотью заварки на дне.
   Подошел к окну и пару минут смотрел на сгрудившиеся по контуру небольшой площади автобусы, на полузамороженных пассажиров, спешащих в свои теплые убежища; на юрких легковушек в хаосе перекрестков, похожих на бесшумных мышек, мешающих друг другу, и тем не менее, избегающих столкновений.
   Чай заварился.
   Выдвинул из-под стола табурет, сел и какое-то время просто сидел, не прикасаясь к еде.
   После ужина повесил на уши плейер с грустной скрипкой Менухина, взял с книжной полки Горького - единственно достойные чтения произведения гениального художника прозы и углубился в кресло под яркий свет торшера.
   Зря не выпил немножко водочки, было бы веселее, как никак день рождения.
  
  
  
  
  набросок [евгений рындин акварель]
  
  
  
  
  
  
  
  
  СТИШОК
  Лениво встану,
  шатаясь выйду...
  Не потерять бы
  тропу из виду...
  
  В такую вьюгу
  зимой на даче...иду за угол.
  А как иначе?
  
  
  Попутным ветром ударит
  ...................в спину
  и с каждым метром
  всё больше стыну
  и пень какой-то,
  а лезет в очи
  и беспокоит
  безлунной
  ночью...
  
  Соседской сучке
  опять не спится,
  наверно скучно
  или лисица крадется где-то
  и дело сучье
  хоть до рассвета,
  но лаять лучше...
  
  А я не лаю,
  чего мне лаять?
  гостей впускаю
  хоть целой стаей:
  "Идите гости!
  Несите водку!
  Просушим кости!
  Промочим глотку!.."
  
  А утром спьяну,
  но трезвый с виду
  лениво встану...
  шатаясь выйду...
  
  хотите верьте
  или не верьте
  вот так и будет
  до самой смерти
  
рисунки
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com O.Vel "C176345c"(Антиутопия) М.Боталова "Темный отбор 2. Невеста дракона"(Любовное фэнтези) А.Вильде "Джеральдина"(Киберпанк) А.Ардова "Жена по ошибке"(Любовное фэнтези) М.Юрий "Небесный Трон 1"(Уся (Wuxia)) А.Григорьев "Биомусор 2"(Боевая фантастика) Н.Джой "Выбор"(Постапокалипсис) Л.Лэй "Над Синим Небом"(Научная фантастика) Д.Сугралинов "Дисгардиум 6. Демонические игры"(ЛитРПГ) Е.Вострова "Канцелярия счастья: Академия Ненависти и Интриг"(Антиутопия)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Институт фавориток" Д.Смекалин "Счастливчик" И.Шевченко "Остров невиновных" С.Бакшеев "Отчаянный шаг"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"