# Винни Ковальский - гнус частного сыска

Мария Витальевна Елифёрова

Цикл написанных в разное время рассказов о Винни Ковальском - частном детективе без стыда и совести. Агата Кристи многое умолчала о реальной жизни Лондона эпохи джаза... Всем любителям ретро-детектива и Англии. Осторожно: быт 1920-х годов! Не для высоконравственных особ.

Сара Солгрейв

ВИННИ КОВАЛЬСКИЙ -

гнус частного сыска


Sarah Solegrave

Winnie Kowalsky, the Nasty Detective


Пер. с анг. М.В. Елифёровой


Пролог


Тёмным декабрьским вечером 1997 года из центральных дверей огромного кирпичного здания Британской библиотеки вышли двое сотрудников - молодой и пожилой. Молодого неопытный глаз мог принять за араба, однако более внимательный наблюдатель заметил бы - если только в наше политкорректное время позволительно замечать такие вещи, - что он бледнее, опрятнее и сдержаннее, чем обычно бывают арабы, а стало быть, не слишком ошибся бы тот, кто предположил бы, что он копт. На самом же деле молодой человек был сирийцем из христианской общины. Что касается старика, то его внешность была настолько безошибочно англосаксонской, насколько это вообще возможно: кажется, в наши дни подобные типажи сохранились только в пабах Оксфорда да ещё за прилавками магазинов на Риджент-стрит.

- Осторожнее, Пол, - проговорил старший, - ты всего только стажёр.

По его тону было непонятно, шутит он или делает выговор. Младший вскинул на него тёмные блестящие глаза.

- В чём дело, мистер Солгрейв?

- Ты опять читал детективы на работе.

Света от фонаря хватало, чтобы увидеть, как сириец покраснел.

- Вы заметили?

- Сложно не заметить, когда ты утыкаешься в них так, что не видишь посетителей.

- Простите меня, мистер Солгрейв. Даю вам слово, что этого больше не повторится.

- Не повторится! - передразнил Солгрейв. - Знаю я вас, молодёжь, как облупленных. Больше всего меня поражает, как вы глотаете эту чушь, разинув рот. Неужели вы все и вправду в это верите?

- Во что? - слегка удивлённо переспросил Пол. Порыв ледяного ветра заставил обоих поднять воротники курток.

- В честного и благородного сыщика, который выводит коварных злодеев на чистую воду. Зелёные марсиане и то правдоподобнее. А ведь поди ж ты, народ - как это нынче говорят у вас - хавает? Диву даюсь, откуда в людях такая тяга к вранью.

- Почему враньё? - Пол не понимал, куда клонит его спутник, и начал обижаться.

- А потому, малыш, что рыцарям без страха и упрёка (чуть не сказал - укропа) нечего делать на такой работе. Бескорыстный донкихот, распутывающий преступления ради спортивного интереса? Не смешите! Задача сыщика - квалифицированно рыться в чужом грязном белье. Донкихоту, во-первых, это не по зубам, и ему не понять мышления преступника, во-вторых... ты много видел трупов, Пол?

- Н-не очень, - сирийцу стало жутко. Он вытряхнул из-за воротника накопившийся снег. До метро было ещё далеко.

- Вот то-то! Ты хоть раз задумывался, что должно твориться в душе у человека, который видел хотя бы пять-шесть простреленных голов? Учти, в жизни трупы не всегда бывают такие свежие, как в английских детективах...

Пол промолчал. Направление разговора слишком поразило его, чтобы он мог придумать, что ответить. Неожиданно Солгрейв вздохнул.

- Поэтому я и стал библиотекарем, Пол.

Видя, что юный коллега не понимает его, он пояснил:

- Мой отец был инспектором Скотланд-Ярда.

- Вы ни разу про это не говорили, - заинтересованно откликнулся Пол. Старик ускорил шаг, чтобы согреться. Для своих шестидесяти восьми он был необычайно бодрым, и Пол не без усилий поспевал за ним.

- А что про это говорить? Он ушёл в отставку в пятьдесят пятом году. Устал страшно. На такой работе выбор невелик - либо иметь кожу толще носорожьей, либо рехнуться. Под конец ему больше всего хотелось покоя. Между прочим, к нему захаживал один частный детектив - я хорошо его помню.

- Настоящий частный детектив? Вы его знали? - недоверчиво спросил Пол. Старик зловеще ухмыльнулся.

- Если можно так сказать. Мы его знали под именем "Винни Ковальский" - чёрт его знает, настоящее ли это имя, кажется, он был польский эмигрант из России. Однако и субъект он был! Твои сиропные сыщики из книжек попадали бы в обморок от одного его вида.

- Почему вы считаете, что герои детективов все сплошь идеализированы? - Пол решил вступиться за честь любимого жанра. - Шерлок Холмс, например, употреблял наркотики.

- Во времена Конан Дойля это не считалось особым пороком. Скорее уж вредной привычкой, как сейчас сигареты. Хотя наркотики Ковальский, кажется, тоже употреблял. Мой отец знал его хорошо, судя по тому, что он старался оградить нас, детей, от общения с ним чуть ли не до двадцати пяти лет. Впрочем, я имел возможность познакомиться с ним позже. Он тогда был уже немолод, выглядел просто жутко, но ещё продолжал практиковать. Мне страсть как хотелось выведать его грязные тайны (все мы в этом возрасте одинаковы, ведь правда, Пол?). Но Ковальский - хотя он казался болтуном, - рассказывал только то, что сам желал рассказать. Многого о нём я до сих пор не знаю. Не знаю, например, что он делал до 1922 года, когда переехал в Англию...

Пол слушал Солгрейва с широко раскрытыми глазами. Его внимание было настолько поглощено рассказом, что он споткнулся о крышку канализационного люка и чуть не подвернул ногу.

- Осторожнее, дурак! - проворчал Солгрейв. - О чём я говорил? Так вот, ни для кого не было секретом, что Ковальский применял странные методы расследования - порой такие, которые кто угодно назвал бы аморальными. Шантаж, подлог, провокация, перехват писем - для него это была рутина. Шёл он на это не потому, что обладал обострённым чувством справедливости. Справедливость, думаю, ему была до фонаря. Мне кажется, он просто получал удовлетворение, властвуя над людьми - от того, что у него есть управа на любого прохиндея.

Безусловно, это был нарциссизм - но нарциссизм особого рода. Ковальский никогда не считал, будто обладает моральным превосходством над преступниками. В то же время, как это ни удивительно, в нём не было ни капли любования собственной порочностью, хоть он и выглядел как декадент. Похоже, Ковальский был искренне убеждён в своей неотразимости и считал, что всё, что он делает, очаровательно - как избалованный дошкольник. И, что совершенно невероятно, ему в самом деле удавалось очаровывать людей, хотя всем, кто с ним сталкивался, в первую минуту хотелось набить ему морду.

Видишь ли, мой отец дружил с ним почти полвека...

- Однако! - воскликнул Пол. - Ведь этот Ковальский вас чем-то зацепил, так? Чувствую, вам есть что о нём рассказать.

- Рассказчик из меня никудышный. Здесь я пошёл не в отца - вот они с Ковальским действительно много нарассказывали. Кое-что с их слов записала моя младшая сестра - так, несколько самых занятных случаев. Разумеется, не могу поручиться, насколько далеко она зашла в литературной обработке. Если интересуешься, могу прислать тебе по электронной почте - с условием, что ты не будешь баловаться этим в рабочее время.

- Не буду, - растерянно промямлил Пол. В мокром асфальте отражались бело-красно-зелёные огни. Солгрейв поднял голову и увидел их источник.

- Пиццерия! Может, зайдём? Самое время съесть что-нибудь горячее.


НЕДЖЕНТЛЬМЕН, или Дебют Винни Ковальского


1.


Все английские детективы обычно начинаются с трупа, обнаруженного в особняке баронета. В данном случае мы не погрешим против истины, если будем следовать традиции, так как дело, по которому подающий надежды тридцатилетний инспектор Скотланд-Ярда Джереми Солгрейв ехал сейчас в поезде на север от Лондона, было именно таково. По законам жанра, также не следует называть точное место действия, так что ограничимся упоминанием того, что он сел в поезд рано утром на вокзале Ватерлоо.

Инспектор солидно хмурил брови, надеясь, что это каким-то образом приведёт в движение его мозги. Ибо, несмотря на то, что ему удалось в недавнем прошлом решить несколько довольно запутанных дел, ситуация складывалась так, что у него не было под рукой ни малейшего намёка на версию. Что и говорить, дело было скверное и отчасти скандальное: позавчера около семи вечера в зимнем саду сэра Реджинальда Фицроя (заметим, депутата в парламенте от либеральной партии) нашли тело задушенной Виолы Харди, танцовщицы из варьете с более чем сомнительной репутацией. Ранее поговаривали, что у сэра Реджинальда был с ней роман, однако многие полагали, что это лишь сплетни, пущенные лейбористами. Загадочно, впрочем, было не это. Куда более странными были обстоятельства находки. Тело нашёл садовник, тут же позвавший госпожу Фицрой; самого сэра Реджинальда не было дома до полвосьмого. Однако другой садовник, работавший в парке, клялся и божился, что видел Виолу Харди выходящей из дома через парадный ход в двадцать минут восьмого. Поскольку сестёр-близнецов, столь любимых авторами детективных историй, у Виолы не было (следствие выяснило, что у неё нет никаких родственников, кроме младшего брата), ясно было одно: кто-то из свидетелей лгал.

Пока Солгрейв не мог придумать никакой зацепки, кроме убийства из ревности. Главной подозреваемой в таком случае автоматически становилась Миранда Фицрой. Если она солгала насчёт времени находки... но чёрт подери, зачем было втаскивать убитую назад в дом? И успела ли она это сделать до прихода мужа, а если нет, то не замешан ли он в попытке ввести следствие в заблуждение?

"Господи, меня словно нарочно отправили, чтобы посадить в лужу", - с тоской подумал Солгрейв и решил отвлечься, разглядывая пассажиров.

Народу в вагоне было мало, и напротив Солгрейва сидел один-единственный пассажир, так что взгляд инспектора машинально остановился на нём. Внешность его была весьма примечательна и пробудила в Солгрейве смешанное чувство любопытства и отвращения. Это был маленький тщедушный человечек, дурно сложенный и неопределённого возраста: ему могло быть и семнадцать, и тридцать семь. (Впоследствии, когда он оказался вовлечённым в дальнейшие события, выяснилось, что ему было двадцать восемь). Его одежда - соединение убожества с претензией на шик - выдавала в нём иностранца. На нём был белый полотняный костюм не первой чистоты и свежести, из-под которого виднелись васильково-синяя рубашка и почти такого же оттенка жилет, но украшенный немыслимым узором в виде павлиньих перьев. В канареечно-жёлтый галстук была воткнута булавка с огромным и, несомненно, поддельным опалом. Парусиновым туфлям он, сколько мог, попытался придать пристойный вид с помощью мела, и, когда он закидывал ногу на ногу (а позу он менял несколько раз), то меловая пыль летела на брюки Солгрейва, к вящему неудовольствию инспектора. Носки, которые в такие моменты удавалось лицезреть Солгрейву, были столь же устрашающей расцветки, как и жилет. Не менее фантастично было лицо обладателя этого наряда - гладко выбритое и напудренное сверх всякой меры, оно могло бы сойти за маску Пьеро, если бы не глаза. Огромные, ярко-синие (инспектор уже понял, что рубашки странный тип подбирал под цвет глаз), к тому же подведённые сурьмой, они выражали такую комбинацию детской невинности и наглого бесстыдства, какую ранее Солгрейву доводилось видеть только у страусов в Лондонском зоопарке. Носик у незнакомца был крошечный, вздёрнутый и припухший, почти наверняка от кокаина; рот, напротив, большой и капризный; сдвинутое на затылок канотье с грязноватой синей лентой открывало часть светло-каштановых волос, прилизанных так, как на вывесках провинциальных парикмахерских. Когда гулявший по вагону сквозняк дул от незнакомца в сторону Солгрейва, инспектора обдавало смесью скверных духов, состоявших по преимуществу из аниса, и дыма не менее скверных сигар.

"Отставной конферансье из погорелого мюзик-холла", - решил Солгрейв.

Мысль о мюзик-холле отчасти вернула его к делу мёртвой артистки, но тут раздался голос человека в белом костюме. Голос был ещё необычнее, чем его внешность - бархатистый тенор почти оперной мягкости, но с безобразной дикцией: немного в нос и немного шелестящей (второе, по-видимому, было следствием иностранного акцента).

- Прошу прощения, дражайший, вы так на меня уставились, будто у вас в кармане ордер на мой арест. Я закона не нарушаю.

"Чёрт бы его побрал", - подумал Солгрейв, спохватившись, что и в самом деле чересчур назойливо разглядывал незнакомца. Теперь ему волей-неволей приходилось вступать в общение с этим фруктом. Насколько мог вежливо, он ответил:

- Возможно, я кого-нибудь и арестую сегодня, но вряд ли это будете вы.

("Потому что даже к парковым воротам Фицроев вас не подпустили бы на пушечный выстрел", - мысленно закончил свою фразу инспектор).

- Рад слышать, - иронически заметил "фрукт". - Однако вы не возражаете, если я вам дам добрый совет? Во-первых, научитесь наконец носить штатское, вы этого совершенно не умеете; а во-вторых, наблюдать за людьми лучше так, чтобы они этого не замечали.

Солгрейв опешил.

- Вы чересчур догадливы, - проворчал он. Незнакомец посмотрел на него весело и доброжелательно.

- Что же я, по-вашему, идиот? Вашу профессию видно за милю.

К счастью, остальные немногочисленные пассажиры сидели далеко и за шумом колёс не могли услышать их разговора. Нахал манерно приподнял шляпу.

- С наилучшими пожеланиями, - он широко улыбнулся, продемонстрировав щербатый рот, поднялся и вышел из вагона в тамбур.

Инспектор чуть не сплюнул. Ему не было дела до мелких жуликов, которых можно встретить в вагоне третьего класса (по некой бюрократической причуде, второго класса в Англии в те годы не было). Не за этим он ехал. Но попутчик сбил его с толку, мысли утратили всякую стройность и смешались. Чем больше он думал о деле Виолы Харди, тем больше чувствовал, что соскальзывает в полную невнятицу.

"Ладно, - недовольно подумал он, - на месте разберёмся".

Через четверть часа поезд мягко затормозил у платформы, название которой значилось в записной книжке инспектора. Солгрейв вышел, остановился посреди перрона и стал обозревать окрестности. Боковым зрением он заметил, что его вульгарный попутчик сошёл на этой же станции - вероятно, остаток пути он курил на площадке вагона. Но Солгрейв тут же забыл о нём, так как увидел подкативший к платформе чёрный "остин", из которого вышел мужчина в форме суперинтенданта полиции и уставился на проходящих пассажиров.

Солгрейв спустился с перрона и подошёл к встречающему. Это был приятный, хотя и несколько провинциального вида, человек лет сорока пяти с седоватыми висками и квадратными плечами. Он протянул руку инспектору.

- Добрый день. Я так понимаю, вас прислали из Скотланд-Ярда?

- Именно, - сказал Солгрейв, обменявшись с ним рукопожатием. - Джереми Солгрейв, инспектор, к вашим услугам.

- Рад знакомству. Майкл Бишоп, ведущий следователь по делу об убийству мисс Харди. Я отвезу вас на машине в участок, чтобы вы ознакомились с материалами дела, а потом к Фицроям в поместье Фервуд.

- Благодарю, - сказал польщённый заботой Солгрейв. Бишоп распахнул дверцу автомобиля. Увидев, что инспектор замешкался, не зная, что делать с зонтиком и саквояжем, он жестом показал, что их можно положить в салон.

Осторожно расправив свой штатский костюм, чтобы не измять его, Солгрейв стал залезать на сиденье, и вдруг его взгляд приковала удивительная картина. В нескольких ярдах от них на обочине припарковался другой автомобиль - огромный, вытянутый в длину, сливочного цвета, он походил на брикет мороженого и всем своим видом демонстрировал принадлежность к той жизни, какую себе могут позволить очень немногие. Перед автомобилем стоял давешний жулик в павлиньем жилете, спокойно докуривая огрызок сигары. Он бросил сигару на землю и затоптал каблуком. Шофёр в лакированной фуражке и крагах открыл дверцу, странный тип забрался внутрь, машина взревела и унеслась прочь, подняв клубы пыли.

- Чья это машина? - непроизвольно спросил Солгрейв.

- Если мои глаза не обманывают, сэра Реджинальда Фицроя.

- А кто в неё только что сел?

- Я бы тоже хотел это знать. Я этого человека вижу впервые.


2.


- Задушена шёлковым чулком, скрученным в жгут? - Солгрейв поднял голову от отчёта коронёра. - Умно, нечего сказать. Естественно, никаких отпечатков пальцев?

- Куда уж там, - пожал плечами Бишоп. Было заметно, что он не очень хорошо понимал, как вести себя в присутствии приезжего: с одной стороны, Солгрейв был младше и годами, и званием, с другой стороны, он представлял вышестоящую инстанцию. Инспектор счёл, что лучший способ избавить коллегу от неловкости - разговор в сугубо деловом тоне.

- Чулок был её?

- Нет, оба её чулка были на ней. Можете взглянуть, если это вам чем-то поможет.

Суперинтендант достал из ящика стола пакет, натянул на всякий случай перчатки и вынул основную улику. Солгрейв едва не застонал. Это был самый обычный чулок телесного цвета, какие носят тысячи обеспеченных женщин, чуть протёртый на пятке.

- Не много из этого выудишь, - откровенно признался он. - Но ведь у леди Фицрой наверняка таких полно?

- Целый комод, - сказал суперинтендант. - Вы, конечно, спросите, были ли непарные. Этим мы занялись в первую очередь. Все пары были в комплекте, но второй чулок нетрудно выбросить.

- Значит, отрабатываем версию убийства из ревности? - Солгрейв пристально посмотрел на суперинтенданта. - Для чего меня в таком случае сюда вызвали?

Бишоп сел в кресло и придвинулся к Солгрейву.

- Передать дело в Скотланд-Ярд - это была моя личная инициатива, - глухо сказал он. - Видите ли, когда речь идёт о такой фигуре, как сэр Реджинальд... Короче говоря, баронет считает, что в этом деле есть политическая подоплёка и что это связано со стремлением его скомпрометировать.

- Каким образом, если в доме больше не было посторонних?

- Ну, например, если Виолу Харди кто-то специально направил в Фервуд, когда леди Фицрой была дома...

- Ладно, - хмуро сказал Солгрейв. - Давайте разберёмся с хронологией.

Через полчаса в записной книжке Солгрейва оказалось следующее:


Между 18.50 и 19.10 - Миранде Фицрой сообщают о трупе в зимнем саду (более точное время неизвестно).

19.15 - звонок Миранды Фицрой в полицию.

19.20 - садовник из наружного парка предположительно видит живую Виолу Харди, удаляющуюся от дома. Проверить его утверждение невозможно, так как дорожки перед домом посыпаны гранитной крошкой и следов на них не остаётся.

19.30 - возвращение сэра Реджинальда Фицроя.

19.35 - Уолтер Моррис, личный секретарь сэра Реджинальда, спускается на первый этаж и узнаёт о произошедшем. Других показаний он дать не может.

19.45 - прибытие полиции и официальное опознание тела Виолы Харди.

- Гм, - сказал Солгрейв, ещё раз сверив свою запись с записями в деле. - Если бы не этот странный эпизод в 19.20...

- Вот именно, - кивнул суперинтендант.

- По каким часам садовник определял время?

- По большим, над парадным входом. Я знаю, о чём вы думаете. К несчастью, они если и спешат, то минуты на три, не больше.

- Ну, это ни о чём не говорит. Часы могли и перевести.

- Вряд ли леди Фицрой сумела бы сделать это сама, да ещё дважды. Тут необходим сообщник.

- Без сообщника дело не обошлось в любом случае, - сказал Солгрейв. - У вас не найдётся для меня стакана воды? Пока я вижу три возможные версии:

1) Леди Фицрой убила танцовщицу сама и позвонила в полицию. В таком случае лжёт по крайней мере парковый садовник, если не оба. Возможно, лгут оба, и работник зимнего сада не находил тела первым. Разногласия в показаниях садовников объясняются тем, что они не успели договориться между собой, как именно выгораживать хозяйку.

2) Когда леди Фицрой позвонила в полицию, мисс Харди была ещё жива. Вероятно, она лишь потеряла сознание и сумела оправиться. Или же леди Фицрой нарочно позвонила вам заранее, чтобы сбить с толку следствие. Мисс Харди выбегает из дома и...

- И леди Фицрой убивает её снаружи, - подхватил Бишоп. - Мы об этом думали. Но вы не находите странным, что садовник не видел погони? Допустим, труп она могла втащить назад чёрным ходом, но для того, чтобы догнать человека, надо держать его в поле зрения.

- Садовник мог отвлечься, зайти за живую изгородь, да мало ли что. В конце концов, я допускаю, что убийца вовсе не леди Фицрой.

Солгрейв многозначительно отхлебнул воды из стакана.

- Вы подозреваете секретаря? - спросил Бишоп. - С алиби у него плоховато, слов нет, но версия выходит чрезвычайно громоздкая. Ведь из дома он не выходил, если и садовник, и сэр Реджинальд не лгут. В противном случае придётся предположить заговор всех домочадцев. Даже если принять версию с убийством ранее 19.20, нужно ещё как-то объяснить показания двух садовников. К тому же неясно, зачем ему это было нужно.

- Секретаря, конечно, нельзя исключить, но я говорю не о нём.

- Вы подозреваете... - суперинтендант встревоженно посмотрел ему в глаза. - Боже, я только теперь начинаю понимать, что, если в 19.20 мисс Харди была ещё жива и находилась снаружи, то у Реджинальда Фицроя нет алиби!

- Вот именно, - произнёс инспектор. - Потому что в дом он вошёл в 19.30. Стало быть, он мог задушить её снаружи и внести тело в дом с чёрного хода.

- Но чулок? Он же ношеный!

- Мужчины иногда держат странные вещи в карманах. Особенно в память о пылкой страсти.

- Звучит правдоподобно, - признал Бишоп. - И вы полагаете, вам известен мотив?

- Пока у меня нет определённых гипотез, - честно ответил Солгрейв. - Но, в конце концов, Реджинальд Фицрой не первый и не последний мужчина, который мог убить любовницу. Любовницы, знаете ли, это такое дело...

- А третья версия? - напомнил Бишоп. Солгрейв допил воду и поставил стакан на стол.

- Третья самая неуклюжая, но я не могу её исключить. Кого-то наняли для того, чтобы сыграть роль живой мисс Харди, в то время как она была мертва.

- Кто знает, - задумчиво проговорил суперинтендант. - На беду, наша наука пока ещё не может определять время смерти с точностью до четверти часа. Главный вопрос, на мой взгляд, почему мисс Харди вообще очутилась в Фервуде, да ещё в отсутствие сэра Реджинальда. Сам он утверждает, что её туда кто-то заманил.

- Значит, чулок мог использовать кто угодно... А я-то надеялся, что это прольёт хоть какой-то свет. Ладно, - буркнул инспектор, - в любом случае мне надо сначала допросить свидетелей самолично. Рискну предположить, что в деле могут объявиться фигуранты, о которых вы даже не подозревали.

Суперинтендант догадался, что оба они думали об одном и том же - о странной сцене, увиденной на железнодорожной станции.


3.


Поднимаясь на парадное крыльцо унылого кирпичного строения, которые принято именовать особняками в тюдоровском стиле (хотя от эпохи Тюдоров там не сохранилось даже подвала), инспектор Солгрейв испытывал лёгкое беспокойство. Ему был известен тот прискорбный факт, что в Англии не любят полицейских и эта нелюбовь одна из немногих вещей, способных разрушить классовые перегородки, ибо в ней едины все от баронета до фабричного. Однако дворецкий, открывший ему дверь, дал понять, что хозяева предупреждены о визите, хотя и не испытывают восторга. Когда Солгрейв представился, он молча провёл его на второй этаж в гостиную.

В собрании людей, находившихся в гостиной, даже не слишком внимательный глаз чуял неестественность. Было видно, что они оказались в это время, в этом месте и в этих позах лишь потому, что ждут прихода инспектора Скотланд-Ярда по поводу убийства. В одном из лёгких кресел колониального стиля сидела Миранда Фицрой, основная подозреваемая по делу. Это была одна из тех несчастных английских леди, которых из вежливости зовут элегантными потому, что не могут назвать красивыми. Фигура у неё была прекрасная, и серое шёлковое платье смотрелось на ней как влитое, но бледное невыразительное лицо, к тому же опухшее от слёз, сводило на нет всё впечатление. Во втором кресле, придвинутом к столику, помещался сам сэр Реджинальд Фицрой, высокий худощавый джентльмен со взлохмаченными рыжеватыми волосами и в поношенном твидовом костюме. Очевидно, он как истый английский аристократ и выпускник Оксфорда считал новые костюмы вопиющим неприличием. При виде вошедшего инспектора он мрачно притворился, будто читал журнал и крайне оскорблён тем, что ему помешали; однако было заметно, что мысли его сосредоточены отнюдь не на журнале. На полосатом пуфе сидел его секретарь мистер Моррис, плотный, темноволосый и не по-секретарски солидный; безупречность его костюма на фоне обшарпанного наряда баронета заставляла заподозрить - уж не разнашивает ли он костюмы для хозяина; однако разница в росте напрочь исключала эту возможность.

Был в гостиной и ещё кое-кто, чьё присутствие заставило Солгрейва изумлённо вскинуть брови. На диване у дальней стены, закусив зубами сигару, небрежно развалился тот самый павлиний проходимец с насурьмлёнными глазами, которого он видел сначала в поезде, а затем садящимся в машину Фицроев.

- Добрый день, - от напряжения тон Солгрейва сделался подчёркнуто официальным. - Как вы понимаете, я прибыл по делу, касающемуся убийства Виолы Харди...

- Понимаю, - с фальшивым равнодушием отозвался сэр Реджинальд. - Стало быть, вам угодно задавать вопросы?

- Разумеется. Мой первый вопрос - кто ваш гость и что он здесь делает?

Проходимец неспешно поднялся и сделал несколько шагов навстречу инспектору.

- Мы раньше не встречались? - ухмыльнулся он и протянул инспектору маленькую белую руку с грязными ногтями. - Частный детектив Ковальский. Можете звать меня Винни.

Инспектору ничего не оставалось, как пожать его липкую потную ладонь. Нелепость как самой ситуации, так и имени этого человека создавали ощущение полной нереальности происходящего. Правда, кое-что теперь прояснилось - не только дорожные события, но и разговор в поезде. Видимо, Ковальский просто раскусил в нём собрата по цеху и не удержался от искушения поддразнить. Всё же присутствие частного детектива Солгрейва отнюдь не обрадовало.

- Ну да, как же без частного детектива, - саркастически произнёс он, - все у нас теперь шерлоки холмсы.

Винни Ковальский звонко рассмеялся.

- Ну, какой из меня Шерлок Холмс! - возразил он. - Я не колюсь морфием, я нюхаю кокаин.

Лица Морриса и сэра Реджинальда перекосило, и почему-то это доставило инспектору странное удовольствие. Леди Фицрой залилась краской.

- Это я его наняла, - сообщила она. - Через агентство. Меня, конечно, не предупредили...

- Не предупредили, что я поляк? - участливо спросил Ковальский. Леди Фицрой махнула рукой и вдруг начала истерически хохотать. Инспектор встревожился, не нужна ли ей помощь. Но она прекратила смеяться так же внезапно, как начала. Утерев слёзы, она проговорила:

- Какая разница... мы, наверное, все немного поляки.

- С мистером Ковальским поговорите позже, - Солгрейв решил, что пора брать события под контроль. - Сейчас мне нужно поговорить с каждым из вас по отдельности. Есть какое-нибудь помещение, где это было бы удобно?

- Я могу предложить свой кабинет, - с явным облегчением сказал Моррис. - Он прямо за гостиной - вот эта дверь. Оттуда ничего не будет слышно.

- Благодарю вас, мистер Моррис, - инспектор поглядел на сидящих. - Кто пройдёт со мной первым?

- Я не против того, чтобы вы начали с меня, - Моррис поднялся с пуфа. - Чем раньше начнём, тем быстрее со всем этим разделаемся.

Он пересёк гостиную и распахнул дверь в кабинет, приглашая инспектора войти. Теснота помещения вначале удивила Солгрейва - в кабинете с трудом помещались письменный стол, потёртое кожаное кресло викторианской эпохи и обитая индийским ситцем кушетка. Но потом инспектор сообразил, что кабинет был попросту забит книгами. Стеллажи стояли в несколько рядов, и взгляд инспектора, рассеянно скользнувший по ним, выхватил несколько названий явно научного характера. Это его не удивило: у таких шишек, как Фицрой, в секретарях сплошь и рядом магистры, а то и доктора.

- Хэвлок Эллис, "Естественная история сексуальности"? - послышался уже знакомый инспектору гнусавый тенорок. Солгрейв обернулся. Позади стоял Винни Ковальский, державший в руках вишнёвую книгу, которую только что вытянул из шкафа.

- Все девять томов... Занятная у вас библиотека, мистер Моррис, - с игривой улыбкой произнёс он. Моррис смутился.

- Хобби, - коротко обронил он. Инспектор надвинулся на Ковальского.

- Поставьте на место и выйдите отсюда, - сурово сказал он. - Вы мешаете мне вести допрос.

- Ладушки, - покладисто отозвался Ковальский. - Нужные мне вопросы я и сам сумею задать.

Театрально бережным жестом он водворил том на место и покинул кабинет.

- Уф, - сказал Моррис. - Ну и рожу она наняла... простите, сэр. Куда вы хотите сесть - в кресло или на кушетку?


4.


Выходя из ворот Фервуда, инспектор злился. Он рассчитывал запутать подозреваемых, допросив их повторно, но услышал то же самое, что было подшито в папке Бишопа, без единой новой детали. Моррис показал, что сидел в кабинете до 19.35 и ничего не слышал. В том, что из кабинета не слышно шума в нижнем этаже, Солгрейв убедился лично при следственном эксперименте (кухарка немало повеселилась, когда он заставил её орать дурным голосом). Дворецкий показал, что не впускал никого через парадное до появления сэра Реджинальда в 19.30, хотя за чёрный ход он ручаться не мог. Садовник Грин, в ведении которого находился зимний сад, показал, что не позднее 19.00 он вошёл туда опрыскивать орхидеи и увидел на полу труп, после чего кинулся за леди Фицрой, а она, в свою очередь, позвонила в полицию. Леди Фицрой показала, что всё это время была в гостиной и слушала патефон; вначале она не поверила Грину и спустилась посмотреть, но, увидев, что это правда, впала в истерику (что подтверждалось показаниями Грина). Придя в себя, она тут же позвонила в полицию с телефона в холле. Время звонка - 19.15 - было зарегистрировано, и с ним ничего поделать было нельзя. Лорд Фицрой сообщил, что приехал домой в 19.30 и застал там почти невменяемую жену и мёртвую Виолу Харди. Уильямс, работавший в парке, по-прежнему настаивал, что видел живую Виолу Харди, выскочившую из парадного входа в 19.20.

- Безумие какое-то, - вслух сказал Солгрейв, остановившись и ковыряя зонтиком землю.

- Безумие? Ну нет, сэр - в этом безумии есть система.

Винни Ковальский нагнал его и теперь стоял рядом с ним, держа под мышкой тросточку.

- Опять вы, - прошипел Солгрейв. - Кажется, вы не понимаете, куда вам стоит соваться, а куда нет?

- Не кипятитесь, инспектор, - негромко произнёс Ковальский. - Меня ведь тоже не предупредили.

- О чём, скажите на милость?

- О том, что это убийство. Агентству эта пани Фицрой заявила, что хочет проследить за мужем - дескать, подозревает, что он посещает танцовщицу из непотребного кафешантана. Для агентства частного сыска дело привычное. Её и снабдили... мной. А когда я приезжаю якобы на встречу с клиенткой, вдруг оказывается, что оба супруга дома, а девица, о которой шла речь, уже третий день как в морге!

Солгрейв замер.

- Ну и ну, - вырвалось у него. Поведение леди Фицрой в гостиной стало понятнее, но он почувствовал, что его представления о личности этой дамы более чем неполны.

- Вот видите, инспектор, не торопитесь от меня избавиться - от меня есть кое-какой прок. Держу пари, вы даже не знаете, где обосноваться на ночь. В полутора милях отсюда есть уютная маленькая гостиница, оставшаяся с времён Старой Доброй Англии, и я как раз туда направляюсь. Могу показать вам дорогу.

- Валяйте, - бросил Солгрейв. Здравый смысл подсказал ему, что это практичнее, чем кружным путём возвращаться на железнодорожную станцию к тамошней гостинице. Ковальский самым фамильярным образом взял его под руку.

- Клиентка выдала мне кое-какой аванс, - шепнул он, - мы можем выпить, как только придём. Я угощаю.

Инспектор выдернул руку и посмотрел на сыщика.

- В честь чего? Не рановато ли?

- Отнюдь, - синие глаза Ковальского таинственно вспыхнули. - Если я говорю, что пора выпить, значит, есть причина.

- Только не говорите, что нашли убийцу. Я всё равно не поверю.

- Ну что вы, конечно же, нет, - поморщился Ковальский. - Но я получил ответ на один интересовавший меня вопрос.

- Какой же именно?

- Вы спрашивали у Уильямса, какого цвета платье было на девушке, которую он счёл Виолой Харди?

- Нет, конечно, - удивлённо ответил Солгрейв. - Его вызвали в зимний сад посмотреть на труп, и он уверенно заявил, что видел снаружи именно эту девушку. Мне он повторил то же самое. Какое значение имеет этот вопрос, если он ни на минуту не усомнился, что видел мисс Харди?

- А такое, милейший инспектор, что труп к тому моменту наверняка уже накрыли простынёй. Девять из десяти, что констебль отогнул край простыни и показал Уильямсу только лицо барышни. Платья он, конечно же, не увидел. Зато девушка, которая выбежала через парадное, была в розовом.

- И что из этого следует? - скептически осведомился Солгрейв. Ковальский поправил булавку в галстуке.

- Как - что? Вы же были в участке, вы видели одежду мисс Харди. Какого цвета её платье?

Инспектор напрягся.

- Ч-чёрт, понятия не имею, - то, что цвет не удержался у него в памяти, разозлило его. - Какое это отношение имеет к убийству?

- Грин, нашедший труп в оранжерее, утверждает, что платье было абрикосовое.

- Розовое, абрикосовое, - досадливо ответил Солгрейв, - невелика разница. Кто как назовёт, а вы делаете из этого какие-то далеко идущие выводы.

Винни Ковальский посмотрел на него с нескрываемой жалостью.

- Глупо ждать, что у полицейского окажется чувство цвета, - насмешливо проговорил он. - Но садовник - не полицейский. Если кто-то устраивается работать садовником, он должен как минимум отличать жёлтые розы от чайных. Хотя лично я предпочитаю белые... Так вот, я склонен верить профессиональному зрению садовников. И я бы посоветовал вам, как только мы доберёмся до гостиницы, позвонить в участок и спросить, какой цвет платья указан в деле.

Он снова подхватил тросточку под мышку.

- Пойдёмте. Нам, в конце концов, надо пообедать. Ручаюсь, что вы, как и я, с самого утра ничего не ели.

Гостиница в точности соответствовала определению Ковальского - она настолько напоминала всем своим видом о Старой Доброй Англии, что выглядела так же неправдоподобно, как американец в ковбойских сапогах или китаец с косичкой. Архитектору словно было недостаточно белой штукатурки и тёмных дубовых балок в стиле фахверк, что он решил дополнить картину ещё и настоящей соломенной крышей, изрядно заплесневевшей от дождя. Хозяин гостиницы посмотрел на Ковальского так, будто испытывал неодолимое желание выкинуть его за дверь, и лишь солидная внешность его спутника удерживала его от претворения этого желания в жизнь. После незначительного колебания он, однако, отвёл гостям два соседних номера наверху. Ковальский отправился устраиваться (хотя багажа у него не было), а инспектор спросил разрешения воспользоваться телефоном внизу.

В отсутствие Ковальского хозяин сразу стал намного приветливее и заверил Солгрейва, что телефон к его услугам. Солгрейв немедленно схватил трубку. Ждать соединения с полицейским участком оказалось неожиданно томительно.

- Алло, это инспектор Солгрейв. Да-да, по делу убитой мисс Харди. Можете ли вы оказать мне одну услугу? Что написано в деле по поводу платья, которое было на трупе? Я имею в виду, его цвет?

Ожидая ответа, Солгрейв скорчился над столом. Хозяин, поняв наконец, кто его постоялец и что привело его сюда, отодвинулся в сторону и почтительно поглядывал на него издали.

- Светло-оранжевый? А можно его назвать "абрикосовым"? Но не розовым? Точно не розовым? Огромное спасибо. Всего доброго.

Метнувшись мимо изумлённого хозяина, Солгрейв бегом взлетел по дубовым ступенькам наверх и заколотил в дверь номера.

- Эй, вы... Ковальский, как вас там! Вы меня слышите?

- Входите, не заперто, - откликнулся голос поляка изнутри. Инспектор открыл дверь. Ковальский сидел босиком на кровати и отчаянно пытался заштопать носок.

- Опять прорвался, сволочь, - горестно сказал он. - Нет, это я не о вас, это я о носке. Узнали что-нибудь?

Солгрейв перевёл дух.

- Вы правы. Не знаю, как вам это пришло в голову, но платье действительно не розовое. Чёрт вас подери, мы же только что установили крайне важную вещь...

- То-то и оно, инспектор.

- Что Виола Харди не выходила из парадного в 19.20. Уильямс лжёт.

- Я бы выразился по-другому. Кто бы ни выходил из парадного в 19.20, это не была Виола Харди.

Сделав последний стежок, Ковальский воткнул иголку с ниткой за подкладку шляпы и натянул носок. Инспектор бросил саквояж и зонтик на пол и рухнул на стул, охватив голову руками.

- Чушь собачья, - выговорил он. - Если убийце надо было проделать фокус с двойником, уж о платье бы он позаботился в первую очередь.

- А это нам с вами ещё предстоит разгадать, - сказал Ковальский. - Занесите ваши вещи к себе, и пойдёмте наконец обедать. Не знаю как вы, а я умираю от голода.

"Чёрт знает что такое творится", - подумал Солгрейв. А творилось вот что: он принимал помощь в расследовании от иностранного прохвоста, который именовал себя частным сыщиком. Как так получилось и в какой момент это началось, Солгрейв решительно не понимал. Зато он понял, что теперь ему стоит быть осторожнее в общении с начальством - за такие штучки Скотланд-Ярд по головке не погладит.

Вечером Солгрейв постучал в дверь номера Ковальского, но его нового знакомого там не оказалось. На какое-то время он подумал, что этот тип ему приснился. Потом он всё же спустился и спросил хозяина гостиницы, куда делся второй джентльмен, снимавший номер.

- Джентльмен? - хозяина аж передёрнуло. - Что ж, если вам угодно называть его джентльменом... Он уехал ещё в шесть часов. Вот, записку вам оставил.

Инспектор прочёл:


Ужинайте без меня. Я еду в Лондон - собираюсь наведаться в местечко, где танцевала мисс Харди. Вернусь завтра утром.

В. К.


5.


Фасонисто сдвинув набок своё канотье, Ковальский шагал по улице в том районе Лондона, где его персона привлекала к себе не больше внимания, чем японец в центре Токио. Смеркалось; бурная ночная жизнь города поднималась из его тёмных пучин, как светящийся планктон из океана. Гибель главной звезды "Шоу Ку-ку" не особенно сказалась на его популярности: к подъезду уже загодя собирались кэбы и таксомоторы. Если бы не мальчик с ведёрком клея, поспешно натягивавший свежеотпечатанный лист афиши с новой программой поверх сияющего улыбкой личика Виолы Харди, никто не догадался бы об утрате.

Ковальский на мгновение задержался, наблюдая, как старая афиша исчезает под новой, затем прошмыгнул в арку и самым деловитым образом вошёл через служебный вход.

Почти сразу на глаза ему попались две барышни, торопившиеся в гримёрную. Прикинув, какая из них посмышлёнее, он двинулся ей наперерез и проговорил:

- Привет, милочка. Не скажешь ли, где найти Виолу?

Обе девицы вздрогнули и замерли на месте. Та, к которой обращался Ковальский, неуверенно ответила:

- Виолы нет.

- Как это нет? - Ковальский подступил ближе. - Она назначила мне свидание!

Испуганно глядя на пришельца, девушка прошептала:

- Убили Виолу.

- Шутки шутить изволите? - Ковальский притиснул девушку к стене, одновременно с тем ловко поймав её запястье и вывернув назад. - Сговорились мне баки заливать, да? Не пройдёт!

- Псих! Руку сломаешь! - взвыла девица, пытаясь оторвать его от себя. - Лиза, тресни его как следует!

- Да что же это такое! Уберите его! - её подруга вцепилась в пиджак Ковальского, оттаскивая его назад. Не отпуская первую артистку, Ковальский изловчился и лягнул вторую каблуком. Та пронзительно завизжала. Расчёт сыщика оказался верен. На шум скандала в коридор вышел директор "Шоу Ку-ку", стройный брюнет лет сорока с нафабренными усами и причёской почти как у самого Ковальского.

- Что здесь происходит? - холодно спросил он, вынув изо рта янтарный мундштук с папироской. Ковальский немедленно выпустил свою жертву, одёрнул на себе костюм и посмотрел на директора ясным взглядом бесстыжих синих глаз.

- Ваши дамочки на меня напали, месье. Вцепились, как бешеные кошки.

- Напали! - возмутилась Лиза. - Сам ненормальный, чуть руку Фанни не вывихнул...

- Я всего лишь хочу видеть Виолу Харди, - перебил её Ковальский. - А мне тут морочат голову и несут какую-то муру.

Директор изменился в лице.

- Кто вы ей? Вы её знали?

- Выступал с ней раньше в одном номере. А теперь, значит, она стала такой звездой, что знаться со мной не хочет?

- Девочки, уйдите, - поспешно сказал директор. Лиза и Фанни неохотно подчинились. - Понимаете, мистер... как вас?

- Зовите меня просто Гастон, - учтиво откликнулся Ковальский и снял шляпу. - Моё старое сценическое имя - всё, что у меня осталось.

- Понимаете, Гастон, Виолу убили третьего дня.

- В самом деле!.. - воскликнул Ковальский и привалился к стене. Тросточка выпала из его руки и покатилась по полу. Директор подхватил его под локоть.

- Воды?

Ковальский посмотрел на него затуманенным взором.

- Виолу... - пролепетал он. - Кто бы мог подумать!

Если он и не выступал когда-то в варьете, актёрские способности у него в любом случае имелись.

Директор подобрал его трость и вложил ему в руку.

- Пройдёмте ко мне в кабинет, - сказал он, - выпейте бренди. Меня зовут Фрэнк О'Брайан.

Усадив Ковальского на диван, он закрыл дверь на задвижку и вынул из тумбочки бутылку. Разливая бренди по стаканам, он обернулся через плечо.

- Тоже, значит, были её поклонником? Неудивительно, такая женщина... Ладно, помянем.

- Не могу поверить, - всхлипнул Ковальский, сжимая в руке стакан. - Кто? Кто её убил?

- Жена этого вшивого баронета, который за ней увивался. Надеюсь, аристократок тоже вешают.

Ковальский, давясь слезами, проглотил полстакана бренди.

- Ох, Виола! Прыгнула на свою голову в постель к баронету... Конечно, у него имение, деньжищи и всё такое...

- Ревнуете покойницу, Гастон? - директор залпом допил бренди и налил себе ещё. - Ужас в том, что её убили зря. Между ними ничего не было.

- Да ну, - недоверчиво хмыкнул Ковальский. Директор придвинулся вместе с креслом к нему.

- Можете мне поверить. Случилось глупое недоразумение... чудовищно глупое. Бедная малышка!

Заметив на подоконнике стопку афишек, Ковальский взял их и принялся перебирать.

- Бедная малышка, - повторил он вслед за О'Брайаном, рассматривая листки. - Вы позволите мне взять что-нибудь на память?

- Из этого - что хотите, - сказал директор. - Они уже никому не понадобятся.

- Это её последняя программа? - спросил сыщик. Директор кивнул.

- Да, то, с чем она выступала в течение последнего года. Три потрясающих сольных номера - джига, фламенко и танец живота.

- Хммм, - протянул Ковальский, глядя в афишку. - Здесь есть и второе отделение.

О'Брайан хихикнул.

- Естественно.

- А во втором отделении, верно, как водится, было что-то особенное?

Слово "особенное" Ковальский произнёс так, что О'Брайан засмеялся нервным смешком.

- Ценю знатоков, - ответил он. - Ну конечно, у нас была особая приманка. Секретный номер "Шекспировская ночь". Виола в нём была неподражаема. Она танцевала чечётку в мужском костюме, а потом раздевалась. Публика на месте сходила с ума.

- Ага, - сказал Ковальский. - А кто этот Себастьян, который указан рядом с ней в программе?

- Ревнивый вы человек! Это сценический псевдоним её брата, Мартина Харди. Первую часть чечётки они исполняли вдвоём.

- Мне следовало догадаться, - вздохнул Ковальский. - Конечно, раз Шекспир... Когда мы виделись последний раз, её брат был ещё маленьким, и я не подумал, что он может выступать. Ведь сейчас ему шестнадцать?

- Семнадцать. Виола на восемь лет старше... была старше.

- Была! - Ковальский шмыгнул припухшим носом. - Не могу привыкнуть к этому слову.

- Ещё бренди?

- Ах нет, спасибо. Так можно я заберу эту афишку?

- Я же сказал, берите хоть все.

- А фотокарточки её у вас не осталось?

- К сожалению, здесь нет. У Мартина надо спрашивать, но сегодня его не будет. Номер отменили.

Он поднялся с кресла и положил руку на плечо Ковальскому.

- Чем мне вам помочь? Если вы не против переночевать в гримёрке, то я вам дам адрес Мартина, и утром вы сходите к нему. Он живёт недалеко, но сейчас наверняка где-то шляется, его не застать.

- Сердечно благодарю, - заявил Ковальский и крепко обнял директора. - Я никогда не забуду вашей услуги.

Если бы директор мог знать истинный смысл последней фразы, он вряд ли бы рискнул помогать тому, кого называл Гастоном.


6.


Утром в гостиницу "Лиса и фазан" пришла телеграмма, заставившая её адресата немало поломать голову. Значилось там вот что:


СВЯЖИТЕСЬ ЛОНДОНОМ НАСЧЕТ МАРТИНА ХАРДИ ТЧК БУДУ ДВУХЧАСОВЫМ ПОЕЗДОМ ТЧК КОВАЛЬСКИЙ


Всё, что понял из этого инспектор - это что брат Виолы Харди, по-видимому, имел какое-то отношение к делу. Но что имел в виду Ковальский? Что Харди соучастник преступления или что он знает какие-то факты, касающиеся отношений его сестры с сэром Реджинальдом? Уж не он ли послал Виолу в Фервуд, когда там находилась разгневанная леди Фицрой? Как жаль, что на квартире брата и сестры не было телефона, а то бы, может статься, вскрылись бы важные обстоятельства предыдущих дней.

Солгрейв ещё размышлял над телеграммой, когда в номер снова постучали. За дверью оказался курьер, державший плотно заклеенный коричневый пакет.

- Вы будете инспектор Солгрейв?

Инспектор предъявил удостоверение, расписался и несколько секунд стоял с пакетом в руках, слушая удаляющиеся шаги курьера в коридоре. Хотя на пакете не было обратного адреса, он догадывался, кто мог его прислать. Достав перочинный нож, он распорол коричневую бумагу. Внутри был всего один предмет - картонка с наклеенными фотографиями.

Фотографий было две. На первой была, несомненно, Виола Харди, снятая в полный рост вместе со своим братом - невысоким юношей с мягкими чертами лица. Они стояли рядом на ступеньках какого-то здания, Виола прислонилась к балюстраде, а Мартин изображал танец, отставив ногу и выбросив в сторону руку с зонтиком. На второй фотографии была одна Виола в мужском костюме...

Или нет. Странная форма карточки, поза фигуры - точно та же отставленная нога, точно та же рука с зонтиком, - говорили о том, что второй снимок вырезан из копии первого. Солгрейв поднёс картонку к самым глазам. Голова Виолы была приклеена к туловищу Мартина... но нет, он ошибся. Голова Мартина была на месте. В обрамлении подклеенной к ней причёски Виолы.

- Дьявольщина, - вслух сказал Солгрейв. Причёска (впрочем, она была париком - инспектор вспомнил запись в деле) подчеркнула фамильное сходство, которое в обычных условиях не так бросалось в глаза. Разумеется, лица были всё же не одинаковы, но человек, малознакомый с сестрой и ни разу не видевший брата, мог запросто обмануться.

Итак, садовник не лгал. Кто-то действительно вышел из парадного в 19.20, когда настоящая Виола была уже мертва, и этим кем-то был её брат Мартин в платье и парике. Имел ли он отношение к убийству, или его лишь заставили сыграть роль Виолы - в этом ещё предстояло разобраться.

Смысл телеграммы стал ясен инспектору, и он спустился вниз позвонить в Лондон и передать распоряжение об аресте Мартина Харди.

В промежутке между обедом и чаем Солгрейв не поднимался в номер. Он остался в трактире ждать Ковальского. Наконец тот появился, улыбаясь во весь рот и прижимая к себе охапку каких-то свёрточков.

- Добрый день, инспектор! - объявил он. - Вы получили мою телеграмму?

- Получил, хотя понять её было трудновато. Вы хотели, чтобы я отдал приказ арестовать Харди?

- Разумеется. Я не был уверен, что пакет успеет прийти к вам вовремя, и решил отправить ещё и телеграмму. Только на телеграфе у меня не приняли текст со словами "арестуйте Мартина Харди". Пришлось выкручиваться...

- Ясно, - сказал Солгрейв. - А это что? Улики?

Он кивнул на занятые руки Ковальского.

- Ах, это, - на лице сыщика сквозь пудру проступила краска. - Зашёл в пару магазинов в Лондоне. Носки, рубашки, мыло и всё такое... Не знаю как вы, а я не люблю путешествовать с одним станком "Жиллетт" в кармане.

- Носки вам не помешают, - рассмеялся Солгрейв. - Что вы теперь намерены делать?

- Навестить леди Фицрой, - ответил Ковальский. - Но вначале хочу попросить вас ещё кое о чём.

- О чём же?

- Позвоните Бишопу и скажите, что он должен вызвать на допрос сэра Реджинальда. Потом отправляйтесь к ним в участок и задайте этому джентльмену один вопрос. А именно, что ему известно о Мартине Харди.

- Вы думаете, что этот спектакль разыграл сам Фицрой? - переспросил инспектор. - Я предполагал, что ему нужно было избавиться от Виолы, но моя версия - что она была жива в 19.20 и он убил её в парке, а затем затащил в дом, - страдала натяжками. Теперь, пожалуй, противоречия разрешаются. Сэр Реджинальд нанимает молодого Харди, чтобы тот переоделся Виолой, зашёл следом за ней в дом и задушил её. У Фицроя, таким образом, алиби, подозрение падает на жену, а появление "живой Виолы" перед свидетелем окончательно запутывает дело. Какой же циничный человек! Пойти на такой расчёт...

- Сэр Реджинальд, безусловно, неприятный человек, - согласился Ковальский, - и вашу версию я нахожу убедительной. Хотя меня всё-таки смущает это розовое платье.

- Если Виолу изображал её брат, то я не вижу здесь трудности. Он позаимствовал одежду из её собственного гардероба, а у неё не было второго точно такого же.

- Да, женщины обычно не держат у себя двух одинаковых платьев... Что ж, в первую очередь необходимо заняться сэром Реджинальдом. Готов поклясться, он знает, что делал Харди в Фервуде и для чего он явился туда в этом маскараде.


7.


- Хотел бы спросить, что вы здесь делаете?

На лестничной площадке нарисовалась плотная фигура Морриса. Винни Ковальский посмотрел на него снизу вверх.

- Выполняю заказ леди Фицрой, если вам так нужен ответ.

- Да уж пожалуйста! - ехидно бросил секретарь. - Но если леди Фицрой угодно нанимать всяких клоунов и изображать частное расследование, это не значит, что вы можете заявляться к нам по двадцать раз на дню. Здесь не проходной двор.

- Всего второй раз за двое суток, - кротко поправил Ковальский.

- Неважно. Убирайтесь отсюда.

- Мистер Моррис, - Ковальский поставил ногу на ступеньку и облокотился о перила, - не создавайте затруднительных положений. Пропустите меня к леди Фицрой. В противном случае это я буду вынужден задать вам вопрос, что вы делаете в этом доме.

- Это шутка? - холодно переспросил Моррис. Ковальский ухмыльнулся.

- О да, и очень удачная. Особенно в том, что касается вашей библиотеки. Зачем вам столько томов по психологии секса? Это тоже входит в обязанности секретаря?

- Мне запрещено иметь хобби? - огрызнулся Моррис.

- И кушетка - хобби? Понимаю, Солгрейв несколько неотёсан, но мы-то с вами образованные люди...

Лицо Морриса пошло пятнами.

- Вы начинаете надоедать, - сквозь зубы произнёс он. - Я скажу дворецкому, что разрешение пропустить вас было ошибкой и что сэр Реджинальд уволит его, если это ещё раз повторится.

- Прелестно, - заявил Ковальский, поигрывая тросточкой. - Я готов уйти. Но отсюда я направлюсь прямо к инспектору Солгрейву. Вы что-то знаете об этом доме. Ручаюсь, вы знаете, у кого были мотивы убить Виолу Харди и за что её убили. Но, по досадному упрямству, вы не желаете делиться информацией. Ладно, с вами поговорит полиция.

- Что вам нужно? - потухшим голосом спросил секретарь.

- Чтобы вы пропустили меня к леди Фицрой, только и всего.

После того, как Моррис неохотно препроводил его в гостиную, сыщик устроился на диване и задумался. Он лучше, чем обычно это бывает с героями английских детективов, был знаком с изнанкой жизни и явственно чуял своим прококаиненным носиком, что за убийством мисс Харди крылось нечто, как цинично выражались в мире шоу-ревю, "особенное". Однако на мотиве убийства его мысль упорно спотыкалась. Размышления его были прерваны появлением Миранды Фицрой, которая вошла в гостиную и села в кресло напротив него.

- Вы что-то раскопали? - умоляющим голосом спросила она. По её помятому лицу было видно, что она провела бессонную ночь. Ковальский откинулся на диване.

- Да, мэм. Я теперь почти наверняка знаю, что вы невиновны.

- Слава богу! - воскликнула леди Фицрой. - Вся моя надежда была на вас... честно говоря, я не очень надеялась, но у меня не было другого выхода. Полиция заранее настроилась против меня.

- Не думайте, мэм, что невиновность освобождает вас от разговора с полицией, - лучезарно улыбнулся Ковальский. - Вам придётся выступить в качестве свидетеля.

- Свидетеля? - леди Фицрой побледнела. - Но я ничего не видела! Клянусь, на допросе я сказала всё, что знала!

Винни Ковальский поднялся с дивана, прикрыл дверь гостиной и подошёл к хозяйке.

- Вы сказали всё и не всё. Я верю, что об убийстве вы больше ничего не знаете. Но вы знаете что-то ещё. Что-то, касающееся Виолы Харди и вашего мужа.

На леди Фицрой жалко было смотреть. Её губа задрожала.

- Нет, нет, я не могу! - она закрыла лицо руками. - Это слишком ужасно! Вы не представляете себе, насколько...

- Представляю, - с сардонической усмешкой перебил Ковальский. - Вы думаете, петля лучше?

- Не знаю, - выдохнула леди Фицрой и разрыдалась. - Господи, что же мне делать?

- Всё рассказать полиции, - Ковальский прохаживался по комнате. - Виола шантажировала сэра Реджинальда?

- Вы сами всё знаете, что же мне ещё говорить?

Сыщик вдруг ощутил на своих плечах руки леди Фицрой. Её горячие губы впились в его шею.

- Вы сами всё знаете... гадкий, гадкий мальчик...

- Ага, - хмыкнул Ковальский. Вывернувшись из её рук, он подошёл к двери и набросил крючок. Затем принялся расстёгивать пуговицы на брюках.

Полчаса спустя они лежали бок о бок на ковре перед камином, облокотившись на диванные подушки. На Ковальском был сиреневый с чёрным кружевом корсет Миранды Фицрой, леди Фицрой накинула на себя его синюю рубашку, а где в этот момент находилась рука хозяйки - мы не станем упоминать, иначе это будет не детективная повесть, а несколько другой жанр литературы.

- Гадкий, гадкий, - восторженно шептала леди Фицрой. - Надо же, при таком росточке...

- Помилуйте, мэм, вы щиплетесь, - плаксиво отозвался Ковальский. - Это больно, в конце концов.

- Ах, простите. Увлеклась немного...

Ковальский приподнялся на локте и посмотрел в раскрасневшееся лицо леди Фицрой.

- Вижу, ваш муж не очень-то балует вас своим вниманием?

- Совсем нет, - едва слышно проговорила она, - он ни разу, ни разу...

- Вот как, - Ковальский прижался к леди Фицрой и поймал её за подбородок. - И Моррису про это известно?

Почти в ту же секунду ногти леди Фицрой вонзились ему в бедро.

- Вы забываетесь, мистер Ковальский!

- Это ещё кто из нас забывается, - сердито заметил Ковальский, оторвав от себя её руку. - Видите, синяк сделали... Что ж, не хотите говорить - не надо. Я и сам восстановлю картину событий - фактов у меня достаточно. Мне, например, теперь совершенно ясно, что у Морриса есть ещё одна должность, помимо секретарской. Должность почтенная в наше время, но он почему-то делает из неё тайну.

Леди Фицрой отпрянула, подозрительно глядя на Ковальского.

- Что вы имеете в виду?

- Что Моррис - психоаналитик. И нанят он потому, что у вас серьёзные проблемы в семейной жизни, которые вы хотите скрыть.

- Что же делать? - беспомощно проговорила леди Фицрой в который раз за последние сорок минут. Ковальский поднялся на ноги.

- Что делать, что делать! Одеваться. Будьте любезны отдать мне мою рубашку.


8.

- Сэр, пришёл какой-то... - констебль не решился выговорить слово "джентльмен", - человек. Утверждает, что у него есть важные сведения по делу Виолы Харди.

- Впустите, - немедленно ответил Бишоп. Однако читатель уже догадывается, кого он увидел на пороге своего кабинета, и потому может вообразить его реакцию.

- Вы? Может, наконец, скажете, кто вы такой?

За спиной у суперинтенданта раздался смех Солгрейва.

- Не беспокойтесь, сэр, - произнёс инспектор, - это мой агент.

- Ваш агент? С каких это пор?

- Со вчерашнего вечера.

"Агент" церемонно снял соломенную шляпу и наклонил голову.

- Разрешите представиться. Ковальский. Винни Ковальский.

Суперинтендант подумал, что, видимо, для пользы дела лучше ничему не удивляться.

- Как идут дела с Фицроем? - спросил Ковальский, без приглашения усевшись на стул. Солгрейв раскуривал трубку.

- Всё отрицает. Досадно то, что улик против него нет. Придётся его отпускать, иначе будет большой скандал. Сэр Реджинальд слишком значительная фигура, чтобы арестовывать его по смутным подозрениям.

- Мои подозрения довольно ясные, - возразил Ковальский. Бишоп надвинул на нос очки и пристально посмотрел на него сквозь стёкла.

- Мистер Ковальский, ваши подозрения значения не имеют. Имеют значения доказательства. А доказательств того, что сэр Реджинальд убил мисс Харди, вы представить не можете.

- Естественно, не могу, - невозмутимо отозвался Ковальский. - Потому что сэр Реджинальд её не убивал.

- Не убивал своими руками? - уточнил Солгрейв. Поляк развязно закинул ногу на ногу и подтянул носок (новый).

- Возможно, и чужими тоже. Видите ли, всё дело в том, почему её убили.

- Вы намекаете, мистер Ковальский, - в слово "мистер" Бишоп вложил всё доступное полицейскому искусство оскорбления, - что вы это знаете?

Лицо Ковальского неожиданно стало серьёзным.

- Знаю.

Он достал из кармана пиджака измятую афишку.

- Особенный номер, "Шекспировская ночь"... Директор варьете сказал мне, что Виола танцевала в мужском костюме вместе с братом. Я сразу подумал, что брат должен быть на неё похож - иначе бы он не взял сценический псевдоним "Себастьян". Помните, у Шекспира брата с сестрой всё время путают? Дальше - элементарная логика. Если сестру можно было переодеть в мужской костюм, то и брата можно переодеть женщиной. Ну, фотографии вы видели. Должен признаться, я слукавил - попросил у Мартина одну фотографию, а, когда он отвернулся, вытащил две. Небольшой эксперимент с ножницами и клеем...

- Это нам известно, - прервал Бишоп.

- Благодаря мне, шеф, - напомнил Ковальский. - Вам не пришло в голову, что лже-Виолой мог быть её брат. Вы для этого недостаточно испорчены. Тем более для того, чтобы понять, почему Виолу убили.

- Что за чушь?!

- Э, нет, дражайший, это не чушь. Это называется английское ханжество. Вы и Солгрейв исходили из презумпции, что Виола была любовницей сэра Реджинальда. Но она ею не была. Кто-то очень хотел, чтобы мы думали, будто сэр Реджинальд состоит с ней в связи.

- Лейбористы? - невесело усмехнулся Солгрейв. - Да, эта версия гуляла вначале, но согласитесь, что в свете последних данных она выглядит довольно нелепо.

- Вы не подумали о самом сэре Реджинальде.

- Вот это уже действительно чушь, - возмутился Бишоп. - С чего сэр Реджинальд должен желать сам себя скомпрометировать связью с какой-то артисткой из кабаре?

- Для того, чтобы скрыть нечто, что может скомпрометировать его ещё больше, - спокойно ответил Ковальский. - Сложите два и два, в конце концов. Его жена явная невротичка, у секретаря вся библиотека заставлена книгами по теории сексуальности, а на роль любовницы он почему-то выбирает девушку, которая переодевается в мужской костюм и у которой есть брат, весьма похожий на неё.

- Чёрт побери... - пробормотал Солгрейв. Бишоп непонимающе уставился на Ковальского. Сыщик ответил ему взглядом, полным унизительного сочувствия.

- Провинция, сэр! Ваш коллега из Скотланд-Ярда догадливее. Фицрой сожительствовал не с Виолой Харди, а с её братом, Мартином Харди. Ну не любит он женщин, что делать. Мартин приходил к нему под видом Виолы, переодевшись в платье сестры.

- Фу, пакость какая, - передёрнуло Бишопа. Солгрейв сохранял хладнокровие.

- Понятно, - сказал он, - значит, отпускать его в любом случае рановато. Но только как с этим делом связана настоящая Виола? Разве что она шантажировала сэра Реджинальда?

- По-видимому, да. Причём леди Фицрой было известно всё, но из щепетильности она могла пойти в петлю, только бы не обнародовать семейный позор.

В этот момент в дверь постучали.

- Войдите, - ответил Бишоп. В кабинет заглянул констебль.

- Сэр, привезли Мартина Харди. Его арестовали в Лондоне.

- Да-да, - вмешался Солгрейв, упреждая вопросы суперинтенданта, - это я велел его арестовать. Ведите его сюда.

- Будем допрашивать? - Бишоп покосился на Ковальского. - В таком случае не удалите ли вы вашего, гм, агента? Его присутствие...

- Намёк понят, шеф, - без всякой обиды откликнулся частный детектив. - Никаких затруднений.

Он встал, нахлобучил на голову шляпу и вышел. В коридоре он на миг задержался и увидел, как мимо него два констебля проводят худенького темноглазого юношу с девически нежными чертами лица.

Мартин Харди тоже увидел Ковальского. Щёки артиста от гнева сделались как свёкла.

- Сука раскрашенная, - выдохнул он. - Так ты ещё и легавый?

- Закрой рот, приятель, - сказал один констебль и впихнул Харди в следовательский кабинет. Второй констебль чуть задержался на пороге, и Ковальский негромко спросил его:

- Прошу прощения, сэр, где здесь телефон?

- В приёмной, - не оборачиваясь, ответил констебль, - вон там.

Зайдя в кабинет, Мартин Харди несколько секунд обводил взглядом обоих следователей. Потом он куснул нижнюю губу, дёрнул плечом и, выставив перед собой скованные наручниками руки, произнёс:

- Снимите с меня это. Я хочу дать письменные показания.

- По поводу чего? - уточнил суперинтендант. Харди набычился, что выглядело смешно при его миниатюрном сложении.

- Что я забавлял сэра Реджинальда. Ну, ложился с ним в постель.

Бишоп взглянул на Солгрейва. Инспектор весьма значительно подмигнул ему. Впрочем, если бы он мог, он бы подмигнул и сам себе - на счастье, Ковальский отсутствовал и не мог позлорадствовать.

- Прекрасно, - брезгливо проговорил Бишоп. - Самое время устроить очную ставку. По удачному стечению обстоятельств, сэр Реджинальд у нас.

Через минуту в кабинете появился Реджинальд Фицрой. Хотя он был без наручников, так как всё ещё проходил по делу свидетелем, он выглядел куда более напуганным, чем Харди. Когда же он увидел самого Харди, он даже замер на мгновение. Правда, он тут же взял себя в руки и сел на стул, указанный ему суперинтендантом.

- Вы знаете этого молодого человека? - спросил Бишоп. Сэр Реджинальд надменно вздёрнул верхнюю губу.

- Вряд ли. Хотя, кажется, я видел его в варьете "Шоу Ку-ку" - чечётку он танцует, что ли.

Харди выпрямился и окатил сэра Реджинальда водопадом такого презрения, что аристократическая ужимка баронета на этом фоне сделалась жалкой.

- Хватит придуриваться, Реджи. Ты платил мне деньги и пользовал меня до посинения. Я ходил к тебе в женском платье, и все думали, что это Виола. Ей ты тоже платил, чтобы она помалкивала.

Баронет вскочил на ноги. Он бросился бы на артиста с кулаками, если бы констебль не удержал его.

- Да как ты смеешь! Молокосос!

Харди только фыркнул.

- Я, может, и молокосос, но не дурак. Если я скажу всю правду, меня посадят на несколько лет в тюрьму, и только. Мне всего семнадцать, у меня ещё вся жизнь впереди. А если я буду запираться, то господа полицейские решат, что это я убил сестру. С виселицы обратно дороги нет.

- Мистер Харди, - сказал Солгрейв, - выяснять отношения сейчас не время. Вы должны объяснить, почему вы были в Фервуде во время убийства вашей сестры и что вы там видели.

Харди потупился.

- Хорошо. Я и правда там был. Только я вообще не знал, что Виола поехала туда.

- Что в таком случае подвигло вас туда отправиться? - недоверчиво спросил Солгрейв. - В отсутствие вашего... ммм... друга?

- Друга! - Харди мрачно посмотрел на сникшего баронета. - Кому друга, а кому... Надоело мне это дело хуже горькой редьки, я и решил сказать всё начистоту мистеру Моррису.

- Моррису? - переспросил Солгрейв. - Всё чудесатее и чудесатее, как сказала Алиса. Какое отношение ко всему этому имеет Моррис? Извольте объясниться.

- Он и нанял меня. Вернее, нас с Виолой. Мистер Моррис увидел наш номер "Шекспировская ночь" в "Шоу Ку-ку", и ему пришла в голову эта идея. Кто-то из этих, как их... политиканов, в общем, прочухал, что Реджи... то есть сэр Реджинальд, любит мальчиков. Вот мистер Моррис и придумал этот трюк - роман с Виолой. Якобы сэр Реджинальд как все люди. Но только Виола была недовольна, что я отстёгивал ей мало денег. Вначале она принялась шантажировать сэра Реджинальда, а потом, видно, и его жену. Думаю, потому она и очутилась тогда у них в доме.

- Да в этот дом без калош не войдёшь, - пробурчал Бишоп, - а ещё лучше засыпать его карболкой. И что же там произошло?

- Я вошёл чёрным ходом и хотел пройти, как обычно, через зимний сад. Но увидел на полу мёртвую Виолу. Я так испугался, что выскочил с другой стороны через парадное, не подумав, что меня могут заметить.

- Ты её и убил! - вскинулся сэр Реджинальд. - Кто подтвердит, что тебя не было в доме до того? Вы повздорили из-за денег, и ты придушил её, а теперь думаешь улизнуть от ответственности!

- Я бы набил тебе морду, Реджи, если бы не наручники, - холодно ответил юноша. - Виола была не лучшей сестрой, но я не убийца. У вас есть детектор лжи?

- Не завели пока что ещё, - хмуро сказал Бишоп. - Так или иначе, вы оба теперь арестованы, так что никуда не денетесь. Обойдёмся без спешки.

Солгрейв прочищал свою трубку.

- Боюсь, это не все, кого надо арестовать, - заметил он. - Миранда Фицрой по-прежнему остаётся в кругу подозреваемых.

- Убийство за шантаж?

- Да, если Мартин говорит правду. А может, она не ожидала, что дома появится настоящая Виола, и со спины приняла её за Мартина. Ведь душат обычно сзади?

- Чёрт... - произнёс Бишоп. - Как вы считаете, сэр Реджинальд, могла ваша жена убить мисс Харди?

Баронет истерически захихикал.

- Она может всё что угодно. Удивительно, что она меня до сих пор не убила.


9.


Белый автомобиль затормозил чуть в стороне от входа в Фервуд. Винни Ковальский выпрыгнул из него, любезно помахал рукой в сторону шофёра, давая понять, что оценил его услуги, и стал пробираться вокруг особняка к чёрному ходу.

Леди Фицрой встретила его сама. Она тихонько приотворила дверь и впустила сыщика внутрь. От волнения на ней лица не было.

- Какие у вас новости? - прошептала она, буквально приперев Ковальского к стене. Тот мягко освободился.

- Благоприятные, мэм, если вы будете хорошей девочкой и пойдёте сейчас к себе наверх.

- Вы не хотите мне ничего говорить? - огорчилась леди Фицрой. Ковальский самым учтивым образом поднёс её руку к своим губам и поцеловал её пальцы.

- Я бы много мог сказать вам, мэм, если бы располагал временем, поверьте. Но сейчас мне гораздо важнее поговорить с мистером Моррисом.

- Хорошо, - леди Фицрой посторонилась, пропуская сыщика. - Он, по-моему, у себя в кабинете.

Быстрым шагом пройдя через зимний сад, Ковальский поднялся по лестнице на второй этаж, пересёк гостиную (не без щемящей сладости воспоминания, вызванного узорами персидского ковра) и постучал в дверь кабинета секретаря.

Дверь распахнулась примерно на фут, но, едва Моррис увидел, кто стоит снаружи, он поспешил захлопнуть её снова. Ковальский, однако, оказался ловчее и успел вставить в дверную щель свою бамбуковую тросточку.

- А что это мы так нервничаем, дуся? - поинтересовался он. - Даже поговорить не хотим?

- Мне не о чем с вами говорить, - бросил Моррис из-за двери. - Вы мне надоели.

- Вам легко надоесть, - вздохнул Ковальский. - Бедняжка Виола Харди это не учла.

- Какого чёрта?.. - секретарь на миг растерялся, и Ковальскому этого оказалось достаточно, чтобы оттолкнуть дверь и протиснуться в кабинет. - Убирайтесь отсюда!

Моррис сжал кулаки и надвинулся на Ковальского, но маленький поляк не шелохнулся. Привалившись к дверному косяку, он проговорил:

- Я, конечно, уберусь, но ведь у вас не единственный в доме телефон. Из холла тоже можно позвонить в полицию.

Секретарь замер.

- Вы спятили, - тяжело дыша, произнёс он. Ковальский глядел на него пронзительными синими глазами.

- О да, конечно. Нужно немного спятить, чтобы догадаться, что вы убили Виолу Харди.

- У вас нет доказательств, - неуверенно выговорил Моррис. По его широкому лицу катились капли пота.

- А у вас - алиби. К тому же Мартин Харди сейчас в полицейском участке и даёт показания. Ручаюсь, он прояснит вашу роль в этих событиях.

Моррис посерел.

- Мартин арестован?

- Да, и уже наверняка рассказал, почему он ездил в Фервуд в женском платье. А всё-таки, милейший, чем вам помешала Виола?

Утерев пот со лба, Моррис грузно опустился на кушетку.

- Доконала она нас всех, - хрипло сказал он. - Шлюха пустоголовая. Она вообще не понимала, во что ввязывается. Забавлялась, и всё тут. Вначале требовала денег, с сэра Реджинальда, с его жены, потом просто так для развлечения стала пугать нас, что расскажет всё журналистам. А потом действительно всплыли слухи - не знаю, ей мы этим обязаны или нет. Мне едва удалось предотвратить появление заметки в одной лейбористской газетёнке...

- Какие ныне влиятельные секретари! - саркастически отметил Ковальский. Моррис отвёл глаза.

- Да, я не секретарь. Вы, впрочем, не обо всём догадались. Я готовил сэра Реджинальда к предвыборной кампании в 1918 году. Моими усилиями он прошёл в парламент. Представляете, каково мне пришлось теперь? Только мне удалось погасить слухи о его незаконных пристрастиях, как вдруг всё должно было пойти прахом стараниями одной дуры из варьете.

Он сплёл пальцы, хрустя суставами.

- Да, я убил её. И вместе с ней, если позволительно так выразиться, двух зайцев: во-первых, я прекратил её глупые выходки, во-вторых, судебный врач, осмотрев труп, имел возможность убедиться, что она точно и несомненно женщина. Конец всем сплетням! Мартина было бы несложно заставить залечь на дно, ему и самому надоела эта история.

- Но о Мартина ваш план и споткнулся?

- В том-то и дело. Этот болван вздумал именно в тот вечер приехать ко мне для объяснений. Естественно, под видом Виолы, так как прислуга знала его только в таком виде. Он увидел труп и с перепугу выскочил через парадное, а садовник его заметил. Если бы не его приезд, всё прошло бы безупречно.

- Безупречно? - приподнял бровь Ковальский. - И вас не смущало то, что леди Фицрой должна была отправиться на виселицу?

- Миранда - всего лишь истеричная баба, - досадливо сказал Моррис, - да к тому же он её терпеть не мог, женился на ней потому, что родители велели. Губить из-за неё политическую карьеру было бы крайне неразумно.

- Матка боска! - воскликнул Ковальский. - И эти люди осуждают меня за то, что я подвожу глаза!

Он подошёл к столу Морриса и снял трубку чёрного телефона.

- Вы этого не сделаете, - слабым голосом попытался возразить Моррис. - Сколько вам надо?

Ковальский обернулся и кинул на него через плечо взгляд, полный презрения.

- Душа моя, я продажен, но не с аукциона.

Одновременно с голосом полицейского в трубке он услышал и ещё кое-что. За спиной у него раздался скрип окна и звук падения чего-то тяжёлого во дворе.

- Именно. В поместье Фервуд. Прямо сейчас.

Повесив трубку, Ковальский подошёл к распахнутому окну.

- Ну и дурак. Там же кусты боярышника, - он выглянул наружу. - Так я и думал. Во всяком случае, он сломал ногу и теперь может мирно дожидаться полиции.


10. Эпилог


Обстоятельства происшествия в доме сэра Реджинальда наделали много шуму; в особенности тяжёлый удар понесла либеральная партия, один из влиятельнейших членов которой, как выяснилось, оказался замешан в столь неприглядной истории. Говорят, что именно эти события, ставшие причиной ареста сэра Реджинальда и казни его секретаря, стали и одной из причин сокрушительного поражения либералов на выборах в ноябре 1922 года, после чего в течение двух лет либеральная партия фактически прекратила своё существование.

Но вернёмся в 25 мая 1922 года, когда инспектор Солгрейв и Винни Ковальский сидели в пабе "Зелёный лев", находившемся в одном из тех уютных переулков, отходящих вглубь города от набережной Миллбэнк, о существовании которых не узнать без провожатого. На Ковальском был новый с иголочки костюм из ослепительно белого габардина, из кармана высовывался аккуратно сложенный синий шелковый платочек.

- Что вы теперь намерены делать? - полюбопытствовал инспектор. Ковальский отправил в рот большой кусок бифштекса.

- Выехать, наконец, из мерзкой меблирашки и снять квартиру поприличнее. Храни господь леди Фицрой и её кошелёк! Правда, рояль я всё ещё не могу себе позволить, но всё же для дебюта вознаграждение неплохое.

- Для дебюта? Что вы хотите сказать?

- Ну, инспектор, мне ведь ещё ни разу не приходилось вести расследование. Тем более убийства.

От изумления Солгрейв опустил на стол кружку с пивом.

- Вы же говорили, что вы частный детектив?

- Последние две недели. Я зарегистрировался в этом дурацком агентстве потому, что не нашлось другой работы. А согласитесь, инспектор, дебютное выступление вышло очень даже неплохо?

- Ну и ну, - рассмеялся инспектор. - Но как вы, при отсутствии опыта, догадались, кто убийца?

- Догадался я не сразу, - признался Ковальский. - Вначале я просто обратил внимание, что Моррис ведёт себя слишком по-хозяйски в этом доме. А уж когда я увидел обстановочку в его кабинете - подумайте, целый шкаф литературы по психологии секса! - тут мне стало ясно, что в доме не всё ладно и что все они что-то скрывают. Но что именно? Уж явно не роман баронета и танцовщицы, из-за этого незачем набивать шкафы такими книжками. Понимаете, инспектор, я-то сразу подумал, что двойником Виолы мог быть её брат. Вы знали, что у неё нет сестёр, и решили, что садовник попросту лжёт. Расхождение насчёт цвета платья для вас стало подтверждением того, что он солгал, для меня же это послужило доказательством того, что кто-то, выдававший себя за Виолу, очутился в Фервуде в момент убийства. Брат мог усиливать сходство с помощью грима. Всё превосходно складывалось.

- Да уж, превосходно, - хмыкнул инспектор. - Но мне-то вы можете сказать, между нами? Вы догадались про сэра Реджинальда потому, что вы сами из этой породы?

Ковальский строго посмотрел на Солгрейва. Ни с того ни с сего инспектор вдруг почувствовал себя школьником, которого собираются высечь.

- Из какой я породы, милейший, это ни до кого не касается. Я опирался на то, что знаю о людях. И, как видите, знания меня не подвели.

- Как же вы поняли, что убийца - Моррис?

- Видите ли, инспектор, - Ковальский улыбнулся, - вы джентльмен. А я - нет.

- Опять говорите загадками?

- Никаких загадок. Я попросил вас вызвать на допрос сэра Реджинальда не потому, что рассчитывал на очную ставку с Харди, а главным образом для того, чтобы удалить его из дома и поговорить с остальными без хозяина и полиции. С вами Моррис мог проявлять железную выдержку, и ему это было несложно. Вы сами этому способствовали - своим внешним видом, манерой держаться и прочее. Я же его раздражал. И в моём присутствии он позволял себе много такого, чего бы не допустил в вашем. Я увидел, что он не заинтересован в независимом расследовании, даже несмотря на то, что это могло бы спасти его хозяйку. Наш предпоследний разговор его напугал, но боялся он не за леди Фицрой. Мне стало ясно: Моррис хочет, чтобы обвинили её. Уже тогда я был на девять десятых уверен, что это он убил Виолу. Потом я получил от леди Фицрой подтверждение своих догадок насчёт семейной тайны...

- Но как? - перебил инспектор. - Как вам удалось заставить её заговорить?

Ковальский отодвинул в сторону пустую тарелку.

- Душа моя, у меня могут быть маленькие профессиональные секреты.


КЛУБ "ФЕДРА"


1.


- Одного не понимаю, Ковальский, - сказал инспектор Солгрейв, допивая пиво, - как вам удаётся раскрывать преступления? Глядя на вас, этого сложно ожидать...

- Именно потому мне это и удаётся, - усмехнулся его собеседник. - Моя внешность не вызывает подозрений.

- Ваша внешность вызывает тьму подозрений!

- Да, кроме одного-единственного - в том, что я частный детектив.

Тёмная личность этот польский эмигрант, в который раз за последнее время раздражённо подумал Солгрейв. Ещё и подписывается "Винни Ковальский" - насколько известно Солгрейву, имя "Винни" женское... А уж вид - словно сбежал из низкопробного ревю, забыв переодеться. В кресле напротив инспектора восседал довольно нескладный молодой человек, узкоплечий, с короткими ногами и широкими бёдрами, затянутый в белоснежный чесучовый костюм, слишком тесный для него; из-под костюма виднелись ярко-синий жилет и золотистый галстук, заколотый сверкающей булавкой. Лицо у него было вялое, скучающее, с огромными синими глазами, густо подведёнными по контуру, и крошечным носиком, по воспалённым крыльям которого можно было уверенно судить о том, что его обладатель, в отличие от Шерлока Холмса, не употреблял морфий путём инъекций, а попросту нюхал кокаин. Русые волосы были так плотно прилизаны на голове, что казались нарисованными; в углу толстогубого капризного рта торчал окурок сигары. Короче говоря, то ли начинающий жиголо, то ли законченный декадент. И лишь инспектор Солгрейв знал, как туго пришлось бы Скотланд-Ярду в прошлом году, если бы не этот странный человечек.

- Вы прямо как клуб "Федра", - заметил инспектор. - Что-то мне подсказывает, что им тоже удаётся избежать главного подозрения.

- Вы мне так и не объяснили, инспектор, что это за клуб "Федра", - Винни Ковальский закинул ногу на ногу и поболтал в воздухе носком лакированной туфли. - И почему вы считаете, что с ним дело нечисто?

- Я думал, вы в курсе, - удивился Согрейв. - Ну да, вы же в Англии недавно... "Федра" - это.. гм... нечто вроде клуба самоубийц.

- Как у Стивенсона? А кто состоит в этом клубе? - в васильковых глазах Ковальского зажглась искра интереса.

- В том-то и дело, что это очень престижный клуб. Туда не попасть человеку, имеющему менее ста тысяч годового дохода. Вы не хуже меня знаете, Ковальский, что эти богачи - ужасные снобы, им подавай самое исключительное.

- Ценз в сто тысяч ради права исключительно самоубиться? - поляк вынул изо рта сигару. - А вы знаете, инспектор, это, пожалуй, извращение.

- Ну-ну, - хмыкнул Солгрейв, бросив косой взгляд на Ковальского. Сыщик улыбнулся.

- Лично я не могу этого понять - разводить такую суету вокруг того, что беднякам достаётся совершенно задаром.

- Заделались социалистом, Ковальский? - поддразнил его инспектор. Поляк отмахнулся.

- Ах, боже упаси. Я всего лишь прагматик. Если я захочу повеситься, я сделаю это самостоятельно - с моей точки зрения, глупо вступать ради этого в элитарный клуб.

- Нувориши так не думают.

- Неужели находится так много желающих?

- Ещё как! Туда стремятся многие богатые англичане и даже приезжие, хотя я не слышал, чтобы в клуб приняли хоть одного иностранца. Отбор там суровый, но критерии его не слишком ясны.

- И что, все они совершают самоубийства? - живо спросил Ковальский.

- Нет, конечно. Но они дают письменное обязательство сделать это, и за четыре года существования клуба погибло уже пять его членов.

- Вы считаете, что их убивают? - хладнокровно поинтересовался частный детектив. Инспектор вздохнул.

- Считаем. Но у нас нет никаких доказательств.

- Оговорены ли сроки самоубийства в письменном обязательстве?

- Нет, в том-то и дело. Но пять смертей - это слишком много. Чрезмерно много. Численность клуба всегда составляет десять-одиннадцать человек.

- Значит, состав клуба обновился наполовину? - задумчиво произнёс Винни Ковальский. - В чём именно смысл письменного обязательства?

- Подписавший его обязуется принять яд на одном из заседаний клуба в любое удобное ему время, бросив его в чашку кофе.

- И всё? - недоверчиво переспросил Ковальский. - Деньги он клубу не завещает?

- Нет, здесь всё чисто, - покачал головой инспектор. - Напротив, клуб терпит убыток - ведь труп не платит членских взносов. Единственное, за что мы могли ухватиться - это оговоренный в соглашении способ самоубийства. Его, видите ли, непременно нужно осуществить с помощью цианистого калия.

- Ваши данные?

- Смерть первых четырёх жертв действительно наступила от отравления каким-то цианидом. Все характерные симптомы налицо. Члены клуба единодушно показали, что кофе разливали из общего кофейника. В итоге мы потребовали допуска констебля на заседания клуба. Как ни странно, председатель легко дал согласие. Констебль полгода посещал все заседания и пил кофе из того же кофейника. А потом у него на глазах умер Рональд Адамс, всего три месяца как зачисленный в клуб. Тоже от цианида. Констебль мог поручиться, что никто не бросал ничего в кофе Адамсу.

- А почему вы всё-таки считаете, что Адамс не сам лишил себя жизни? - полюбопытствовал Ковальский.

- Потому что он не был похож на самоубийцу, чёрт возьми. Этакий спортивный типчик, любитель яхт и мотогонок - при том, что ему было уже за пятьдесят.

- Не все самоубийцы похожи на самоубийц, - возразил частный детектив. - Вы читали рассказ Честертона "Три орудия убийства"?

- Всё равно я не верю, что Адамс сам бросил себе в чашку яд.

- Это ваша обязанность - никому не верить, - кивнул Ковальский. - Яд могли и не бросать в чашку.

- Что вы имеете в виду?

- Ну, например, одна из чашек была смазана ядом заранее. Она не предназначалась специально для Адамса. Нечто вроде "русской рулетки".

- Развлечение пресыщенных богачей? - переспросил инспектор. - Что ж, вполне приемлемая версия. По крайней мере, она объясняет случайный характер последовательности смертей.

- В каком смысле случайный?

- Её закономерность невозможно определить. Кто-то умер после недели членства в клубе. Кто-то - через три года. Мы проверили все даты вступления в клуб. Адамс, как я уже сказал, погиб через три месяца. Наверное, всё так и есть: они договариваются о том, что на определённом заседании смажут одну из чашек ядом, и...

- Я не говорил, что я прав, - прервал Ковальский. - Ни к чему раньше времени цепляться за какую-либо версию. Тем более за такую, которая не объясняет самого главного.

- Чего же?

- "Федра", по вашим словам - клуб самоубийц, а не любителей риска. Зачем тогда каждому давать письменное обещание покончить с собой? Нестыковочка, инспектор.

- Н-да, действительно, - помрачнел Солгрейв. - Зачем?

- Кстати, где у них хранится яд?

- Нигде, в том-то и штука. Мы несколько раз обыскивали клуб, перевернули всё вверх дном. Ничего похожего на яд. Всё выглядит так, словно Адамс и другие несчастные приносили его с собой.

- Надо заняться этим вопросом, - проговорил Ковальский. - А что вам известно о председателе клуба?

- Только то, что Мэтьюрин Мэтьюз - не первый председатель. Первым был Дэниел Коули. Он отравился в позапрошлом году.

- Вот как? - Ковальский задумчиво почмокал сигарой. - Что ж, остаётся только одно - попытаться проникнуть в этот клуб.


2.


Легенда была разработана достаточно быстро. Ковальский должен был назваться Огюстом Ланьером, корреспондентом "Фигаро" - удостоверение на это имя хранилось на всякий случай у одного из осведомителей Скотланд-Ярда, у которого его позаимствовал Солгрейв. Выдавать себя за англичанина Ковальскому, с его акцентом, было нечего и пытаться. Зато он идеально соответствовал тому неопределённому типу "иностранца вообще", который существует исключительно в сознании английских буржуа. С журналистским удостоверением в кармане, напудренный тщательнее обычного, Ковальский подошёл к дверям клуба "Федра" и постучал.

Дверь распахнулась, и на пороге появился швейцар - столь же представительный, сколь неприветливый. Увидев, что перед ним не член клуба, он пробурчал:

- Посторонним нельзя.

- Вижу, что нельзя, - спокойно сказал Ковальский. - Позови кого-нибудь потолковее, душечка.

Он сунул швейцару под нос удостоверение.

- Огюст Ланьер, к вашим услугам. Выполняю редакционное задание "Фигаро". Это ведь клуб "Федра", или я попал не по адресу? Здесь подсыпают крысиный яд миллионерам?

От такой наглости швейцар опешил и не нашёлся, что сказать. С отвращением глянув на белый костюм гостя, он поколебался и надавил на кнопку электрического звонка. Почти тут же на лестнице послышались тяжёлые шаги дворецкого. Его внушительная фигура заполнила собой всю лестничную площадку. С высоты своего роста он уставился на Ковальского.

- Что вам угодно, сэр?

По его интонации было видно, что он Ковальского сэром не считал. Ковальский невозмутимо повторил цель своего визита.

- Одну минуту, - обронил дворецкий и снял трубку с телефона на стене. Доложив о пришельце и выслушав указания, он повернулся к Ковальскому и спросил:

- От кого вы узнали адрес клуба?

- От покойного мистера Коули, - не моргнув глазом, соврал Ковальский. - Разумеется, когда он был ещё жив - в 1920 году на конгрессе промышленников в Париже. Он как-то зашёл в Мулен Руж, и так мы с ним... познакомились, и весьма тесно. Мы провели несколько незабываемых вечеров... если бы не его привычка заказывать мятный ликёр... ненавижу, меня мутило от этого запаха, если вы понимаете, о чём я. Он говорил мне, что возглавляет клуб самоубийц, но я, конечно, не поверил. Как, впрочем, и мой редактор. Но вот, бедный Дэниел умер, и... Меня послали подтвердить, что клуб существует...

- Как видите, он существует, - холодно сказал дворецкий. - Вас разрешили впустить.

Очевидно, телефонная система передавала болтовню Ковальского непосредственно в зал заседаний. На это он и рассчитывал со слов инспектора, но удостовериться не мешало. Не очень многих трудов стоило узнать о поездке Коули в Париж и его пристрастии к мятному ликёру. А глупый вид - лучшая рекомендация для иностранца в Лондоне, удовлетворённо подумал Ковальский.

Дворецкий повёл его вверх по лестнице, поднимавшейся на второй этаж. Клуб состоял всего из трёх небольших комнат: одна служила бильярдной, другая - курительной, третья - непосредственно залом заседаний. Отделаны они были более чем странно для места, где собираются солидные джентльмены, пусть и чудаковатые - знаток назвал бы их стиль футуристическим. Стены всех трёх были побелены и расписаны чёрными зигзагами, с потолка свисали непонятные металлические конструкции. Но особенно поражали кресла - обтянутые огненно-алым плюшем, гигантские, кубической формы с выемкой для сидения посредине. Винни Ковальский мог только поморщиться, взглянув на них. Он считал, что даже в дурном вкусе необходим артистизм.

Девять человек в тёмных костюмах уставились на жёлтый галстук и уродливую причёску Ковальского.

- Кхм, - развязно произнёс эмигрант, оттопырив бедро и поигрывая цепочкой часов.

- Сколько вы хотите? - не выдержал седой моложавый джентльмен во главе стола.

- За что? - нагло ухмыляясь, переспросил Ковальский. - Это, знаете ли, милый мой, большая разница.

- Вышвырнуть поганца, - прошипел грубоватого вида молодец по правую руку от председателя (Ковальский уже понял, что седой джентльмен не кто иной, как Мэтьюрин Мэтьюз, председатель клуба "Федра"). Мэтьюз поморщился.

- Чтобы в "Фигаро" появилась заметка о том, как мы обращаемся с иностранными журналистами? Да ещё и в несуществующих подробностях? Бог знает что он про нас способен написать.

- Вы удивительно понятливы, друг мой, - проговорил Ковальский.

- Сэр, - бледнея, сказал Мэтьюз, - если бы вы не были иностранцем, да к тому же журналистом, я бы вообще не стал реагировать на разговор в подобном тоне. Но, поскольку говорить по-иному вы, очевидно, не умеете, то я не могу считать это за оскорбление. Видимо, мне придётся счесть это началом деловой беседы.

- Видимо, да, - осклабился Ковальский.

- Итак, сколько вы хотите за то, чтобы в "Фигаро" никогда не выходила статья о нашем клубе и за то, чтобы вы никому не говорили о ваших отношениях с покойным Дэниелом Коули?

- А я о них пока что никому и не говорил, - усмехнулся Ковальский, оправляя галстук.

- Сколько? - пепельно-серый, повторил Мэтьюз.

- Не угодно ли выйти на балкон, мистер Мэтьюз? - нежно произнёс Ковальский, показывая в сторону маленького балкончика, на который вела дверь из зала заседаний. - Мы сможем обо всём договориться, я уверен...

- Хорошо, - буркнул председатель, вставая с футуристического кресла. Члены клуба тревожно следили за ним и Ковальским. Оба вышли на балкон. Ковальский задумчиво посмотрел вниз. Внизу ничего не было, кроме тесного переулка, куда спускалась ржавая пожарная лестница. Стена дома напротив была совершенно глухой.

- Вам наличными, или как? - неожиданно грубо спросил Мэтьюз, выжидающе глядя на поляка. Вне зала заседаний, ледяная церемонность спала с него. Ковальский шмыгнул вздёрнутым носом и поднял на собеседника невиннейшие синие глаза.

- А почему, спрашивается, вас так волнует, чтобы сведения о клубе не попали в печать? Боитесь, что мир узнает, какие у вас чудовищные кресла?

- Прекратите, - сдавленно сказал Мэтьюз. Ковальский постучал пальцами по перилам.

- Или слухи не врут, и с клубом и впрямь не всё чисто? Уж не сами ли вы подсыпали моему несчастному другу яд в кофе?

Мэтьюз взял себя в руки и сухо произнёс:

- Вздор. Эти слухи исходят от таких, как вы. Я не желаю добавлять ещё порцию грязи к тому, что на нас уже вылили. Сколько вам надо?

- Вашу озабоченность этим вопросом, - с расстановкой проговорил Ковальский, - я оцениваю в пятьсот фунтов. Чеки не принимаются.

"Столько у него при себе нет", - уверенно решил сыщик.

- Вам они нужны сейчас или позже? - механическим голосом спросил Мэтьюз. Ковальский захихикал.

- Конечно, всякий предпочёл бы иметь их сейчас. Но, если вы не в состоянии выплатить всю сумму сразу, я могу дать вам неделю. По-моему, это удобный срок.

"Не настолько же он низко пал, чтобы вынимать деньги из клубной кассы, - подумал Ковальский. - Тем более что ему пришлось бы для этого пройти мимо заседающих, а кто захочет так позориться?".

Лицо Мэтьюза стянулось в маску. Он выудил из кармана бумажник и выгреб всё, что там находилось.

- Восемьдесят, - сказал он, протягивая деньги тому, кого он считал Огюстом Ланьером. Ковальский был неподражаем в искусстве строить брезгливые гримасы.

- Нежирный задаток.

- Остальное получите через неделю, - процедил Мэтьюз. - И извольте придти в шестнадцать ноль-ноль, до начала заседания, чтобы не отравлять настроение членам клуба видом вашей физиономии.

- Думаю, они и без меня успешно отравятся, - засмеялся Ковальский, пряча деньги.

- Заткнитесь, негодяй, или я спущу вас с балкона, - Мэтьюз пихнул его в сторону пожарной лестницы. - Надеюсь, у вас, журналюг, хватает ловкости?

- Вполне, - фыркнул Винни Ковальский.

- Тогда немедленно покиньте клуб этим путём. Много чести - ещё раз беспокоить из-за вас швейцара.


3.


Как бы удивился председатель клуба "Федра", если бы час спустя увидел вломившегося к нему мерзавца с подведёнными глазами в тихом и вполне респектабельном пабе неподалёку от Скотланд-Ярда, да ещё и в компании полицейского инспектора, который внимательно слушал рапорт Ковальского, облокотившись на край стола.

- Прикинуться шантажистом... - Солгрейв поцокал языком. - Да уж, такое может выкинуть только Винни Ковальский. А вообще-то нетривиальный ход! Но я не вижу, что мы можем из этого вытянуть. Страх попасть в газеты - ещё не доказательство виновности в убийствах. Может быть, они просто не хотят навлечь на себя негодование религиозных общин.

- Вы проверили то, о чём мы договорились? - Ковальский поставил на стол пустой бокал из-под мартини. Пива он никогда не заказывал, потому что терпеть его не мог.

- Да, и здесь есть кое-что интригующее. За все четыре года существования клуба туда не был принят ни один холостяк. У всех погибших были наследники, которые получили немало.

- Вот и мотив, - весело произнёс Ковальский.

- Боюсь, нет. Связь между наследниками и клубом доказать невозможно. Единственное, что я могу сказать, - что с этим Мэтьюзом не всё гладко. Мы справились о его банковских счетах. Они не липовые, но денег у него намного меньше, чем требует официальный имущественный ценз на членство в клубе. У него просто не может быть ста тысяч годового дохода.

- Это, как вы понимаете, не доказательство, - возразил Ковальский. - Мэтьюз даже не первый председатель клуба, первый мёртв. Семья у него есть?

- Есть, здесь у него всё как у остальных. Сестра, жена и двое взрослых детей. Дочка, кажется, готовится выйти замуж.

- А протоколы медицинской экспертизы? - ни с того ни с сего вспомнил сыщик. - Вы просматривали их? Смерть точно наступала от цианида?

- В том-то и дело. Симптомы ни с чем не спутаешь. Следы соединений синильной кислоты были в чашках. Свидетели - а их бывало от восьми до десяти - единодушно показывали, что до момента смерти жертвы никто не вставал со своего места, что посторонних в комнате не было, что кофе разливали из общего кофейника. Полицию вызывали сами члены клуба, они ведь не хотят иметь проблем с законом.

- Меня тревожат кресла, - загадочно сказал Ковальский. - Дело не в том, что видели свидетели, а в том, чего они не видели.

- Кресла уже давно проверены при обыске. Фантазии насчёт скрытых пружин и смазанных ядом булавок не подтвердились. Они, правда, полые, но это понятно - иначе бы их невозможно было сдвинуть с места. Но никаких потайных механизмов или запасов яда в них нет.

- И всё-таки Мэтьюз занервничал при слове "кресла", - сказал Ковальский, закуривая сигару.

- Если вам не показалось.

- Что ж, всем нам что-то кажется, - ответил Ковальский. - Вопрос не в том, что слышат наши уши, а в том, что слышит наша привычка. Вот, приобщите к делу.

Он без смущения задрал штанину и вытянул из-за узорчатой чёрно-белой подвязки банкноты.

- Через неделю я иду получать остальное. Прошу вас, подойдите в шестнадцать ноль-ноль к зданию клуба со стороны переулка. Возьмите с собой несколько констеблей и дожидайтесь у пожарной лестницы.

- Что вы задумали? - изумился Солгрейв.

- Одно из двух: или арестовать Мэтьюза, или сильно осрамиться. Впрочем, второй вариант точно не попадёт в газеты, я же не полоумный миллионер.

Ковальский встал со своего места и нахлобучил на голову шляпу.

- На сегодня я с вами прощаюсь - мне надо зайти к врачу.

- Что с вами такое?

- А, пустяки. Кажется, поясницу продуло.


4.


Доктор Мелвилл отдыхал после обеда, посасывая незажжённую трубку (он собирался бросать курение), когда экономка сообщила ему, что пришёл пациент. Хотя доктору не очень хотелось прерывать своё приятное состояние, он не привык никому отказывать, возводя любезность в ранг долга. Он только предварительно спросил, кто явился. Губы экономки тут же сжались в куриную гузку.

- Да этот ваш приятель-иностранец с крашеной рожей, - сердито произнесла она. - Будь моя воля, я бы его и на порог не пустила. Сегодня весь скособоченный притащился.

- То есть как скособоченный? - переспросил доктор. Экономка фыркнула.

- Со спиной у него что-то. Ясно, допрыгался. Известно, от какой болезни спину скрючивает...

Она бросила на доктора Мелвилла многозначительный взгляд. Не тратя силы на то, чтобы расширять её медицинские познания, доктор попросту сказал:

- Впустите его, в конце концов.

Винни Ковальского с трудом можно было узнать. Он ввалился в кабинет доктора на полусогнутых ногах, тыкая в паркет тростью. Лицо его было искажено, как у маленького ребёнка, готовящегося зареветь. Доктор удивлённо приподнялся ему навстречу.

- Что с вами, мистер Ковальский?

С трудом доковыляв до кушетки, Ковальский сел.

- Сам не знаю, - простонал он. - Меня вчера пригласили играть в гольф... играли мы до позднего вечера, а теперь поясница разламывается. Наверное, я вспотел и меня продуло.

- Глупости, - облегчённо проговорил доктор. Всё оказалось проще, чем он ожидал. - У вас люмбаго. Вы надорвали мышцы, вот и всё. Это пройдёт, если как следует отдохнуть и избегать напряжений. А от болей я вам сейчас сделаю укол морфина, чтобы снять спазм.

- Укол? Вы шутите? - ярко-синие глаза Ковальского испуганно округлились. - Э... гм... куда?

- Внутримышечно, - сказал Мелвилл и достал из ящика стола ампулу. - Вам придётся снять брюки.

- Вы с ума сошли, - панически озираясь, сказал Ковальский. - Я не выношу уколов. Мне кажется, я в обморок упаду, если мне будут тыкать иголкой в... внутримышечно.

- А передвигаться ползком лучше? - рассмеялся доктор. - Если вы так боитесь, вы можете подождать полчаса. Скоро придёт мой ассистент, он делает уколы так, что вы ничего не почувствуете.

- Совсем ничего? - недоверчиво спросил Ковальский. Доктор кивнул.

- Клянусь вам. У него особый талант.

- Ладно, - вздохнул поляк. Чтобы успокоить его нервы, Мелвилл вызвал экономку и велел подать пациенту чаю с молоком. Чай, а тем паче с молоком, в глазах Ковальского был чем-то вроде средства для мытья паркета, но его героическая решимость и симпатия к доктору Мелвиллу перевесили это обстоятельство. Он деликатно принял чашку и стал потягивать чай маленькими глоточками, отпуская плоские остроты на медицинские темы.

Вскоре появился и ассистент Кларк, юноша с чеканным профилем и сурово сдвинутыми бровями. Услышав, что от него требуется, он незамедлительно повернулся к Ковальскому и весьма неблагодушным тоном приказал:

- Ложитесь на кушетку.

- Ох, - театрально выдохнул Ковальский, глядя, как ассистент наполняет шприц. Кларк метнул на него испепеляющий взгляд.

- Не ох, а снимайте брюки. Я что, через штаны вас буду колоть?

Когда он протирал предназначенное для укола место спиртом, Ковальского затрясло, как в лихорадке. Он вцепился пальцами в край кушетки и умоляюще скосил глаза на Кларка.

- Слушайте, ну хватит уже меня мучать! Когда вы сделаете мне этот проклятый укол?

- Я его уже сделал, - холодно ответил ассистент. Вторая порция смоченной спиртом корпии убедила сыщика, что это действительно так - ранку начало жечь.

- Да ну, - изумился Ковальский, вставая и застёгиваясь. Ответом ему был басовитый хохот доктора Мелвилла, наблюдавшего за этой сценой из угла.

- Я же сказал вам, у Кларка талант.

- Верю, - с преувеличенной любезностью отозвался Ковальский и полез за бумажником. - Сколько с меня?

- Четыре шиллинга. Дело пустяковое, брать больше было бы несправедливо.

- Возьмите шесть, - сказал Ковальский, протягивая доктору деньги, - приплатите от меня мистеру Кларку. Если мне ещё когда-нибудь понадобится сделать укол, я обязательно обращусь к нему.

- Надеюсь, необходимости в этом не возникнет, - тон Кларка выражал не столько пожелание, чтобы пациент поправился, сколько нежелание снова с ним встречаться. Впрочем, у Ковальского не было привычки ждать благодарности от людей, и если у него была хоть одна добродетель, то как раз эта.

- Вы бы подождали, пока подействует укол, - предостерёг Мелвилл. - К чему такая спешка?

- Благодарю, - ответил Ковальский, - мне уже немного лучше. Срочные дела, доктор, у меня клиенты, как и у вас.

Едва частный детектив завернул за арку, которая вела со двора на улицу, как он тут же выпрямился и взял тросточку под мышку. Здесь он был недоступен даже всевидящему оку экономки доктора Мелвилла.

- Весёленькая история, - прошептал он, почёсывая ягодицу. - Пожалуй, мне и на самом деле становится страшно.


5.


Ровно в шестнадцать ноль-ноль дворецкий клуба "Федра", кривясь от отвращения, впустил мнимого Ланьера в бильярдную, где его дожидался Мэтьюрин Мэтьюз.

- А вот и я, - весело объявил Ковальский, стянув с прилизанной головы канотье. - Никто больше за это время не отравился?

- Вас это не касается, - сквозь зубы отозвался Мэтьюз. По нему было видно, что больше всего на свете он хотел бы треснуть Ковальского киём по макушке, но не желал иметь проблем с законом.

- Меня всё касается, душенька, я ведь журналист.

- Тем хуже для вас, - отрезал председатель. - Идёмте в зал.

- Я бы желал получить деньги прямо здесь, - кротко возразил Ковальский.

- Это невозможно. Вы думаете, я не позаботился о собственной безопасности? - уголком губ усмехнулся Мэтьюз.

- Что вы имеете в виду?

- Сейчас вы в моём присутствии напишете расписку, что получили пятьсот фунтов за неразглашение конфиденциальных сведений о клубе "Федра" и его членах. И если вы ещё хоть раз сунете свой грязный нос в наши дела, я предъявлю эту расписку полиции, и вас арестуют за шантаж. Чернила и бумага - в зале заседаний.

Винни Ковальский нехорошо ухмыльнулся.

- Одному богу известно, кому из нас будет хуже, если вы предъявите её полиции.

- Хватит паясничать, - сказал Мэтьюз и втолкнул его в пустующий зал. - Садитесь в кресло и пишите.

Ковальский обратил к председателю своё напудренное лицо.

- Я лучше стоя, - подмигнул он, - эти кресла с виду жутко неудобные.

- Садитесь, чёрт возьми, - зловеще сказал Мэтьюз. Никто не знает, откуда в руке у него оказался массивный воронёный пистолет, но дуло пистолета смотрело прямо в лоб Винни Ковальскому.

- Ах, вот оно что... - поляк выдавил идиотскую улыбку. Ему ничего не оставалось, как сесть в кресло.

- Дело в мебели, не так ли? - поинтересовался он, ясным взором глядя на Мэтьюза и пистолет.

- Кое о чём вы догадались, - подтвердил Мэтьюз, держа палец на спусковом крючке.

- Впрочем, вы меня не застрелите.

- Застрелю, если вы попытаетесь отсюда встать, - заявил председатель клуба.

- Дьявол! Что такое?! - вдруг взвыло кресло, едва не опрокинувшись вместе с Ковальским. Мэтьюз от неожиданности опустил руку с пистолетом, и этого мгновения сыщику хватило, чтобы вскочить и ударить его по локтю. Пистолет шлёпнулся на пол, и Ковальский тут же схватил его.

- Люблю меняться ролями, - заметил он, направив дуло на Мэтьюза. По неизвестной причине белые брюки Ковальского были мокры, а по залу заседаний распространялся запах сивухи.

Задняя стенка кресла откинулась, и выползший оттуда взъерошенный человечек сидел на полу и тёр глаза руками.

- Я ничего не вижу! Меня облили джином!

- Хватит ползать по полу! - отбросив последние остатки светского лоска, завопил Мэтьюз. - Где шприц? Прикончи его!

- Не советую, сэр, - с самой изысканной вежливостью откликнулся Ковальский, - иначе вы будете иметь неприятные объяснения с вашими гостями.

Он показал на балкон, и лицо Мэтьюза покрылось матовой зеленью.

- Превосходно, Ковальский, - сказал инспектор Солгрейв, заходя в комнату в сопровождении четырёх констеблей. - Господа, вы арестованы. Вы подозреваетесь в убийстве пятерых членов клуба и пойманы с поличным при покушении на убийство иностранного журналиста.

- Кажется, он никакой не журналист? - пробурчал Мэтьюз, пока на нём защёлкивали наручники.

- Не имеет значения, - холодно сказал инспектор. Внимательно оглядев кресло, он достал из кармана пинцет и поднял им с пола отлетевший в сторону шприц - к счастью, целый.

- С этим шутки не шутят, - сказал он, запечатывая шприц в бумажный пакет. - Но чем вы их огорошили, чёрт возьми?

Винни Ковальский сконфузился и залился краской.

- Всю жизнь стыдился того, что у меня полные бёдра, - ответил он, - но иногда это помогает кое-что скрыть.

Он запустил руку под фалды пиджака и вытянул из брюк резиновую подушечку. Она была проколота и сочилась остатками джина.

- Вначале я собирался налить туда воды... но потом подумал, что, если мои расчёты верны...

- Ага, и джин залил ему глаза, - рассмеялся инспектор. - Всё-таки в вашем стиле работы что-то есть.

- Эффективность, не более, - скромно отозвался Ковальский.

- Но как же вы поедете домой в таком виде?

- Я всё предусмотрел, - Ковальский приглаживал волосы перед зеркальным никелированным кофейником. - Перед выходом я сообщил моему бою Али адрес клуба "Федра" и велел ему в 16.30 принести по этому адресу чистые брюки.


6.


Несколько дней спустя Ковальский и Солгрейв обедали вместе в своём любимом пабе "Зелёный лев". Поляк пил четвёртый по счёту мартини за счёт инспектора и достиг того состояния, которое у англичан именуется "приподнятым".

- А всё-таки жаль публику, - сказал он, глядя на свет сквозь бокал. - Каково ей будет узнать, что респектабельнейший, самый элитарный на всю Британию клуб - всего лишь фирма по наёмным убийствам?

- Зато и фирма элитарная, - отметил инспектор. - Вот почему их так трудно было взять. Это не банальные бандиты, которые ищут клиента, затем тот поручает им выследить жертву и назначает энную сумму. Нет, тут всё аристократичнее, а как продумано! Зверь сам бежал на ловца. Сначала организуется сверхпрестижный клуб самоубийц, куда пускают только очень богатых - богатые, конечно, выстраиваются в очередь, лишь бы туда попасть; а затем организатор клуба узнаёт, кто из наследников его членов жаждет избавиться от родича. Мэтьюз брал с них за эту услугу от пяти до пятнадцати процентов наследства.

- Чего-то в этом роде я и ожидал, - кивнул Ковальский. - Вы выяснили, как Мэтьюзу удалось всё это спланировать, избежав подозрений?

- В общем, да. Основателей клуба было двое - сам Мэтьюз и покойный Дэниел Коули, которому он приходился школьным другом. Коули, вероятнее всего, был невинен как младенец и ничего не знал о планах Мэтьюза. Знаете ли, для миллионера школьный друг - только школьный друг, и он не замечает, что сам-то он для друга - миллионер. Бедняга позволил Мэтьюзу втянуть себя в эту сумасбродную затею с клубом самоубийц, потому что пресытился всем остальным. А после того, как он побыл три года подставным председателем клуба, - не зная, конечно, что он подставной, - Мэтьюз хладнокровно отравил его. Остальные не знали о Мэтьюзе ничего, кроме того, что он школьный друг Коули и заслуживает доверия в высшей степени. Занять председательское место для Мэтьюза было вполне естественно.

- Ох уж это мне английское доверие к респектабельности и школьным друзьям! - вздохнул Ковальский.

- А всё-таки как вы догадались про кресла?

- Вначале я ни о чём не догадывался, они лишь вызвали у меня эстетическое отвращение. Этакие красные чудища в духе кубизма, которым не место в элитарном английском клубе. Впрочем, клубы бывают разные; но, когда я увидел, что в креслах заседают не крикуны в цветных блузах, а джентльмены в твидовых костюмах... Знаете, какое ощущение несообразности!

- Но что оно могло вам сказать?

- Э, - махнул рукой Ковальский, - не обижайтесь, инспектор, но у вас нет эстетического чувства. У меня этот разлад вызывал ощущение несоответствия, что ли, облика назначению. Закономерно было подумать, не имеют ли эти кресла иного назначения.

Это было первое, на что я обратил внимание. Второе - то, что Мэтьюз занервничал, когда я сказал ему: "Боитесь, что мир узнает, какие у вас чудовищные кресла?"

Видите ли, инспектор, очень часто мы слышим не то, что слышат наши уши, а то, что слышит наша привычка. Я всего-навсего неудачно пошутил насчёт внешнего вида кресел. Но Мэтьюз дёрнулся и выдавил: "Прекратите". Тогда я понял, что с креслами и впрямь что-то не так. За то время, что я был в клубе, предположения увязались в гипотезу. Сюда хорошо укладывался цианид - его необязательно глотать, можно сделать и укол. Но кое-что мне подсказало и название клуба.

- Как вам могло что-то подсказать имя античной героини? - изумился Солгрейв.

- Опять-таки, дело в слухе и привычке, друг мой. Вы, англичане, при слове "Федра" не думаете ни о ком, кроме Еврипида. Но была ещё и "Федра" Расина, где история совершенно другая. У Расина до того, как Федра кончает с собой, происходит немало интересного. Клевету, из-за которой суждено погибнуть Ипполиту, запускает не Федра, а её служанка, чрезмерно преданная госпоже. Сама Федра в этот момент жива, и юридически с её стороны всё чисто - никто не мог бы обвинить её в убийстве Ипполита, кроме собственной совести. Но у Мэтьюрина Мэтьюза совести не было, и травиться он не собирался. Он травил других.

Трагедия Расина натолкнула меня на мысль о том, что у Мэтьюза должен быть сообщник. Я сообразил, что внутри кресла вполне может спрятаться невысокий человек. Вы начали с презумпции, что, кроме членов клуба, в зале никого не было - и, как в современных романах, принялись выискивать, кто из почтенных джентльменов, всё время не встававших с кресел, мог кинуть яд в кофе своего сотоварища. Вы не сомневались, что в закрытом английском клубе не может быть посторонних лиц. А постороннее лицо было.

- Джеймс Харт, - сказал инспектор.

- Да, бедолага Харт, которому я едва не выжег глаза джином. Он забирался в заранее указанное ему кресло перед началом заседания и наносил снизу смертельный укол. Как я полагал, квалифицированный медик способен проколоть ягодицу так, что пациент ничего не почувствует; мне пришлось слегка пострадать - в смысле, морально, - но зато я получил великолепное практическое подтверждение.

- О чём вы? - инспектор был ещё не в курсе относительно этой части приключений Ковальского.

- Боли в пояснице симулировать достаточно просто, а от них делают именно такие уколы. Не буду пока говорить доктору Мелвиллу, что я его провёл.

- А-а, - хихикнул Солгрейв. - Но ведь Харт колол вслепую, через ткань. А если бы он оплошал? Вот чего я не понимаю.

- Н-да, инспектор, я просто диву даюсь. Вы англичанин, и настолько не знакомы с нравами собственной нации. Какой же английский джентльмен, в особенности если он джентльмен с недавних пор, будет подскакивать, если ему что-то уколет зад во время клубного заседания? Он сделает вид, что ничего не происходит.

- Наверное, - Солгрейв отхлебнул пива. - Цианиду много времени не надо, особенно при внутримышечном уколе.

- А теперь ваш черёд делиться. Как Мэтьюзу удавалось ввести в заблуждение коронёра и представить дело так, что яд проглочен с кофе?

- Это как раз проще всего, - ответил Солгрейв. - После допроса свидетелей я понял, что клубный протокол, с виду невинный, расписан под сценарий Мэтьюза. Когда жертва умирала, потрясённые джентльмены удалялись в курилку, а Мэтьюз оставался позвонить в полицию. Они не знали, что в этот момент всё только начиналось. В кармане у Мэтьюза была спринцовка с ядом. Он выдавливал его в недопитый кофе. Проблема с цианидами в том, что их практически невозможно обнаружить в желудке, в отличие от мышьяка. Возможно, в будущем когда-нибудь мы научимся это делать... Коронёр, конечно, не обращал внимания на крохотную точку от укола, да она и не была особенно заметна - от отравления цианидом всё тело краснеет. Всё казалось слишком очевидным.

- Ничто не бывает слишком очевидным, - сказал Ковальский. - Я сразу предположил, что вы не нашли яда в клубе не потому, что его там не было, а потому, что его кто-то уносил сразу после убийства. Меня насторожило, что зал заседаний располагается в комнате с балконом и пожарной лестницей.

- Так и было. Харт выбирался из кресла и удирал по пожарной лестнице, захватив с собой и шприц, и спринцовку. Сложности возникли лишь с Адамсом, когда присутствовал констебль. Но им удалось отвлечь внимание констебля, когда Адамс был уже мёртв. Никому в голову не придёт ожидать чего-то от трупа в пустой комнате. В тот раз Харт проделал всё один, хотя ему и пришлось трудновато.

- Ловкие господа, - Ковальский зевнул. - Кстати, правильно ли я понял, что для меня они приготовили не цианид?

- Да, вам хотели вколоть снотворное, - подтвердил инспектор. - Мэтьюз и в панике не терял благоразумия. Вероятно, он планировал утопить вас в Темзе или ещё как-то инсценировать несчастный случай.

- У страха глаза велики. Я ещё не успел догадаться насчёт кресел, а он уже решил, что я всё знаю. Дурная привычка слышать не то, что говорится! А как мало ему надо было, чтобы вообразить, будто я состоял с покойным Коули в неподобающих отношениях! Всего-то пара светских фраз про незабываемые вечера в Париже и мятный ликёр...

- Но ведь вы не станете отрицать, - не выдержал Солгрейв, - что вы...

- Возможно, - улыбаясь, перебил Ковальский, - я и состою с кем-то в неподобающих отношениях, но уж точно не с пожилым английским миллионером.

- А почему вы подписываетесь женским именем? - без обиняков брякнул инспектор. Винни Ковальский поглядел на него с нескрываемым сочувствием.

- Это не женское имя.

- Насколько я знаю, - неприязненно отозвался инспектор, - это сокращение от "Винифред", и других вариантов мне не встречалось. Уж не хотите ли вы сказать, что вы назвались так в честь этой новой дурацкой книжки про медведя, которую, честно говоря, я не дал бы в руки своим детям?

(Детей у инспектора тогда ещё не было, как не было, впрочем, и жены).

- Дорогой инспектор, - дружелюбно сказал Ковальский, - меня зовут Винцент. А по-польски это имя пишется через W.

- Господи! - ахнул Солгрейв. - Ради всего святого... надеюсь, вы не обиделись, мистер Ковальский? Но согласитесь, здесь, в Англии, такое сокращение звучит двусмысленно.

- Пускай себе звучит, - спокойно ответил поляк. - В моей жизни гораздо больше смыслов, чем два.

Он поднял бокал с мартини и прищурился сквозь него на инспектора.

- Главное - слышать то, что вы действительно слышите, а не то, что привыкли.


МАНИКЮРНЫЕ НОЖНИЦЫ


1.


Июль 1926 года выдался необычайно жарким. Особенно удушающая жара стояла в кварталах, примыкающих к Лондонскому мосту - воздух, казалось, плавился в этом лабиринте уродливых многоэтажных строений из чёрно-рыжего закопчённого кирпича, без единого деревца или палисадника. И хотя в нескольких десятках ярдах за домами раскинулось сияющее зеркало Темзы, река не давала прохлады - её испарения задерживались стенами кирпичных джунглей и спускались в переулки дымным маревом турецкой бани (если, конечно, в турецких банях бывает так грязно, как в Ист-Энде).

Если бы любопытный глаз заглянул в один из этих переулков, раскалённых июльским солнцем, он бы, несомненно, увидел человека, чей костюм так же мало подходил к погоде, как и к этому району Лондона. Ибо чёрная фигура, выскользнувшая из кэба и свернувшая вглубь квартала, до чрезвычайности походила на католического священника, и даже, судя по благородному лиловому цвету шапочки на седых кудрях, на епископа.

Но отбросим таинственность - епископа звали Раймонд Фримен, и он спешил по адресу, недавно появившемуся в его записной книжке. Получен этот адрес был из более чем неофициальных источников, и Фримен слегка нервничал. Ему ещё не приходилось предпринимать подобные визиты. Но выхода у него не было.

Вытерев платком бледное, несмотря на зной, лицо, епископ сверился ещё раз с записью в книжке, убедился, что попал туда, куда нужно, и вошёл в полутёмный, скверно пахнущий подъезд. Ему показалось, что прошла целая вечность, прежде чем он одолел два пролёта каменной лестницы и оказался перед дверью в квартиру.

- Ага, - сам себе прошептал он, увидев новенький и даже отчасти кокетливый звонок с кнопкой из слоновой кости. Не раздумывая уже более ни секунды, Фримен нажал на кнопку. Послышалась канареечная трель. Через несколько томительных мгновений дверь приоткрылась, и из квартиры высунулся юноша лет семнадцати, не по-английски чернявый, голый по пояс и с такой распутной физиономией, что епископу сделалось гадко - хотя он и знал, в каком квартале находится. Нимало не удивившись посетителю, мальчишка уставил на него воровские восточные глаза и спросил:

- Что вам угодно, сэр?

- Здесь живёт мистер Ковальский?

Фримен не был уверен, что правильно выговорил фамилию, но парень кивнул. Обернувшись внутрь, он крикнул через плечо:

- Мистер Ковальский, к вам пришли!

Из глубины квартиры раздалось шлёпанье ночных туфель. Смуглый пакостник скрылся, и на месте его появился другой человек - несомненно, приходившийся ему хозяином, но выглядевший ничуть не более респектабельно. Он был существенно старше слуги, но всё же назвать его молодым было вполне правомерно; на его нескладной, почти подростковой фигурке болтался необъятной ширины белый атласный халат, из кармана которого торчал китайский веер, расписанный павлинами. Голова его была повязана белым шёлковым платком, смоченным водой, а томное лицо с брюзгливым ртом и маленьким подбородком покрыто слоем чего-то, весьма похожего на кольдкрем.

Какое-то время хозяин квартиры и епископ удивлённо смотрели друг на друга. Затем странный персонаж в халате осторожно произнёс:

- Вы не перепутали адрес, ваше преосвященство?

Грамотное обращение польстило Фримену. Собравшись с духом, он учтиво ответил:

- Надеюсь, что нет. Мне нужен Винцент Ковальский, частный детектив.

Яркие ультрамариновые глаза хозяина пытливо блеснули.

- Ковальский - это я, - сказал он. - Винни Ковальский, так меня чаще называют. Что привело вас ко мне? Не каждый день в этом доме появляются епископы.

- Мистер Ковальский, - Фримен подавил волнение, - вы поляк, а стало быть, я полагаю, католик?

Ковальский усмехнулся уголком губ.

- Не думаю, что я очень хороший католик.

- Мне и не нужен очень хороший, - загадочно ответил епископ. Частный детектив склонил голову набок.

- Решили лично заняться миссионерскими визитами к грешникам?

- Что вы, - с добродушным юмором отозвался Фримен, - я не настолько самонадеян. Я пришёл к вам как католик к католику; и мне нужен такой католик, который достаточно много знает о грехе. Иначе, - его голос вдруг задрожал, - не разобраться в этом деле.

- В деле? - оживлённо переспросил Ковальский. - Пройдёмте. Что будете пить, мартини или виски?

Квартира поразила епископа неожиданной для этих мест декадентской роскошью. Стены гостиной были обиты бледно-золотистым в полоску шёлком, который почему-то вызвал в памяти его преосвященства слово "дамасский". Между задёрнутыми от жары коричневыми бархатными портьерами сочился и скользил солнечный луч, рассыпая блики на позолоченных ножках маленькой оттоманки, бронзовых частях кальяна и прочих ориентальных причудах. По обе стороны от низкого дивана стояли кадки с гардениями в крупных белых цветах; с потолка свисала клетка, в которой копошился белый хохлатый попугай. После дела клуба "Федра" Ковальский с большой фантазией употребил вознаграждение, полученное от восьмерых спасённых. Не знавший этих подробностей епископ с некоторой опаской ступил на персидский ковёр, новизна и чистота которого оскорбили бы не одного английского аристократа - ибо во мнении представителей порядочного общества, персидскому ковру полагается быть протёртым до дыр, дабы не вызывать сомнений, что вы унаследовали его от прадедушки, а не, о ужас, просто купили.

Ковальский, однако, гостеприимно усадил Фримена на диван, сам раскинулся на оттоманке и предложил сигару. Но епископ, куривший только папиросы, не рискнул принять дирижаблеподобное чёрное чудовище, извлечённое хозяином из коробки, и вежливо отказался. Тогда Ковальский закурил сам, с явным наслаждением выдохнул дым и, вынув сигару изо рта, задал первый вопрос.

- Итак, речь идёт о преступлении?

- Об убийстве, мистер Ковальский.

Фримен и сам удивился, как просто дались ему эти слова.

- Гм-гм, - произнёс Ковальский, играя кистями халата. Вошёл тот самый мерзкий мальчишка-иммигрант с двумя запотевшими бокалами мартини на подносе, молчаливо опустил их на стеклянный столик и удалился. - Кого же убили?

- Убит Джеффри Гринфильд, священник церкви святой Екатерины в Дагенхеме.

- Католический священник, надо полагать?

- Разумеется, - почему-то с облегчением сказал Фримен и сжал в ладони холодный бокал. - Поэтому я к вам и пришёл.

Ковальский задумчиво прикусил сигару, подперев голову рукой.

- Дагенхем, Дагенхем, - пробормотал он сквозь полустиснутые зубы. - Что-то знакомое.

- Ему в этом году присвоили статус округа Лондона. Ещё лет пять назад там были просто выселки, но, когда там построили завод "Форд", всё изменилось.

- А, ну да, - спохватился Ковальский, - я читал в газетах что-то такое. Но ведь это не ваш диоцез?

- Не мой, - Фримен опустил руку, кубики льда в бокале стукнули. - Но у меня есть причины лично интересоваться убийством отца Гринфильда... Джеффри. Видите ли, я знал его. Я преподавал философию, когда он учился в семинарии. И я поспособствовал тому, чтобы после рукоположения его направили в Дагенхем. С моей точки зрения, это было справедливо - чтобы перспективный молодой человек служил в перспективном месте.

- Но сейчас вы себя за это вините?

- Не знаю, - честно ответил епископ. - Должен бы. Но я ничего во всём этом не понимаю. Слишком дикая, нелепая история.

- Попробуем разобраться, - Ковальский глотнул мартини, поставил бокал на столик и снова взялся за сигару. - Когда был убит отец Гринфильд?

- Точно неизвестно. Он не явился к воскресной мессе, вечером в воскресенье прихожане пробовали стучать к нему в дверь, но дверь была заперта. Полицию догадались вызвать только в понедельник утром. Джеффри лежал мёртвый в саду за домом, задушенный собственным поясом. Говорят, это было ужасно - в такую жару... Он пролежал там не меньше двух дней. Может быть, это случилось в пятницу вечером, может быть, в субботу.

- Из дома что-нибудь пропало?

- Не думаю. Полиция ничего не говорит о грабеже, да у бедняги и грабить-то было нечего. Он рукоположен с прошлого года, но приход этот получил только в мае. Он даже прислугу не успел нанять - питался готовой рыбой с картошкой из закусочной, куда ходят фабричные.

- Ваше преосвященство, - сказал Ковальский, поднимаясь с оттоманки, - вы не подождёте здесь, пока я оденусь? Остальное лучше обсудим в Дагенхеме.


2.


- Мало мне одного клоуна, так он второго привёл, - буркнул старший инспектор Мэлоун, бросив взгляд в окно. Здание полицейского участка было одноэтажным, и двор просматривался из кабинета отлично. Пара, направлявшаяся ко входу, действительно выглядела нетривиально. Рядом с высоким седым епископом папской церкви, одетым в чёрную сутану при лиловом поясе, шагал низенький, узкоплечий молодой хлыщ в белоснежном летнем костюме и синей рубашке; солнечный зайчик, отскочивший от его гигантской булавки для галстука, врезался Мэлоуну прямо в глаз, и инспектор зажмурился. Когда же он открыл глаза, то с отвращением убедился, что хлыщ с опалом на галстуке пользовался к тому же макияжем - ибо белизна его лица и чёрный контур вокруг глаз естественному объяснению, несомненно, не поддавались.

Инспектор Мэлоун вздохнул. Его только месяц назад перевели в Дагенхем (до этого здесь был лишь сельский участок с одним сержантом и пятью констеблями), и вот на тебе, пожалуйста - убийство католического попа. Абсолютно бессмысленное, без малейшего ключа к мотивам, расследование грозит зависнуть, и ко всему прочему, желающих сунуть нос в это дело становится всё больше и больше. Чёртов Фримен, в тоске подумал он. Кого он ещё там привёл? Придётся впустить, иначе он настучит в вышестоящие инстанции.

- Епископ пришёл, сэр, - доложил констебль Джонс. Мэлоун поднял голову от письменного стола.

- Скажите, пусть входит.

Не прошло и минуты, как епископ Фримен и его неправдоподобный спутник очутились в кабинете Мэлоуна. С искусственной любезностью инспектор развернул к ним своё кресло.

- Добрый день, - сказал он, опустив обращение (будучи неверующим, он никогда не помнил, как следует называть епископов, тем более католических). - Чем могу помочь?

Слово "помочь" было произнесено таким тоном, что в переводе на обыкновенный английский язык могло значить только "катитесь отсюда". Фримен дипломатично улыбнулся.

- Добрый день, инспектор, - ответил он. - Помочь собираюсь я. Разрешите представить вам человека, который, как мне думается, мог бы принести пользу расследованию. Это частный детектив Ковальский.

При этих словах напудренный незнакомец снял канотье с зеркальной от бриолина причёски, отвесил изысканный полупоклон и произнёс:

- Очень приятно, сэр.

- Ничего приятного, - не выдержал Мэлоун. Будучи типичным представителем полиции, на слова "частный детектив" он реагировал так, как старая дева на слово "мужчина". - Я понимаю вашу любовь к Конан Дойлю, но я не нуждаюсь в помощи частных детективов.

- Ваш коллега инспектор Солгрейв другого мнения, - возразил Фримен. - Вы бы сделали мне большое одолжение, если бы ознакомились с рекомендательным письмом.

Он извлёк из кармана сутаны узкий конверт и положил его на стол перед Мэлоуном. Против воли глаза инспектора впились в чётко выписанный обратный адрес: "Вестминстер, набережная королевы Виктории...".

- Инспектор Джереми Солгрейв, - вслух прочёл Мэлоун и разорвал конверт. Минут пять он читал фантастический список успехов существа в белом костюме, среди которых значилось, среди всего прочего, взятие с поличным убийц, работавших под прикрытием суицидального клуба для миллионеров. Здравый смысл твердил Мэлоуну, что подобное письмо должно было быть адресовано не из святая святых Скотланд-Ярда, а из дома умалишённых, но тот же здравый смысл подсказывал ему, что в ситуации, когда вы на своей должности чуть больше месяца, выбор между логикой и лояльностью следует делать в пользу лояльности.

- Ладно, - неохотно согласился он. - Присядьте, я подготовлю материалы дела.

Фримен и Ковальский расположились вокруг инспекторского стола, на который Мэлоун выложил содержимое папки. Содержимого было, в общем-то, не очень много: протокол осмотра места происшествия, фотоснимок, отчёт коронёра и единственный листок, на котором умещались показания свидетелей (точнее, свидетельниц - двух заводских работниц, которые стучались вечером в запертую дверь). Ниже на том же листке было приписано, что Стивен Мак-Лири, дьякон церкви святой Екатерины, 1891 года рождения, был вызван для опознания и подтвердил личность убитого.

- От женщин проку не было, - сказал Мэлоун, - они, как почувствовали запах, сразу разбежались блевать. Такая жара, естественно. Но дьякон держался молодцом. Вообще, опознание в данном случае было пустой формальностью - и так ясно было, что это он. Но ничего не поделаешь, протокол есть протокол.

- Протокол... - Ковальский разглядывал фотокарточку. На ней было снято распростёртое в траве вниз лицом тело в одном нижнем белье. Посреди красивой шапки тёмных волос светлело круглое чёткое пятно. - Я думал, что в Великобритании католические священники перестали носить тонзуру - особенно после оранжистских погромов.

- Джеффри был эстет, - грустно усмехнулся Фримен, - и очень консервативен. Он говорил, что хочет следовать апостолу Петру, а не моде пугливых ирландцев. У молодых встречается такой фундаментализм.

- Все его вещи были на месте? - спросил Ковальский. Мэлоун нахмурился.

- Читать умеете, мистер Ковальский? Вот же протокол... Всё было на месте. С деньгами, правда, неясность. В доме оказалось семь фунтов и одиннадцать шиллингов наличными, но мы не знаем, сколько у него было денег вначале.

- И всё-таки, если бы это было ограбление, преступник бы взял все деньги, - заметил Ковальский. Мэлоун пожал плечами.

- Может быть. А может быть, и не взял бы. Кто их знает, этих грабителей.

Сыщик погрузился в чтение протокола. Убийца проник в дом священника через сад и не был дальше гостиной - на полу остались отпечатки рабочих ботинок с землёй из сада. Судя по следам, тем же путём он покинул дом. По-видимому, он был знаком отцу Гринфильду, так как в гостиной на столе стояли два стакана с остатками пива - один с отпечатками пальцев убитого, второй с отпечатками, которые, по-видимому, и принадлежали убийце. На столе, ящиках секретера и стеклянной двери, ведущей в сад, остались оба набора отпечатков. К сожалению, отпечатки неизвестного не проходили ни по каким базам данных, что неудивительно, если раньше он не подвергался аресту.

Внимание полиции привлекла довольно свежая зола в камине. Поскольку жара установилась ещё за неделю до убийства, было справедливо заметить в этом странность. Логично было предположить, что камин затопили для того, чтобы избавиться от какой-то улики. Но при обследовании золы в камине не оказалось ничего, кроме закопчённых маникюрных ножниц.

- Это самое нелепое из всего, - сказал Мэлоун. - Из-за этих ножниц я иногда думаю, что мы имеем дело с психопатом. Не мог же он рассчитывать, что ножницы сгорят?

- Нет, конечно, - серьёзно ответил Ковальский. - Но это хороший способ уничтожить отпечатки пальцев.

- Чушь собачья, - оборвал Мэлоун. - Уничтожать отпечатки пальцев на ножницах, которыми он взломал секретер, и оставлять кучу отпечатков на самом секретере? Не говоря уже о стаканах?

- В состоянии паники люди ведут себя алогично, - сказал Ковальский. - А секретер был взломан этими ножницами?

- Да, на лезвии зазубрина.

- Взломал секретер и не взял деньги... - как бы сам себе проговорил поляк. - Или не все деньги. Это не менее странно, чем бросать ножницы в камин. Но есть вариант, при котором эти действия не бессмысленны.

- И?.. - нетерпеливо спросил старший инспектор. Ковальский не спеша полировал шёлковым синим носовым платком запонку у себя на левом манжете.

- Не торопитесь, душа моя. Вот если бы вы неофициально пришли в чей-то дом и увидели, что хозяин лежит в виде явного трупа, что бы вы стали делать?

- Ну... - задумался Мэлоун. Епископ повернулся к Ковальскому.

- Господи Иисусе! Вы хотите сказать, что в доме был кто-то третий?

- Я не исключаю такой возможности, - уклончиво ответил Ковальский. Переносица инспектора собралась складками.

- Кто-то третий, чьи отпечатки были на ножницах? Он мог обернуть вторую руку тряпкой и таким образом не оставить отпечатков на секретере... Но что он искал?

- Во всяком случае, не деньги, - сказал Ковальский. Инспектор с грохотом отодвинул своё кресло от стола.

- Фантазии, - отрезал он. - В любом случае, у нас нет ни малейших указаний на то, кто вообще был в доме.

- Даже несмотря на то, что убитый был с ним знаком?

- Мы сняли отпечатки пальцев у всех прихожан и у всех выпускников семинарии, которые хотя бы изредка общались с Гринфильдом. Кстати, он был довольно нелюдимым парнем. Ни одного совпадения. А ваш таинственный Номер три, если он и существует, не убивал его. Не доказано даже, что он взял что-то из секретера.

- Пожалуй что, - сказал Ковальский. - Могу ли я посмотреть на отца Гринфильда, э-ээ, фактически?

- В морг я вас допустить не могу, - твёрдо сказал Мэлоун. - Я и так уделил вам, на мой взгляд, слишком много времени. Благодарите вашего приятеля Солгрейва, что я вообще показал вам материалы дела.

- Я благодарю вас, дражайший инспектор, - Ковальский эффектным жестом приложил ладонь к сердцу. - Не буду вас дольше задерживать. Пойдёмте, ваше преосвященство.


3.


- Упрямый рыжий лис! - раздосадованно произнёс епископ в коридоре. - Всё-таки выставил нас за порог. У меня нет никакого желания видеть бедного Джеффри после того, как он двое суток пролежал на солнце в саду, но вам, наверное, без этого придётся труднее. Что вы намерены делать?

- Действовать своими методами, ваше преосвященство, - тихо сказал Ковальский и надел шляпу.

- Мысленно реконструировать ход преступления?

- Нет, мой друг, - проникнуть в морг.

Фримен неодобрительно приподнял седые брови.

- Каким образом?

На лице Ковальского заиграла лукавая ухмылка.

- С помощью одной ма-а-аленькой штучки.

- Отмычки?! - в ужасе прошептал епископ. - Помилуйте, Ковальский, о взломе мы не договаривались!

- Ну зачем же, - непринуждённо ответил сыщик и запустил руку в карман жилета. - Я имел в виду совсем другую маленькую штучку.

Он разжал ладонь. Перед глазами Фримена сверкнул золотой соверен.

- Всё равно я в этом участвовать не буду, - несколько успокоившись, сказал епископ. Ковальский спрятал монету.

- А от вас это и не требуется. Возвращайтесь в Лондон, я с вами свяжусь. Но вначале, пока вы не уехали, я бы хотел ещё кое о чём вас спросить.

Они вышли во двор полицейского участка. Ковальский потянул епископа за рукав и отвёл его в сторону за гараж.

- Не хочу, чтобы за нами наблюдал этот зануда, - пояснил он. - Мне нужно, чтобы вы ответили мне на несколько вопросов.

- Боюсь, я рассказал всё, что мне известно, - озадаченно ответил Фримен. - Я, как и вы, знаю обо всём из третьих рук. Вам-то хоть дело показали.

- Вы меня не поняли, ваше преосвященство. Я хотел спросить вас не об убийстве, а о самом отце Гринфильде. Вы знали его гораздо больше, чем здешние прихожане. Что он был за человек?

- Не знаю, - вдруг сказал Фримен, опустив глаза. - Вы спросили меня, и я понял, что совершенно его не знал.

- Я так понимаю, у него не было близких родственников? Иначе бы их вызвали сюда?

- Джеффри был сирота из иезуитского приюта, - сказал Фримен. - Говорят, из бедной рабочей семьи - родители спились и умерли, когда он был чуть ли не младенцем. По крайней мере, мне так сказал его бывший учитель. Не знаю; когда он поступил к нам, на рабочего он был совершенно непохож. У него было необычайно одухотворённое лицо, оно как бы светилось изнутри. Я видел такие лица на средневековых фресках. Учился он превосходно, всё схватывал на лету. Очень интересовался древней историей и всё свободное время пропадал в библиотеке. Я сам давал ему книги по англосаксонской эпохе. Думаю, он мог бы стать блестящим историком, если бы остался жив. В последний год перед выпуском он даже участвовал добровольцем в археологической экспедиции. Раскапывал какую-то древнеанглийскую церковь в Сассексе.

- Интересно, - произнёс Ковальский, оттянув на себе цепочку часов и захлестнув её вокруг пальца. - А кто руководил экспедицией?

- Сейчас не вспомню. Могу посмотреть, в семинарии должны были остаться какие-то данные. Вы считаете, это может иметь значение?

- Может иметь, а может и не иметь, - равнодушно заметил Ковальский. - Вы только что походя указали, что круг общения нашего покойника был несколько шире, чем думал Мэлоун.

- Ведь меня об этом не спрашивали, - изумился епископ, - да и никому из выпускников в голову не могло прийти вспомнить про это, когда им мазали пальцы краской.

- Память - странная штука, - согласился Ковальский. - А теперь прощайте до завтрашнего дня; и не забудьте прислать мне имя руководителя экспедиции.

Ровно через пятнадцать минут после этого разговора сторож морга, щурясь похмельными зелёно-голубыми глазами на Ковальского, отпер дверь. Сыщик шагнул в сумрачный холод.

- Свет зажги, дорогуша, - потребовал он. Сторож замялся.

- Сэр, прибавить бы надо.

- Шут с тобой, - обронил Ковальский и порылся в кармане. - Держи.

- Благодарствую, - пробубнил сторож, пряча деньги. - Вам, значит, попа удавленного поглядеть охота?

Вспыхнули ослепительно белые лампы. Сторож выдвинул одну из холодильных ячеек, и наружу выехало заиндевевшее тело молодого мужчины со свёрнутой набок шеей. Ковальский брезгливо сморщил носик. Морозильник остановил разложение, но запах всё же ощущался; потемневшее обезображенное лицо выглядело тошнотворно. Всё же Ковальский приблизился и устремил пристальный взгляд на труп.

- Не слабо душили, - проговорил он, - кожу на горле снесли. Вот что, дуся, а переверни-ка его на живот.

Сторож захихикал.

- Это мы мигом.

"Миг", однако, занял чуть дольше, чем было обещано - Ковальский уже готов был отчитать сторожа за нетрезвый образ жизни, когда тому наконец удалось перевернуть тело. Ковальский задумчиво посмотрел на мертвеца со спины.

- Вот так он лежал, когда его нашли, - вслух сказал он. - Теперь всё правильно.

Поляк достал из внутреннего кармана пиджака элегантную лупу в позолоченной оправе, с рукояткой из лазурита, и принялся изучать стриженую прогалину в каштановых волосах.

- Всё интереснее и интереснее! - раздался вдруг громовой голос, принадлежавший, несомненно, констеблю Джонсу. - Полюбуйтесь, инспектор!

Ковальский хладнокровно оторвался от своего занятия и встретился взглядом с Джонсом и Мэлоуном. Констебль выглядел довольно флегматично, зато глаза долговязого рыжего инспектора метали молнии. Даже усы его, кажется, встали дыбом.

- Хотелось бы знать, мистер Ковальский, что вы здесь делаете? - рявкнул Мэлоун. Сторож бочком отодвинулся в сторону, пытаясь вжаться в стену. Инспектор сгрёб его за воротник.

- Давно пора уволить, - заявил он и вытолкнул сторожа за дверь. - Вы не отвечаете, Шерлок-как-вас-там-Холмс? Кажется, мне придётся вас арестовать за самоуправство. Джонс, где у вас наручники?

Ковальский бесстрастно опустил руку с лупой.

- Волосы отрастали довольно неровно, - глядя в упор на инспектора, сообщил он. - Похоже, они были острижены ножницами.

- Ножницами? - в замешательстве переспросил инспектор. - Псих ненормальный! При чём тут ножницы?

- Возможно, я псих, - кротко согласился Ковальский, - но тонзуру выстригают ножницами только при посвящении. Впоследствии её бреют. Ему пришлось бы не один раз приводить в порядок волосы.

- Чёрт возьми... - обескураженно протянул Мэлоун. - Джонс, уйдите - вы мешаете! Вы хотите сказать, что кто-то стриг его ножницами незадолго до смерти? Уж не теми ли, которые лежали в камине?

- Может быть, - Ковальский обошёл вокруг поддона с трупом и приблизился к инспектору. - Те это ножницы или не те - можно проверить.

- Я сам сейчас сойду с ума, - лицо инспектора перекосилось. - Кому может понадобиться стричься маникюрными ножницами перед разговором с какой-то тёмной личностью в рабочих ботинках?

- Вопрос можно поставить по-иному, инспектор, - вкрадчиво сказал Ковальский. - Кому может понадобиться стричь другого человека маникюрными ножницами перед тем, как его убить? Или вовсе не перед, а после?

- Мы не знаем, когда это было, - оборвал инспектор, - так что гипотезы здесь бесполезны.

- Мы можем кое-что узнать, - прищурился Ковальский, - если вы разрешите мне осмотреть место преступления.

- Не городите ерунды, - не очень уверенно выговорил Мэлоун. - Откуда вы знаете все эти подробности про стрижку и брижку... тьфу, бритьё?

- Я сам в детстве хотел быть священником. У нас в Житомире была католическая семинария, мой старший брат там учился. Дело кончилось тем, - ухмыльнулся Ковальский, - что он уехал в Киев поступать на филологический факультет.

Он фамильярно похлопал Мэлоуна по плечу.

- Как насчёт спора, инспектор? Клянусь, за мной будет ящик виски двадцатилетней выдержки, если мне не удастся найти убийцу.

- Посмотрим, - сдержанно заметил Мэлоун, подумав, что для ареста Ковальского всегда можно будет найти повод, если у того не хватит денег на виски. - Но не ждите, что я покажу вам дом сейчас. У меня и других дел полно.

- Меня вполне устроит, если мы с вами договоримся на, скажем, понедельник.


4.


Профессор Литтлгейт с удивлением посмотрел на экзотического человечка в белом, расположившегося в его кабинете. Похоже, посетитель ждал его давно. Однако профессор не привык к тому, чтобы его навещали личности подобного сорта.

- Чем могу быть полезен? - сдержанно спросил он. Гость заговорил высоким мальчишеским голоском, одновременно мелодичным и гнусавым - и столь же балаганным, как его насурьмлённые глаза и косой пробор. По его выговору с первых же слов было слышно иностранца.

- Видите ли, профессор, я пришёл к вам по поводу Джеффри Гринфильда.

- Джеффри Гринфильда? - озадаченно переспросил Литтлгейт. - Не припомню такого.

- Припомните, профессор, - незнакомец был настойчив. - Католический семинарист, который два года назад участвовал в ваших раскопках в Сассексе. Разве нет?

Литтлгейта осенило. Внезапно он сообразил, о ком идёт речь.

- А, тот смешной юноша с тонзурой? Вроде святого Стефана?

- Ну, если учесть, что святого Стефана изображают в сане дьякона, - рассудительно сказал Ковальский, - это похоже на него. Знаете ли, профессор, в прошлом году Гринфильд был рукоположен в священники. А около недели назад его убили.

- Вы сказали "убили"? - Литтлгейту показалось, что он ослышался. Сердце бешено запрыгало у него в грудной клетке. Зловещий человек в белом спокойно усмехался.

- Именно это я и сказал.

Литтлгейт опомнился. Сев в кресло напротив гостя, он выдохнул:

- Скверные шутки, мистер... как вас зовут?

- Ковальский, - ответил сыщик. - Винни Ковальский. Согласен, мои шутки бывают скверными, но в данном случае скверно то, что это не шутка.

Он протянул Литтлгейту вырезку из местной газеты. Профессор механически проскользил взглядом по строчкам. Да, Джеффри Гринфильд. Вряд ли в Лондоне слишком много выпускников католических семинарий с таким именем.

- Вы из полиции? - спросил он, чувствуя головокружение и звон в ушах. Ковальский снова осклабился, блеснув золотой коронкой во рту.

- Можно и так сказать.

- Погодите, я выпью воды, - профессор взял со стола графин, налил себе полстакана и жадно проглотил. - Что вы хотите узнать?

- Я хочу узнать, с кем Гринфильд близко общался во время раскопок. Не завёл ли он знакомств, которые вам показались необычными?

- Странно, что вы об этом спрашиваете, - профессор плеснул себе ещё воды в стакан. - Было кое-что, что сейчас, задним числом, кажется необычным. Тогда я не придал этому особенного значения. Он подружился с неким Мэтью Крэмпом, рабочим, который помогал нам на раскопках. Крэмп дурил всех байками про клады, но это, конечно, были только байки.

- То есть клада там не было? - спросил Ковальский. Литтлгейт вымученно рассмеялся.

- Нет, конечно. Не с обывательской точки зрения. Там довольно хорошо исследованный фундамент англосаксонской церкви с захоронениями духовных лиц. С научной точки зрения это, пожалуй, клад - церкви полторы тысячи лет, она относится к эпохе крещения англосаксов. Но горшки с золотом искать там бесполезно.

- Можете ли вы допустить, что Гринфильд и Крэмп в самом деле отыскали там нечто ценное?

- Господи, - охнул Литтлгейт. - Вы же не думаете, что Крэмп его убил?

- В доме были следы рабочих ботинок, - ровным голосом сообщил Ковальский. - Конечно, само по себе это ни о чём не говорит, такие ботинки носят тысячи лондонцев, но...

- Вы полагаете, Джеффри нашёл что-то такое, что утаил от меня? И поссорился из-за этого с Крэмпом, не захотел делиться?

- Это ваша гипотеза, а не моя, - отозвался Ковальский, - но я не вижу оснований сбрасывать её со счетов. Где живёт Крэмп, вы, конечно, не знаете?

- Боюсь, нет. Знаю только, что он местный, из Сассекса.

- Вы сможете составить описание его примет для полиции?

- Дайте мне время, - сокрушённо сказал Литтлгейт. - Сейчас я плохо соображаю. Оставьте мне ваш адрес, я вам напишу.

- Непременно. А знаете, профессор, - ни с того ни с сего проговорил Ковальский, - у меня возникла одна небольшая фантазия.

- Какая? - почти испуганно спросил профессор. Ковальский посмотрел на его светлую львиную гриву.

- Я хотел бы получить ваш локон на память.

Он ещё и ненормальный, в панике подумал Литтлгейт. Сумасшедший переодетый полицейский - такого даже в детективных романах не бывает. Но обдумывать ситуацию у него не было сил. Проще было согласиться.

Глупо усмехнувшись, профессор взял со стола ножницы для разрезания бумаги. Ковальский жестом остановил его.

- Не тот инструмент, - сказал он и вынул из своего кармана старые маникюрные ножницы с одним погнутым лезвием. Сталь скрипнула у виска остолбенелого профессора. Ковальский зажал между пальцев отрезанную прядь.

- То, что нужно, - таинственно сказал он. - Не буду больше утомлять вас своим присутствием. Да, и жду от вас примет Крэмпа. Пишите на почтовое отделение Уайтчепела, до востребования, Винни Ковальскому.


5.


- Как вы считаете, его задушили в гостиной или в саду? - спросил Ковальский, обмахиваясь носовым платком. Воздух в доме, простоявшем опечатанным целую неделю, был невыносимо спёртый.

- В сад его, скорее всего, вынесли уже мёртвым, - ответил Мэлоун. - Он был босой, но ноги у него были чистые - никаких следов земли.

- Это проще, - сказал Ковальский. Откуда ни возьмись, в руках у него оказались щегольские перчатки из жёлтой материи; натянув их, он обошёл гостиную. Мэлоун почувствовал одновременно брезгливость и восхищение. "Чёрт знает что такое, - подумал он, - ещё немного, и я начну смотреть этому нахалу в рот".

Не обращая внимания на профессиональные муки инспектора, Ковальский осматривал комнату. Обстановка была, как и следовало ожидать, довольно бедной, и новый пёстрый линолеум на полу лишь подчёркивал впечатление убожества. Раскуроченный ящик облупившегося секретера так и остался выдвинутым, несколько томов из книжного шкафа свалилось на пол. Через кресло были перекинуты измятые чёрные брюки и сутана. Стаканов из-под пива на столе уже не было - их забрали снимать отпечатки пальцев, - но в камине ещё оставалась зола, которую не до конца выгреб констебль. Ковальский внимательно поглядел на пол и отчего-то расстроился.

- Кошмарная расцветка линолеума, - заявил он, подошёл к стеклянной двери и рукой в перчатке распахнул её, прежде чем Мэлоун успел его остановить.

- Что вы делаете, чёрт вас подери?

- Не мог же убийца топить камин с закрытой дверью, - непонятно сказал Ковальский. - Он бы потерял сознание в такую жару. Жаль, что дров больше нет.

Недолго думая он поддел складным перламутровым ножичком край обоев, оторвал целую полосу и обернулся к возмущённому инспектору.

- Успеете надеть на меня наручники, милейший. Дайте мне вначале провести следственный эксперимент.

Мэлоун буркнул что-то нечленораздельное. Поляк скомкал обои, бросил их в камин и поджёг. Пламя поднялось достаточно быстро. Ковальский встал между камином и дверью в сад, стянул с руки перчатку и послюнил палец.

- Ага, - сказал он, наклонившись, - воздух тянет вот так.

Огонь поглотил обои и стал угасать. Снова надев перчатку, Ковальский захлопнул стеклянную створку, подобрал каминную щётку и принялся старательно мести пол там, где определял направление сквозняка. Инспектор молча наблюдал за ним. Он начал чувствовать, что действия Ковальского более осмысленны, чем казались с первого взгляда.

- Есть! - воскликнул сыщик. Он сидел на корточках, разглядывая что-то на полу. - Негусто, но для экспертизы хватит. Инспектор, будьте добры пинцет и белую чистую бумагу.

Почти машинально Мэлоун раскрыл портфель. Через полминуты Ковальский вернул ему лист бумаги. На нём, вперемешку с пылью, лежало несколько тёмно-каштановых волосков длиной около двух дюймов.

- Я так и думал, что он сжёг не всё, - с довольной улыбкой сказал Ковальский. - Что-то должно было сдуть сквозняком на пол. Но на таком серо-буро-малиновом линолеуме их, конечно, заметить было непросто.

- Сжёг? - Мэлоун перевёл взгляд на камин. - Почему вы решили, что он жёг волосы?

- Ну, это же элементарно, мон шер, - в голосе Ковальского послышалась снисходительность. - В камине ничего не было - либо потому, что он не бросал туда ничего, кроме ножниц, либо потому, что он уничтожил что-то небольшое и горючее. Несколько прядей волос, например. Я сразу подумал о волосах.

- Это всего лишь гипотеза, - надулся Мэлоун, не желая так просто уступать поляку инициативу в расследовании. - Может быть, эти волоски свалились с расчёски.

- Вам по силам проверить, вычесаны они или острижены.

Ковальский полез в карман пиджака и вынул оттуда маленький бумажный пакетик.

- Контрольный образец, - сказал он, - состриженный мною у профессора Литтлгейта. Наносить ущерб себе самому я не был готов. Отошлите то и другое в какую-нибудь лабораторию, где есть хороший микроскоп - пусть сравнят срезы. Да, кстати, возвращаю вам ножницы.

До инспектора не сразу дошёл смысл его слов, а когда дошёл, то его лицо покрылось багровыми пятнами. Он схватил Ковальского за рукав.

- Вы... выкрали у меня улику?!

- Фу, как вы пошло мыслите, - напудренное лицо поляка искривилось в гримасе. - Сразу "выкрал"! Просто ваш констебль Джонс стоит на два соверена дороже, чем сторож морга.

- Да я вас... - Мэлоун прикусил язык. Он вдруг понял, что замять историю с ножницами в его интересах, если он не желает навлечь на себя крупные неприятности. Ковальский прочёл его мысли.

- То-то и оно, душенька, - ласково сказал он. - Если вы меня арестуете, мои показания причинят вам некоторые проблемы. И меньше чем на "халатность" эти проблемы не потянут. Возьмите ножницы.

Инспектор угрюмо убрал злополучную улику в портфель.

- Что вы намерены делать дальше? - поинтересовался он. - Надеюсь, вы меня предупредите о ваших планах?

- Действовать дальше буду не я, а вы, - сказал Ковальский. - Во-первых, отошлите оба образца волос на экспертизу. Во-вторых, направьте запрос в Сассекс. Ищите человека по имени Мэтью Крэмп, участвовавшего в археологических раскопках летом 1924 года. Это ключ ко всему делу.

- У вас есть конкретные подозрения?

- У меня есть подозрение, - Ковальский конфиденциально понизил голос, - что в этом деле замешаны большие деньги. Куда больше, чем вы себе можете представить.


6.


В ближайшие дни жара не спадала. Ковальский валялся на оттоманке в халате нараспашку, растирая грудь кусочками льда, когда в передней отчаянно затрезвонил телефон. Кое-как сунув ноги в шлёпанцы, сыщик кинулся поднимать трубку.

Голос старшего инспектора Мэлоуна не узнать было сложно.

- Не знаю, что это значит, но вы были правы, - он с трудом скрывал неудовольствие. - Мы получили результаты исследования волос под микроскопом. На обоих образцах одинаковые срезы. Довольно странное занятие для священника - корректировать причёску маникюрными ножницами.

- Весьма странное, - подтвердил Ковальский, - особенно если учесть длину найденных мною волосков. Как обстоят дела с Крэмпом?

- Крэмпа нам найти не удалось. Похоже, подался в бега. Но кое-что у нас есть - мы нашли его любовницу, гладильщицу из прачечной. Она сейчас даёт показания.

- Что-нибудь интересное?

- Достаточно. Она виделась с Крэмпом в позапрошлую пятницу, как раз накануне убийства. Он действительно собирался в Лондон и планировал незаконную сделку по продаже антиквариата.

Последнюю фразу инспектор произнёс сквозь стиснутые зубы. Ковальский даже пожалел его.

- Только не отпускайте её пока. Я выезжаю к вам.

При девяноста двух градусах по Фаренгейту необходимость влезать в костюм была сущим кошмаром, но Ковальский оделся с мазохистской тщательностью и даже вдел в бутоньерку цветок гардении. Разумеется, он не рассчитывал, что гардения выдержит поездку в Дагенхем по железной дороге; для него это был скорее вопрос принципа. Тем не менее, когда час спустя он вошёл в кирпичное здание полицейского участка, он выглядел всё ещё достаточно впечатляюще, чтобы поразить воображение мисс Браун, новой свидетельницы по делу.

- Добрый день, - довольно сухо сказал Мэлоун, увидев Ковальского. Сыщик ответил ему самой сердечной улыбкой.

- Как успехи, мон шер?

- Умеренные, - Мэлоун кивнул в сторону сидевшей напротив него девицы. - Похоже, она действительно не знает, где Крэмп.

Мисс Браун оказалась ярко нарумяненной блондинкой лет двадцати трёх. Для такого торжественного случая, как допрос, она нарядилась в своё лучшее платье, бело-голубое в полоску; её кокетливо сдвинутую набок шляпку украшали бумажные голубые цветы. При виде Ковальского она подняла крашеные бровки, и зрачки её сделались глубокими. Ковальский идеально отвечал её представлениям о том, как должен выглядеть шикарный джентльмен, а шикарным джентльменам обычно несвойственно посещать полицейские участки.

- Позвольте мне, - Ковальский придвинул стул и уселся с торца стола, между инспектором и девушкой. В своей обычной манере, не дожидаясь согласия, он облокотился на стол и заглянул бездонными синими глазами в светлые глазки мисс Браун.

- У Мэтью Крэмпа хороший вкус, - проговорил он, расплавив голос до консистенции тающего мёда. - Прелестное создание.

Польщённая вниманием шикарного джентльмена с гарденией в петлице, гладильщица хихикнула. Ковальский поднёс её руку к губам и поцеловал кончики пальцев.

- Ну зачем вам этот грубиян Крэмп? - не обращая внимания на раздражённого инспектора, упрекнул её он. - Думали, у него будет много денег? Видите - ни денег, ни Крэмпа.

Нижняя губа мисс Браун задрожала. Она беспомощно посмотрела на Ковальского.

- Что он вам обещал?

- Повторите, - вмешался инспектор. Собравшись с духом, девушка выпалила:

- Церковную чашу он вроде нашёл, жутко древнюю, золотую. Говорил, кучу денег стоит. Они её нашли вдвоём с тем парнем, Джеффри - монах он или как его там. Только они не знали, как её продать, а этим летом Мэтт нашёл покупателя. Он и мне похвастался, что вот, мол, скоро богатые будем.

- Так-так, - сказал Ковальский, перебирая пальчики мисс Браун. - Дусенька, а чашу вы сами видели?

- Не-ет, - казалось, гладильщица готова разреветься. - Сэр, вы хочете сказать, он про всё наврал?

- Ну зачем же, - успокоительно возразил Ковальский. - Уверен, что он сказал вам правду. А Гринфильда - того семинариста - вы знали?

Мисс Браун фыркнула так, что инспектор Мэлоун сконфуженно покраснел.

- Знать не очень знала. Давала пару раз.

- Я вижу, вы не скучали тем летом, - галантно констатировал поляк. Играя ресницами, девушка прибавила:

- Любопытно было, как это с монахом. Мэтт был не против. Говорил, пожалей Джеффри, пусть развлечётся.

- Замечательно, - сказал Ковальский. Инспектор не видел тут ничего замечательного, но промолчал. - А мёртвым вы бы его узнали?

- Наверное, - нерешительно ответила мисс Браун. Ковальский посмотрел на Мэлоуна.

- Давайте проводим барышню вниз, инспектор.

- Э-ээ... Вы уверены, что это необходимо?

- У меня бывают капризы, но данный случай не из их числа.

Спускаясь в подвал вслед за Ковальским и инспектором, гладильщица не выказывала никаких чувств, кроме любопытства. Мэлоун подозвал сторожа и велел ему отпереть морг. Вертя головой в шляпке с цветами, мисс Браун вошла в двери.

- Вот, значит, где покойников держат, - вслух сказала она. Тем временем тело извлекли из ячейки. Сторож накинул на него простыню, оставив открытым только лицо.

- Посмотрите, мисс Браун, - Ковальский подтолкнул девушку в сторону убитого. - Это он?

К такому зрелищу мисс Браун была не готова. Зажав рот носовым платочком, она обошла вокруг трупа; глаза её испуганно вытаращились.

- Может, он... Кто его знает.

- Не жеманьтесь, коллеги, - презрительно сказал Ковальский и сдёрнул всю простыню. Взгляд мисс Браун впился в обнажённое тело убитого. Почти сразу она пронзительно вскрикнула и кулём рухнула на пол.

- Я же говорил!.. - укоризненно бросил Мэлоун. Не слушая его, Ковальский обхватил гладильщицу за плечи, приподнял и отвесил ей затрещину. Девица очнулась. С каким-то бессмысленным выражением в глазах она выговорила:

- Это... это... это Мэтт!

- Мэтью Крэмп?! - ахнул инспектор.

- Да, да, - твердила мисс Браун, повиснув на руках у Ковальского, - что я, не знаю эту штуку, которой он мне вдувал? У его дружка-монаха совсем не такой!

- Нам повезло, инспектор, - цинично отметил Ковальский, - что от удушения бывает эрекция.

- Тьфу на вас, - чуть не сплюнул Мэлоун. - Что же получается - это Мэтью Крэмп, постриженный маникюрными ножницами?

- Сто раз говорю, это Мэтт, - в отчаянии заявила мисс Браун. - Не знаю, для чего он тоже простриг макушку, ей-богу. Ужас!

По её лицу потекли слёзы, размазывая румяна.

- Но ведь дьякон, Мак-Лири, опознал его как Джеффри Гринфильда, - растерянно напомнил Мэлоун. Ковальский отпустил немного пришедшую в себя девушку и оправил свой канареечный галстук.

- Это вы у него спросите, почему. Думаю, вам пора арестовать Мак-Лири.

- А где в таком случае настоящий патер?

- Настоящий патер, - усмехнулся Ковальский, - скорее всего, в этот момент продаёт кому-нибудь англосаксонскую чашу. Не падайте духом, мон шер, кое-какие зацепки у нас есть. Нам нужен антиквар, к которому приходил коротко стриженный молодой человек лет двадцати семи и предлагал чашу донорманнской эпохи.

- Почему коротко стриженный?

- Потому что, поменявшись одеждой с Крэмпом, он должен был сам замаскировать тонзуру, а самый простой способ это сделать - остричься под машинку.

- Поменявшись одеждой с Крэмпом... - как попугай, повторил Мэлоун. - Ну и ну! Значит, он ушёл в одежде Крэмпа. Его-то вещи все были в доме... Ладно, придётся заняться лондонскими антикварами.


7.


Слуга-араб с наглой рожей, к виду которой Раймонд Фримен уже притерпелся, без единого слова пропустил его в квартиру. Епископ вошёл в гостиную, полную сигарного дыма. Ковальский приподнялся ему навстречу с оттоманки.

- Salvete, ваше преосвященство, - он церемонно указал на кресло. - Садитесь. У меня есть для вас две новости - хорошая и плохая.

Обливаясь потом от жары и волнения, епископ уселся и сложил руки на коленях. Ковальский оглянулся через плечо на дверной проём.

- Сказать Али, чтобы он принёс вам выпить?

- Не надо, - поспешно сказал Фримен, крутя на пальце перстень. - Что у вас за новости?

- Хорошая новость состоит в том, что отца Гринфильда никто не убивал. Он жив и прекрасно себя чувствует.

- Как?!

Лицо епископа побелело, став такого же цвета, как напудренный лоб Ковальского. Он схватился за подлокотник кресла.

- Вы бы лучше расстегнули ворот, - прагматично посоветовал сыщик, - так и в обморок упасть недолго.

- Джеффри жив, - проговорил Фримен, стянув с головы лиловую шапочку и утирая ею пот. - Не могу поверить этому счастью.

- Верить не обязательно, - Ковальский вытянулся на оттоманке. - Плохая новость состоит в том, что жить ему всё равно осталось не больше месяца.

Епископ закусил шапочку зубами. Его взгляд, обращённый к Ковальскому, сделался совершенно безумным.

- Вы не ослышались, - отвечая на его немой вопрос, сказал Ковальский. - Отца Гринфильда повесят за убийство рабочего Мэтью Крэмпа, которого он задушил, остриг маникюрными ножницами и выдал за собственный труп.

- Боже праведный! - вырвалось у Фримена. Его голова со светским пробором в красивых сединах поникла; он уставился на пряжки собственных туфель.

- Не этого я ждал, когда начал частное расследование.

- Я не подписываю перед клиентами обязательства, что результаты расследования окажутся приятными, - сказал Ковальский. Терзая в руках шапочку, Фримен взглянул на сыщика.

- Сколько с меня?

- Много ждать от служителя Петра не приходится, - Ковальский протянул епископу авторучку с позолоченным пером, - в этой-то стране. Семь фунтов, и мы в расчёте.

Как во сне, епископ выписал чек. Не в силах больше ни о чём говорить и даже думать, он попрощался с Ковальским и покинул квартиру.

Поляк стоял под дверью в передней, вслушиваясь в затихающие шаги Фримена на лестнице. Когда звук перестал быть различимым, он подошёл к спальне, приоткрыл дверь на дюйм и тихо сказал:

- Мой гость ушёл. Вы можете выйти.

Вернувшись в гостиную, Ковальский занял своё привычное место на оттоманке. Вслед за ним туда осторожной поступью вошёл стройный молодой человек в серой рубашке с закатанными рукавами и грязных молескиновых брюках. Его тёмные волосы, отраставшие после стрижки плохой машинкой, походили на затоптанный газон. Этот маскарад беглого каторжника не вязался с его лицом - тонким, одухотворённым лицом Джеффри Гринфильда.

- Присядьте, - пригласил Ковальский, но Гринфильд замешкался.

- Я испачкаю вам тут.

- Товар у вас?

- Разумеется.

Сняв с плеча брезентовую сумку, в каких рабочие носят инструменты, он извлёк оттуда предмет, обёрнутый в несколько слоёв бумаги. Бумага была сорвана, и на столике перед Ковальским очутился небольшой золотой потир. Он выглядел скромно в сравнении с роскошной церковной утварью эпохи барокко, но знаток сразу мог понять его ценность, усиленную тем, что почти всё средневековое золото в Англии ушло в переплавку при Оливере Кромвеле и уцелело очень немного. "Шестой век, самое позднее седьмой", - определил Ковальский.

- Во сколько вы его оцениваете? - нетерпеливо спросил Гринфильд. Ковальский приложил палец к губам, встал с оттоманки и закрыл дверь гостиной.

- Вы слишком громко разговариваете, дражайший.

Мокрый от пота Гринфильд расстегнул две пуговицы на рубашке. Нервы у него явно пошаливали.

- Что вы за него дадите? - полушёпотом повторил он. Ковальский смотрел на него ясными синими глазами Снежной королевы.

- Виселицу, душенька.

- Неудачный юмор, сэр, - позеленев, проговорил бывший священник. Улыбка сошла с лица Ковальского.

- Конечно, неудачный! Куда уж мне сравниться с вами! Это было остроумно - выстричь Крэмпу тонзуру маникюрными ножницами, чтобы его приняли за вас. На беду, у Крэмпа был тот же рост и цвет волос. Вы умно выбрали способ убийства, догадавшись, что от удушения черты лица исказятся, а жаркая погода довершит остальное. Должно быть, вы нашли предлог заставить Крэмпа порыться в секретере, чтобы он оставил на нём свои отпечатки пальцев, и как раз в этот момент накинули ему на шею петлю. Просто поразительно, как эта импровизация была продумана вами в течение каких-то полутора-двух часов, пока вы выясняли отношения с Крэмпом из-за чаши. Вы даже инсценировали взлом, а, чтобы окончательно всё запутать, оставили часть денег в ящике. Вот только с ножницами вы поступили глупо. Было бы лучше забрать их с собой и выбросить на свалку. Что делать, даже изобретательные преступники делают глупости.

У Гринфильда подкосились ноги, и он оперся о спинку дивана.

- Вы полицейский? - хрипло спросил он. Ковальский обмахивался китайским веером с павлинами.

- Разве я похож на полицейского?

- Тогда откуда вы всё знаете? Ах, вот оно что, - Гринфильда словно озарило пониманием. - Вы этот... частный детектив? Как в рассказах Честертона?

- Странно же повлиял на вас Честертон.

- Вы не можете сдать меня полиции, - дрожащим голосом сказал Гринфильд. - Я готов скинуть цену на чашу.

- Чашу полиция заберёт вместе с вами. Я уже позвонил в Скотланд-Ярд.

Гринфильд сделал шаг вперёд и повалился на колени, словно при обряде посвящения.

- Мистер Ковальский, - сбивчиво заговорил он, - вы же не отправите меня на смертную казнь? Моя жизнь в ваших руках. Неужели вам доставит удовольствие, если я умру? Подумайте о христианском милосердии!

Поляк глянул на него с ледяным презрением.

- С какой стати? Вы, наверное, много думали о христианском милосердии, когда душили Крэмпа поясом от сутаны?

- Вы дьявол, - упавшим голосом сказал бывший патер. Ковальский спокойно положил на столик веер и принялся раскуривать потухшую сигару.

- Я тот дьявол, который вылез у вас изнутри. Вы сами меня вызвали. Не понадобилось ни чёрной магии, ни психоанализа. Подумайте, какая исключительная перспектива вам предстоит - вы узнаете, что чувствовал Крэмп с петлёй на горле. Возможно, - Ковальский приподнял уголки рта, - у вас даже будет оргазм.

Он выдохнул в лицо Гринфильду сигарный дым. Тот судорожно закашлялся.

- Не верю я, что вы блюститель нравственности, - задыхаясь, прохрипел он, - на нравственность вам плевать. Можете объяснить, какой вам прок от моей смерти?

- Но вам-то не плевать?

Гринфильд промолчал. Ковальский вынул изо рта сигару.

- Чему-то ведь вас учили в семинарии. Вы пытаетесь пронять меня рассуждениями о христианстве, но, кажется, забыли основной сюжет Евангелия - жертву. Сейчас в полицейском участке Дагенхема находится Стивен Мак-Лири, ваш дьякон. Он опознал труп Крэмпа как вас, догадываясь, что это не вы. Теперь ему грозит виселица за соучастие в убийстве. Мак-Лири несимпатичный человек, но вам известно, что к убийству Крэмпа он непричастен. Вы в силах его спасти.

Он взял Гринфильда за подбородок и посмотрел ему в глаза.

- Вам уготована лучшая роль, душа моя. Я же удовольствуюсь ролью второго плана.

- Какой? - загипнотизированно спросил Гринфильд.

- Понтия Пилата.


8.


Обитатели восточного квартала высунулись из окон, с любопытством наблюдая непривычную картину. В подъезд унылого пятиэтажного дома из бурого кирпича вошли два полицейских инспектора, за которыми следовал констебль, согнувшийся под тяжестью таинственного квадратного ящика, обёрнутого бумагой.

- Ваш Ковальский меня прямо разорил, - пожаловался сухощавый рыжеусый Мэлоун своему плотному румяному спутнику с добродушным лицом. Солгрейв (а это был, конечно, он) засмеялся.

- Незачем было дожидаться, пока он устроит пари. Если бы вы доверились ему с самого начала, не пришлось бы тратиться на виски.

- Можно подумать, вы доверялись ему с самого начала, - проворчал Мэлоун. Солгрейв вспомнил дело Виолы Харди и не стал спорить.

Винни Ковальский сам открыл дверь на звонок. По такому случаю он был почти одет и пренебрёг лишь пиджаком и галстуком; запонки и часы, однако, были при нём.

- Какой визит! - жовиально воскликнул он. - А это что - виски? Неужто вы решили выполнить свои обязательства?

- Только в этот раз, - сказал Мэлоун. - Джонс, поставьте, в конце концов, этот чёртов ящик на пол.

На помощь был призван Али, совместными усилиями ящик в конце концов вскрыли, и Ковальский великодушно предложил полицейским распить одну из бутылок. От этого предложения никто не мог отказаться. Хозяин провёл всех, включая констебля, в гостиную, и велел Али принести стаканы.

- Н-да, ну и дело, - сказал Мэлоун, вытаскивая из-под себя неудобную для него восточную подушку. - Мы сняли, как вы посоветовали, отпечатки пальцев с деревянного распятия и обложки требника в спальне, которые не трогал Крэмп. Всё подтвердилось. На очной ставке с Мак-Лири он уже не мог отпираться.

- Что будет с Мак-Лири? - спросил Ковальский. - Тюрьма за лжесвидетельство?

- Может быть, если присяжные не сочтут, что он добросовестно заблуждался. Всё-таки он знал Гринфильда меньше трёх месяцев, а тело было порядком попорчено.

Мэлоун глотнул виски и пристально поглядел на Ковальского.

- Не понимаю, - сказал он. - Я веду следствие по делу об убийстве, ко мне вламывается шут с подведёнными глазами и иностранным акцентом, который называет меня дусей и мон шером, и... Без вас это был бы висяк. Крэмп был бы похоронен под именем патера Гринфильда, а мы бы безуспешно искали живого Крэмпа. Как вам вообще пришла в голову идея, что убитый - не Гринфильд? Я вижу, вы заподозрили это с самого начала, но почему?

- Зовите это интуицией, если нравится, - благодушно сказал Ковальский, - хоть лично я в интуицию не верю. Тут сложилось несколько деталей - даже не деталей, а так, шероховатостей, которые вызвали у меня беспокойство. Меня не отпускали эти ножницы. Знаете, я мгновенно соединяю фрагменты в одно целое, и я обратил внимание, что труп был опознан фактически только по причёске. Вполне логично: если в саду, принадлежащем священнику, находят тело с тонзурой, то кем же быть покойному, как не священником? Притом, что в Англии большинство католических священников носят светские причёски, боясь провоцировать протестантов. Но именно у Джеффри Гринфильда был такой пунктик - он любил классический стиль, и все об этом знали. Одна-единственная броская примета, а как легко убеждает!

- Не забудьте, что его опознал дьякон, - сказал Мэлоун. - Почему вы усомнились в его показаниях?

- Всё дело в дате его рождения, которую я заметил в протоколе.

- Да вы издеваетесь просто, - сердито проговорил Мэлоун. Справа от него послышался мягкий смешок Солгрейва.

- Придётся вам привыкать к манерам моего приятеля. У него есть склонность говорить ребусами, но мысли за эти обычно стоят здравые.

- И не думаю издеваться, - ответил Ковальский. - 1891 год. Ему тридцать пять, а он всё ещё дьякон. Вероятно, в год его выпуска не хватало мест на приходах, и ему пришлось выбирать - либо рукоположение без прихода, либо остаться дьяконом. А жить на что-то ему было надо. Он, может быть, уже смирился, но тут его переводят в Дагенхем к священнику, который на восемь лет моложе его и с таким манифестом на голове. А вы бы на месте Мак-Лири не сочли его выскочкой?

- Полагаете, Мак-Лири ревновал? Но ведь Гринфильда всё равно бы повесили, если бы поймали?

- Мак-Лири не знал, что произошло в доме и какую роль сыграл в этом Гринфильд, к тому же он не был полностью уверен в своей догадке. Он человек импульсивный и довольно простодушный. Он решил, что ему выгодно на всякий случай объявить Гринфильда мёртвым.

Ковальский пригубил виски из стакана.

- Действительно двадцатилетняя выдержка - отлично, инспектор. Словом, я мог предположить, что отношения между дьяконом и священником были не идиллические, и оттого у меня появились основания не доверять показаниям Мак-Лири. Но я не мог высказать свои догадки просто так, не подтвердив их. Что я должен был делать? В первую очередь осмотреть волосы покойника. Когда я различил под лупой, что они не отросли после бритья, а выстрижены ножницами, я был уже почти на сто процентов уверен в своей правоте.

- С ума сойти, - восхитился Солгрейв. - Мне уже рассказали про вашу вылазку в морг. Не могу сказать, что я одобряю дачу взяток, но... Как вы вообще додумались до всего этого?

- Очень просто, - Ковальский улыбнулся сквозь опустевший стакан. - Я католик. Правда, скверный католик. Но в некоторых делах плохой католик эффективнее хорошего протестанта.


КАК ПО МАСЛУ


1.

Существуют такие французские курорты, которые примечательны лишь тем, что на них собираются почти исключительно англичане. Как раз на одном из них - название в данном случае не имеет значения, - до недавнего времени можно было увидеть неуклюжее трёхэтажное строение с облупившейся побелкой, носившее, как подобает дешёвке, пышное название Вилла "Розмарин". Уже по этому названию было понятно, что комфорт там предлагается весьма умеренный; но английские путешественники во второй половине двадцатого века научились быть неприхотливыми по этой части, а два пожилых господина, сидевших августовским вечером 1956 года на общем балконе третьего этажа, куда выходили двери соседних комнат, разговаривали, несомненно, по-английски.

Обоим было слегка за шестьдесят, оба были в пижамах и курили, на чём, собственно, сходство между ними и заканчивалось. Тот, что носил розовую пижаму в лиловую полоску, был воплощением английской респектабельности - широкоплечий, полнеющий, с седой шевелюрой, он даже в шезлонге сидел так, что в его фигуре ощущалась полувоенная выправка. Его добродушное румяное лицо сияло свежим загаром, курил он небольшую чёрную трубку и чрезвычайно походил на отставного полицейского, каковым он в действительности и являлся.

Его собеседник в широкой белой пижаме, расшитой маленькими букетиками незабудок, представлял собой более экзотическое зрелище. Пижама висела на его сухонькой фигурке, как на огородном пугале. Натянутая до бровей чёрная шёлковая шапочка плотно облегала его череп, как видно, для того, чтобы скрыть некоторые проблемы, обычные в его возрасте. Немного коротко остриженных каштановых волос, впрочем, виднелось на затылке, но шапочка не позволяла судить, какую долю от его общего капитала они составляют. Лицо - бледное, измятое и брюзгливое, - покрывал слой крема от загара, тёмные мешки в подглазьях казались ещё темнее оттого, что веки были подведены чёрным карандашом. С этим лицом никак не вязались яркие синие глаза, смотревшие совершенно по-ребячески и придававшие ему вид преждевременно состарившегося подростка. В искусственных, если судить по белизне, зубах была зажата устрашающих размеров сигара. Он полулежал в шезлонге, откинувшись назад и играя бумажным китайским веером, который он машинально то открывал, то закрывал.

Перед ними синело неправдоподобное, лакированное романское море, открывавшееся в просвете между массивами тёмной зелени кипарисов. Кипарисы здесь искони не росли, их завезли в семнадцатом столетии на пике увлечения античностью, когда казалось, что цивилизованность того или иного места измеряется его сходством с Древней Грецией, - и это могло бы подвигнуть на рассуждения о природе и искусстве, но наши герои не были знатоками ботаники, и разговор шёл о другом.

- Джереми, - проговорил человек в чёрной шапочке, не выпуская изо рта сигары, - вам не кажется, что я превращаюсь в ходячий анахронизм?

В ответ послышался беззлобный смешок.

- Если вас это так пугает, перестаньте подводить глаза.

- Ну уж это дудки! Чтобы я отказался от одной из немногих привычек, которые я ещё могу себе позволить? Довольно и того, что мне пришлось бросить кокаин.

- Думаете, вам грозит опасность стать невыносимо добродетельным?

- Ах, дорогой Джереми, не в этом дело. Просто я не могу идти в ногу со временем. Начёсывать кок мне не из чего, а танцевать этот ужасный твист меня не заставить никому. Это вопрос стилистики.

- Что делать, эпоха джаза кончилась, - констатировал седовласый джентльмен. Читатель, знакомый с предыдущими рассказами, может догадаться, что это был не кто иной как Джереми Солгрейв, в прошлом - офицер Скотланд-Ярда, раскрывший немало сложных дел, но по личным обстоятельствам так и не поднявшийся выше инспекторского звания. Не так давно он вышел в отставку и теперь наслаждался отдыхом. Что же касается его загадочного соседа, похожего на мумию комедианта, то его звали Винцент Ковальский, хотя он всё ещё предпочитал, чтобы его называли Винни. Ковальский был давним другом Солгрейва и самым скандальным частным детективом во всей Англии. Благодаря ему рухнула не одна безупречная репутация. И хотя с возрастом он утратил не только напомаженные волосы и пристрастие к кокаину, но даже и польский акцент, англичане из приличного общества боялись его как чумы. Он по-прежнему практиковал, и, судя по огню в его глазах, был готов ухватиться за любое интересное дело с той же страстью, что и в молодости. По-видимому, это было единственное, что мирило его с современностью.

- Эпоха джаза кончилась, - повторил Солгрейв, опустив руку с погасшей трубкой, - но согласитесь, Винни, всё-таки от перемены эпох есть кое-какая польза. Например, холодильники.

- Да, этот в кухне внизу очень кстати. Всегда можно выпить мартини со льдом. Жаль, что в нашей молодости такого не было.

- А кстати, не выпить ли нам мартини?

- Хорошая мысль. Я схожу за льдом.


2.


В кухне Ковальский столкнулся с Йозефом Лемке, семидесятилетним еврейским эмигрантом из Германии, занимавшим комнату на том же этаже, что и они с Солгрейвом. Профессор философии из Геттингенского университета, бежавший в Англию от нацистов и осевший в Лондоне, он приехал сюда на лето. На какие средства он существовал, было неясно; в то время как Ковальский и Солгрейв платили за обед хозяйке, Лемке покупал в городе масло, джем и ещё кое-какие мелочи, которые ему дозволялось держать в кухонном холодильнике, и целыми днями жевал бутерброды. Обитатели виллы жалели его - все, кроме Ковальского, который в чисто польском духе постоянно поддразнивал его и за глаза звал не иначе как "кошерным мучеником".

В измятых льняных брюках и сетчатой майке, Лемке сидел на табурете и поедал длинный кусок батона, разрезанного вдоль и обильно смазанного маслом. Хлеб он держал двумя руками, как белка, если только у белок бывают вытянутая тощая шея и взъерошенные пегие волосы. При виде его Ковальский ощутил безотчётную брезгливость. Однако Лемке оторвался от бутерброда и очень вежливо произнёс:

- Добрый вечер, мистер Ковальский.

- Если он действительно добрый, - Ковальский открыл дверцу морозилки в поисках льда. - Скажите, вас часто называют ходячим анахронизмом?

- Не думаю, - с той же вежливостью ответил Лемке. - А что?

- Так, старческая депрессия после разговора с Джереми. Мы сошлись на том, что я ходячий анахронизм.

- Бросьте, мистер Ковальский! Во-первых, вы моложе меня на десяток лет. Во-вторых, вы ни капли не похожи на анахронизм - скорее уж на архетип.

- Ох уж эта мне научность! - усмехнулся поляк. - Вам никогда не казалось, что эти пресловутые юнговские архетипы - просто перелицовка теории врождённых идей Локка?

- Возможно, - пожал плечами Лемке. - В конце концов, ничто не ново под солнцем.

- Кроме холодильников, - сказал Ковальский, копаясь в морозных недрах. - Где этот проклятый лёд? Всё масло попадается... Ах, вот он.

Поляк вытащил брикет льда и принялся колоть его ножом, бросая кусочки в чашку.

- Для чего вам столько масла? - он бросил через плечо косой взгляд на Лемке. - Современная медицина говорит, что это вредно.

- Ха! - дребезжащим смешком отозвался Лемке. - Попробовали бы вы сказануть такое заключённым из Бухенвальда!

- Вы, кажется, не были в Бухенвальде, мистер Лемке? - невинно спросил Ковальский. Лемке немного замялся.

- А вы бы хотели, чтобы я там был, так? - в его голосе прорезалось раздражение. - Догадываюсь...

- Догадывайтесь на здоровье, - сердечно улыбнулся Ковальский, взял чашку с наколотым льдом и вышел из кухни.

Навстречу ему по лестнице спускались две студентки, снимавшие одну на двоих комнату во втором этаже. Одну звали Анджелина Вуд, вторую Лиза Бэнкс. По новой молодёжной моде они обижались на обращение "мисс" и требовали, чтобы их называли по именам. Обе были одеты в лёгкие хлопчатобумажные туники ярких расцветок, но Анджелина, как более консервативная, носила белую шляпку в красный горошек, с опущенными полями, тогда как выгоревшая на солнце мальчишеская стрижка Лизы дерзко торчала в разные стороны. У каждой на плече было полотенце.

- Добрый вечер, малютки, - игриво произнёс Ковальский, проходя мимо них с чашкой льда. - Кому нужно охладиться?

Девушки захихикали. Ковальского они, в силу его возраста, всерьёз не воспринимали.

- Добрый вечер, Винни, - сказала Анджелина. - Только не надо кидаться льдом - мы идём на пляж. Это более удобный способ охлаждаться.

- Идёте с нами? - весело спросила Лиза. Ковальский подумал немного.

- Наверное, - неопределённо ответил он. - А впрочем, мы с Джереми выпьем мартини и догоним вас.

Он поднялся на третий этаж. Захватив в своей комнате бутылку мартини, он вышел на балкон.

- Джереми, мон шер, достаньте бокалы - у меня руки заняты. Не хотите после прогуляться до пляжа? Барышни уже отправились купаться.

- Опять флиртовали со студентками? - засмеялся Солгрейв. - Вы неисправимы!

- А с кем же мне ещё флиртовать? - Ковальский комично сложил брови домиком. - Может быть, с этой старой занудой, профессоршей Рипли? Нечего сказать, обожаю преподавательниц английской литературы из женского колледжа! Или, может, порекомендуете жирного экс-полковника колониальных войск? Больше на вилле никого нет, если не считать хозяйки, кухарки и чокнутого жида, который день и ночь жрёт бутерброды с маслом.

- Вы потише, Ковальский, - сказал Солгрейв, - в наше время с подобными выражениями следует быть осторожнее.

- Не вижу ничего противозаконного в слове "жрать", - возразил Ковальский. Солгрейв расхохотался. Оба откинулись в шезлонгах, потягивая мартини. Солнце уже опустилось низко в просвете между кипарисами, но всё ещё пригревало ощутимо.

- Знаете, - Солгрейв расстегнул ворот пижамы, - насчёт пляжа это дельная мысль. Я бы и правда искупался.


3.


В красно-жёлтой гавайке, бермудах и сандалиях на босу ногу, Солгрейв стоял в коридоре и стучал в дверь Ковальского.

- Скоро вы там? Долго я буду здесь торчать? - прокричал он. Из-за двери послышался капризный голос:

- Джереми, душа моя, ну неужели так трудно чуточку подождать? Дайте мне одеться.

Солгрейв смирился. Минут через десять дверь номера распахнулась, и оттуда вышел Ковальский. На нём был белоснежный фланелевый костюм с лазурной шёлковой рубашкой, тёмно-синим узорчатым жилетом и канареечным галстуком-бабочкой. Голову он поверх шапочки прикрыл белой панамой. Ноги были обуты в столь же ослепительно белые парусиновые туфли. На левой руке у него висела нарядная кошёлка, а под мышкой правой он держал бамбуковую тросточку с янтарным набалдашником.

- Чёрт бы вас побрал! - охнул Солгрейв, хотя это зрелище он видел не впервые. - Вам ещё не надоело выделываться? Только не говорите, что под этим у вас ваш жуткий купальный костюм с лямочками.

- Вовсе нет, он тут, - Ковальский показал на кошёлку. - Переоденусь в кабинке. У вас есть мелочь?

- Я сейчас умру, - сказал Солгрейв. - Какой, по-вашему, год на дворе? Кто нынче ходит в таком виде на пляж?

- Я, - скромно ответил поляк. - А год на дворе дивный и восхитительный.

Похоже, размышления об анахронизмах были благополучно забыты.

Оба спустились вниз по лестнице и вышли с виллы. Во дворе хозяйка, мадам Дюшан, развешивала выстиранное бельё. Ковальский поздоровался с ней по-французски самым изысканным образом.

- Вам того же, мсье Ковальский, - мадам Дюшан приподняла верхнюю губу, окаймлённую тёмными усиками. - Неужто купаться собрались?

- Да, сегодня очень жарко, - ответил Ковальский, старательно выговаривая слова. Хозяйка сняла с сучка груши связку прищепок.

- Не опоздайте к ужину - в восемь часов! - напомнила она. Ковальский заверил её, что ни в коем случае, и они с Солгрейвом двинулись к морю. Поскольку комнаты на вилле "Розмарин" сдавались по необременительным ценам, это влекло за собой кое-какие последствия - главным образом те, что путь до пляжа отнимал минут пятнадцать. Нужно было спуститься с холма по разбитой гравийной дороге, петлявшей между другими виллами и нырявшей в виноградник. Бывший полицейский инспектор шагал достаточно бодро, но Ковальскому то и дело приходилось замедлять шаг - его мучила невралгия. Оба изрядно вспотели и запыхались, когда наконец перед ними из-за каменной террасы более дорогого прибрежного отеля зажелтела полоса пляжа.

Ковальский ожил. Он сбежал по ступенькам на песок, купил билет у сторожа и тут же скрылся в кабинке. Солгрейв неспешно спустился вслед за ним, расстелил на песке полотенце и стал разоблачаться. Плавки он носил прямо под одеждой.

- А вот и мистер Солгрейв! - раздался звонкий голос Лизы. Он внезапно обнаружил себя в компании обеих девушек. Анджелина прижимала к себе красный надувной мяч, которым они незадолго до того перебрасывались. Она была в слитном купальнике, Лиза - в раздельном, слегка смущавшем Солгрейва. Он учтиво пробормотал какое-то приветствие и продолжил бороться с завязками на бермудах.

- А где же Винни? - спросила Анджелина. Солгрейв испытал лёгкий укол ревности - его по имени не называли. Правда, он был старше Ковальского на два года, но это вряд ли шло в счёт.

- Там, - он махнул рукой в сторону кабинки, и как раз в этот момент оттуда появился Ковальский.

- Мама дорогая! - воскликнула Лиза. Семейство голландцев, загоравших поблизости, удивлённо вытаращило глаза. Винни Ковальский, скинувший свою фланелевую пару, был облачён в купальный костюм из шерстяного трикотажа в бело-синюю полоску, с нагрудником на лямках и штанинами до середины бедра. В лучшие годы хозяина костюм был обтягивающим, но сейчас болтался на нём довольно неаппетитно. На голове у Ковальского так и осталась чёрная шёлковая ермолка.

- Неужели в двадцатых мужчины в этом купались? - изумилась Анджелина. Солгрейв вздохнул.

- Когда-то этот костюм считался нескромным. У меня был с рукавчиками и закрытой спиной.

- Я бы сказала, похоже на трико циркача, - заметила Лиза.

- Ах, душенька, - Ковальский томно закатил свои всё ещё синие глаза, - что наша жизнь, как не сплошной цирк?

Эта невинная фраза оказалась пророческой. Солнце уже приняло ярко-алый оттенок и повисло над морем, когда Ковальский и девушки, подплывая к берегу, вдруг увидели у кромки воды лысого толстяка, отчаянно машущего рукой. По застиранной серой рубахе и таким же шортам они мгновенно узнали полковника Кейна, соседа Лизы и Анджелины по этажу. За ним маячила фигура жандарма французской полиции.

- Мистер Ковальский... мисс Бэнкс... мисс Вуд! Быстрее сюда! - сипел Кейн. По берегу к ним подбежал мокрый Солгрейв.

- В чём дело, полковник?

- Что у вас стряслось? - Ковальский выбирался из воды, прихрамывая на камешках. Лицо Кейна было багровым.

- Лемке...

- Monsieur LИmkИ est tuИ, - сурово сказал жандарм. Солгрейв не был силён во французском, но что такое tuer, он знал.

- Давно пора было, - хмыкнул Ковальский, отжимая на себе купальный костюм. Солгрейв стиснул его костлявое плечо.

- Винни, боюсь, это не шутка.

- Какие уж тут шутки! - горестно проговорил полковник Кейн. - В доме полно полиции.

- Ч-чёрт... - пробормотал Солгрейв и посмотрел на жандарма. - Eh... bien?

- Habillez-vous, messieurs, - чеканя слова, произнёс жандарм. - Et vous, mademoiselles. Allons !


4.


Комиссар полиции Клод Лакан стоял на выложенном каменной плиткой полу кухни и смотрел себе под ноги. Там, на полу, лежал Йозеф Лемке, состояние которого было очевидно и несомненно. На теле не было повреждений, кроме чёрно-лилового синяка на левом виске. "Прямо по писаному, - кисло подумал Лакан, - удар тупым предметом. Профессионально врезали, ничего не скажешь". Жильцы виллы испуганно перешёптывались по-английски. Хозяйка с кухаркой опасливо жались к стене.

- Что здесь происходит? - послышался звучный женский голос с английским акцентом. Профессор Рипли, в малиновой пижаме и с папильотками в крашеных буклях, властно протолкнулась сквозь толпу. - Неужели убили кого-то?

- Да, мадам, постояльца с третьего этажа, - ответил Лакан. - Жандармы не могли до вас достучаться.

- Вот так дела! - воскликнула профессор Рипли, разглядев труп. - Спастись из нацистской Германии - и умереть за столом, намазывая хлеб маслом!

Маслёнка с растаявшим маслом всё ещё стояла на столе. Кусок хлеба отлетел в сторону. Табурет был опрокинут, но били не им - по характеру синяка Лакан мог это определить с точностью. "Хороши достижения дактилоскопии, - подумал он, - если отпечатки снимать не с чего". Ничего похожего на улики. Вот только...

Что-то белое валялось под табуретом. Комиссар натянул перчатки, приподнял табурет и вытащил это. В его руках оказался смятый бумажный веер с китайским рисунком.

- Чьё это? - поинтересовался он. Сердце у Солгрейва ухнулось куда-то в желудок. Не узнать этот веер было сложно.

- Моё, - Винни Ковальский глупо хихикнул, как будто находил положение нестерпимо забавным. - Должно быть, выпал из кармана пижамы.

- Когда вы заходили на кухню?

- Около пяти часов.

- Сейчас почти восемь, - комиссар сделал пометку в записной книжке. - Мсье Лемке был на кухне?

- Ну разумеется, - пожал плечами Ковальский. - Ел свои бутерброды, как всегда.

- И что случилось потом?

- Я взял из холодильника лёд и ушёл.

- Вы утверждаете, что мсье Лемке был в тот момент ещё жив?

- Если вам угодно, - ответил Ковальский. - Хотя на мой вкус, вряд ли жевание бутербродов на кухне можно считать жизнью.

- Мсье Ковальский, шутки здесь неуместны, - нахмурился комиссар Лакан. - Тем более в вашем положении. Вы, очевидно, последний, кто видел мсье Лемке живым. Ваш веер оказался на месте убийства. А жильцы единодушно показали, что вы, мягко говоря, недолюбливали покойного.

- Что за вздор! - Ковальский оправил бабочку. - Мало ли кого я не люблю! Например, я не люблю крыс, детей, спортсменов, методистов, незамужних тётушек, оксфордских леваков, завсегдатаев английских клубов, бизнесменов, политиков и рекламных агентов. Это, как вы понимаете, ещё не повод их убивать. Да я и убивал в жизни только тараканов.

- Вы закончили ваш список? - терпеливо спросил комиссар. - А теперь будьте любезны отдать ваш паспорт. Вы заключаетесь под домашний арест. Отвозить вас в участок, думаю, пока излишне.

Джереми Солгрейв, который из этого диалога понял только то, что его друг попал в серьёзную переделку, побледнел.

- Mais c'est impossible, monsieur le comissaire ! - вмешался он, с трудом подбирая французские слова. - ParГ que... parГ qu'il est detectif privИ !

- Частный детектив? - смуглое лицо комиссара перекосилось. - Ох уж эти англичане со своими романами! Вы пытаетесь убедить меня, что такая профессия существует на самом деле?

- Мсье комиссар, - Винни Ковальский учтиво приложил ладонь к сердцу, - этот вопрос лучше задать Скотланд-Ярду, откуда мой друг уволился в прошлом году. Я думаю, вам не составит труда позвонить туда и справиться о нас.

- Будьте спокойны, позвоню и справлюсь, - ядовито сказал Лакан. - Только на вилле нет телефона, а покуда я съезжу в участок, будьте любезны посидеть в своей комнате под охраной жандарма. Заодно я получу ордер на обыск всех номеров на вилле, включая ваш. Посмотрим, как вы спрячете орудие убийства, не выходя из комнаты.

Английские постояльцы были ошеломлены таким поворотом событий.

- Господи! - ужаснулась Анджелина Вуд. - Вы же не могли на самом деле убить его?

- Честно признаться, я бы хотел, чтобы это был я, - кокетливо ответил Ковальский по-английски. - Но жаль, жаль...

- Вы спятили! - заявил полковник Кейн. - Лемке был английским подданным. Вас же могут экстрадировать в Англию, а тогда вас точно повесят!

- Душенька, вы осёл, - сквозь фальшивые зубы произнёс Ковальский и вновь перешёл на французский язык: - Monsieur le comissaire...

- Oui ? - откликнулся Лакан. Этот странный старикашка с подведёнными глазами и чёрной шапочкой на лысине начал его занимать - потому, что он был не настоящий англичанин, потому, что он говорил по-французски куда приличнее коренных жителей туманного Альбиона, но при этом излучал фантастическую придурь в концентрации, способной переангличанить любого англичанина. Если это был преступник, то либо совершенно невменяемый, либо необыкновенно хитрый.

- Мсье комиссар, - повторил Ковальский, - мне кажется, кое-какие сведения были упущены. Я готов показать под присягой, что видел мадемуазель Бэнкс и мадемуазель Вуд спускающимися вниз по лестнице после того, как вышел из кухни.

Его слова возымели неожиданное действие. Лиза бросилась на него, как разъярённая кошка.

- Скотина! - взвизгнула она. Раздался звучный хлопок. Взгляды всех присутствующих сосредоточились на Ковальском. Он стоял с мрачной улыбкой, опираясь на трость, и на его морщинистой щеке, с которой осыпалась пудра, горел малиновый след пощёчины.

- Какой темперамент, милочка, - спокойно заметил он. Комиссар поднял голову от записной книжки.

- Отлично, - саркастически проговорил он. - Но ведь вы не видели, чтобы они входили на кухню после вас?

- Не видел, - согласился Ковальский. - Но я не могу доказать и то, что они туда не входили.

- Прекрасно, - ещё суше отозвался Лакан. - В таком случае никто не выйдет с этой виллы вплоть до специального разрешения. Жандармов я поставлю у входа.


5.


Комиссар Лакан курил, сидя на выщербленных мраморных ступенях виллы "Розмарин". Он пытался обдумать сведения, свалившиеся на него в течение дня. Седовласый румяный англичанин действительно оказался отставным инспектором Скотланд-Ярда, и с очень хорошей репутацией. Что касается накрашенного психа со славянской фамилией, то о нём английская полиция также дала благоприятный отзыв, которому, однако, Лакан поверил меньше - так как в этом отзыве чувствовался душок сенсационности. Возможно, в прошлом у старика были какие-то заслуги, но сейчас он был явно не в себе, а его антисемитские выпады в адрес Лемке были подтверждены показаниями нескольких свидетелей. "Известно, какую гремучую смесь может дать комбинация психической болезни и шовинизма, - подумал комиссар, - Гитлера всем миром расхлёбывали до сорок пятого года".

Улик, однако, против Ковальского не было никаких. Зато поведение Лизы Бэнкс, набросившейся на него, получило объяснение. В комнате студенток обнаружилось первое издание "Улисса" Джойса 1922 года, которое хозяйка виллы опознала как принадлежавшее убитому Лемке. Лакан отдал приказ арестовать обеих за кражу, хотя Лиза и пыталась заверить его, что Анджелина невиновна. На повторном допросе в полиции студентки сознались, что Лиза украла книгу из комнаты Лемке, но обе по-прежнему отрицали причастность к убийству. В самом деле, жандармы перевернули на вилле всё вверх дном и даже спускались на верёвке в колодец, но орудие убийства так и не было найдено. Студенток, поскольку кража всё-таки имела место, оставили в следственной тюрьме до окончательного выяснения вопроса. У Лакана руки чесались арестовать и Ковальского, но в городском департаменте полиции ему намекнули, что чрезмерный энтузиазм в отношении иностранцев, тем более в отсутствие улик, грозит осложнениями. Волей-неволей комиссару пришлось ограничиться тем, что он взял с обитателей виллы подписку о невыезде, сняв охрану. И вот сейчас он снова приехал на виллу в надежде, что проглядел какие-то важные подробности - или что кто-то из постояльцев, не выдержав нервного напряжения, выдаст себя.

Думая, с кого начать, Лакан решил в итоге пойти по самому простому пути - поэтажно. Он загасил окурок, встал и отправился в дом. Мадам Дюшан и кухарка занимались приготовлениями к обеду. Комиссар заглянул в кухню, небрежно поздоровался и ещё раз обозрел обстановку. Как и в любой кухне, там было достаточно предметов для убийства - но ни один из них не был использован преступником. Топорик и молоток для отбивания котлет не подходили к характеру ранения - металлический предмет при такой силе удара должен был рассечь кожу, а кожа на виске Йозефа Лемке осталась целой, да и форма этих орудий мало напоминала форму его ушиба. Скалка, хоть и деревянная, отпадала в любом случае - она была круглой, а орудие убийства угловатым. Наиболее удивительным во всей этой истории было заключение судебно-медицинской экспертизы, реконструировавшей характер удара. Если верить медикам, убийца стоял лицом к Лемке. В английских детективных рассказах (здесь самое время признаться, что Клод Лакан их почитывал в переводе) ушиб в таких случаях непременно оказывается на правом виске, а среди обитателей дома находится единственный левша. Но увы, тот, кто убил Лемке, действовал как все люди - правой рукой. Для комиссара Лакана было куда более важно то, что на месте преступления и на самом теле отсутствовали признаки борьбы (потому что трудно счесть таковыми опрокинутый табурет и упавший хлеб - всего лишь последствия падения трупа). Спрашивается, почему Лемке, видя злоумышленника лицом к лицу, позволил себя убить? Ответ мог быть только один: он столкнулся с кем-то, от кого совершенно не ждал нападения. Злясь на самого себя, комиссар был вынужден признать, что Ковальский не очень укладывался в эту теорию.

- Итак, мадам Дюшан, - обратился он к хозяйке, - теперь у меня есть данные о том, когда наступила смерть мсье Лемке. Это случилось между пятью часами и половиной шестого. Вы можете вспомнить, что вы видели в этом промежутке?

- Да разве вспомнишь, - озабоченно произнесла хозяйка, отбирая из большой корзины самые спелые помидоры, - ведь ужин разогревать было ещё рано, я стиркой занималась. Помню, девчонки пошли купаться - солнце ещё стояло вон над тем деревом, - а где-то через полчаса появились мсье Ковальский и мсье Сольграв.

- Солгрейв? - педантично уточнил комиссар.

- Да, как-то так, с этими английскими фамилиями одна морока. Короче говоря, они тоже пошли купаться.

- А кто оставался дома?

- Мы с Луизой, а из постояльцев - полковник и эта дама, профессор Рипли. Ах да, ну и мсье Лемке - только я не знаю, может, он уже был мёртвый.

- Так вы не видели никого из них?

- Не видела, до того как Луиза нашла труп.

- А вы всё время были во дворе?

- Нет, я ещё до шести поднялась на чердак в прачечную, забрать остальное бельё. Так-то я всё время зову кого-нибудь из деревни помогать со стиркой - откуда мне взять денег на постоянных горничных, сами понимаете, - но вчера пришлось всё делать одной.

- И вы ничего не заметили?

- Да что там замечать? - мадам Дюшан наморщила лоб, пытаясь хоть что-нибудь вспомнить. - Вот разве только дым - курил кто-то из них двоих. На балконе, должно быть.

- Это нам ничем не поможет, - вздохнул комиссар Лакан. - Старик наверняка к этому времени был уже убит. И выходит, что убить его мог кто угодно.

- Убийство убийством, - вмешалась кухарка, - а у нас из погреба кто-то вино ворует, и хорошо бы вы, мсье комиссар, выяснили заодно, кто это жрёт красненькое и не платит. Готова побожиться, это полковник - рожа у него такого цвета, как то вино, натуральный пьяница.

- Ну-ну! - одёрнула её мадам Дюшан. - Сама небось прикладываешься к кувшину, а на гостей валишь.

- Да как вы смеете! - обиделась Луиза. Комиссар был вынужден пресечь начавшуюся ссору.

- Прошу соблюдать спокойствие. Если вы, Луиза, подозреваете его в краже вина, то он будет допрошен и по этому поводу.

Полковника Кейна комиссар застал в его комнате на втором этаже. Одетый в свою неизменную колониальную рубаху из серой бумазеи, толстый англичанин сидел в плетёном кресле и курил трубку за трубкой. Руки у него дрожали, как отметил Лакан.

- С-садитесь, - с жутким акцентом, заикаясь, проговорил по-французски полковник. Садиться Лакан не стал. Стараясь говорить раздельно, чтобы Кейн понял, он сказал:

- Я подумал, что, возможно, вы сумеете вспомнить ещё какие-нибудь детали.

- Какие детали, my God? - от волнения мешая французский с английским, выпалил Кейн. - Я ничего не видел. Я спал у себя в комнате, а потом Луиза внизу закричала. Такой ужасный крик. Я побежал смотреть, что происходит, и там на кухне был Лемке, мёртвый.

Всё это Лакан уже слышал неоднократно; он закусил губу.

- Хорошо, - равнодушно откликнулся он. - Тогда ответьте на другой вопрос - по поводу вина.

- Какого вина? - белые глаза полковника испуганно расширились.

- Кухарка, Луиза, обнаружила в погребе недостачу вина. Она подозревает, что вас, э-ээ, мучила жажда и вы решили позаимствовать вино, не спросясь у хозяйки...

- O my God! - снова вырвалось у полковника. Ни с того ни с сего он побелел как полотно и схватился за сердце. "Так", - подумал Лакан. Пристально посмотрев в глаза англичанину, он нацелился и нанёс удар.

- Ведь вход в погреб через кухню. Когда именно вы спускались за вином?

- Я не убивал его, клянусь, не убивал! - залепетал толстяк, вытирая капли пота с лысины клетчатым платком. - Я был внизу и пил вино, actually... actuelment, но я ничего не знаю об убийстве! Когда я вышел из погреба, он был уже мёртвый! Я испугался...

- И вы спрятались у себя в комнате и дожидались, пока Луиза обнаружит труп?

Полковник бессильно кивнул.

"Здрасте пожалуйста, ещё один подозреваемый", - хмуро подумал комиссар, выйдя из комнаты полковника Кейна. В глубине души он не верил, что этот пузатый любитель дармового вина способен ни с того ни с сего укокошить еврейского профессора. Идейным антисемитом Кейн не казался, а о ценности книг Лемке он явно не имел ни малейшего представления. И всё же пунктуальность требовала занести его в список подозреваемых. Как-никак, он солгал на первом допросе. Комиссар убрал блокнот и постучал в дверь профессора Рипли.

- Кто там? - осведомились изнутри с тем манерным произношением, какое бывает только у выпускников английских университетов. Вероятно, так говорили по-французски в эпоху Столетней войны.

- Комиссар Лакан.

- Вы, кажется, уже проводили допрос.

- Возможно, я забыл кое о чём спросить, мадам, - терпеливо ответил комиссар. За дверью послышались приближающиеся шаги. Ручка повернулась, и в проёме показалась высокая фигура профессора Рипли всё в той же пижаме малинового цвета.

- Проходите, - не слишком приветливо ответила она. Комиссар вошёл в комнату. Кроме хозяйской меблировки, вещей там было мало - фанерный чемоданчик на полу, несколько книг на столике и, к его удивлению, прикнопленный к стене портрет Альбера Камю из какой-то газеты.

- Вы знаете Камю? - непроизвольно спросил комиссар. Профессор Рипли взглянула на него с обидной снисходительностью.

- Все порядочные люди во всём мире знают Камю.

Заложив руки за спину и отойдя в сторону, она добавила:

- У него есть такая штука, как совесть. У него бы стоило поучиться некоторым англичанам.

Лакан посмотрел на неё. Он вдруг понял, что она старше, чем ему казалось - ей было в действительности под шестьдесят. Внезапно он почувствовал себя молокососом. "Негоже, друг, негоже", - упрекнул он себя и поспешил спросить:

- Что вы знаете о Ковальском?

- О Винценте? - переспросила профессор Рипли. - Честно признаться, ничего. Да о нём никто ничего и не знает.

- Он давал повод думать, что он ненавидит евреев?

Профессор Рипли зевнула.

- Вряд ли больше, чем всех людей вообще. О человечестве у него и впрямь не лучшее мнение. Я не могу его винить. У всех свой жизненный опыт.

- Как вы считаете, мог ли он убить Йозефа Лемке?

- Не думаю. Для этого он слишком большой позёр.

- Вы можете сделать предположение, кто это мог быть?

- Понятия не имею. Во всяком случае, если вы ищете идейного убийцу, то не там. Винни абсолютно безыдеен.

- И последний вопрос. Были ли мотивы для убийства у полковника Кейна?

- У Кейна? - брови пожилой дамы изумлённо взлетели. - С чего вы взяли?

- Кейн сознался, что был на месте преступления до того, как кухарка нашла труп и вызвала полицию. По его утверждению, он был в погребе и пил вино, а потом вышел и увидел Лемке мёртвым.

- Не знаю, - ответила профессор Рипли. - Ничего не могу сказать. Извините, мне пора принимать лекарство.

Она сделала шаг в сторону тумбочки, взяла оттуда флакон и вытрясла на ладонь пару белых драже. Машинально проследив, как она запивает их водой из стакана, комиссар спросил:

- А у кого, по вашему мнению, могли быть мотивы для убийства Лемке?

Зрение у него было острое, и надпись "Прозак" на флаконе он разглядел без труда.

Англичанка резко обернулась.

- Тот же вопрос сегодня задавал мне Винни.

- И что вы ответили?

- У всех нас они могли быть. Люди довольно часто - не то, чем они кажутся.


6.


Ковальского и Солгрейва он успел перехватить в коридоре третьего этажа - они уже собирались спускаться обедать. Похоже, он потратил на допросы больше времени, чем рассчитывал. Оба были не в восторге от того, что им придётся отложить обед, и это читалось на их лицах. Всё же Ковальский галантно открыл дверь своей комнаты. "Хитёр, чёрт, - досадливо подумал комиссар. - Знает, что я интересуюсь в первую очередь им". Ситуация выводила его из себя: если кто из постояльцев и походил на маньяка-антисемита, то единственно Ковальский - но ни одной улики против него не было, если не считать веера, который мог быть обронен в кухне раньше.

Комната Ковальского выводила его из себя ещё больше, хотя он уже ознакомился с ней во время обыска. На кровати лежала атласная белая думка в пожелтевших оборочках, тумбочка была заставлена какими-то косметическими средствами, смутно напоминая гримёрную актрисы, а на столе стоял патефон довоенного образца. В довершение всего, рядом с патефоном восседал большой и довольно грязный плюшевый медведь с бело-синим бантиком на шее.

Ковальский понял, куда глядит комиссар.

- Вы подозреваете Тедди? - захихикал он. - Готов взять его на поруки; а потом, ему меньше двадцати одного года. Точнее, всего только семнадцать.

"Чёртов паяц", - подумал Лакан, но ему хватило сдержанности, чтобы не высказать Ковальскому вслух всё, что он думал о нём и его медведе. В комнате не хватало посадочных мест для троих, и поляк принёс с балкона плетёное кресло для комиссара. Своему другу он предложил стул, а сам расположился на кровати.

- Слушаю, дражайший, - он внимательно посмотрел на Лакана пронзительными синими глазами. - Какие-нибудь ещё вопросы? Будьте добры побыстрее, мы хотим есть.

- Вопросы? - наглостью Лакана было не пронять. - Безусловно, у меня есть вопросы, мсье частный детектив. Это правда, что вы вели собственный допрос профессора Рипли?

- Ах, это... - Ковальский даже не дрогнул. - Было бы странно, если бы меня не интересовали некоторые вещи.

- А вот мне странно, что они вас интересуют, - внушительно сказал комиссар. Солгрейв беспокойно следил за ходом разговора, насколько мог его понять. - Вы спрашивали её, у кого могли быть мотивы для убийства.

- Натурально.

- И что она вам ответила?

- Что мотивы, в сущности, могли быть у всех. Знаете ли, мсье комиссар, люди очень часто - не то, чем они кажутся.

- Чёрт, - пробормотал Лакан. Выходит, оба говорили ему правду. Увы, в данной ситуации это не упрощало дело, а лишь запутывало.

- Вам она сказала то же самое?

Комиссар неохотно кивнул.

- Не в моих полномочиях давать вам советы, мсье комиссар, но я бы на вашем месте учёл это.

- Понятно, - недовольно отозвался комиссар. - Вы намекаете, что у меня против вас предубеждение.

- Боже сохрани! - Ковальский сделал вульгарную гримаску. - Я говорю не о себе, а о покойном Лемке. Что вы о нём знаете?

Лакан замер. Этот вопрос как-то никому в голову не приходил. Департаменту полиции было достаточно того, что убитый был иностранным туристом, подданным Великобритании. Это подтверждалось его паспортом и записью в гостиничной книге. А вот всё остальное...

- Что он эмигрант из нацистской Германии, - сказал Лакан. Но, к удивлению его самого, его голос прозвучал не столь уверенно.

- Вам это известно исключительно с наших слов. А нам, в свою очередь, - со слов самого Лемке. Вы можете подтвердить это чем-нибудь, кроме слов?

- Вы думаете... - скептически начал Лакан. Ковальский оборвал:

- Готов поспорить с вами на сто франков. Вы не обратили внимание на дарственную надпись в украденной книге?

- Я огорчу вас, но в книге не было дарственной надписи. Половина форзаца была оторвана. Похоже, девчонки думали, что так экземпляр не узнают. Глупость, конечно...

- А если форзац оторвали не наши маленькие воровки, а сам Лемке?

- Вы полагаете, что он сам получил книгу незаконным путём? - комиссар поджал губы. - Как насчёт доказательств, сэр Эркюль Пуаро?

- Вы мне льстите, - рот Ковальского растянулся в улыбке. - Но вопрос о происхождении книги не столь важен. Для вас гораздо важнее позвонить в Геттингенский университет и навести справки о Йозефе Лемке, профессоре философии. Сто франков занесёте мне потом.

Увидев вытянувшееся лицо комиссара, он прибавил:

- Я скажу больше, милейший, - я сам подсуну голову под гильотину, если этот человек когда-нибудь там преподавал.

- Ваша голова мне без надобности, - процедил комиссар Лакан. Уверенность Ковальского вселила в него тревогу; он ощутил за ней нечто большее, чем стремление порисоваться. Бросив на поляка взгляд исподлобья, он поднялся из кресла.

- Я ещё вернусь, - вместо прощания сказал он и вышел из комнаты. Солгрейв схватил Ковальского за рукав пижамы.

- О чём он с вами говорил? Он всё ещё вас подозревает?

Ковальский спокойно улыбнулся.

- Я дал ему совет связаться с Геттингенским университетом насчёт Йозефа Лемке.

- Но что он должен оттуда узнать?

- То, что и так очевидно, душа моя, - глубокие морщины пролегли у Ковальского по обеим сторонам рта, стянув его нелепо набеленное лицо в маску адского клоуна. - Что там никогда не было профессора философии с таким именем. Лемке - самозванец. Пойдёмте, в конце концов, обедать.


7.


- Надеюсь, сто франков были шуткой? - с порога спросил комиссар Лакан. Ковальский, лёжа на кровати, курил большую коричневую сигару.

- Ну, если у вас нет желания их отдавать... Какие-нибудь вести из Геттингена?

- Вы знали Лемке раньше, до этой поездки? - вместо ответа спросил Лакан, заходя в комнату. Ковальский приподнялся на локте.

- Боже мой, конечно, нет.

- Тогда откуда вы знали, что он не профессор философии из Геттингена?

- Милый мой, - снисходительно проговорил Ковальский, выдохнув облако дыма, - для того, чтобы быть профессором философии, согласитесь, нужно знать философию. А с этим у него были большие проблемы. В нашем последнем разговоре я брякнул ему заведомую глупость - про теорию врождённых идей Локка.

- Оставьте вашего Локка, - перебил комиссар, - покороче нельзя?

- Можно, - ухмыльнулся Ковальский. - Любому студенту философского факультета известно, что Локк отрицал теорию врождённых идей. Но Лемке никак не отреагировал на эту явную чушь. Вот тогда я окончательно понял, что никакой он не профессор философии.

- Кто он в таком случае? - требовательно спросил Лакан. Взгляд Ковальского был пронзительно честный. Неестественно честный, мог бы сказать комиссар.

- Не знаю. Это знает тот, кто его убил.

- Балуетесь уравнениями с двумя неизвестными? - съязвил француз. - У этого уравнения есть решение не в пользу вас. Ведь только вы догадались, что Лемке не тот, за кого себя выдаёт.

Ясный синий взор Ковальского, казалось, прожёг его насквозь.

- Вы уверены, что только я?

- А кто же ещё?

- Кто-то, кто был знаком с ним раньше. Или же был достаточно образован, чтобы раскусить его. А может быть, то и другое?

- Вы же не намекаете на... - комиссар осёкся. Она подходила по возрасту, чтобы быть старой знакомой убитого. И она уж, конечно, могла догадаться, что он не специалист по философии. Случайно ли она схватилась за успокоительное, услышав, что полковник Кейн был в погребе в момент убийства?

- На мадам Рипли.

- Мсье Ковальский, вы понимаете ответственность вашего заявления? Такие вещи не делаются на основании догадок.

- Ровно то же я могу сказать вам, комиссар. Значит, вам разрешается шить мне убийство на основании догадок?

- Ваш веер был обнаружен на месте преступления.

- А полковник Кейн был там собственной персоной и признался в этом. Что вы так смотрите на меня - он мне всё рассказал сам. Почему же он невиновнее меня? Потому, что не называл Лемке кошерным мучеником?

Несколько мгновений комиссар Лакан угрюмо глядел в пол. Потом произнёс:

- Я поверю вам, если вы предъявите неопровержимые улики против профессора Рипли.

- Я дам вам кое-что послаще, комиссар - её собственное признание. Если, конечно, вы согласитесь провести нечто вроде очной ставки. От вас требуется только постоять за дверью, пока я буду с ней разговаривать.

- Я не понимаю английского, - с сомнением отозвался Лакан. - Вы же не будете специально говорить с ней по-французски?

- Клянусь вам, комиссар - в нужный момент вы услышите всё, что надо, на вашем родном языке. Если же этого не произойдёт - тогда, так и быть, можете меня арестовать.

Опираясь ладонями о перила, комиссар наблюдал с верхней лестничной площадки, как Ковальский, постукивая по ступеням бамбуковой тростью, спускается вниз. Его прихрамывающая фигурка в белой пижаме и чёрной шапочке походила на потрёпанного Пьеро из марионеточного театра. Одолев лестничный пролёт, он подошёл к двери профессора Рипли и постучался.

- Кто там? - послышался резкий женский голос. По интонации комиссар Лакан понял, что англичанка нервничает. Содержание же реплики Ковальского, последовавшей затем, так и осталось для него тайной.

- Ванесса, радость моя, - с кабаретной томностью протянул сыщик, играя то бархатистыми, то носовыми нотками, - это я, Винни. У вас не найдётся кольдкрема? Я всё лицо себе сжёг на этом солнце...

- Всё дурачитесь, - укоризненно сказала профессор Рипли и открыла дверь. - Стары мы с вами для этого.

- Я вас умоляю, Ванесса, - проговорил Ковальский, - ну что вам стоит?

- Ладно, - быстро ответила она, - заходите.

Как только дверь комнаты захлопнулась за ними, Лакан снял туфли и на цыпочках спустился по лестнице. Там он снова обулся и прижался к стене у дверного косяка. Расслышать, впрочем, было бы всё равно ничего нельзя, даже если бы он знал английский. Оставалось дожидаться, пока кто-то из них двоих покинет номер.

- Что вы собирались мне сказать?

Ванесса Рипли стояла у окна, скрестив руки на груди. Яркий солнечный луч падал сквозь жалюзи на портрет Камю, пришпиленный к стене.

- Не думаете же вы, что я поддалась на вашу жалкую уловку с кольдкремом? - понизив голос, прибавила она. Ковальский аккуратно поставил тросточку в угол.

- О, конечно, - он наклонил голову в чёрной ермолке с рыцарской учтивостью. - Вы умная женщина. Исключительно умная.

Он шагнул к ней и попытался поднести её пальцы к губам. Профессор Рипли вырвала руку.

- Только не говорите, что собираетесь сделать мне предложение.

- Что ж, можно назвать это предложением, - сыщик оскалился, показав фарфоровые вставные зубы. - Хотя не буду притворяться, что это предложение романтическое. Я предлагаю вам сдаться французской полиции, а в обмен помогу вам избежать выдачи в Англию. Французские законы снисходительнее к тяжёлым обстоятельствам, в которые попадают люди.

- И какие же тяжёлые обстоятельства вы имеете в виду?

Профессор Рипли старалась сохранять хладнокровное высокомерие, но голос её напрягся, а слух Ковальского с годами пока ещё не стал хуже.

- Убийство, дорогая моя.

- Милый Винни! Вы ещё недостаточно состарились для маразма.

Она сделала натужную попытку рассмеяться. Ковальский внимательно посмотрел ей в лицо. Её обведённый малиновой помадой рот подрагивал.

- Отпираться бессмысленно, милочка. Полковник Кейн только что сдал вас с потрохами.

- Кейн! - профессор Рипли закрыла руками лицо. - Боже праведный... Тупой жирдяй!

Внезапно она выпрямилась и взглянула на Ковальского злыми серыми глазами.

- А вы не блефуете? Почему я должна вам верить? Если Кейн действительно видел убийство Лемке, то он должен знать, чем его убили. Вы готовы ответить на этот вопрос?

- Элементарно, Ватсон, - лениво проговорил Ковальский, - как говорится в этом пошлом фильме времён моей молодости. Вы убили его куском замороженного масла.

- Проклятье... - в духе старинной литературы сорвалось с губ той, которая эту литературу преподавала. Руки у неё опустились, и она села на кровать. Ковальский подошёл к ней и положил ладонь ей на плечо.

- Да, масло в этих современных холодильниках становится ужасно твёрдым. Если долбануть им со всей силы в висок... Я восхищаюсь вашей изобретательностью, душенька!

Профессор Рипли подняла голову.

- Знаю я, зачем вы ко мне пришли, - мрачно сказала она. - Этот дурак Лакан подозревает вас, и вы хотите, чтобы он оставил вас в покое. А с какой стати я должна вас выручать? Вы один из этих чёртовых эстетов с пудреницами и павлинами. Такие, как вы, подготовили почву для таких, как... Как тот, кого здесь все считали Йозефом Лемке.

- История дошла до самого интересного места, - сказал Ковальский. - Насчёт "всех" вы ошиблись, Ванесса. Я знал, что Лемке - не профессор философии. И я догадываюсь, что вы убили его потому, что знали, кто он на самом деле. Люди ведь не всегда то, чем они кажутся?

Его собеседница бросила на него быстрый взгляд.

- И больше вам ничего не известно?

- Ничего.

- Хорошо, - она хрустнула сплетёнными пальцами. - Кое-какие вещи вам следует узнать. Этот человек не только никогда не был профессором философии - он никогда не был Йозефом Лемке и не был евреем, несмотря на своё ветхозаветное имя. Его настоящее имя - Азария Стоун.

- Азария Стоун? - Ковальского было сложно чем-то потрясти, но сейчас он едва не поперхнулся. - Тот английский журналист, который...

- Который в двадцатые годы славился как литературный критик и водил дружбу с Джойсом; в начале тридцатых вступил в Союз Истинных Англосаксов, а в тридцать восьмом, когда эта партия была запрещена, эмигрировал в Германию и стал работать на нацистскую пропаганду. Вёл на радио передачи о чистоте расы, - профессор Рипли скривила рот. - А заодно выдал гестаповцам несколько десятков человек, которых считал евреями или коммунистами. Из них не уцелел никто.

Ковальский стоял, молча держа руку на плече пожилой женщины. Не глядя больше на него, она продолжала:

- Я была знакома с ним в молодости - шапочно, конечно. Представьте себе, что я почувствовала, столкнувшись с ним на этом курорте, где он изображал из себя мученика нацизма! К счастью, он меня не узнал. Кто помнит всех молоденьких студенток, приходивших на литературные вечера? Я-то узнала его сразу, хотя с тех пор прошло тридцать лет. Если хотите, я решила, что это перст судьбы. Он ушёл от суда, сменив имя и выдумав себе новую биографию, но от меня он уйти не мог. Вам интересно знать, колебалась ли я, что я чувствовала, когда собиралась убить человека? Я боялась, что не смогу, но это оказалось просто. К сожалению, слишком просто. Возможно, потому, что Стоуна трудно было назвать человеком.

- Untermensch, - обронил Ковальский, почёсывая голову под шёлковой шапочкой. - Мне бы хотелось, чтобы вы обо всём рассказали комиссару Лакану.

Учтиво открывая дверь перед профессором Рипли дверь, он заметил:

- А всё-таки жаль... Литературные колонки он писал неплохие.


8. Эпилог


- Вот и новости. Ванессу Рипли полностью оправдали, - Джереми Солгрейв опустил на колени развёрнутую газету и вытянул ноги в сторону камина. За окном стояла именно та погода, которая бывает в Лондоне в октябре - мелкая дождливая морось. Правда, со времён их молодости воздух стал значительно прозрачнее - после того, как во всём городе печное отопление заменили газовым, оставив, собственно, лишь камины ради верности традициям. Ковальский сидел напротив, кутаясь в любезно предложенный ему шерстяной плед. Под старость он стал зябким.

- Во Франции она теперь, наверное, героиня? - полюбопытствовал он.

- Ещё бы. На выходе из зала суда её встретили цветами. Тут даже фото есть.

- Интересно, - произнёс Ковальский, глядя в пламя камина, - напишут ли в литературных справочниках, что Азария Стоун был убит куском масла? Было бы досадным упущением умолчать о таком завершении такой карьеры.

- Мистер Ковальский, - подал голос молодой человек лет двадцати пяти, сидевший в кресле с ногами. Темноволосый и плотный, с очень красными щеками, он поразительно походил на своего отца. Излишне говорить, что это был Роджер Солгрейв, недавно устроившийся на работу помощником библиотекаря. - Мистер Ковальский, но ведь вы всё-таки блефовали? Полковник Кейн ведь на самом деле ничего не видел из погреба?

Ковальский заулыбался, и морщины вокруг его подведённых глаз собрались лучиками.

- Ну конечно, блефовал. Для того, чтобы что-то оттуда заметить, надо в нужный момент подняться по ступенькам и не быть пьяным в дупель.

- Значит, вы сами догадались про масло?

- Естественно. Это треклятое масло всё время вываливалось из холодильника, когда я пытался найти лёд, и я ещё тогда обратил внимание, какое оно твёрдое. Полиция с ума сошла, разыскивая орудие убийства. А орудие было у них под самым носом, на столе! Проломив голову Стоуну, очаровательная Ванесса просто сняла с масла бумагу и положила его в маслёнку на стол. День стоял жаркий, и к тому моменту, когда явились полицейские, масло уже растаяло. Обёртку она, наверное, сожгла у себя в комнате, в пепельнице. Может быть, как раз этот дым и учуяла мадам Дюшан сверху - Кейн-то пил в погребе, а стало быть, не мог курить на балконе второго этажа.

Сыщик подтянул на коленях плед и тихонько засмеялся.

- Поэтому Стоун и позволил себя убить, как баран. Никто не увидит угрозы в брикете масла, вынутом из морозилки. Тем более что он не узнал её - мало ли молодёжи ему встречалось тридцать лет назад.

- Знаете, что меня больше всего изумляет в этой истории? - сказал Солгрейв-старший. - Ваша реакция, Винни. Человек, которого считали еврейским беженцем, оказывается бывшим нацистом, а вы принимаете это, как будто так и надо! Как будто после понедельника наступил вторник! Неужели вы и об этом догадывались заранее?

- Вы преувеличиваете мои способности, Джереми, - Ковальский пошарил под пледом и выудил из бог знает какого кармана сигару. - Дайте огонька. Я не пророк, чтобы догадываться о таких вещах. Просто Лемке - или теперь стоит говорить "Стоун"? - мне очень не нравился. Это был человек, который кого-то или чего-то панически боялся, а трусов я на дух не переношу. Вот и всё.

- Но зачем вы его дразнили на еврейскую тему? - воскликнул бывший полицейский инспектор. Синие глаза Ковальского вспыхнули из-под набрякших век молодо и озорно, как у подростка.

- Имею право. Моя матушка в девичестве носила фамилию Лейбович. Правда, глядя на мой нос, в это сложно поверить, но чего только не выкинет наследственность! Люди и в самом деле часто не то, чем они кажутся.


<


Поблагодарить автора: https://money.yandex.ru/to/410012412017525