Среди вероятностных миров, порождаемых Искажённым Миром, один в точности похож на наш мир; другой похож на наш мир во всём, кроме одной единственной частности, третий похож на наш мир во всём, кроме двух частностей, и так далее.
Роберт Шекли
Предисловие
Телефон дёргался. Я знал, что это Аптекарь и только поэтому взял трубку. Мне не хотелось разговаривать.
- Ты странно выглядишь. У тебя есть что-нибудь от грусти? - спросил Аптекарь.
- Почему - "от грусти"? И что?
- Всё, что угодно. Аккорд от грусти, человек от грусти, поезд от грусти, книга от грусти. Почтовая открытка, мороженое, водопад, звездопад, шоколад, снег. Что-нибудь от грусти. Должно же что-то от неё быть.
- У меня ничего сейчас нет... - я не обманывал, у меня действительно ничего не было.
- Хочешь, я подарю тебе что-нибудь?
- А что у тебя есть? От грусти?
- Всё, - ответил Аптекарь.
***
Вечерело. Третье солнце прочухалось из-за грязных крыш и кольнуло в глаз. Я вздохнул и подвинулся вместе со стулом. Нельзя сказать, что мне нравился вид из окна, но пассивному адепту почти уничтоженного ордена Мэри Бойс комнату получше было не сыскать. С другой стороны, в грязи хорошо путались следы, когда приходилось удирать от погромов и облав.
Здание затряслось и со стен посыпались обои.
- Поганая шлюха! Твой ублюдок провонял своей зелёной слизью все полотенца! Когда наконец этот иммигрант занюханный снимет вам жильё? Мне стыдно перед соседями! - мать-одиночка, ютившаяся в маленькой квартирке вдвоём с дочерью Юкой, начала обычный скандал.
Юка недавно родила маленького зелёного прикса, впрочем унаследовавшего не только цвет отца, но и голубые глаза коренной расы планеты. Я иногда брал младенца к себе, чтобы дать уставшей девушке немного поспать. Приксы не пахли - это было обычное предубеждение. Когда малыш смеялся, а веселился он постоянно, на зелёной коже набухали почки джассов, превращались в разноцветные шарики и, быстро созрев, отрывались и летали по комнате. Сталкиваясь, они взрывались и начинали играть. Музыка приксов не каждому попадала в слух, но мне нравилось с ними разговаривать. Работы у них никогда не было, потому что правительственная программа притока мойщиков посуды в многочисленные антисанитарные кафе не учитывала развитие робототехники. Иммигранты продолжали приезжать, хотя владельцы забегаловок предпочитали поставить автомат, чтобы отмазаться от инспекций, но никогда его не включали. Роботы мыли плохо и всё время били тарелки. В листовках постоянно писали о случаях отравлений разной тяжести и последствий. Слюна и плевки представителей четырнадцати рас в сочетании с керамикой иногда вызывали токсичные реакции. Многие предпочитали питаться с газеты, что только помогало правящей партии и её акулёнышам. Население автоматически свинцевалось политическими статейками вместе с едой.
Соседки продолжали ругаться.
Третье солнце окончательно заняло окно, распихав лучами слабенькие, далёкие звёзды.
Меня выворотило на улицу. Воздух был красным.
Кинув динарий в руку бомжа, удобно устроившегося на мусорном контейнере, я подождал, когда он слезет, поднял крышку и нырнул в вонючий мрак. Это был самый быстрый способ добраться до дискотеки, находившейся в другой части города. На улицах всегда были пробки, к тому же мне не хотелось нарваться на патруль. Полицейские были настолько коррумпированны, что ленились проверять каждый сливной жёлоб, а на поверхности их было не сосчитать.
Последние пятнадцать километров пришлось пробежать проулками, но мне повезло.
У входа - заляпанной краской, ржавой двери с псевдоэлектронным замком, сидел на камне жирный охранник, скучающе рассматривая прохожих и пережёвывая бутерброд. Я молча остановился на расстоянии около пяти шагов. Цербер лениво выставил щуп, я расширил зрачки и позволил заглянуть в себя. Вероисповедание был обязан предъявлять каждый зарегистрированный гражданин.
- Пожиратель огня, чтоб тебя слизнем задавило... Пропуск есть? - охранник говорил, не вынимая бутерброд из зубов. Смотреть на него было противно.
Я достал из рюкзака порядком занюханную книгу Ницше и протянул церберу. Пропуска у меня не было.
Нахально морщась, он вырвал несколько листов, движением двух пальцев скрутил джойнт и скурил его в одну затяжку.
- Проходи, - выплюнул он, с наслаждением закрывая глаз, чтобы лучше просвинцевать буквы, втянутые с дымом.
Ницше он явно не собирался отдавать обратно. Обложка с позолоченным заглавием "Так говорил З..." - слишком дорогая плата за вход, но сегодня мне не хотелось торговаться.
Я застегнул рюкзак, в нём лежала флейта, ноты и ещё один Ницше. Заначка на обратную дорогу. Полицейские с удовольствием свинцевались, когда видели, что динарий у задержанного нет.
Охранник стукнул замок, он завизжал и открылся. Я спустился по раздолбанным ступенькам и проник в тёмный, пропахший шрифтом и потом зал.
Музыка била в лоб. Я выругался и полез в карман за пластырем. Заклеив лоб и немного успокоившись, я начал пробираться между подпрыгивающими и упавшими на пол любителями штарккора, стараясь ни на кого не наступать. Мне нужна была зелёная дверь. Я уже приметил её в дальнем углу, когда кто-то, грубо схватив меня за плечо, заплевал прямо в ухо перегаром, состоящим из букв и незаконченных фраз: "О... Сы... н... Он любит тебя... я... я... я... Найди дорогу к нему... Вернись, овца, потерявшая свет..."
Парень был здоровый, засвинцованный по самые уши, он крепко держал меня и тыкал в лицо обычным атрибутом мегаевангелистов - перекрёстком.
Я открыл зрачки и немного выпустил огонь. Мегаевангелист отпустил меня и отстал. Я не мог сделать ему ничего дурного. Малочисленные последователи Зороа, предсказавшего рождение Сына, верили в него, но придерживались только концепции любви, мало отражённой в многочисленных трактовках потерянных проповедей.
Учение Зороа не было запрещённым, но и не пользовалось популярностью. В цивилизованных галактиках войны начинались постоянно, так как правительства сталкивались, срывая со лбов пластыри, за каждый занюханный динарий. Перекрёсток торжественно устанавливали на сдавшихся планетах, но через несколько световых мгновений туда уже рвались засвинцованные вдрызг Единственной книгой Ка полчища, чтобы прикатить на пепелище свой символ - полукруг. Когда-то многочисленные последователи Джэ, с их неприятием идеи сопротивления злу, оставались только в подполье. У них не было легального статуса на планетах Соединённого обьединения. Я, как пассивный адепт синего огня, мог хотя бы иногда перемещаться по поверхности. Полицейские нас не любили, но всё-таки брали взятки, а бурдиков Джэ уничтожали сразу. Неспособные к войне вызывали у них особенную неприязнь. Впрочем, все четырнадцать рас дружно ненавидели друг друга, засвинцованные предрассудками и зазомбированные поговорками.
Я приблизился к зелёной двери, поменявшей своё место за время общения с перекрёсточником. Теперь она была в другом углу. Рядом веселились манихейцы, исказившие слова пророка и воспевшие в ереси необходимость тени. Многие из них жались к сатанистам.
Пробравшись сквозь ухмыляющиеся щупальца и придирки, я положил руку на дверь. Зелёный свет проник в ладонь и растворился в синем. Возникший из слияния цвет - цвет запрещённой музыки был паролем входа. Дверь открылась. Пройдя пару километров плохо освещёнными, пыльными коридорами, я остановился у входа в нишу над которой поблескивал камень-оберег.
- Давно что-то тебя не видел. Проблемы? - камень заёрзал в своём гнезде, устраиваясь поудобнее.
- Привет. Работать приходилось. Ты что, про новое постановление не слыхал? - я вздохнул.
Камень скучал и никогда не упускал возможности поболтать.
- Кирилл, да откуда мне услышать? Ребята уже две недели песни поют. Никто наверх не ходит. Что за постановление?
- О борьбе с тунеядством. Партия защиты животных пробила в конгресс. У них уже давно в программе был пункт о свободе. "Всех лабораторных крыс - на волю!"
- И что? Неужели конгресс это проглотил? - камень пустил зайчика, показывая неподдельный интерес.
- Выпустили. Они естественно передохли сразу, а теперь все тунеядцы в обязательном порядке убирают трупы крыс с улиц, чтобы сохранить санитарно-гигиеническое лицо города. А твои-то что не выходят?
В гроте за камнем, сейчас невидимым и не пропускающим звуки наружу, тусовались музыканты, восстанавливающие по памяти и обрывкам уцелевших записей песни группы "Ленинград", запрещённой специальным указом ещё в конце прошлого светового столетия.
- Нильс витамин Цэ достал порошковый. Они уже неделю нюхают и поют. Меня тоже угостили. Хорошая вещь и для иммунитета полезно. Видишь, как меня засверкало? - камень несколько раз перевернулся, хвастаясь переливами, - Зайдёшь?
- Нет. Хотя хочется конечно. Но ведь застряну на несколько дней, как в прошлый раз. На флейте буду подыгрывать. А меня ждут. Давно не собирались...
- Уходишь уже?
- Да. Привет передавай!
- Слава труду! - камень захихикал и добавил несколько слов, значения которых я не уловил. Музыканты обычно специально разучивали устарелый слэнг, чтобы не только петь тексты, но и впитывать о чём речь. Нильса я понимал не всегда.
Пройдя ещё несколько коридоров, я подошёл к проходу в театр. Здесь мы собирались для репетиций. Дисков "Аквариум" почти не осталось, но мы играли те композиции, которые удавалось достать. Звуковые оригиналы приходилось уничтожать сразу же после прослушивания. Чёрный рынок планеты был насыщен запретной музыкой, но некоторые вещи было особенно опасно и хранить, и покупать.
На глухой стене арки входа корявыми буквами было написано: "ECTO 3". Я достал балончик с краской, исправил "3" на "1" и стена пропустила меня внутрь.
Что-то изменилось.
Игорь настраивал гитару, а Ханс рисовал грязно-унылую картину на полу, периодически раздвигая водоросли и морскую капусту.
- Это ты... - Игорь дёргал одну и ту же струну.
- Что так тихо? А где Кэйти и Джамаль? - я уже чувствовал, что не хочу этого знать.
- Убили его... Убили Джамаля...
Слова Игоря совпали с резким звуком порванной струны.
Я опустился прямо на кусок корала, выронив рюкзак. Он тут же ушёл в глубину.
- Как убили? - мне казалось, что потолок сдвинулся и исчез, а звёзды сейчас покажутся и подтвердят, что всё это - только дурной сон.
- Полицейские... Ты же не знаешь... Он за Кэйти пошёл... - Ханс бросил рисовать, сел рядом прямо на капусту и продолжил, - а ему на поверхность было нельзя, он ведь будрик, ну и попал на патруль. Кирилл, я наверно тоже скоро уйду...
- Ты с ума сошёл! Сиди тут... Я всё принёс, просто не успел раньше... Эта идиотская работа...
Я выудил рюкзак и, вытащив стопку пожелтевших нот, протянул ему. Руки тряслись.
Ханс равнодушно посмотрел на ноты и заплакал. Я не знал ни что сказать, ни что сделать, поэтому просто скрутил джойнт из какой-то страницы и, подпалив взглядом, отдал ему. Про Кэйти можно было уже не спрашивать. Нас осталось трое.
Мы сидели и молчали, а водоросли росли вокруг и из стен в тон нашим мыслям текла смола.
- Ахтунг! Тараканы идут! Всем покинуть убежище! Ахтунг! Тараканы! - крик аварийки телепатически ударил в мозг.
Мы с Игорем вскочили и, подхватив Ханса, бросились к потайной норе.
- Ноты, я не оставлю им ноты, - стонал Ханс, но времени больше не было. Я успел только сунуть в карман флейту, рюкзак в проход всё равно бы не пролез.
Мы ринулись в узкую щель, испуганные скумбрии путались между ног, а тараканы уже рвались в пробитую дыру. Я пропустил ребят, Игорь тащил Ханса, тот всё ещё плакал и самостоятельно бежать не мог. Остановившись, я повернулся к спасительному выходу спиной и, расширив зрачки до предела, выбросил пламя. Тараканы захрустели и на мгновение застопорились. Но их было слишком много. Выпустив ещё несколько струй огня, я бросился в нору. Всё-таки немного задержать тараканов мне удалось. Я догнал ребят уже в основном туннеле. Мы мчались, наталкивались на других нелегалов, неприкосновенных, приксов, будриков и меломанов.
Тараканы занимали целые районы, пожирая и уничтожая всё. Правительство консервировало заражённую тараканами территорию колючей проволокой и ставило охрану, вооружённую химическими снайперскими винтовками. Но тараканы всегда находили способ удрать из карантина. Впереди уже виделся свет. Красное солнце, третье, самое тёплое из солнц системы. Это была наша надежда и тараканья смерть. Они не стали бы преследовать нас снаружи.
Впереди кто-то страшно закричал.
Мы уже выскочили и сразу же очутились в мясорубке. Полицейские. Они ждали нас у выхода.
Что было дальше я помню смутно. Нелегалов и будриков рубили топорами, остальных волокли в клетки. Воздух был красным и, смешиваясь в химических реакциях, бурлила и гноилась на камнях слизь и кровь.
Полицейский схватил Ханса и поднял топор. Меня оттащили в сторону. Я отбивался, но хват щупалец был крепким. Игорь, одним прыжком обойдя трёх приксов, бросился к Хансу и, оторвав его от полицейского, подставил себя под топор.
- Беги же... беги... - успел он крикнуть и упал.
Мой взгляд полыхнул синим. Щупальца полицейского обожгло и я вырвался. К Хансу уже приближался целый отряд. Я заметил мусорный контейнер у стены и, схватив Ханса, потащил его. Полицейских, стоявших на пути, я сжёг. Мы спрыгнули в контейнер в последний момент. Кто-то бросил гранату и он взорвался у нас за спиной. Но мы уже закрутились в сливной жёлоб.
Я привёл Ханса к себе. Третье солнце медленно опускалось, когда мы вошли в комнату и я хотел заслонить окно от жёлтых ночных теней.
- Не надо. Не закрывай, - Ханс уселся на пол и заплакал.
Кто-то тихонько поскрёбся в дверь.
- Я почувствовала, что ты вернулся... - Юка смотрела на меня и в глазах её плескался прошедший день, - Кирилл, ты не видел моего прикса? Он сегодня в ваших катакомбах играл джасс...
- А где малыш? - я не знал, что ей ответить.
- Спит. Я всё видела по экрану. По всем каналам показывали. Это была правительственная акция по борьбе... Скажи мне, Кирилл...
- Я не видел его. Может быть он тоже сумел убежать...
Юка опустилась на пол рядом с Хансом, он обнял её за плечо и слёзы их смешались, падая вниз со звоном разбивающегося стекла.
Резко подвинув от окна стол, я отодрал присохшую половицу и вытащил потрёпанную тетрадь. Кто-то записал на ней блюзы. Я купил её много лет назад на чёрном рынке у одного знакомого, но никто из нас не знал, как их правильно играть.
Я положил тетрадь Хансу на колени и он прижал её к себе свободной рукой.
- Мне кажется, я смогу это сыграть... блюз... - прошептал Ханс.
- Ты сможешь, я чувствую, что ты сможешь, - я оставил их плакать вдвоём и вылез на крышу через окно.
В жёлтом небе появились звёзды. Слёз не было, но почему-то звёзды дрожали в глазах. Я достал из кармана флейту и телефон, а потом долго сидел на грязной крыше и флейта лежала у меня на коленях.
Мне нужен был Аптекарь, но он не звонил.
Мне очень нужен был Аптекарь, но у меня не было ни слёз, ни слов.
И тогда я закричал.
***
Аптекарь смотрел на Кирилла. Он знал почему дрожат звёзды, где граница зла, а также, когда и кому нужно позвонить.