# Тропа миров

Аноним L++

текущее продолжение

-- 1. Дурочка


К Громовым я просто-напросто напросилась. Ева обмолвилась, что родители с Пригодиными уехали в леса - "побегать, поваляться в последнем снегу".

В снегу? В Москве снега не осталось,   первое тепло уже высушило улицы и тротуары;  первое тепло уже намекало про лето, про летнее солнце, про летние луга, про горячий у моря песок...

Побегать? Босиком, что ли?

- А вы? - спросила я.

Тина поёжилась:

- Да они - с сыном... Он себя плохо ещё контролирует... Старшим-то что, а нам, маленьким девочкам,  жутко.

Никак не привыкну. Жутко стало самой.  Однако... Это же значит, что Ирины Дмитриевной у них дома не будет...

- Слушай, - тогда сказала я, - а покажи своего Кранаха!

Девчонки переглянулись, и Тина ответила:

- Поехали.

На место водителя Ева тётушку не пустила: чай, не заполночь, ГАИ не спит. Сама она водила своего тигра  на коротком поводке и  предельно бережно. Да и встречные-поперечные с чудовищем за полмиллиона долларов связываться опасались. Так что добрались до места мы вполне комфортно.

Я уже знала, что они живут в центре, но чтоб настолько... Кузнецкий Мост.  До ЦУМа пешком и неспешно - минут десять, до Лубянки - не больше, до Кремля... ну, пятнадцать... Когда-то это было доходным домом, потом - коммуналкой, теперь стало... Заповедником, что ли... По крайней мере майбах девчонок  здесь особо не выделялся - среди своих он был здесь. Да и не пускали сюда чужих - вход во двор неброско изнутри перекрывал шлагбаум,  охрана.

- Квартира моим родителям досталась... - и Тина как-то двусмысленно улыбнулась, - по наследству. В девяностые попытались нас выселить... - и она опять скривила губки. - Раз попытались и больше потом не стали.

- Квартира? Уже тогда? Не комната?

- Нет,   коммуналку расселили ещё до нас. Для другой... принцессы.

Странно прозвучало последнее слово - совсем без насмешки или сарказма. Словно бы - повседневным термином.


Особой роскоши внутри не было - удобно, красиво, функционально. Зато не тесно. Девчонки  похвастались   своими спальнями, ещё имелись спальня родителей, будуар матери, кабинет отца, гостевая, гостиная... Впрочем,  в комнаты старших меня не пустили - заперто. Да мне хватило гостиной, потому что картины в ней...

- Но это же не может быть Врубелем! - запротестовала я. Потому что не Врубелем это быть не могло.

- А вон то - не может быть Шагалом, а вон то - Гончаровой. А вот это - Чюрлёнисом...

- Кто она? - никак не могла отвлечься от Врубеля я.

Да можно было и не спрашивать. Карее пятнышко в зрачке сомнений не оставляло. Однако на полотне пятнышком оно не казалось - оно казалось карим провалом.

- Бабушка. Прабабка, если точнее, - ответила Тина. - Графиня. У нас всё детство при ней прошло. Она погибла только  в 91-ом...

- А мне - пра-прабабка, - добавила Ева. - Представляешь, погибнуть в бою в сто десять лет... А здесь ей двадцать три.

- Она её больше любила, - пожаловалась Тина.

Но я не стала заморачивать голову их семейными отношениями, я не могла отвести взгляда от портрета:

- Но ведь все его картины - наперечёт!

- Да,   в клинике, на людях   он  тогда писал и переписывал, исправлял и снова переписывал "Азраил".  Его убеждали: нужен натурщик, ему предлагали найти...

- Кто предлагал? Она? - кивнула я на портрет.

- Она говорила,- ответила Ева, - что как-то и Они заглядывали... Но он твердил:   у меня есть я, и мне - хватит...  А она...  Да всё равно его бессонница мучила!..  А она  потом уже, уже  мне  говорила: "Кто б мне сказал, что тот год  был вершиной счастья моего!"... Ещё она говорила:   "Кто б мне сказал, что это и было - счастье."  И еще: "Смотри, не обознайся, смотри, не прозевай своё!"

- Она была -  с ним?!

- Нет, с прадедом, с пра-прадедом, то есть - с графом Александром. Он погибнет в японскую под Порт-Артуром. В 903-ьем  они доживали  последние месяцы вместе.

- А художнику... Помочь, подлечить художника натурщица ваша  не могла?

- Как бы не наоборот... Бабушка подозревала, что Рыжая ему пару своих рисунков показала...

- И - превзойти?!

- Хотя бы - сравняться. Помнишь, есть легенда, что однажды кто-то зашел в мастерскую Врубеля совсем уже перед выставкой и увидел нечеловечески прекрасного Демона... Но художник  попытался и ещё улучшить... И стало, как сейчас.


Рисунок школы Кранаха висел в гостевой.

- Почему не у тебя? - удивилась я.

- Что-то неладно с ним, - пожала плечами Тина, - тревожит по ночам, засыпать тяжело стало. И сны  стали... какими-то чересчур уж  яркими...  А это бабушкина комната была - отсюда ничего не вырвется.

- Тёмная комната? - вспомнила термин я.

- Ну что ты! Как бы она сама здесь тогда выживала? Здесь другое, здесь защита, а не ограничение.

Что-то добавила ещё и Ева, но я не прислушивалась - я смотрела, смотрела, смотрела... В северном Возрождении мне ближе не гении, а их наследники. Гении показали, что Земля - это творение Неба, что Вечность - она состоит из мгновений, что Христос - он жил среди людей, среди нас,  что, может, неузнанный,  бродит меж нас и ныне. Вот следом мастера и начали пристально разглядывать нашу ежедневную жизнь - как ежедневное чудо. Разглядывать её, удивляться ей,  любоваться ею, разрисовывать её... Вот и  в этом Эдеме был не ужас измены, а... А вкус райского яблока. Не последний миг бессмертия, а бессмертие мига. Очередного, одного из - из нескончаемой их череды, что растворенных в прошлом, что в неуничтожимом  будущем.  Вне предчувствий греха, смерти, Ада...

Остро захотелось рисунок - себе, в свою комнату. "Дарёное не дарят", - всплыла в памяти детская поговорка.

- Хочешь фокус?  - заметила, что я отвлеклась, Евдокия.

- Нет, - отказалась от суетного я.

- А удивиться? - подзудила Устинья.

- Ещё? Думаете, получится?

"После Врубеля? После мгновений в Эдеме?"

- Садись в бабушкино кресло!

Кресло стояло перед туалетным столиком, перед большим зеркалом.

Села. Наверное, оно было из времён, когда прабабушка Тины жила в позапрошлой нашей стране - в царской России. Необычно было сидеть в нём - как-то незнакомо удобно.

- Теперь смотри через зеркало на рисунок.

Да, отсюда  его не заслоняло ничего. Чуть далековато, разве что.

- Приглядись к деревьям.

На горизонте художник рассмотрел нечто вроде ёлки, а ближе...  Яблоня ни одним листочком не заслоняло его - его лиственного взрыва, его солнечной лёгкости. С другой стороны яблони в небе летели птицы, а над деревом не было ничего, только словно бы нависало соблазном яблоко.

- Ничего не напоминает?

Напоминает... Да нет же! Оно слишком переполнено светом, в нём совсем нет сумеречности! В нём нет застывшей вековечности - оно всё словно из мгновенностей импрессионистов, оно...

Я  рассмотрела летящую в его ветвях бабочку, услышала ветер, почувствовала запахи незнакомых цветов...

- Есть! - сзади выкрикнула Ева.

Я оглянулась...

- "Обманули дурака на четыре кулака", - вспомнилась ещё одна детская поговорка.

- Обманули дурочку на четыре курочки! - засмеялась Тина.


Сразу за лёгкими  тенями эдемского дерева возвышались сумеречные деревья.


-- 2. Одинокая поляна Эдема


- Не стыдно?! - закричала я.

- Стыдно, у кого видно, - отговорилась Ева.

- А как с совестью?! - почуяв её слабость, обернулась  к ней и... и  заткнулась.

Она оглядывала себя:

- Светлые Богини, что это на мне?!

А я  с некоторым ужасом взглянула на себя.  Нет, у меня всё нормально -  памятный по прошлому посещению тёмно-зелёный колет, кипенно-белая  рубашка под ним, плотные, облегающие штаны, высокие - до середины бедра, сапоги. На левом запястье - браслет, на пальцах - перстни, в ушах  чувствовались тяжёлые серьги, шею холодило ожерелье... Вроде бы, то же самое - из прошлого. И кинжал, притороченный к левому бедру - тоже из прошлого. Пожалуй,  во всём этом можно и на конную охоту, можно и на какой-нибудь не слишком официальный приём.

Перевела взгляд на Тину. Она была  мне под стать, разве что цвета её были - не отсветами малахита, а оттенками тёмного мёда, да её кинжал был справа.

А вот Ева...

- Меньше, племянница,  завидовать надо было, - с открытой завистью выговорила тётушка. - Киппока это.

- Это?!

Ева вскинула руки, выгнулась - ленты киппоки послушно взлетели, неспешно выявив  руки, и опали. Ленты киппоки опали и чуть разошлись, почти совсем  раскрыв грудь...

- Во стыдобище... - выговорила племянница. - Придумают же некоторые, - повернувшись, взглянула она на меня.

Она повернулась, и грудь укрылась, но чуть ли не до пояса обнажилась нога...

- Ох... - чуть ли не запричитала Устинья. - Как же я по ней соскучилась! У нас же  один размер - давай меняться!

- Фигушки! - обхватила себя руками Евдокия.

- Да нельзя, конечно, - горестно вздохнула старшая: - Дадено ведь. Перечить здесь по пустякам... - и опять взорвалась: -  Но разве это пустяк?!

- "Здесь"?! - взорвалась я: - Как вы посмели играть мною?!

- Прости меня, - тихо отозвалась девушка в киппоке.

- Ударь меня, - сделала шаг вперёд девушка в колете.

Не знаю, что бы я сделала, если бы они попытались оправдываться, а так -  только хлестанула по щеке одну и обняла другую.

- Мир? - потёрла рукой щеку себе Тина.

- Мир? - потёрлась губами по моей щеке Ева.

Я высвободилась.

- Почему?

- Сестра проговорилась, что на тропу тебя через зеркало вытолкнула.

- А нас всё "берегут"!

- И тебя Сафо ждёт!

- А с ними  - нельзя: обещала - делай!

- Да не обещала я!

- Ты не отказалась...

Где-то этот аргумент уже  слышала...

- ...А тут - рисунок...

- ...Который, если   не оттуда, так из по соседству.

- И бабушкино зеркало!

- Ладно, - выдохнула, я: - Мир.


Мир вокруг резко делился на две части: вокруг древа  - залитая летним солнцем поляна,   ласковые травы и цветы, цветы; в вышине играющие друг с другом птицы,  ниже - бабочки,   а дальше...

Дальше из голой земли рваной стеной выпростались колючки, за которыми - темнел заляпанный пятнами  пожухлой листвы лес. Вечная осень?

И никак не удавалось проследить, увидеть, разобрать, как, когда, в какой миг вечности, в какой сантиметр пространства бездонное синее небо сменялось беспросветными серыми облаками.

И у нас - кругом стрекотало, свиристело, чирикало, а там - всё молчало.

У нас порхало, трепетало, там - разве что очередной мёртвый листок отрывался от какого-то дерева и падал, падал...

- Островок безопасности? - пробормотала Тина. - Удобно.

- А как же я в этом - через колючки? - пробормотала Ева.

- Просто, - отвернулась я от предъадья и пошла играть с бабочками.

- Ткань киппоки изготовлена из эленийского шёлка, армированного   нитями атродиума. Шестьсот лет без особого ущерба! На ней не удерживаются ни сибирские клещи, ни слизняки с Пандоры, ни вши, ни блохи средневековья. Она сама поддерживает  естественный термобаланс - не продрогнешь под Оймяконом, не сваришься   в Сахаре.  Держит укус гюрзы и выстрел в упор гракххского арбалета, - Тина вздохнула: - Количество гойш ограничивалось именно ею: спустя четыреста лет после Разлома  благодаря Ровду атродиум синтезировать сумели, но   эленийскому шёлку замену не нашли.

- Вспомнила! Киппоку же можно склеить в боевой скафандр.

- Да, великие Супортов и Гольдини заложили в неё и эту  возможность. Так, начнём. Мизинцем левой руки выделяешь лоскут сердцевины... Делай!  - и довольное хихиканье тётушки: - Вечером передашь наставнице покоя - одна плеть!

- За что?!

- За непонимание базовой терминологии: лоскут не сердца - сердцевины! - двойное хихиканье: кажется, со второй попытки племянница нашла нужное... - Не расстраивайся: девяносто пять процентов послушниц тут целуется с плёткой. У тамошнего русского, видишь ли, созвучие ещё большее.

- А ты?

- Уста была лучшей... Так, дальше: указательным пальцем левой руки отсчитываешь влево третий лоскут и скользишь им вниз на длину ладони... Да нету, нет под киппокой белья! Смачиваешь слюной указательный палец правой руки и ставишь им влажную  точку соприкосновения...

Я перестала прислушиваться. Под моим боевым нарядом белья не было тоже. Да и кто ходит в белье по Эдему?! Даже, если это была всего лишь  одна-единственная полянка из него... Девчонкам понадобится минут пятнадцать  - мне хватит! Я сдёрнула колет.

- Эй?.. - послышалось от строгой тёти Устиньи.

- Да пусть её... - Ева меня поняла лучше. - Не отвлекайся - дальше!

Они и вправду в четверть часа уложились, а я... Мне не хватило... Это как в детстве - в постели  у мамы после тёмной ночи, как в прозрачном море после всех этих прудов и бассейнов, это, как после какой-нибудь долгой бестолковой поездки - дома, у ещё не распакованных чемоданов  сесть с кофе...


- Одевайся...

- Не хочу, - пробормотала я и начала натягивать штаны. - Как же я теперь  буду скучать!

- Как, наверное,   я по ночному небу Гессы, - вздохнула Уста, - под вашими "звёздами"... Только Луна и спасает...

- Там же никакой луны не было?

- Там никакое пылевое облако не заслоняло скопления светил центра Галактики. До которого - вшестеро  ближе... Они его называют Сердце Неба.

- Пошли? - предложила Ева. Стянутая киппока и в самом деле напоминала серебристый скафандр.  Без шлема, разве что.

- Пошли, - расправила я кружева манжет, поправила перевязь с кинжалом.

- Драконий? - Тина тоже огладила свою дагу и чуть выдвинула лезвие... Оно было антрацитно-чёрным. - Привет, подружка.

- А ты? - спросила я самую младшую. - Совсем без оружия?

- Не думаю, - покачала головой она.

- Думаешь?.. - непонятно спросила её тётушка.

- Там посмотрим, - махнула в сторону леса племянница и с непонятной нежностью добавила: - Почти уверена.

- И что нас ждёт? - обе повернулись ко мне.

Я не стала спрашивать, про что уверена она, я ответила им:

- Поначалу - ваши звери. С которыми каждый должен справиться сам. Сама.

--


-- 3. Звери


Светлую поляну Эдема мы покидали ползком, на спинах, приподнимая колючие сучья метровыми рогульками, вырезанными из таких же колючих веток. Девчонки не разочаровали - обошлось без порезов.

- Как змеи, - проворчала, поднимаясь Ева.

- Как ящерки, - не согласилась я.

- Как мы с Ровдом, - завспоминалось Тине про Гессу, про Усту, и она опять вздохнула, глядя, как её племянница отряхивает скафандр киппоки. Не особо это требовалось: сухие травинки, паутина, даже пыль - ничто не удерживалось на эленийском шёлке, всё соскальзывало просто от движений хозяйки.

- Помоги, - повернулась я спиной к Тине.

- Давай, - согласилась она. И тут же закричала: - В сторону!..

Но я застыла...

Нет, это был не мой "ужик", это к нам ползла, невесомо скользя по пожухлой траве, анаконда.

- В сторону! - опять выкрикнула Тина.

Но я всё не могла шевельнуться... А думала, после Тропы, любимые страхи парализующий эффект потеряли - фигушки... Тина моими душевными терзаниями заморачиваться не стала: полшага вперёд, вертушка на 360° и сцепленными в замок кулаками - мне в плечо. Я отлетела. Упала.

Какой-то сучок расцарапал щеку. Немного помогло. По крайней мере уже начала разбирать всё окружающее, а не только пять-шесть метров надвигающейся змеи. Уже видела выхватившую кинжал одну девчонку, уже видела и другую. Ева на анаконду внимания не обращала - она оглядывала лес. Что-то искала? - нашла. И рванула туда...

А анаконда уже собралась в кольца всего в нескольких шагах от нас... От нас? На меня она и не смотрела. Её раздвоенный язык, как стрелка компаса брусок намагниченной стали, выцеливал Тину.

- Уйди!! - уже в голос заорала она.

Но сил у меня хватило только на то, чтобы вытащить свой кинжал.

Змея метнула своё тело в девчонку. Целью было её горло, но целью стала сама анаконда: Тина увернулась, всадила в неё чёрное лезвие даги, продёрнула его, вырвала, отпрыгнула...

Около метра змеиного хвоста на секунду оказалось совсем рядом со мной, и я кинжалом - весом всего тела! - попыталась пришпилить анаконду к земле. Земля мой кинжал и встретила.

Мелькнула мысль: "Бесплотная?!" Но тут "бесплотный" хвост заехал мне по рёбрам - меня отбросило.

Но, наконец, включились боевые рефлексы: при падении сгруппировалась, ушла в кувырок, вскочила.

- Уйди!

"Здесь каждый сам справляется со своими зверьми", - окончательно приняла я. Чужие - тебе недоступны. А вот ты, оказывается, доступна им. Я попятилась...

А Ева? А её чудовище?

Оглянулась и успела увидеть, как она вытаскивала руку из глубокого дупла раскидистого дуба, как она вытащила из дуба - меч. Я увидела, как она перехватила другой рукой ножны, чуть выдвинула лезвие, воздела над головой и закричала.

После такого крика обычно бросаются в объятия, а потом обморочно шепчут: "Как же я соскучилась!"

Ева же только опустила меч и поцеловала полуобнажённую сталь.

"Если для анаконды - кинжал, то кто будет равен её полуторнику?" - успела подумать я и тут же получила ответ: как всё грозовое небо заполняет грохот недалёкого грома - весь сумеречный лес заполнил рык близкого льва.

Но мне сразу стало не до него: я успела отпрянуть, и моя рысь промахнулась. Я побежала.

Что убежать не получится - уже выучила. Но драться со своей кошкой на виду у девчонок казалось почему-то постыдным. Впереди почудился просвет - рванула туда. Опушка и знакомая стена тёрна. Нет, вслепую продираться сквозь заросли больше не стала. Горло рыси перерезала перед ними, а потом сразу же увидела тропу. И вышла.

Неширокая прогалина, а далее круто вламывались в небо скалы... "Как на Гессе, - вспомнилось мне, - у холда Месх. Там, одна из таких скал прикрывает проход в лабиринт Полидегмона, а здесь...". А здесь у недалёкого пролома горел костёр.

От чёрной дыры разило Тьмой. Задохнулась, выровняла дыхание... Отвела, отодрала от неё взгляд. Вскинула руку и махнула древнему поэту, который встал у своего костерка и тоже замахал мне.

Прошла! Пришла.


-- 4. У костерка


- Опять? - дотронулся он до прорезанного рукава, до ещё не запёкшейся крови.

Там, у колючего барьера, рысь один раз оказалась быстрее меня, и рана ещё кровоточила.

Поморщилась: было больно.

- Разве я не убила её в прошлый раз?!

Он взглянул мне в глаза и, что-то рассмотрев, усмехнулся:

- Думаешь покончила с нею - в этот?

Отвернулся, пошёл к своей котомке, достал мыло:

- Иди, промой. Не хватало ещё здесь подхватить заражение... - и бросил тёмный брусок мне. - А я... займусь-ка я чаем.

- "Сладострастие"... - поёжившись, пробормотала я и пожаловалась: - А в моём мире мы с нею - лучшие подруги!

- "Сладострастие"? - нет. У твоей кошки - другая кличка.

Он из оплетённой бутыли плеснул воду в почерневший от сажи котелок.

- Больше, - посоветовала я.

Седой поэт покосился на меня и добавил.

- Ещё на порцию.

- О-о!

Но я не стала ждать расспросов - пошла к водопадику. Раз он сразу не сказал мне имя моего зверя, пусть и сам помучается! И всё-таки, кто она, моя кошка? - злоба, зависть, равнодушие? Вот, пока приводила в порядок себя да одежду, и перебирала людские пороки: гордыня, уныние, корыстолюбие? Нет, жадной никогда не была, унынием - не страдала, а гордыня? Какая ещё гордыня у бывшей проститутки! Да и за "гордость" у Данте отвечает лев.

И вспомнила удар грома - львиный рык на месте схватки... Как там у поэта Ада? -


...Навстречу вышел лев с подъятой гривой.

Он наступал как будто на меня,

От голода рыча освирепело,

И самый воздух страхом цепеня...

Успокоила себя: у Евы - меч. Но представила себе чудовище, способное так... так помяукать... вот уж вправду: воздух страхом цепеня...

И почему их до сих пор нет?! Может, уже ждут у костра? Заторопилась...

Нет, девчонок не было.

Опять оглянулась. Нет, только тёмная стена леса да беспросветно-серые тучи над ним.

- А анаконда? Анаконда - это что? - спросила я у Вергилия.

Да, он внял мне, и котелок на костре был полон. И под ним теперь не тлели сучья, а ясный, яростный жар давали чёрные куски каменного угля.

- Змея - зависть, чаще всего, - ответил он. И спросил: - Так ты не в одиночку?

- Мы втроём... - пробормотала я. - С подругами.

Зависть?! У гордячки Тины?..

А потом вспомнила: "...они, старшие, все - в одну капельку", а потом вспомнила: "...бабушка её больше любила...", а потом вспомнила: "... мои родители в горах погибли, мне и десяти не было. Меня сестра и вырастила"... И ещё: "...у меня уже есть сестра - ничего хорошего...".

Со мною всё моё детство был самый лучший на свете отец, всю мою юность, а она...

... И ещё вспомнила: "Что же мне делать, певцу и первенцу...". Я не знаю, что это такое - быть младшей сестрой, с самого рождения быть не первой... Я-то иногда мечтала о старшем брате...

- Никогда не понимал женщин, - произнёс извечную фразу предревний поэт. - Ревность же - она от неуверенности в себе. Как можешь быть неуверенной в своей красоте - ты?

Ревность? Рысь - это моя ревность?!

- А я красивая? - вдруг потребовала прямой лести я.

... вдруг потребовалось мне...

Поэт заулыбался...

- Тут прозой не скажешь, а я никогда не писал о любви... Впрочем, он же считал себя моим учеником... Вот:

...Такой восторг очам она несёт,

Что, встретясь с ней, ты обретаешь радость,

Которой непознавший не поймёт,

И словно бы от уст её идёт

Любовный дух, лиющий в сердце сладость,

Твердя душе: "Вздохни..." - и воздохнёт.

[Петрарка - А.Эфрос]

Вергилий встретился со мной взглядами, и... воздохнул.

Не выдержала и я - улыбнулась. Улыбнулась ему, отвернулась, пошла к костру - там в котле, на стенках начали накапливаться прозрачные пузырьки.

- Заварник, заварку! - потребовала у него.

Он отвернулся тоже, нагнулся к своей бездонной котомке, вынул... Формой это было в небольшой колокол, а ручку и носик образовывал пронзавший его дракон...

- Китайский? Откуда у тебя?

- Да заходил один... Путешественник. Подарил.

- Ты их всех встречаешь?

- И заварка... - он протянул плотный пузатый мешочек... - Их? Вас. Есть на мне такой оброк... Или такая награда... Ведь в лоне вечности, где час похож на час... - человек покачал головой: - Мы, люди, несовершенны... Даже после того, как перестаём людьми быть.

- А что лучше, где? - затаив дыхание, спросила я.

- Не знаю, девочка, - ненавистным словом назвал он меня, а я... мне стало только теплее. - Если б лучше было с вами, разве б мы уходили, а если б здесь, - он вздохнул, - разве бы мы так тосковали...

- Так... Долго?

- В лоне вечности нет времени, - улыбнулся вечный поэт.

- А что есть?! - ошарашило меня.

- Другая варианта. Другой термин. Брось... Ты не поймёшь. Никак.

- Нет, но...

Он поморщился...

- О, у тебя же по физике была пятёрка! В вашем микромире - помнишь? - тоже невозможные для понимания законы - одна голая математика. Например, что такое орбита электрона?

- Её нет, есть облако вероятностей... - вспомнила я.

- Вот-вот, сказать умное слово, термин придумать можно, а понять? Как понять, что, если ты знаешь, что он - точно в этой точке, то невозможно точно определить его скорость? Что невозможно определить, где он будет в следующее мгновение, лишь математически подсчитать вероятность его появления там или тут? А для вечности у вас даже никакой математики нет, нет даже терминологии. Брось.

Он вдруг напомнил мне нашего физика - тот бы сейчас ещё и по головке погладил!

Отвернулась и опять взглянула на опушку - стена леса и стена неба, и никого больше не было. Всё ещё - никого. Укутала заварник отходящим куском распластанной шкуры. Когда-то, вечность назад, это было лапой. Спросила:

- Кто это?

- Скорпихора, - и не давая мне продолжить расспросы, добавил: - Да не волнуйся так! Уж начальный тест твои ведьмочки пройдут!

- Ты?..

- Сосчитал. Подруги же - тебе ровесницы? А таких, кто вам - как раз в родители и русских при этом - знаю: бывает, заходят... Да и те - не первое уже поколение. Совсем не первое.

- Заходят? Они? А кто ещё?

- Да мало ли... Тут же не только воины Заставы блуждают... Вон, один ваш... странник... Представляешь, без меня даже туда повадился наведываться, - качнул он головой в сторону черноты, притаившейся за проломом.

- Наш?!

-Ты его должна знать:

День догорел на сфере той земли,

Где я искал путей и дней короче.

Там сумерки лиловые легли.

Меня там нет. Тропой подземной ночи

Схожу, скользя, уступом скользких скал.

Знакомый Ад глядит в пустые очи...


- Блок?

- Александр.

- Без тебя? Но как?!

- Да войти-то любой может, вот только найти потом дорогу обратно... вступить на неё...

- А он?

- А он... - хмыкнул Проводник, - находится каждый раз душа заблудшая, что его к истоку тропы выводит... И смотрит потом, как он выходит...

- Как?

- Странник. Ему доступны любые тропы, - он покачал головой: - Он-то выходит, а та, что провела его, остаётся... Она остаётся... Я раз застал...

- Странник? - не интересны мне были чужие души грешные! - А разве - не воин?

- Нет. Он отказался драться. Просто отказался. И, как ни странно, уцелел... Сам-то уцелел... Бродит теперь - по мирам и весям, по измерениям, отражениям и проекциям. Бродит... - и оборвал себя: - Разливай чай - вон твои вышли, - и покачал головой: - А ты ещё тревожилась... Вот уж... профи.

Я глянула. Они вышли ещё ближе меня - метров сто до нас оставалось, не более. У Тины через плечо были перевязаны кольца змеиной шкуры, а Ева небрежно восседала верхом на льве...

- Учись, как это делается, - опять хмыкнул Вергилий: - чтоб сразу, окончательно и навсегда.


-- 5. Соратницы


- Здравствуйте, Привратник, - обнажила кинжал, воткнула его в землю и опустилась на одно колено Тина.

- Здравствуйте, Привратник, - Ева соскользнула со своего зверя, перекинула с плеча меч, упёрла его остриё в землю и опустилась на колено рядом.

Вергилий принял преклонение. Он стоял над девчонками, опёршись на посох, но посох не выглядел старческой подпоркой - но был равен и чёрной даге, и  мечу в чёрных ножнах.

- Встаньте, леди, - девчонки поднялись. - Чай?

- Наверное, у нас на чаи нет времени, - покачала головой Ева.

Вергилий вздохнул, и я поняла его: ждёшь их, ждёшь, а им даже чай с тобой попить некогда!

- В вечности, времени - вечность, - помогла ему я. - Мне прошлый раз даже на выспаться хватило. Садитесь.

Они заколебались, надо было действовать быстро, но... Да что я?! - он сам предлагал разливать! Я сунула руку в его котомку. Нет, никакой ловушки не оказалось, и никто мне в пальцы зубами не вцепился, зато я сразу нащупала замшевый свёрток - вынула, развернула... Чашка...

Невесомый фарфор, просвечивающий фон и почти грубо выписанный на нём иероглиф...

- Садитесь!

Я вынула ещё чашку, ещё, ещё... Форма, материал, фоновый цвет у всех был однотипен, а иероглифы - разные.

Ополоснула, вытерла, разлила чай. И чуть отодвинулась:

- Берите.

И позабавилась: девчонки заколебались, застыдились своей нерешительности и потянулись за чашками. Нет, они не столкнулись руками - каждая выбрала свою.

Но Еве  мешал... Нет, не мешал - затруднял движения - лежащий на плече меч. Я опять сунула руку в котомку, пошарила - и укололась. Есть!

Вынула кожаный кошель, развязала, достала из него  катушку толстых  ниток с воткнутой длинной иголкой, напёрсток. Повернулась к Тине, указала на змеиную кожу:

- Поделишься?

- У? - заинтересовалась она.

- Слатаю ей перевязь для меча за спину.

- Не получится, - покачала головой Ева: - Длины рук тогда не хватит, чтоб быстро выдернуть.

- Это у нас - не хватило бы. Здесь - сделаю.

- Так ты не только танцовщица?  -  удивился Привратник. - Ещё и драгоценных дел мастер?!

- Да, - не стала цепляться к наименованию  профессии  я.

"Там" - у нас,  на работу ушёл бы не один час, но в лоне вечности времени нет, и, пока девчонки баловались чаем, пока они кокетничали с Вергилием  - я управилась. Там, у нас - ничего бы у меня не получилось, но здесь я знала конечный результат - и работала. И сработала.

- Рвёшь меч не вверх, а вперёд,  прямо через плечо!

- Но...

- Пробуй!

При походных передвижениях перевязь из змеиной кожи плотно удерживала на спине ножны, но при движении рукоятки - растягивалась, позволяя им приподняться, и стягивала их вниз-назад, помогая высвободить лезвие.

- Ох! - изумилась Ева.

Потренировалась. Самураи одним и тем же движение выхватывали катану из ножен и всаживали её в сердце противника. Ева так же срубала бы голову... Больше  затруднений у неё поначалу вызвало вкладывать меч в ножны. Но приспособилась.

Я взглянула на поэта. Он откровенно любовался ею.  В его времена среди римлянок не было амазонок... А здесь, то есть там, в темноте? Где времени - нет? Может, там он и с Пенсефелией как-нибудь пересекался? Или она здесь... Не здесь, где можно погреться у костра, где можно напиться  китайского чая, а там - куда ведёт чёрная дыра, и сама стала лишь тенью?

Ева словно не замечала его взоров, только на мгновение более, чем требовалось держала в конце удара паузу, только точёнее держала движение, когда последний раз вкладывала в ножны меч, только не притушила, столкнувшись с ним взглядом, взгляд.

- Куда нам? - поднялась Тина.

- Здесь каждого выбирает свой путь, - вспомнилось мне.

- Что нас ждёт?

- То, чего боитесь, - опять вспомнила я.

- Вместе мы не боимся ничего.

- Вот и старайтесь удержаться - вместе, - вздохнул Вергилий и, наконец, опустил  глаза.

- Удержимся! Не в первый раз,  -  словно успокоила его Ева.

И тихим рычанием, сам воздух страхом цепеня, поддержал её её лев. И странные отблески  пробежали по змеиной шкуре. Часть я использовала  на перевязь, но оставалось ещё много. Очень много.

- Удачи! - пожелал им Привратник.

- Удачи! - пожелала им я. И остро пожалела, что при мне не осталось хотя бы  носового платка с вышитой на нём маленькой английской буковкой "t".

- И тебе удачи - с Сафо! - улыбнулась мне Тина.

- Потом расскажешь? - улыбнулась мне со своего льва Ева. И ладошкой послала его вперёд, вслед за перешедшей уже на лёгкий, на походный бег сестрой... Тётушкой, то есть.


--

--

--

--

--

--

--

-- 6. Хокку нечаянной капли


Капля музыки

Из бокала тишины

Упала оземь


-- 7. Радуга рок-н-ролла


- Смотри, что творится, - древний поэт вытянул ладонь и со зримой чувственностью проследил, как на неё упала капля... ещё... ещё... - Дождь... Настоящий... А радугу можешь? - вдруг обратился он ко мне,  вдруг попросил он, как о милостыне, как про чудо... И повторил: - Покажи!

- Дождь? Да при чём здесь я-то?! Здесь же у вас вечные тучи!

И порыв ветра согласился со мной, изобразив из облаков особо мрачную конструкцию.

- Тучи здесь - да. Они-то - вечные. Но дождь... - он запрокинул лицо... - Но ты... Танцовщица ты. Станцуй, станцуй радугу, а?

Редкие, крупные капли падали на голые камни и разбивались на сотни осколков, брызги опадали с замедленностью пуха одуванчиков, разрисовывая базальты мистическими иероглифами...

"Радугу"? Нет. Это же солнце - сюда! Не по силам, - поняла я. Но я прочитала, я сумела разобрать  древнюю каллиграфию - я поняла, я  зато поняла, как вытащить сюда Сафо.

- Нет, - вслух выговорила я.

Ну! Ну же!..

- Эх, - разочарованно махнул рукой Ждокл, - кина не будет. Пошли тогда.

"Рукой"? Тёмные, почти по ногти, заросшие короткой шерстью лапы.

"Ногти"? Пятисантиметровые, чёрные, отливающие синевой когти. Почти увиделось, как он походя рвёт ими полосу стали.

Забыл, как дышать Вергилий, едва ли не остановились в своём ниспадании дождинки, и, удерживая их  в воздухе, совсем перестал шевелиться ветер.

Ну же!..

-  "Нет"? - засмеялась Айруна, - кто же верит первому "нет" земной женщины?

Ветер тронул прядь волос у меня на лбу,  хлынули на чёрные камни вся накопившаяся в воздухе капель, и сделал шаг вперёд, заслоняя меня от бессмертной поляницы, бессмертный привратник.

Нет, при ней не было ни меча, ни лука, на ней не было даже доспехов, но беспощадной чистотой блистали одежды, безжалостным светом сияло лицо.

Я устояла.

Ах, ты так?!  Что ж, так даже проще. Я сунула руку в карман куртки - есть! Вынула моток ленты, зажала конец в кулаке и бросила шёлк  в воздух. Он послушно расправился на все свои шесть метров. Вот только цвет его...

- Ха! - с восторгом взревел Ждокл. - Рыжая плеть! Мужик,  в сторону:  девчонки на арене! Парни, занимай места!

"Мужик"  покачал головой, взглянул на меня, дождался кивка и неспешно отправился к своему костерку, к своей шкуре - к тому, что осталось от его скорпихоры... А "парни"...

Их было с дюжину... Да нет же, ровно двенадцать - ещё одиннадцать  и их старший. Его я признала - "десятник". И ещё одного я узнала - того, который... который... Остальные лупили его  по спине, с ним обнимались, с ним хлопались ладонями, стукались плечами. И десятник... Кратким поклоном обменялся с ним десятник.

- Пожалуй, и мы  поприсутствуем...

Их тоже появилось ровно двенадцать. И переплески ослепительных крыльев  разогнали клочки хмари.

- Наставница... - склонилась в глубоком реверансе флейтистка.

- Встань, дитя моё... - секунд через тридцать вздохнула старшая. Вздохнула, огляделась... Поредъадье не понравилось ей, и она покачала головой: -  Девочки...

А девчонки целовались, визжали, вешались моей знакомой на шею...

- Да, Ждокл - класс!  крутое шоу! - захохотал на это зрелище десятник.

- Девочки... - негромко  повторилась наставница, и смерч из белых крыл распался. Наставница качнула назад головой, поморщилась, неопределённо махнула рукой и... Я почти въявь увидела капитана крейсера, обнаружившего пыль на юте!  ...и  недовольно выговорила: - Сделайте же что-нибудь...

- Парни, - насторожился капитан другого крейсера, увидевший на своем юте посторонних  девиц с кисточками и тюбиками краски в руках, - э-э-э...

Парни встали, девочки махнули руками и...

...И плети винограда начали стремительно заплетать серые в своей вековечной разрухе камни уходящих в небесный сумрак скал.

- О! - выкрикнула я.

...И камни почернели, заострились, взбугрились и неукротимым хаосом выперли из узоров зелени.

- Ах, - задохнулась я.

...И справа от меня, корявые кусты, скрывавшие  мой водопадик, выправились, взметнулись вверх и налились соками  изумрудов и малахитов.

- И?.. - почти промолчала я.

...Они были, как кляксы - жадно-алые, ненасытно-жолтые, неукротимо-синие... Хищные орхидеи заждались    беспечных бабочек, неосторожных  птичек, легкомысленных зверьков.

Я только поёжилась.

...И торжествующе загремел раскат грома.

...И сквозь тучи прорвалось и выплеснулось непобедимое солнце.

- Аля!.. - только и выкрикнул Вергилий. Это над  уходящей в вечность чащобой предъадья  раскинулась крутая дуга радуги. И почти благоговейно добавил: - Танцовщица...

И тут же:

- Ты!.. - почти завизжала стоявшая, напротив. - Ты - нас?! Меня?.. - и она вскинула руку.

А я шевельнула палочкой,  и рыжая волна побежала по моей ленте. Шесть метров - это на полсекунды... На Земле. Но тут... Она  бесконечным вздохом неслась к изготовившейся к схватке небесной полянице и не думала кончаться!

- Раз! -ударил ладонями по каменному надолбу Ждокл. - Раз! Раз! Раз!..

Я на левой руке, не упуская волны - правой, сделала переворот назад, подхватила с земли камушек и швырнула его ему. Он небрежно перехватил голыш в воздухе, с лёгким презрением окинул взглядом игрушечный барабанчик...

- Ха!

И выдернул из-под булыжников ударную установку. Прыгнул на стул, пустил дробь на том-томе и залепил  по хай-хэту...


Я замедленно перевела взгляд направо...  Девочки были недвижимы - о, они разве что  ножками песок не ковыряли! Вздох их наставницы был бесконечнее вечности! А потом она обречённо махнула рукой...

Откуда у самой крайней взялась гитара я не уследила... Я завопила:


Got a gal named Sue

She knows just what to do

She rocks to the east

She rocks to the west

She's the gal I love best...

Я даже не пыталась петь, я просто кричала и, сдёрнув ленту к себе, смятым клубком сунув её в карман, пошла на воительницу.

- Элвис жив! - завизжали справа.

И началось...

Классический рок-н-ролл - парный танец, но я заставила их постоянно меняться партнёрами. И подогнала всю толпу к  чёрной стене скалы. Ухватившись за выпирающий камень, отдёрнула бугристое покрывало и обнажила  широкое зеркало. Уже через минуту с той стороны его обступили призрачные женские фигуры.

- Сафо!  - выкрикнула я.

Здесь,   в громе рок-н-ролла, на меня не обратили внимания, а там почти к самому стеклу прильнула одна.

Я перелетела через спину воителя, обратилась к воительнице - и она бросилась на меня, обхватила мне талию ногами, мы с ней перекатились через спину, распались, я вскочила и по плечи окунула руку в зеркало. Сафо ухватилась одной своей рукой за мою ладонь, другую откинула в сторону. В неё тут же вцепилась другая тень, в ту - третья. Вот всех троих я к себе и выдернула...

- Э-э! - возмущённо встала наставница.

- Да что она вытворяет?! - заорал десятник.

- Танцует... - пожал плечами поэт, а поэтесса...

--

--

-- 8. Пожалуйста!


- Да что она вытворяет?! - заорал десятник.

- Танцует... - пожал плечами поэт, а поэтесса...

Поэтесса глядела вдаль, где под несметной радугой в нескончаемые сумерки уходили двое.

Споткнулся и оборвался ритм бас-барабана, истончился и угас аккорд соло-гитары, пары распались и в несколько шагов разделились. Справа налилось сиянием, слева взметнулась чернота.

- Что вытворяет... - покачала головой старшая.

- Танцовщица! - прорычал старший.

Они тоже смотрели туда же - за радугу.

Радуга гасла. Солнце давно уже зашло за инфарктную осциллограмму горного горизонта, и теперь только самые последние лучи его в последней нежности ласкались с непреклонными тучами.

Двоих не стало видно.

Сумерки закутывали нас... Тьма смешивалась со светом, цвета перепутывались меж собой, и то сиреневой тенью мазало по тусклой зелени листьев винограда, то лиловым отсветом подкрашивало яростную черноту скал.

Вдруг проявились желваки у старшей, дёрнулся кадык у старшего.

- Попроси чего-нибудь, - проговорил он. - Сделаю.

- Проси, не будет ни подставы, ни последствий,- проговорила она. -Прослежу.


Девчонка, выбравшаяся с Сафо, устроилась у её ног, обхватила её колени и следила теперь, как по тяжёлому лепестку склонившегося цветка орхидеи скатывались и падали на камни невесомые капли. Потом подставила ладошку, вздрогнула, поймав капельку, закрыла глаза и... И выпила её. И поспешно протянула ладонь к следующей накапливающейся капле...

Вторая девчонка... Её античное одеяние держалось на одном плечике, оставляя свободной другую грудь, и юная женщина... Слабая улыбка надежды тронула её губы, но линия их тут же опять подмёрзла, дыхание замерло, и она бездыханно потянулась и грудью тронула голое предплечье Сафо... Выдохнула... Выпрямилась... Губы расплылись и раскрылись. Она ноготком пригладила их, сглотнула всю выделившуюся слюну и снова потянулась к Сафо... Гусиной кожей покрылись плечи Сафо, гусиной кожей покрылась грудь девчонки, мурашки пробежали и по моей коже...

- Выпусти нас в мир, - попросила я десятника.

- Сдурела?! - оторопел он.

- Только чтобы им тронуть реальность, а?

- Невозможно, - покачал он рогатой головой. И ещё одиннадцать пар рогов качнулись тоже.

- Ты обещал.

- Да пойми ты, женщина! Я могу закинуть тебя хоть в Антарктиду! Парни помогут, и остальных прицепить к тебе мы сможем, - "парни" согласно закивали. - Но время!.. Их время в то же мгновение истечёт, и они опять окажутся там! - он мотнул головой на матовое, потерявшее прозрачность стекло моего зеркала. - Ты хочешь себе такую подставу? Они тут-то балдеют только благодаря им! - кивнул он в сторону двенадцати пар крыльев.

- Ну, "тут-то" они благодаря вам! - возмутилась наставница.

- Я не о том, кто - вытащил, я - про: кто удерживает!

Вздохи осознания, вздохи негодования, вздохи воспоминания... вздохи, вздохи, вздохи!.. Вздохи смирения, вздохи приятия...

- Наставница... - прошелестело справа.

Паузу подержать та не преминула.

- Я же пообещала помочь, - поморщившись, наконец, выговорила она. - Несколько часов мы осилим. Так? - она с каждой из своих стребовала отчетливого кивка и повернулась ко мне: - До полуночи вам... До двенадцатого удара курантов. Хоть в Антарктиде.

- Нетушки-нетушки! - всполошилась я. - Никаких Антарктид!..

- Обещали же... - захохотал архдьявол.

- Никаких подстав, - улыбнулась архиангел.

- Ну?

- Куда?

Куда? Да откуда мне знать?! Как тут выберешь!..

- Аля, - подал голос Вергилий, - покажи нам твою Прагу.

- Где цветут твои магнолии... - согласилась с ним Сафо.

- Но они ещё не цветут!

- А ты попроси...

- Что им пара-тройка месяцев... - и улыбнулась, пожав голыми плечами: - Да им хоть пара-тройка столетий...

- В Прагу! Мою! К магнолиям! К цветущим! - потребовала я. Сглотнула всю выделившуюся слюну и добавила: - Пожалуйста...

Тот, кому не проблема никакие пространства, подошёл к моему широкому зеркалу. В нём отражались наши сумерки, наши тёмные небеса, уходящая в бесконечность чащоба. Но нас в нём не было... И даже не было их. И даже его.

Он взялся за неровный выступ и с натугой, как давно не пользованные откатные ворота, вдвинул всё моё стекло в чёрный камень. В том, что осталось, в том, что возникло, не отражалось теперь вообще ничего. Или... я задохнулась: в нём отразилось ничто?!

- В свою Прагу? Пользуйся!

Та, которой, выходит, не привыкать баловаться со временем, подошла, походя сорвав цветок...

- К магнолиям, говоришь? - она швырнула дьявольскую орхидею в адское стекло. - Пользуйся!

Стекло всосало жертву, покрылось паутиной трещин и осыпалось в пыль...

С той стороны плеснуло светом, с той стороны плеснуло запахами, с той стороны порывом ветра качнуло к нам ветвь, сплошь покрытую алыми цветами... Мгновения здесь, хватило, чтобы увяло несколько соцветий...

- Эй! Мне долго портал держать?!

Там ветер иссяк, и поблёкшая ветвь опять ушла в свой родной мир. Я вскочила, схватила за руку Сафо. Она привычно откинула вторую руку в сторону, в неё тут же вцепилась её древняя юная подруга, в ту - другая... Вергилий казался неспешным, но у зеркала оказался раньше нас. Он переступил порог, огляделся, покачал головой, улыбнулся:

- Путь открыт, - и учтиво протянул руку мне...


--

-- 9. Солдатики


Я узнала место, куда нас вывел портал Тропы миров: скамья с кованными боковинами, почти совсем укрытая цветущими ветвями, была мне памятна - вечность назад здесь мы целовались с Натали... И впрямь, Прага.

Сафо оглядывалась тоже, но цветы, цветы - всё закрывали бесчисленные цветы.

- Как пахнут, - проговорила она, - у нас таких не было...

- Они с другого края света, - пояснил Вергилий. - Через пару десятков веков после нас их завезут из вновь открытой Америки... Или из вечно закрытой Японии...

- Откуда ты?..

- Рассказывали... Странники захожие, - слабо улыбнулся Привратник.

Звук лопнувшей струны... Да не струны - слабой нитки... Я оглянулась. Успела увидеть осыпающееся зеркало. Тёмные осколки портала рухнули на тёмную землю и... растаяли? - нет, как высохли, как капли чистой воды на солнцепёке - без звуков, без следов.

Девчонок не заинтересовало технологическая мистика - они тоже оглядывались, прислушивались, внюхивались...

- Как пахнут!.. - повторила за Сафо её подруга.

Она сорвала цветок и начала пристраивать его себе в волосы. Останавливать её было поздно. Да и как объяснить гречанке, в чьих столичных Афинах обитало 100 - 200 тысяч человек, что такое 10 миллионов туристов, и что 10 миллионов цветков на этих ветвях всё же нет...

Так, их афинские наряды... А, да ладно! В прилегающем к саду древнем дворце, помню, было несколько магазинчиков, дойдём... Деньги!

Я с некоторым ужасом сунула руку в карман и... Что ж, и вправду "никаких подстав"! Нащупала свой кошелёк с кредитками. Вынула, удостоверилась...

- Что это? - поинтересовалась Сафо.

- Деньги.

- Это? - она с забавным недоумение поглядела на блестящие пластиковые карточки. - А на раковины вы не перешли?

Вергилий засмеялся и пояснил:

- У них в ходу вот такое - что-то вроде долговых расписок, - и обернулся ко мне: - Ты хочешь нас переодеть?

- Мы старомодно одеты? - чуть запаниковала гологрудая красотка.

- Смешна только вчерашняя мода, - успокоила её я. - А на вас - сумасшедшая экзотика! Да и здесь, в Праге, множество путешественников со всего мира, аборигены на них прилично наживаются. И поэтому предельно терпимы. Нарываться на скандал с нами никто не будет.

- Но...

- Но переоденемся... Я тоже не по-теперешнему разряжена. Тут недалеко есть...

- Лавки?!..

Да уж... Волшебное слово "шопинг" загорелось в трёх парах глаз. А в четвёртой...

- Не говорите мне, - ничего не понял мужчина, - что вы после двух с половиной тысячелетий хотите растратить время на...

- После двух с половиной тысяч лет! - раздался хор из трёх возмущённых голосов. - Это не растрата!!

Вергилий вздохнул и... И раздвинул ветви:

- Идём?


Сад был пуст. Вовсю цвели несколько огромных кустов магнолий, и никого. Мало кто знает про этот садик. Мы с Натали вышли на него чудом. Между ним и видевшимся неподалёку зданием устроители разместили нечто вроде небольшого зелёного лабиринта в стиле разных, там, людовиков: сформированные бесконечными подрезаниями живые изгороди образовывали несложную путаницу проходов, в которых трудно заблудиться, но можно было с удовольствием поплутать. Как мы тогда с Натали... И заглянули в неприметный отнорок. И вышли сюда.

Так, а вот ни плутать, ни блудить сейчас некогда!

- Как вас зовут? - обратилась я к девчонкам.

- Актис, - тут же отозвалась гологрудая.

- Нефели, - представилась другая.

- Не отставайте! В пражском лабиринте минотавров не разводят, но лавки же ждут! А путь отсюда я помню... кажется.

И мы вошли. Пай-девочки послушно взялись за руки и не отставали, но уже на втором повороте...

Мы спешили, они торопились, мы столкнулись, перемешались и воззрились друг на друга...

- Ой, солдатики... - первой озвучила ситуацию Актис.

А Нефели повела носиком и восторженно уточнила:

- Мужчинки... Живые!

А я смотрела на пики и арбалеты, на кирасы и шлемы и никак не могла сложить с двумя два... А их командир смотрел не на тогу Сафо, не на... интересно это можно назвать "декольте"? - Актис. Он, да и остальные, как на голую, уставились на меня.

- Я всегда знал, что ты - старая ведьма! - и взревел: - Взять их!

И бросился ко мне. Пару мгновений я поизображала растерянность. А потом... Грудь и живот ему прикрывал пластинчатый, обтянутый бархатом доспех - бригантина, что ли? - шею этот бугай прикрыл подбородком. Я дождалась, когда он со мною сблизится и ударила кинжалом в его незащищённое предплечье. В правое, конечно. Драконья сталь легко пробила кожу куртки и вошла в тело. Оказывается, я почти забыла уже это ощущение... Оказывается - я его помню! Больше, чем боль, на лице командира проявилось изумление. Что ж, выдёргивая лезвие, я чуть провернула его.

- А-а-а!.. - завопил он. И другой рукой рефлекторно попытался то ли ударить, то ли захватить, то ли отмахнуться от меня.

Рефлексы, рефлексы... Отступить, пригнуться, ударить кинжалом в другое плечо, выдернуть, заехать по ране ногой...

- А-а-а! - опять завопил он.

- А-а-а! - завопил ещё кто-то.

Обернуться, успеть увидеть четыре кровавые борозды, прорванные через всю щеку "мужчинки", подхватить девчонку, у которой сейчас начнётся истерика из-за сломанного ногтя... Обернуться к другой и увидеть...

"Солдатик" схватил, обхватил её сзади и, если одна его рука была у неё где-то на талии, то вторая разместилась аккуратно на голой груди... Впрочем, нет: как раз не аккуратно. И девчонка... Она скосила глаза на его лапу, на свою грудь, и лицо её... То есть его выражение... То есть выражение её лица...

"Две с половиной тысячи лет..." - почти пробормотала я, а выкрикнула:

- Актис!

- Не убивай его! - выкрикнула та и принялась барахтаться.

Он в ответ сжал и приподнял её, запрокидывая на себя, ноги его напряглись, и Сафо, оказавшаяся сзади, ударила ему ступней прямо в подколенную ямку. Солдат с девчонкой рухнул. Актис взвизгнула, вскочила, вцепилась в откинутую руку Сафо.

- За мной!.. - осталось только выкрикнуть мне.

Мне осталось только покачать головой: пока мы махали кинжалами, царапались, визжали, пока кого-то лапали, кого-то сбивали с ног, древний классик почти неспешно шёл вперёд, и вся наша кутерьма разворачивалась для него словно в другом измерении: никто в него не врезался, никто его не пытался схватить - он только качал головой, он только вглядывался, он только запоминал подробности: форму царапин, длительность визга, лексику криков...

- За мной! - повторила я, перехватила выпад пики ещё одного рейтара, свалила его под ноги следующему и понеслась вперёд.


Памятный отнорок был через поворот и всё так же, как при прошлой посещении, изображал из себя не успевшую до конца зарасти прореху. Я бережно отодвинула плети ипомей - какая неистребимо-синяя роскошь цвела здесь по утрам! - пропустила девчонок, поэтессу, поэта... Отпустила и чуть поправила зелёный полог. "Morning glory" - "утреннее сияние", называют эти цветы англичане... Будет у меня сад - в нём тоже по утрам будут сиять ипомеи!

- Не запыхались?

- С чего бы?! - улыбнулась женщина.

- У нас, на Лесбосе, такой стадион был! - завспоминала одна девица.

- А ведь правда, это самая настоящая погоня, да? - восхитилась другая.

- Тс-с-с...

Это раздался топот, переругивания, звяканья железяк, проклятия командира - "самая настоящая погоня" прорысила с той стороны зелёного барьера. Метров сто форы у нас теперь будет. Не меньше.

- За мной! - опять скомандовала я и побежала.

Да, лабиринт и проход через него мне запомнился накрепко. Вышли мы там, где я и рассчитывала. В Праге XXI века - как раз бы напротив "лавок". А здесь... Здесь вывесок не было, реклам не было, не было и столбов электрического освещения. Зато над входами торчали самые настоящие факелы... Не горящие разве что... Ну, так до летнего заката ещё времени предостаточно.

Одна из дверей открылась, и оттуда вышла... служанка? Широкое платье до пят, передник, чепчик...

И куда теперь?! С моими пластиковыми карточками?!.. Но как-то сразу почувствовался браслет на левом запястье, кольца на пальцах, ожерелье на шее, тяжёлые серьги в ушах. Нет, в лавках не пропадём! Правда, до них надо ещё добраться. Но как?! Так куда теперь?

Раскрылась ещё одна дверь. В проёме появился мужчина, лениво огляделся, увидел нас... Я почти услышала очередной выкрик: "Ведьмы!". Я почти успела прорычать: "И никаких подстав!".

Но он вскинул руку и позвал:

- Аля!

- Туда! - через мгновение решилась я.


Я едва успела прикрыть дверь, как из соседнего выхода лабиринта высыпала солдатня.

- Женщина! - проревел перемотанный какими-то грязными тряпками командир. Служанка послушно присела в неуклюжем книксене. - Где они?!

Женщина не решилась на разговоры со взбешённым, перепачканным кровью дворянином, она не увидела не малейшего смысла отнекиваться - она только махнула рукой в сторону нашего входа и пискнула:

- Там, господин.

И они затопали к нам.

Я огляделась: несколько проходов.

- Тупики здесь повсюду, - хмыкнул позвавший нас. - Но Аля... Это же твоя Прага!

Моя Прага? Уроды потусторонние! "Магнолии"! "Никаких подстав"! Стоп! Ведь если... То тогда это тот самый замок, где... Но тогда...

- За мной!

И вошла в первую попавшуюся комнатушку. Огляделась: пузатый неуклюжий комод, тусклое зеркало, подсвечник... Это моя Прага!

С натугой отвела подсвечник влево и всем телом опустила его вниз. В комоде отчётливо заскрипело. Открыла его дверцу. Внутри было пусто. Внутри пахло нежилым. Внутри темнел проход.

- Проходите, я прикрою дверцу, - сделал шаг в сторону незнакомец.

Незнакомец? Я столкнулась с ним глазами... Алая тьма, чёрные огни, невыносимо каменные пустоты...

Когда я научилась выдерживать их несусветность?

- Аля... - покачал головой он, и почти извиняюще - почти с облегчением! - добавил: - Ты не мой мастер! - потом покачал головой и большим пальцем ткнул себе за плечо: - И там они вот-вот уже...

Я опомнилась, отвела глаза и выдохнула:

- Идёмте...

Он выдохнул тоже. И сделал ещё шаг в сторону.


С другой стороны стекло зеркала было таким же мутным и грязным, как и с той, где остался пустой пыльный комод... Немного прозрачным, разве что... И за ним орали, бегали, ругались, спотыкались, матерились, врезались друг в друга... И наконец...

- Ведьма! Я всё равно поймаю тебя, ведьма! - Веласкес смял подобранный с пола выпавший из причёски Нефели цветок , отшвырнул его и добавил мстительно: - Старуха!

- Он умрёт, - решила я. - И смерть его не будет лёгкой.

"Незнакомец" лишь скривил губы, Вергилий только покачал головой...

- А моего не обижай, а? - вдруг попросила Актис.

- И моего... - вдруг попросила и Нефели.

Я улыбнулась, глядя, как мужчины обменялись непонимающими взглядами.... Впрочем, точно такие же - ничего не понимающие - обзовут нечто похожее "стокгольмским синдромом".

- Но нам всё равно надо переодеться! - вернула всех к реальности Сафо.

- Подстав не будет, я проведу, - улыбнулся огненноглазый. - В замке сегодня спектакль. С местной труппой мы заприятельствовали - они вас принарядят.

- А... - Сафо с женской практичностью поинтересовалась: - А они в оплату эти... новые ваши... "долговые расписки" примут?

- Они примут старое доброе серебро! - успокоил тот её.

- Я ничего не приму от тебя! - возмутилась я и вскинула руку с браслетом.

- Не советую. Ты уйдёшь, и произойдёт "сеанс разоблачения магии" - истает он. Зачем тебе так подставлять здешнюю Алю?

- Да почему меня все сразу связывают с нею?

- Так на одно лицо! Ты ж её с себя лепила? Как у вас водится - по своему подобию?

- Я не такая, как она, авантюристка, - проворчала я.

- И ещё тебе уже не семнадцать! И ещё ты не принцесса! - залыбился он. - То есть не "княжна"...

- А... А насколько я выгляжу? - вдруг вырвалось у меня.

- Ой, нашла чем озаботиться! На свои двадцать семь! Просто Аля, она... Её молодость... - он поискал-поискал слово и не нашёл, обошёлся штампом: - её молодость - брызжет! А над вами, мастерами, не брызги... - и я почти увидела брызги бесконечного водопада, брызги новогоднего шампанского, брызги океанского прибоя, - ...разной влаги. За вами, - он взглянул на меня, - лава.

Нет, не было за моей спиной пекла. За моей спиной стояли Сафо и Вергилий.

- И ещё! - захохотал бес: - В твоих подвалах не стоят сундуки с сокровищами! Княжна совсем не бедная. Ну, совсем! Вот пусть она с актёрами и расплатится.

- Она им поверит?

- Поверят мне.

- Аля? Про меня? Про мой XXI век?! Тебе?!

- Мне. Её бабка. "Ведьма" ж - оно ж у вас от слова "ведать" - "знать". Так она - знающая, - и ухмыльнулся: - И она знает, что, хоть мы любим... Ну, надо нам!.. хоть любим мы обманывать, но никогда не лжём.

Вергилий подтверждающе положил мне руку на плечо, и чуть сжал его.

- Идём? - опять повторился дьявол: - Идём, - и опять ухмыльнулся: - Аля?

- Идём, - приняла я.


-- 10. Откуда ноги растут


Я помнила, как долго Аля вела герцогиню с бароном по запретным переходам, но Мефистофель, видно, знал замок лучше. Он прошёл его насквозь, как спица сквозь путаницу пряжи. Он использовал и тайные проходы, и всем открытые коридоры, и сокращающие путь скрытые лазы, и удобные парадные лестницы. И удача тоже была с ним: никто из хозяев замка или его обслуги с нами не столкнулся.

...Правда, тут он со мною несколько не согласился. В последнем коридорчике уже перед тяжёлой дверью дьявол опять скривил свои тонкие губы:

- Как удобно, оказывается, в мире, когда рядом его мастер: это ж надо - пройти весь замок и ни с кем не пересечься!

И тут же предвкушающе залыбился:

- Мастер, а сделай это!

Он стукнул ладонью в дверь и тут же, не ожидая ответа, распахнул её. И с порога приветственно закричал:

- Густав!

Женский визг, мужские проклятия, дьявольский хохот подтвердили непотребство сцены, перед нами открывшейся.

Девица спрыгнула со стола, поспешно одёргивая вниз многослойную юбку, мужчина поспешно опустился в кресло, и, прикрывшись дубовым столом, закопошился внизу руками, подтягивая штаны.

- Мефистофель!!.. - заорал он.

Он заорал, но тут же его взгляд перескочил на нас, и ор пресёкся... И опять... Он только промельком оглядел строгую тогу римлянина и закрытый пеплос древнегреческой поэтессы. И даже рискованное одеяние её подружки особо не задержало его взоры. Он, как на голую, глядел на меня. И его девка, отскочившая к стенке, тоже... Она тоже глядела на меня, как на стриптизёршу, готовившуюся снять с себя последнюю тряпку!

- Э-э-э... - масляно заулыбавшись, начал Густав.

- Да в чём дело?! - возмутилась я.

- Густав... - этот дьявол и не подумал ответить мне! Он обратился к местному: - Густав, это гости к княжне Алле. Из её краёв.

- И в Московии все так ходят?

- Да что с тех московитов взять! Представляешь, у них даже бани общие!

- Слушай, - вдруг заинтересовался старый прохиндей, - а не поможешь организовать туда тур?

- Тебе что - давно голову не отрубали?

- С чего бы?!

- Четыреста лет гонений на актёров - даже на ярмарочных скоморохов!

- Голову... Четыреста... - впечатлился Густав. - Как-то у них с этой цифрой... Они же с ордена пытались содрать недоимки по дани как раз за четыре сотни лет!

- Вот-вот... - Мефистофель только хмыкнул.

(Да, за четыре сотни лет до Ивана Грозного прямой предок царя князь Ярослав (отец Александра Невского) под Юрьевом (который орденцы переназовут - Дерпт, потом русские опять в Юрьев, а потом эстонцы дадут своё название - Тарту) разобьёт орденцев и составит с ними договор об "юрьевой дани" - "для себя и потомков"... Который раскопают писцы Грозного, и наш царь предъявит его обалдевшим рыцарям...

А через несколько лет после той битвы Ярослава татары обрушат Русь, и собираться заново она будет вокруг православия - которое все четыреста лет до Грозного... Да и после - ещё больше сотни лет! - будет уничтожать светское искусство... Греховно ибо. И скоморохов в том числе. Тех посчитают даже греховными особо!)

На лице доисторического импресарио отобразилось тягостное раздумье, но потом он опять посмотрел на меня и...

- Я, вот, тут их встретил... - укрыл меня за своею спиной мой провожатый. - Ну, ты ж понимаешь, что в таком виде им на людях показываться нельзя?! Помоги! Княжна тебя потом отблагодарит! Щедро отблагодарит! Я засвидетельствую,- и он пожал плечами. - И где только её саму носит?..

- Дык, убийцы в замке! У неё здесь всю комнату разгромили! Видать, московитский царь про неё всё-таки вспомнил. Она хоть улизнула - успела. Но недавно на Карловом мосту заваруха была - девчонка и в ней отметилась...

- Так ты нам поможешь, - прервал его Мефистофель, - или мне к Вилхельму их тянуть?

А этот прыщ всё пытался как бы невзначай заглянуть ему за спину. Нет, я понимаю, мы его в такой момент прервали, что у мужика сейчас сперма и из ушей готова излиться, но - надоело! Я сделала шаг в сторону, обнажила кинжал.

- Э-э-э... - пискнул он.

- Замри, - посоветовала я ему и метнула клинок.

Он не внял, он откинулся к высокой спинке своего кресла - так что шелест входящего в дерево на ладонь правее его правого уха металла ему прямо в то ухо и влился.

Он попытался сглотнуть.

Я подошла к нему, спросила:

- Полегчало?

Раскачала кинжал и с натугой выдернула его из спинки.

- За ремонт Аля тоже заплатит... Хотя... Пользуйся моей добротой: Аля оплатит тебе новое кресло. А теперь... - я посмотрела на всё дёргавшего сухим горлом недомерка и обернулась к лыбящемуся дьяволу: - Объясните мне: что не так с моей одеждой? - и показательно скосила глаз на древнегреческую троицу.

- Э-з-э... - прохрипело сзади.

- Алла Александровна, - тот, который спереди, стал очень церемониален , - видите ли... Здесь и сейчас, - то есть в его средневековье, что ли? - здесь и сейчас голая грудь дамы - это просто небрежность, а вот женщине показывать... или хотя бы отчётливо прорисовывать ноги... а тем паче... м-м-м... откуда у неё её ноги растут...

- Извращенцы, - пробормотала я.

И вспомнила, отец рассказывал, что кое-где в СССР, в 80-ых, женщин в брюках на работу не пускали... Он в командировку с сотрудницей ездил - та нарвалась... В 80-ых! Когда ходили в таких мини, что ни сесть, ни нагнуться, чтоб не засветить самое дорогое, с трудом получалось... Вот в таких мини - можно было, а в брюках - скандал... Извращенцы!

Огляделась... Сдёрнула со стола скатерть. Упала и в осколки разлетелась пара бокалов.

- Оплатит,- пробормотала, - оплатит...

Обернула цветастой тканью ноги и... и то место, откуда они растут. Получилось нечто вроде запахнутой юбки, аккуратно до пят.

- Приемлемо?

- Да, - разочаровано хрюкнуло сзади.

Повернулась к нему.

- И где у вас гардеробная?

- Идёмте!

- А ты нам поможешь? - Сафо подошла к притаившейся, во всё глаза следившей за разворачивающимся зрелищем, тихой веточкой замершей у стенки средневековой девчонке. - А за труды Аля тебе тоже какое-никакое платьице оплатит... Ведь да?

Спросила она, вроде бы, меня, она даже голову ко мне наклонила, но, не отрываясь, глядела в глаза той, что напротив.

- Да, - улыбнулась я. - А то вдруг в какой-нибудь местной шнуровке запутаемся...

- Да! - почти потребовал Густав.

- Да? - очень тихо переспросила женщина и протянула руку.

- Да, - выдохнула, как сдалась, девушка и вложила в требовательную ладонь свою ладошку.

Выдохнула она, и вздохнула я: вдруг вспомнился древний мем: "Надпись на клетке: "содержать нежно"".

И только покачал головой Мефистофель...

- Идёмте-идёмте! - заторопил всех вдруг ставший очень деловитым коротышка.


-- 11. Костюмерная


Идти было совсем недалеко - в их недлинном коридорчике через две двери и напротив. Густав из связки ключей, висевшей у него на поясе, выбрал один, вставил в замочную скважину, с натугой два раза провернул...

- Несложный замочек-то, - ухмыльнулся Мефистофель.

- Дык не от грабителей прикрываемся - так, от недоумков, разве что, каких,- отмахнулся тот и распахнул двери.

- Ох, - сказала Актис и сомнамбулически пошествовала к длинному ряду стоек вешалок, где на деревянных плечиках висели платья, платья, платья...

- Ой! - взвизгнула Нефели и поскакала туда же.

А Сафо...

- Одень меня, - просяще улыбнулась своей девчонке Сафо.

- Но... - та пальчиком тронула древне-античный пеплос.

- Раздень...

Но визгливо-скрипучий голос хозяина тряпичных сокровищ поломал всю романтику:

- Так, - он отщёлкнул крышку луковицы своих часов. - Через час у меня спектакль. За четверть часа до открытия занавеса я должен быть за кулисами - мало ли чего... У этих актёров вечно что-нибудь... Ладно, пять минут, что идти отсюда дотудова, я вам дарю. Но через три четверти часа эту дверь, - он постучал по ней, - я закрываю!

- "Час"? - повторила за ним поэтесса. - Это много?

- Достаточно, - пожал плечами Вергилий. - Двенадцатая часть дня или ночи. У нас. А здесь?

- Здесь тоже, - и дьявол ухмыльнулся: - Достаточно?

- Мало! - ужаснулась девчонка. - Мало!

Она отпрыгнула от женщины, подбежала к стойке, от которой отходил натянутый шнур, и схватившись за край висящей сжатой ткани побежала к другой такой же стойке, отделяя подобием невысокого занавеса одну часть удлинённой комнаты от другой.

- Мои поздравления, мастер! Качественно сработано, - повернулся ко мне Мефистофель. - Вот только... Ещё бы пива... Чтоб скоротать часок...

- Нашёл чего у кого просить! Пива! У бабы! - пробухтел коротышка. - Идём. У меня здесь бочоночек прихован. Небольшой, правда - кружек на десяток, не больше. А что нам троим - десяток кружек? Только... ты его в счёт княжне не вставишь? Уж заодно. Чего для неё махонький бочоночек местного пивка?! Не баварского даже. Хотя... Знаешь, чехи пиво делать, я считаю, научились. Ведь, вроде ж, славяне, а с этим германским напитком разобрались... Я как-то у поляков был - у них не то... не-е, не то, - и он повернулся к поэту, в сомнении оглядывавшего свою тогу: - Идёмте, идёмте. Вы ж не баба, я Вас в две минуты одену. А то, когда Вы в последний раз пили нормальное пивко? Да вообще... У вас там, что ли? Ведь у вас, я слышал, предпочитают пойло покрепче!

Привратник адских врат переглянулся с посланцем из ада, они синхронно покачали головами... Они чуть ли не перемигнулись!.. И оставили нас в покое. В дальнем углу комнаты виднелся широкий стол, скамьи. К ним они и направились.

Я перевела взгляд на наших девчонок. Те негромко, не слушая друг друга, что-то тарахтели друг другу; прикладывали к себе то один наряд, то другой; не решаясь начать примеривать, вешали обратно; перетаскивали друг друга от одной стойки к другой и опять стрекотали, стрекотали, стрекотали...

А к нам подскочила девчонка местная:

- Госпожа... - обратилась она к гостье из давних веков.

- Сафо, - поправила её древняя демократка.

- Вы...

- "Ты", - опять поправили её. - А ты, как зовут тебя?

- Катержина, госпо...

Договорить она не успела, Сафо сделала стремительный шаг, стремительное движение - и вот уже обе её ладони лежат на щеках девушки, обводя их контур, оглаживая их... Мне сразу вспомнилась одна знакомая, она увлеклась гончарным делом - вот так же руки её на гончарном круге придавали форму податливой глине.

У девчонки закрылись глаза...

На десяток секунд.

Но через это недолгое мгновение она открыла их, потрясла головой и возмущённо выкрикнула - да-да, почти выкрикнула! -

- У нас совсем мало времени! - и освобождаясь, шагнула назад. - Ведь ещё выбрать, надеть, подогнать, а Вы... - она наткнулась на взгляд Сафо и с натугой поправилась: - а ты... ведь даже ещё...

Было видно, как Сафо мысленно посмаковала это "ты" и улыбнулась:

- А я всё ещё во всём старом... - и сделала шаг вперёд: - Раздень...

Было видно, как Катержина еле удержалась, чтобы опять не отступить, но потом отвела взгляд от привораживающих глаз женщины и взглянула на её наряд. И поволока из её собственных глаз ушла... Про костюм своей визави она знала: он из другой страны, про костюм - она не знала! - он из других эпох! - но она... Так гроссмейстер в уме щёлкает несложную шахматную композицию! - раз-два-три и... И ткань ниспадает... И...

- Ох... - девушка прижимает кулачок ко рту.

Сафо была прекрасна.


Звезды близ прекрасной луны тотчас же

Весь теряют яркий свой блеск, едва лишь

Над землёй она, серебром сияя,

Полная, встанет...

... Стоит лишь взглянуть на тебя - такую,

Кто же станет сравнивать с Гермионой!

Нет, тебя с Еленой сравнить не стыдно

Золотокудрой,

Если можно смертных равнять с богиней...

Сафо - Викентий Вересаев


- Нет! - выдохнула местная: - Так невозможно! Сначала... Идём!

Она подхватила за руку Сафо, и они... Сафо вдруг растеряла всю свою царственность и чуть ли не вприпрыжку понеслась вслед за девчонкой.

- Девочки! - замахала рукой, привлекая внимание остальных я.

- А? - отозвались гречанки.

Они уже выбрали себе первую примерку. Ну, кто б сомневался! - в этом актрисы играли венценосных дам. И теперь, пересмеиваясь, и помогая друг другу, в четыре руки пытались разместиться в сложных нарядах. Но увидев, как Катержина освобождает от посторонних тряпок невысокий столик, сразу всё поняли и, путаясь в криво-надетых, непривычно-длинных, непривычно-тяжёлых платьях, заспешили туда же.

Я слишком уж за ними торопиться не стала. И, пока шла, приглядела стойку, с которой выберу платье себе. Нет, не придворное - фрейлины какой-нибудь, а платье горожанки, дочери или, может, молодой жены состоятельного купца, скажем, торговца мехами. Стойка была занята лишь наполовину - разобрали на сегодняшний спектакль?

Когда подошла, стол уже накрыли. Те, которые... для которых укрывался этот тайничок , что настроение рождает впечатление, знали. Вышитая скатёрка, прозрачные бокалы и тёмный кувшинчик, в узком горлышке которого отчётливо выделялась диковинная печать. И широкое блюдо на котором...

- Что это?

- Грибная икра, рулетики из ветчины, спаржа, рыбка... У нас, в Чехии, любят, чтобы на столе были карпы - и объяснилась: - После спектакля все так устают... - и прикоснувшись к печатке на кувшине, пригладила её. - Леринское аббатство... Нашей Анечке епископ Киприани давече дюжину подарил... - вопросительно взглянула: - Но только, Аля...

Она взяла в руки запечатанный кувшин и выжидающе замолчала.

Я только поморщилась:

- Аля компенсирует... Как-нибудь.

- Анечка мечтает о соболиной шкурке...

Ничего ж себе расценки у неё! Но засмеялась откровенно забавляющаяся маленьким торгом Сафо.

- Вот это ты Але и скажешь, - пришлось пообещать мне.

И местная сломала печать.

- За встречу!

Монастырское вино было красным, густым и пряным.

- Вы пьёте неразбавленное? - поразилась Сафо.

- Да, - пожала плечами я.

- А вы? - окунула свой взор в глаза античной женщины средневековая девчонка. И добавила: - А... ты?

И Сафо выпила свой бокал. За ней последовали и другие.

...Третий тост в средневековой Праге был тот же, что и в постсоветской Москве: "За любовь!".

А потом Катержина, в шесть секунд на каждую, поправила платья подружкам. В десяток секунд - притащила ещё два подобных. Я покачала головой - она не стала настаивать, она в минуту одела Сафо, в полминуты - себя, и кивнула мне. Я подошла к нашему занавесу и раскрыла его.

У мужиков на столе было неряшливее, но обильнее нашего: и кружки всяко больше бокалов, и рыба - не ломтики, а полновесные карпы, щука... Мефистофель управлялся с усатым налимом.

Дамы выступили вперёд, мужчины опустили кружки и вразнобой, но сообща высказались, правильно высказались:

- О!

Я запахнула занавес, Катержина метнулась вглубь, крикнула оттуда:

- Аля, помогай!

Вторая порция оказалась лохмотьями простолюдинок, но ведь это были театральные лохмотья! Второе "О-о!" мужчин прозвучало едва ли громче первого. Потом - опять вычурные платья придворных дам...

Я помогала. Сложностей каких-либо не было. Это гречанки после их, просто сшитых... а то и не сшитых... хитонов поначалу путались в шнуровках и застёжках, а мне привычны были и более запутанные конструкции, сработанные модельерами XXI века.

К Сафо меня не подпускали. Да и сама Сафо каждый раз успевала то сделать лишний шаг, то, повернувшись, отвернуться - повернуться к средневековой девочке, чтобы она, именно она, сняла с неё платье, чтобы именно её руки скользнули по бёдрам, животу, груди, чтобы, перехватив их, на секундное мгновение, придержать их у живота, прижать их к бедру, вдавить их в грудь. Лесбосионки старались не смотреть, а я пару раз отвести взгляд не успела... Так вот как это выглядит, когда Киприда балует свою любимицу:


"...Кого ж мне

В сети завлекать, кто тебе, о Сапфо,

Не угождает?

От тебя бежавший - начнёт погоню,

А даров не бравший - тебя задарит,

Не любивший прежде - стократ полюбит:

Так, что устанешь".

(Сафо - Татьяна Азаркович)


Местная не угождать - не пыталась и от даров загодя не отказывалась. Вот только... Выделенная нам двенадцатая часть дня истекала.

Девчонка - следила же тоже! - устремилась к той стойке, которую до того присмотрела и я.

- Время! - по ходу выкрикнула мне она. - У нас кончается время.

- Эй, дамы! - тут же раздался писклявый голос из-за занавеса. - Ваше время кончилось! Я из-за вас опоздаю!.. Весь двор... Сегодня сам император в зале будет, и если...

- Аля, выйди к нам! - позвал голос погуще, в котором насмешливости было больше, чем тревоги.

- Делай! - кивнула я нашей костюмерше и пошла к мужчинам.

- Да закрою я, сам закрою! - уговаривал его Мефистофель. - Или ты боишься, что мы сопрём лишний костюмчик?! Давай залог? Аля, какого колечка тебе жалко не особо?

"Но..."

- Выбирай, - протянула ладонь я. И обернулась к ехидно лыбящемуся нечистому: - В свой счёт для... для моей Али потом вставишь такое же.

- Ой, да верю я вам, верю! С чего бы мне не доверять людям княжны? Репутация у неё здесь гранитная, - бормотал, бормотал он. - Не то, что у других русских, у заезжих.

Кольцо прохиндей выбрал - кто б сомневался! - самое нетонкое. Зато одевались мы без спешки, а то ведь костюм для Вергилия пришлось даже ушивать.


Для себя я попросила ещё сумку через плечо - нашлась и такая. Переложила в неё из карманов кошелёк с карточками, сняла с пояса кинжал. Достала косметичку, щёлкнула крышечкой пудреницы, взглянула в зеркальце, провела пару раз спонжем по щекам... Поморщилась на ставшие отчётливо квадратными глаза обитательницы средневековья и поинтересовалась:

- Что за спектакль?

- Да недавно от бриттов дошла модная новинка... Название... Не помню... Два имени итальянских каких-то. Про любовь, - скривился дьявол, - нещщастную...

- "Ромео и Джульетта"?! - задохнулась я. - Шекспира?

- Не-е... Немного не так - "Ромео и... Юлия". "Юлия"! Представляешь, - обратился он к римлянину, - так перекорёжить имперское имя? Да, Шекспир. Актёришка, говорят, какой-то...

- Вы и через полутысячелетие своё, его помните? Этого "актёришку"? - негромко спросила Сафо. Костюмерша, держась за руку, стояла вплотную к ней. И кажется никак не могла прийти в себя, после того, как увидела мою косметичку. И, услышав про тысячи лет - только поднесла руку ко рту, но опять промолчала.

- Да. Ваш Эсхил придумал "трагедию". А он... Двадцать три драмы и сто пятьдесят четыре сонета... "Ромео и Джульетту" раз в поколение пересматривает вся Земля.

- Мне хочется, - попросилась Сафо.

Вергилий только кивнул.

- Проведи! - потребовала у дьявола я.


-- 12. ...и Джульетта


- Проведи! - потребовала у дьявола я.

- Лёгко! - он отложил, наконец, своего недогрызенного налима, одним глотком выдул оставшиеся полкружки пива и встал: - Идём!

Мы вышли, Мефистофель прикрыл за нами тяжёлую дверь, вставил кованый ключ в замочную скважину, с натугой его провернул.

- Но... "Весь двор"! - у него как-то дёрнулись плечи. - Мастер, тебе помочь чуток придётся...

- Как?

- Ну, ты спросила! Моё дело вкусненькое с ветки подсунуть, а развешивать яблоки да яблони расставлять мы не обучены.

- Но я не понимаю!

- Как будто тебе это обязательно! - и гнусно ухмыльнулся: - Да и если б только тебе!

Девчонки из античности заулыбались, а на лице девчонки из эпохи религиозных войн проявляться ужас. Её пальцы потянулись ко лбу... Только этого нам не хватало! Сафо со мной согласилась, и девчонка перекреститься не успела ...

- Тебе это было надо? - успела прошипеть я, пока Сафо целовала Катержину, пока у той расслаблялось тело, опускались руки, пока всякие мыслительные процессы у неё приостанавливались.

Он, кажется, протрезветь успел ещё раньше:

- Нет, - тихо ответил Мефистофель мне.

Дождался, чтоб губы женщины освободили губы девчонки, отвернулся и поспешил на выход из нашего небольшого коридорчика.


Густав говорил, что от их костюмерной до сцены идти пять минут, но Мефистофель свернул не туда. Катержина пыталась на развилке что-то пискнуть, но Сафо лишь улыбнулась, и та, видно, на всё махнула рукой: какая разница, куда влечёт тебя любимица Афродиты? Неказистая отмычка помогла нашему проводнику в десяток секунд справиться с очередным несложным замком, и мы вошли в небольшую комнатёнку. И он обратился к Катержине:

- Ты же умненькая девочка? - у неё опять рука потянулась ко лбу... и опустилась. - Вот и славненько. В том, что ты сейчас увидишь - вроде бы ничего страшного, но это тоже - смерть. Сама - не лезь! И никому! Лучше просто забудь! Поняла? Просто забудь!

Девочка оглянулась на женщину, но... Мы уйдём, а ей тут жить. Сафо промолчала.

- Поняла? - прозвучало по второму разу.

Девочка кивнула.

- Славненько, - повторился Мефистофель и открыл дверь в сеть потайных переходов. - За мной, гуськом. И след в след!

И опять - дёргающийся свет свечи, запах пыли и аура нереальности... Словно из ловушек здесь не отравленные западни, а провалы в поднимающиеся могильники, и в охране не обученные псы, а голем раби Бен Бецалеля...

Девчонки жались друг к дружке, Катержина - к Сафо, а сама Сафо лишь улыбалась: она всматривалась в мельтешение теней, она вслушивалась в шорохи шагов, она словно пробовала на вкус термин из будущего - "готика", и он ей нравился!

А Вергилию нет. Ну, ещё бы... Его-то мастер... Куда уж нам...

Ещё одна комнатка, камера скорее или тамбур - дверь напротив двери. Хотя... Несколько стульчиков только сбивали это ощущение. Мефистофель подошёл к дальней дверце, сдвинул заглушку глазка, заглянул, ухмыльнулся:

- Ну, вот... А то "как-как"? Добро пожаловать на представление! Рассаживайтесь.

И он открыл проход в ложу. Она была пуста.


Зал большим не был - малая сцена Малого театра, которая на Ордынке, чуть ли не в половину больше... И выше. И здесь не наличествовал ни первый со вторым ярусом, ни балкон, ни даже амфитеатр - лишь ложи бенуара и бельэтажа полуовалом охватывали пространство перед сценой. И они были не балкончиками - комнатками. И в партере не выстраивались ряды кресел - каждое стояло отдельно... Да, ведь разбивку на ряды и места придумает Декарт - это станет чуть ли первым практическим применением его декартовых координат! Но он по тутошним временам ещё только-только родился.

В нашей ложе полумрак почти скрывал нас от остальных, в других горели свечи... Было немного душно и чуть пахло стеарином... В голове словно прошептало, я словно прошептала сама:


...И в памяти чёрной, пошарив, найдёшь

До самого локтя перчатки,

И ночь Петербурга. И в сумраке лож

Тот запах и душный, и сладкий...


Вдруг остро пожалела, что не выбрала платье какой-нибудь шекспировской принцессы... И к каждому из них прилагался веер. В этой духоте... Да ладно - перчаток "до самого локтя" они всё равно ещё не придумали! У тех, которые сидели в партере или в ложах, длинные рукава прикрывали руки, лёгкие накидки - волосы, полупрозрачные кисеи - пуританское декольте... Хотя им же ещё и до пуритан-то - почти половина столетия!

А вон тот - император... Невысокий, толстый, некрасивый. Сифилитик несчастный...

Хмыкнула, перевела взгляд на сцену. Она была закрыта тяжёлым занавесом , перед которым на просцениуме - толпа мальчишек. И мальчик Меркуцио прямо перед нами, прямо у нас на глазах придумывал королеву Маб, которая...


...в упряжке из мельчайших мошек

Катается у спящих по носам.

Из лапок паука в колёсах спицы,

Каретный верх - из крыльев саранчи.

Постромки - из тончайшей паутины,

А хомуты - из капелек росы.


Но мальчик Ромео не слышит его, он вслушивается в себя и слышит другую старуху - слепую, вроде бы, согласно легендам и мифам:


Предчувствует душа моя,

Что волей звёзд, туманных и далёких,

Началом несказанных бедствий будет

Ночное это празднество.

... Но тот, кто держит руль моей судьбы,

Уж поднял парус.

Они убегают.

Арлекин, весь из себя такой изломанно-неказистый, в пёстром трико, вприпрыжку бежит следом и, оттягивая занавес, раскрывает сцену. А там...

Вот они - наряды с нашей стойки! Бал у Капулетти...


Я отвела глаза. И успела увидеть, как на последнюю фразу чуть поморщился в своём кресле Вергилий, чуть качнула головой Сафо. Они переглянулись... Что гении античности отметили у гения Возрождения? Неловкую фразу? Сбой размера? Лесбосионки не заметили ничего - они коленями прижались к ограждению ложи, они почти перегнулись через его балкон - они все были там, на сцене, где... Где девчонка, уже стоя на своём, совсем игрушечном балкончике, рассуждала:


...Роза пахнет розой,

Хоть розой назови её, хоть нет...

Я повернулась к чешской девчонке и одними губами с артикулировала:

- Анна?

- Да!

Она была хороша. Лёгонькая, светлая. И девственна. И в ливень солнечная! Вокруг неё ярилось, пыжилось, надувалось важностью средневековье, а она... А они... Они - жили! Словно в других временах, словно сами - из других времён... Вдруг подумалось: им бы в 1968 год и в хиппи... И в самодельную хижину на берег океана... Ага, а в 1961 год в West Side Нью-Йорка не хочешь?

В антракте Мефистофель увёл нас из ложи в тесный предбанник при ней, и я попросила его:

- Проведи в гримёрную? К Анне?

- Не хочу, - сразу отказалась Сафо.

И тут же, соглашаясь с ней, закивали её подруги. И даже Вергилий поморщился:

- Сбивать впечатление?

Но я опять попросилась:

- Проведи, а?

Он меня проводил. Нет, в гримёрную мы не вошли - просто в тёмной комнатке постояли за зеркалом, перед которым сидела, в которое гляделась она.

Да, красивая... Нет, не юная... Дело шло к тридцати... Вспомнила, отец рассказывал, как он смотрел "Отелло" с Ольгой Яковлевой, как после спектакля не поверил подруге, буркнувшей: "Да ей уже за сорок!" В 78-ом году Яковлевой сорока ещё не было, но Дездемоне в том спектакле не было и двадцати, а она... Вот она ведёт умные разговоры с Яго и видит - входит муж. И она вскакивает и несётся, через всю сцену несётся к нему, взлетает к нему на руки, целуется с ним, а потом блаженно откидывается, блаженно расслабляется в любимых руках и висит на них так, что грудь-голова-руки-волосы почти параллельны бёдрам-ногам...


Нет, я не сбила себе настроение, во втором действии по-прежнему видела влюблённую девчонку, а не красивую актрису.

- Ну, зачем они нужны - ваши "антракты"?! - возмутилась перед последним действием Сафо.

- Чтоб поменять декорации в основном, - пожала плечами я. - И чтоб дать передохнуть актёрам... И чтоб дать поболтать зрителям. Ведь это, - я махнула рукой в сторону прохода в нашу ложу, - не только зрелище, но и светское действо.

- Варвары...

Я улыбнулась, а Катержина...Чем дальше, тем больше накапливалось искорок понимания в её глазах - наливалось в них просверков ужаса. Тёмная Московия? Они?! Обзывающие "варварским" имперский театр?!

Нет, театр не был варварским - варварами были все эти "императоры", "придворные", "папы", "Кальвины"... А театр - это Высокое Возрождение!

...все эти Монтекки с Капулетями, Меркуцио с Тибальдами, францисканские монахи, веронские граждане...

И только Ромео и Джульетта... Как потом - Гамлет... Как потом Дездемона... Просто нормальные люди среди всего этого зверья... Как русский Серебряный век, как русские поэты, как европеянки нежные, в 17-ом году вдруг оказавшиеся среди зверья, как в 91-ом вдруг среди зверья оказались мы.


Показать бы тебе, насмешнице

И любимице всех друзей,

Царскосельской весёлой грешнице,

Что случится...

Показать бы тебе... Показать бы тебе отличнице и недотроге вторую дюжину  твоих клиентов... Тогда Лола психанула на себя: "С чего это мне  вечно  с ней трепыхаться?!" И немного перестаралась, перегнула она тогда палку. Но я их выдержала, я их  вытерпела, они даже остались довольны.

.. Лучше сегодня голубку Джульетту

С пеньем и факелом в гроб провожать...

...Только не эту, не эту, не эту...


Пенье, факелы... И замученный за три действия Арлекин с натугой закрывает тяжёлый занавес. Аплодисменты в зале и слёзы рядом со мной... И занавес, занавес, занавес...


-- 13. Несчастный сифилитик

--

- Теперь и мне хочется... - проговорила древняя поэтесса.

- И мне, - удивился на себя древний поэт.

- Поговорить с Анной?

- Да хоть посмотреть на неё. Поближе. И чтоб - на неё, а не на веронскую девчонку.

- Вряд ли это выйдет сейчас, - забеспокоилась девчонка из Праги.

Интересно, чего в её беспокойстве прозвучало больше? Что не получится, и тем расстроить Сафо? Или - что наоборот, и получить ослепительную соперницу?

Мефистофель распробовал на вкус греховные помыслы и скривил от удовольствия губы. А Вергилий... Он либо ничего не расслышал, либо сложности местной его не озаботили. От слова "совсем".

- Почему? - равнодушно спросил её он.

- В очередь придётся вставать! - не сдержалась аборигенка.

Дьявол взглянул на меня и хмыкнул:

- Думаю, они подвинутся.

"Инвалиды Отечественной войны обслуживаются вне очереди" - вдруг всплыла в голове советская фраза, и я чуть не закашлялась. Но неужели сработает и на этот раз?


Чтобы дать зрителям время разойтись, мы решили чуть задержаться, а, чтобы зря не маячить перед ними - опять переместились в потаённый предбанник ложи. Нам, семерым, было здесь тесновато: на одной лавке уместились подруги Сафо, на другой - она сама. Вплотную к ней стояла Катержина, с другой стороны - мы с Привратником; Мефистофель пристроился к скамье гречанок и, чуть склонив голову, кажется, пытался что-то углядеть в благопристойных вырезах их платьев. Вот только одна-единственная свечка, горевшая у входа в тамбур, давала больше колыханья теней, чем трепета света. Да ладно! - воображению сумерки не препона.

"Он бы ещё бинокль достал!" - обозлилась я: всё-таки нечистый сбил мне настроение.

И тут пламя свечи, словно от сквозняка, заволновалось. Сквозняк? Тут? Кто-то там, в конце тёмных переходов открыл двери на улицу? Я опустила руку в свою сумочку нащупала рукоятку кинжала. И почувствовала ладонь Вергилия - он коснулся моего плеча:

- Не спеши...

- Тс-с!.. - залыбился дьявол.

Гречанки напряглись. Местная вцепилась в плечо Сафо. А Сафо? Она осталась сидеть, Сафо приготовилась смотреть на ещё одно действие спектакля "Вечер в средневековье"!

И её не разочаровали: с той стороны двери - в путанице сети потайных ходов зашелестели шаги, шаги замерли... раздался негромкий стук, и, не дождавшись нашей реакции, её неспешно растворили.

- Можно войти? - спросил... наверное, это был мажордом. Или камергер? Знать бы ещё разницу меж ними.

Невысокий, важный, в коротеньких - выше колен - широких штанишках, в разноцветных - один палевый, другой лиловый - чулках... А ещё и толстенное жабо, а ещё и чопорный котелок, и в правой руке изукрашенный посох с жёлтыми кистями, а в левой... В левой у него покоился опечатанный свиток.

Он оглядел нас. Молодые гречанки непроизвольно поднялись, молодая чешка заледенела, у Сафо в струнку выпрямилась спина... Наш Привратник только улыбнулся, и только поморщился на Мефистофеля их мажордом. И обернулся ко мне. Сделал пару шагов вперёд. Чуть поклонился. Моё тело само исполнило сдержанный реверанс...

- Госпожа... - протянул он свиток мне.


была проще, а здесь - щит, разделённый на... четыре вдоль и четыре поперёк - на шестнадцать частей, и в них и геральдические львы - две штуки, и геральдические орлы - тоже пара разных, и какая-то башня, и полосы, и штрихи, и завитки...

Ломать? Пожалела. Достала кинжал - перерезала шнур. Развернула. На полуметровом листе лишь одно слово: "Зайди". И подпись: "Рудольф".

- Приглашают? - улыбнулся Вергилий.

- И, кажется, лишь меня...

- Ну, что Вы! - степенно запротестовал посланник. - Приглашение распространяется на всех, - он непроизвольно скосил глаза на Мефистофеля, вздохнул и повторил: - На всех.

- Но...

- Его императорское величество не любит писать, - опять вздохнул мажордом. - Очень. Тяжёлые детские воспоминания. Очень. Но верные слуги ведь на то и существуют, чтоб, буде потребуется, растолковать всем его приказы, не правда ли?

Слово "приказы" он даже не выделил. Взбрыкнуться, что ли? Но решиться на что-то я не успела - поднялась Сафо:

- Как интересно!

"Никогда не видела живых императоров!" - почти услышала я. И не только я. Ещё и девчонки. И наверняка Мефистофель - вон как прикрыл рукой свои губы! И, кажется, Вергилий... И... Неужели и этот толстенький мажордом разобрал невысказанное тоже? И выказал, одними бровями выразил сдержанное неудовольствие. Что ж, за свои "приказы" он получил.

- Проводите? - спросила я.

Он не стал меряться высокомерием с Сафо, он повернулся ко мне:

- При появлении перед Его Величеством согласно церемониалу от мужчин ожидается поклон, а от женщин - глубокий реверанс.

- Ясно.

- А...

Кажется, он засомневался, знают ли в русских дебрях значение слова "глубокий" - я исполнила.

- Так?

- А... - он опять, не без доли ехидства, перевёл взгляд в сторону древних гречанок.

- Подождите нас в ложе.

И после, подняв юбки, показала им движения ног. Они влёт подхватили. Мы вышли.

Он кивнул в сторону двери из ложи в зал:

- Идёмте.

- Но...

- Пыльно, долго... небезопасно, - проворчал верный слуга. - И зачем? Вас пригласил император.

"Римский император германской нации, - снова почти услышала я, услышали все, - король Богемии, король Венгрии..."


В зале уже мало кто остался, и те посматривали на нас, группу, вроде бы, горожан, ведомых императорским камергером, с интересом. Имперская ложа несколько возвышалась над залом, сидящих в ней видно не было, зато мы сами были верно, как на ладони, мы шли по залу, как по сцене. Но "верному слуге" на авансцене чувствовать себя было не привыкать, меня сценическому движению давно выучили, Вергилий истоптал и более страшные тропки, а Сафо и вслед за нею её девчонки, выставлять себя актёрками отказывались! Это встреченные аристократы чувствовали себя экспонатами кунсткамеры, почти гомункулусами, почти диковинными попугаями, сидящими на плечах у тех гомункулусов... Некоторым, при нашем приближении, почти захотелось, чтоб над ними повесили табличку: "Руками не трогать!" Они почти слышали:


А это кто в короткой маечке?

Я, Вань, такую же хочу.

Они почти видели свои кафтаны такими "маечками".

И лишь Катержина... Но ей-то здесь и дальше жить... С этими... из кунсткамер.

-...нельзя обращаться к его величеству с вопросами, категорически запрещается обнажать оружие - я про Ваш кинжал, госпожа! Недопустимы любые самовольные прикосновения, - на ходу перечислял правила поведения камергер. - Повторю: при входе от женщин ожидается глубокий реверанс, от мужчин - глубокий поклон. Подниматься только после разрешения государя. Нарушение этикета... Ну, да нынче у его императорского величества - спектакль поспособствовал - сентиментальное настроение, и он не будет излишне суров, а так... Вплоть до команды "Фас!" - своим любимцам. Будьте осторожны, - он оглянулся на меня и усугубил: - Будьте почтительно осторожны.

"Рудольф - тот ещё психопат", - перевела на русский я.


Вошли.

Заставлять себя быть почтительной - не потребовалось. На расстоянии это не ощущалось, а здесь... "Его Императорское Величество"... Словно не только он, а все они - и Фридрих Барбаросса, и Оттон Рыжий, и Карл Великий, и даже Гай Юлий Цезарь с Октавианом Августом расположились тут же и снисходительно взглянули на меня.

Мой реверанс вышел глубоким. Очень.

- Встаньте, - послышался брюзгливый голос.

Поднялась. Он сидел в глубоком кресле и поглаживал головы "своим любимцам" - пара леопардов расположилась по бокам кресла. Мне довелось как-то поболтать с одним цирковым - он говорил, что леопарды умней собак и медведей, но страшнее даже тигров... Я перехватила взгляд сидящего слева - словно обломки льда... Впрочем, когда подняла глаза на его хозяина, то нарвалась на прозрачные куски из того же ледника. Карие глаза, габсбургский нос, твёрдая линия губ, холёная бородка...

Рядом стояло ещё несколько человек, в кресле неподалёку сидела Джульетта-Анна. Ещё я успела заметить, как она удивилась на Катержину, как она улыбнулась, узнав наши туалеты... Но тут опять раздался голос человека, не привыкшего, что в его присутствии, кто-то смотрит не на него.

- Ты и вправду решила, что можешь в моём Граде, в моём дворце сделать что-то в тайне от меня? - ответить мне не дали. - Келли, - повысил он голос, - представь мне гостей.

Эдгар Келли, алхимик, - вспомнила я. Из золота, якобы синтезированного им, в Праге было отчеканено несколько золотых монеток. Я одну даже видела в пражском музее. А в Англии за неудачу с этим ему, вроде бы, отрезали уши. Вызывал ангелов, продавал душу дьяволу...

Длинные волосы прикрывали возможное увечье, а сам он словно кутался, словно никак не мог согреться в своих длинных тяжёлых одеждах. Подошёл к нам. Ближним к нему был Мефистофель, но ухмыльнувшись, посланник Ада, отошёл мне за спину, а там - дальше, дальше, к Катержине, которая, не дыша, затаилась совсем сзади.

- Сапфо, - алхимик качнул рукой в сторону гречанки.

- Так точно та самая?

- Да, государь.

Сафо застыла, а государь усмехнулся.

- Продолжай.

- Имён её подруг в нашей письменной истории не сохранилось...

Рудольф опять хмыкнул и опять взглянул на меня:

- Помоги мэтру.

Нет, это не магия, это величие. Вот только... Величие личности или титула? Додумать не получилось, сопротивляться приказу даже не пришло в голову, потому что это был не приказ - это прозвучало повеление.

- Актис, Нефели.

Девчонки с удовольствием по очереди повторили недавно выученное движение - исполнив контрданс краткого реверанса.

- Как пластичны! - оценил Рудольф.

- У нас много танцуют, - улыбнулась одна.

- И спортом занимаются не только юноши, - похвасталась другая.

- Продолжай, - не став отвлекаться, Рудольф кивнул своему алхимику.

Он, преодолевая себя, сделал шаг, поднял глаза:

- Здравствуйте, Привратник.

- Что ж ты творишь-то?..

- Что мне осталось. Только то, что мне осталось, - пробормотал опять уткнувшийся глазами в пол алхимик и, повернувшись к своему императору, прибавил громкости в голос: - Публий Вергилий Марон.

Вергилий поклонился. Камергер заметно поморщился - кажется, с его точки зрения поклон был недостаточно низок и чрезмерно краток, но Рудольф II, неудовольствия не выказал: божественному Августу таковой дозы почтительности, верно, хватало, и он, так уж и быть, ею удовлетвориться тоже. Он только перевёл взгляд на Анну...

Так мы здесь по её просьбе, требованию, прихоти - мы здесь по её, красавицы, причуде?

А она смотрела на нас - на живую Сафо, на живого Вергилия - глаза распахнуты, кулачки сжаты, тело наклонено, тело устремлено к нам.

- Спасибо, спасибо, спасибо! - пробормотала она, и опять повернулась - всем телом, всей собой! - к нам она обернулась! И мне понравилось быть её капризом!

- Далее! - усмехнулся ублаготворённый император.

Эдгар Келли скособочился совсем. Сделал шаг ко мне. Поднял глаза, тихо, почти шёпотом выговорил:

- Простите, госпожа...

Он... Если перед Вергилием ему было мучительно стыдно, то теперь в его глазах расплескался ужас. Он отвернулся.

- Подлинное имя госпожи неизвестно. Однажды она согласилась отзываться... Леди Эль, государь. Танцовщица, государь. Мастер, государь.

- Заканчивай. Дальше!

Дальше стоял Мефистофель, но он диковинным каким-то выкрутасом опять выставил меня меж алхимиком и собой, а потом переместился ещё дальше - к гречанкам.

Император только покачал головой:

- Заканчивай... А с доктором Фаустом мы ещё поговорим... об этом... потом.

- Но государь... - пожал плечами Эдгар Келли, как на пустое место посмотрев на местную.

- Катержина! - воскликнула Анна, - как ты-то?!..

- Девушка взята мною в плен, - вмешалась Сафо и улыбнулась живой Джульетте: - Не хочешь обсудить условия её выкупа?

- Ваше Величество! - Анна повернулась к Рудольфу. И опять - глаза распахнуты, и в них ожидание чуда. И довольный Рудольф II чудо явил:

- Вольфганг, обустрой им...

У камергера Вольфганга Румпфа, верного слуги императора, всё было приготовлено загодя: как только прозвучало повеление, он махнул рукой, слуги внесли ещё два кресла и разместили их поближе к Анне. Потом ещё два - чуть подальше.

- Обсуждайте... - хмыкнул он, и перевёл взгляд на меня: - А ты, леди Эль, не откажи в беседе Нам... Да и ты, девочка... - камергер наклонился через спинку кресла, что-то шепнул ему, и он опять хмыкнул: - Раздевать-одевать у них сейчас никого не потребуется, так что тоже иди к Нам.

Мефистофеля никто словно не замечал, что ж, он воспользовался своей невидимостью - он пристроился рядом со мной. Но стоило нам сделать шаг к имперскому креслу, как левый леопард издал горловой рык, а правый молча поднялся на ноги. Катержина вцепилась в мой локоть.

- Подойдите! - повторил император.

Вперёд выдвинулся Мефистофель, рык усилился, но тот в ответ только оскалился тоже! И, медленно протянув руку, потрепал у правого зверя за ушами.

- И не страшно? - с явным любопытством спросил император.

- Когда рядом мастер? - пожал плечами вызванный своим мастером. - Аля, давай, левый - твой.

- Нет, - покачала головой я. - Как-то не складываются у меня отношения с большими кошками.

- Вон оно что... Твоя рука - это что, леопард какой-нибудь тоже?

- Рысь.

- Рысь - тебя? - удивился дьявол.

Я не стала объясняться.

- А можно я? - вдруг пискнуло рядом.

- Катержина!

Оказывается, и актриса, и все вокруг неё тоже смотрели на нас, смотрели на девчонку. И она... Она не ответила Анне, она опять обратилась ко мне:

- Можно мне?

- Можно? - повторила вслед, попросила за неё и Сафо.

- А не страшно?

- Страшно! - заворожённо, восторженно пробормотала девчонка.

- Попробуй.

Девочка сделала шаг, другой, кажется, зажмурилась, протянула руку к левой большой кошке.

Правый зверь взрыкнул, одним движением головы стряхнул с себя мужскую ладонь, прыгнул к Катержине. Она не успела ни вскрикнуть, ни дёрнуться, ни потерять сознание - он потёрся о её колени и заурчал. Через секунду к нему присоединилось урчание и второго зверя. Тут ноги всё-таки отказались слушаться отважную портняжку, она без сил опустилась на пол и зарылась руками в шерсть леопардов.

Восхищённо захлопала в ладоши актриса и шёпотом крикнула:

- Браво!

- О, - хмыкнул император, - спасибо, мастер. Теперь, в случае чего, я хоть буду знать, кто может покормить моих зверей, прогуляться с ними, - и потребовал у меня: - Подойди!

Подошла. Опять поморщился камергер. Теперь-то чего ему не хватает?!

- И что у тебя с рукой? - он хотел спросить о чём-то другом, но не решился.

Молча расстегнула пуговицу поддёрнула рукав... Волшебная влага водопада Пристанища подлечила рану, смыла лишнюю кровь, но пять глубоких царапин от пяти когтях повествовали ярко.

- И как же ты?..

Как я пропустила удар?

- Кошки! Задняя нога... Не хватило концентрации, а потом - скорости...

- Рысь? Тебя? Анна, как там... Напомни!

И Анна, ни на секунду не задумавшись продекламировала:


"И вот, внизу крутого косогора

Проворная и вьющаяся рысь,

Вся в ярких пятнах пестрого узора.

Она, кружа, мне преграждала высь..."


- Никогда б не подумал, что у сладострастия такие жуткие когти...

- У моей кошки другая кличка, - отговорилась я словами Привратника.

- Значит, ты, впрямь, оттуда... Глядишь ты, не соврал, что ли? - скосил глаза на Келли император. - Ты -точно из будущего, из полтысячелетнего будущего? - и всё-таки не поверил: - Докажись!

Как?!

- Госпожа... - через пару долгих секунд донеслось от зверей. - Покажите свою... - и Катержина не решилась пудреницу назвать пудреницей, она просто согнутыми пальчиками чуть похлопала себе по щекам.

Я пожала плечами, достала косметичку, щёлкнула крышечкой... И мазанула спонжем по щеке сунувшего ко мне свой нос Мефистофеля.

- Ох... - раздалось с кресел. - Государь!!..

- Фу, - сморщился дьявол и едва не чихнул.

- Покупаю, - ухмыльнулся довольный Рудольф.

- Но... - заколебалась я.

- "Но"?! - не понял римский император германской нации.

- Я - до полуночи. И с двенадцатым ударом меня здесь не будет. И ничего от меня - тоже.

- Но ведь ещё несколько часов!.. - донёсся капризный голосок.

- Покупаю. Вольфганг!..

Камергер уже шёл к нам. В руках у него был поднос. На подносе, аккуратно по центру - пузатый кошелёк. Я не удержалась. Я не стала ждать Вольфганга Румпфа, чтобы поменять кошель с золотом на кошель с женскими игрушками, свой я просто кинула Анне.

Да! Она исполнила! Как кошка, как леопард, как рысь - почти взвилась из кресла и перехватила в воздухе косметичку.

- Браво! - оценил император.

На следующие четверть часа женская часть театральной общественности для мужской части была потеряна. Только Катержина вздыхала и старалась не вытягивать заметно шею, но её поползновение встать было пресечено шипением Румпфа. Я поначалу пожалела Вергилия: он же хотел поговорить с актёркой, но... Нет, он хотел не разговоры разговаривать, а чтобы живая девчонка рядом плескалась жизнью...

Императора же интересовало мужское: что изменилось в людях (да ничего: я, вон, поймала себя, что смотрю на Джульетту, как на современницу), что изменилось в мире (скорость перемещений: от Москвы до Праги не месяц пути, а три часа на самолете, или чуть более суток на поезде. "Самолет"?! - Воздушное механическое судно, поезд - сцепленный механический караван карет, перемещающийся по специфической, только для него проложенной дороге.) Империи? (не осталось... каждая нация - отдельно). Слава? (время Рудольфа II - золотой век Праги).

И тут он решился:

- Меня свергнет брат?

- Чехия - чужая страна... Пятьсот лет тому назад... Вот Вы, Ваше Величество, помните, кто и когда пятьсот лет назад сменил в Киеве Владимира Мономаха?

- Мономах был великим правителем! А его наследник... Да там, дальше и выделить-то некого.

- Вот и я помню, что император Священной римской империи Рудольф II скончается в Праге от возраста и болезней и будет похоронен в соборе святого Витта. Император! Дату, - пожала плечами, - не помню... О, помню, что корона Рудольфа II будет официальной короной Австрийской империи!

- Что ещё за "Австрийская"?

- Наследница, кажется, Священной римской... Империя Габсбургов.

- "Кажется"! Русь, как была варварской - такой даже через полтысячелетия и осталась! И у меня нет личной короны!

- Её сделает какой-то знаменитый ювелир из Нидерланд...

-Знаменитый? Из нижних земель? Не Жан ли Вермейен?

- На экскурсии говорили имя, но я не запомнила... Помню, что ему показали с десяток разных - и Карла Великого тоже! - с тем, чтоб превзойти!

- И он превзошёл?

- Да! В Российской империи - Шапка Мономаха, в Австрийской - корона Рудольфа II.

- Ладно. Я должен обдумать всё это... Да и вам... До полуночи, говоришь? Времени уже и не так, чтобы... Где хочешь закончить визит в мою столицу?

- На Старомесской площади.

- Я дам карету. И,- он усмехнулся, - придержу отряд Веласкеса.

- Он пусть полечится, - усмехнулась и я. - А его солдаты... Что у них такой командир - не их вина, а их лихо.

И напоследок он спросил:

- Почему ты выбралась сюда? Сюда, в мою Прагу? Ну, не верю я, что вас вытащил ко мне этот безухий!

- Потому что Ваша Прага - это сказка! - заулыбалась я.

И император заулыбался тоже.


14. Кабачок


...Хозяйка, пусть в печке готовится суп,

Под лавкой скрипит сверчок.

Красотка, дай лучше распробовать вкус,

Как свёклой раскрашенных, щёк!


Какое-то неказистое подобие скрипки выводило задорную мелодию, раскрасневшаяся девчонка стучала каблуками по дубовой широченной столешнице - рейтары сдвинули все кружки, кувшины, блюда на один конец стола, а на другой - подняли (попутно ощупав... ну, кому что повезло) певичку. Девчонка отбивалась, хохотала и пела, пела. А рейтары подхватывали:


...Красотка, дай лучше распробовать вкус,

Как свёклой раскрашенных, щёк!


Сафо не было - хозяин гостиницы уже проводил "благородную госпожу", зачем-то прикинувшуюся простолюдинкой, "почивать". "Служанка" последовала за своей хозяйкой.

Ни Актис, ни Нефели не видно было тоже. Ещё недавно они отплясывали с солдатами, но, когда недалёкий пражский Орлой отбил одиннадцатый час, гречанки, как-то по-английски незаметно, исчезли.

" - Не волнуйся! - улыбнулся Привратник. - У них остался только час. Не пропадут.

Действительно, куда ж им - с подводной-то лодки...

А мне... Ведь и мне когда-нибудь придётся готовиться... К плаванью...


Хозяйка в холстине, а словно в шелках!

И что там сверчок орёт?!

Красотка, с чего тебе видеть, как

Под тряпки лезет ворьё?!


- Странно, вот точно помню эти куплеты! - покачал головой Вергилий. - Только размерность была другая, и пели его под... рог-cornu... рожок, что ли, по-вашему. Да и ритм отбивали тимпаном.

Солдаты не заморачивались с ударными - они лупили по столу, кто ложками, кто кубками, кто рукоятками кинжалов:


...Красотка, с чего тебе видеть, как

Под тряпки лезет ворьё?!


- ...Полторы тысячи лет прошло, но... Чуть другая одежда, чуть другое оружие, музыкальные инструменты тоже другие, а люди... Какими были, теми же и остались.


Хозяйка не плачь, не плачь, не плачь

А привечай гостей!

Красотка не прячь, не прячь не прячь

Спелые дыни грудей!


- У нас археологи нашли записки-обращения египтян к своим умершим родственникам: с того света те должны бы присматривать за семьями. Это от них до вас, как вам до нас - тоже на пару тысячелетий, только в древность. Вот там один муж пеняет своей погребённой жене: "Что ж ты не помогаешь совсем, а я был добр с тобой и верен...". Всё то же...

- "Добр с тобой и верен", - тихо повторил Вергилий.

А разухабистый хор пьяной солдатни проревел вслед за разбитной девицей:


Красотка не прячь, не прячь не прячь

Спелые дыни грудей!


- Ты так и не рассказала нам про вашу психоделику, - улыбнулся древний поэт.

- Сафо сейчас не до литературы, - улыбнулась в ответ я.

- Расскажи мне.

- Тут?

- Мастер... - он недоумённо пожал плечами.


Хозяйка смотри, смотри, смотри,

Сколько в тебе чудес!

Красотка пусти, пусти, пусти

В свой заповедный лес!


- Господин... - хозяин подошёл к нам. - Госпожа уверена, что хочет дослушать балладу до... до финала?

- Есть что предложить?

- За той стенкой у нас кабинеты...

- Веди.

Девчонка отплясывала уже так, что видны были не только башмачки, уже мелькали и чулочки... И мужчины восторженно ревели:


Красотка пусти, пусти, пусти

В свой заповедный лес!


Дверь, недолгий коридор, дверь... Тишина.

- Когда строили, я не стал экономить - стены толстые. Да берёза и не дорога... И ковёр к тому же... С обеих сторон.

- Мы оплатим.

Хозяин толщину кошелька уже оценил и ещё он оценил вензель на том пузатом мешочке. И, оказывается, он ценил и ещё кое-что:

- Какие сомнения могут быть о родственнице княжны Аллы... - хорошо иметь репутацию. - Вам ещё пива или... У нас модным становится новый напиток, - и он старательно сартикулировал: - кофе. Мне не нравится: горький, зараза! Турок, который привёз его... Он торгует здесь неподалёку, так поначалу чуть не разорился, а потом, прощелыга, придумал: объявил, что это лекарство. Ну да, бодрит заметно! А лекарства - они ж завсегда совсем несладкие. И порции, под это дело, у него стали... аптечными!

- Кофе, - согласился Вергилий.

- Кофе, - присоединилась к нему и я.

- А пирожных к нему? Для сладости?

- Да.

Он вышел. А Вергилий опять покачал головой:

- И этот... Как полторы тысячи лет тому назад... Точно такой же. Да, меняются не люди, а...

-А?...

- Мир вокруг них. Они вокруг себя меняют мир. А сами... Разве что, придумывают "самолёты", чтобы быть быстрее, "артиллерию", что быть сильнее, "телескопы", чтобы быть зорче.

- Зорче не значит - лучше. Вот лишь в эти времена художники увидят, разберутся, что в основе гармонии на картине - "золотое сечение". Или... Только к началу XX века увидят и покажут остальным, что снег - он синий...

- Я не помню снега, - словно извинился италийский поэт. - Видел-то его пару раз. Что-то грязненькое... Ладно... Итак, "психоделика"? Что это за наркотик новый такой?

- Нет, - засмеялась я. - Символизм в России - не о символах, футуризм - не поэзия будущего, даже социалистический реализм, он не о социализме, и уж тем более не про реальность, вот и психоделика... Хотя и в классическом виде: под действием наркотиков или как бы под т их воздействием - в России такие стихи были. Брюсов.

Нет, не скандалёзные его строки:


Всходит месяц обнаженный

При лазоревой луне...


Через полтора десятка лет Мандельштам показал, как вполне трезво можно истолковать их:


Нет, не луна, а светлый циферблат

Сияет мне...


То есть и Брюсова можно представить наблюдающим восход месяца, стоящим под светлым, чуть голубоватом циферблатом уличных часов. Но вот другие его ранние стихи...


Сладострастные тени на темной постели окружили, легли, притаились, манят,

Наклоняются груди, сгибаются спины, веет жгучий, тягучий, глухой аромат.

И, без силы подняться, без воли прижаться и вдавить свои пальцы в округлости плеч,

Точно труп, наблюдаю бесстыдные тени в раздражающем блеске курящихся свеч;

Наблюдаю в мерцаньи колен изваянья, беломраморность бедер, оттенки волос...

А дымящее пламя взвивается в вихре и сливает тела в разноцветный хаос.

Вот в них без кокаина явно не обошлось.

А наша психоделика... Просто модное слово.  Как тот же "футуризм", подхваченный младыми гениями у итальянцев в противовес "символизму" Брюсова. Да и сам Брюсов, не думая ни о каких смыслах, за десять лет до того просто встал под модное знамя. Что такое литературное течение? Несколько поэтов, называющих друг друга гениями,    и девушка, разливающая на их посиделках чай. Только с поправкой на эпоху феминизма: среди поэтов -  теперь  тоже есть девушки...

Тут раздался стук в дверь, и вошёл хозяин, за ним впорхнула служанка с подносом, на котором парило от кофе, пахло от сдобы, где радовал глаз набор пироженых.

- Представляете, - пожаловался хозяин, - пришлось под эти порции специальную посуду заказывать!

- Сколько с нас?

- Но вы же ещё не уходите...

- И все-таки?

- Ужин, комната, - указал он на потолок, а потом обвал вокруг нас: - ложа... Почти пять золотых...

Я вынула из кошелька пять монет:

- Так?

- Спасибо, госпожа.

Девушка наполнила из пузатого кофейника чашки. Они вышли.

Древние поэт взял румяную булочку с впеченным в неё творогом, я - выпеченную миниатюрную корзиночку, заполненную вареньем. Мы сделали по глотку кофе.

- О-о... - оценила я.

- Да, турок тот заваривать кофе их научил, - согласился со мной поэт. - Так что там дальше, с вашими психоделиками?

- А дальше для паблисити, как это называлось во времена Российской Империи или пиара, как то же самое кличится  во времена Российской Федерации  нужен скандал.  Брюсову попервоначалу  оказалось достаточным написать  одностишие  "О, закрой свои бледные ноги". Эренбург даже через полвека вспоминал, как взрослые при нем, мальчике, говорили "... о премьере комедии Зудермана, об открытии Художественного общедоступного театра, о погромах, о письме Толстого, о красноречии адвоката Плевако, который может добиться оправдания самого жестокого убийцы, о фельетонах Дорошевича, высмеивающего "отцов города", о каких-то сумасшедших декадентах, уверяющих, будто существуют "бледные ноги"." Даже Чехова достало: "И никакие у них не бледные ноги! А как у всех - волосатые". Поэта потом несколько лет не пускали ни в один журнал...

Маяковскому со товарищи для  полноценного скандала уже пришлось на  своём выступлении разбивать графин о голову близсидящего зрителя. А вот в наше время... "Дыр бул щилов" уже начитались, прямых контактов со слушателями не осталось...  Остались  старые, как мир приёмы... Если на балу женщина, или на дискотеке девчонка найдёт взглядом кавалера (или пацана),  улыбнётся (хмыкнет) и потупит взор (отвернётся), то...

- Рыцарь  пригласит её на танец, - улыбнулся Вергилий.

- А мальчишка потянет её на танцпол,  - улыбнулась я. И продолжила: -Так и тут... Со времён первых модернистов действует фраза: "А видели вы когда-нибудь, мадам, как течет река?" И больше не надо ничего объяснять, даже больше: главное - ничего не объяснять!

"Настоящая психоделика читателя ЦЕПЛЯЕТ, выворачивает, она вызывает у него какие-то вполне конкретные ощущения - ФИЗИЧЕСКИЕ, а не на уровне мыслительных процессов. Она ему доставляет или боль, либо какую-то буйную радость, либо непонятный восторг, либо еще что-то, но - ОНА ЕГО МЕНЯЕТ. Она его МОМЕНТАЛЬНО ТРАНСФОРМИРУЕТ. Без раздумий, без самокопания, без индульгирования, -- просто берёт - и что-то с ним делает. Чего словами объяснить нельзя. А если такого эффекта после (или во время) прочтения стиха не наступает - значит - это НЕ психоделика. Либо читатель невосприимчив к психоделике (такое тоже бывает, хотя и не часто: большинство людей, кто говорит, что психоделики не существует - просто не хотят признаваться в том, что какие-то стихи их "задевают" за живое. :) "

"Она" здесь - это психоделика. Но, ведь, если данный термин  заменить на слово "лирика", не изменится ведь ровно ничего.

А вот одно из последних определений от мэтра:

"Психоделика - это направление в поэзии, построенное на интуитивном применении иерархически структурированной многоуровневой архитектоники в сочетании с кумулятивным эффектом прецизионно сбалансированной системы приёмов суггестивного воздействия литературными средствами на читателя, совокупность которых обусловливает образование единого интратекстуального континуума, актуализирующего себя через эффект нелинейного усиления взаимодействия текста с читателем, проявляющий себя, в частности, через резкое повышение степени сопричастности читателя и общий рост вектора направленности текстового поля на читателя, вследствие чего у последнего возникают текстуально-индуцированные психологические модуляции различной продолжительности и интенсивности".

- Судя по количеству латинских корней, - улыбнулся древний римлянин, - я тут должен разобрать больше тебя,  но я не понял ничего.

- Да ничего нового и нет. Любой поэт пишет, как хочет - "интуитивно применяет", и надеется,  что у читателя возникнет  "эффект нелинейного усиления... сопричастности", а критик потом рассуждает, есть ли при этом "применение иерархически структурированной многоуровневой архитектоники", на которую плевать и поэту - он-то писал интуитивно, и читателю, которому главное свои "психологические модуляции".

Тем более, что ни одного примера "структурированности архитектоники" нигде не приводится. Поэтому весь этот абзац не более информативен, чем фраза полувековой для меня давности: "Поэзия - это открытый поиск созвучной души" (Михаил Анчаров), а чтение чуть более нескольких абзацев трактата  неизбежно вызывает в памяти  одну из последних статей Блока, где он издевался над Гумилёвым: "...лучше же всех поэтов - акмеист; ибо он, находясь в расцвете физических и духовных сил, равномерно уделяет внимание фонетике, стилистике, композиции и "эйдолологии"".

А от особо-настырных можно от писаться: "..Ань, может, у нас просто мирро-осчуйсчение разное. Мы по-разному воспринимаем мир, вот в чем промблема. Ну, как два некогерентных источника волн. В разной фазе мы находимся просто..."

Я уж тут не говорю о некорректной метафоре: источники испускают волны в разных фазах, а не находятся в них. Но кроме того, взаимное усиление волн в одной фазе - это и есть "созвучие". В общем, никакой особой психоделики в стихах психоделиков я не обнаружила.

- Тебе не понравились их стихи?

- Я в стихах ищу все ту же "созвучность"  или отточенность завершенной фразы, а у них акцент на разглядывание мгновения, на растягивания мгновения, на любование им, на следование за ним, они не рассказывают о нем, они живут в нем. Это они называют совершенно неудачным термином - "экспрессия", процесс перехода в это мгновение, перевода читателя в это мгновение - "разгоном экспрессии". Но чтобы погрузить читателя в него, чтобы дать время осмотреться читателю в этом мгновении, чтобы разогнать экспрессию, чаще всего нужны дополнительные, слова, строки, строфы, а я не люблю длинные стихотворения. И ещё одно... в стихах Чёрного Георга всегда есть некая отстраненность, словно бы он - вне, вне сцены, описываемой в стихе, вне стиха, вне мира, а мне нужна Земля. "...слишком склонен он забывать, что лирика, по природе своей, - вовсе не изобразительное художество, как пластика и живопись, но - подобно музыке - искусство двигательное, - не созерцательное, а действенное, - и, в конечном счете, не иконотворчество, а жизнетворчество." Вячеслав Иванов так писал о парнасцах, но уж больно похоже!

- А сам он про экспрессию что-нибудь писал?

"С теоретической точки зрения, экспрессия представляет собой принципиальный тип структурной композиции, который характеризуется следующими характеристиками: векторной направленностью, скоростью, ускорение" -  вот его определение.

- Но в нём же его свойства, а не что это такое!

- Вот. Да и все остальное - такое. И тем не менее  споры вокруг психоделики были очень продуктивны.  Было подчеркнута возможность наличия в стихотворении нескольких уровней восприятия. И в связи с этим, введены новые термины: резкое осознание читателем наличие другого слоя в стихотворении и мгновенное переосмысление смысла всего произведения, вызывающее "ах!" озарение - это "прокол", трансфиксия; синхронное восприятие нескольких уровней, нескольких смыслов произведения, переход, переливание, интерференция слоёв, образов, смыслов - трансгрессия. И лично мне понравился ещё один термин - пикаделика: произведение в котором есть два - только два!- но противоположных потока восприятия, которые в конце - сталкиваются. Нравится, потому что именно в этом стиле написаны самые знаменитые ранние стихи Анны Ахматовой. К примеру:


Сказал, что у меня соперниц нет.

Я для него не женщина земная,

А солнца зимнего утешный свет

И песня дикая родного края.

Когда умру, не станет он грустить,

Не крикнет, обезумевши: "Воскресни!"

Но вдруг поймет, что невозможно жить

Без солнца телу и душе без песни.

...А что теперь?


При первом прочтении с последней фразой, последней строкой вдруг осознаешь, что в стихотворении два персонажа и что, пока мужчину заносит в поэтические выси, девушка тихо звереет: это что, он мне, что ли, сдохнуть предлагает?!

- Да, - улыбнулся другой поэт, - уж явно не предложение выйти за него замуж. И все-таки, - он улыбнулся опять, - пожалуйста, прочитай мне что-нибудь психоделическое?

- Да я почти ничего не помню...

- И все-таки...

- Хорошо. Чёрный Георг.. У стихотворения есть вполне классический эпиграф:


"Я подобен ребенку, который не явился в мир.

О! Я несусь!

Кажется, нет места, где бы я мог остановиться."

(Лао Цзы, Дао Дэ Цзин, XX)


Но фраза названия - нечто вроде ещё одного эпиграфа - она из известной оперетты Кальмана "Сильва". Оперетта - это комедия с веселыми песнями и нестрогими танцами - вроде, как там, - усмехнулась я и кивнула я на стенку, прикрывавшую нас от зала. Классик понял и усмехнулся тоже. - В том эпизоде пьяненькому мужчинке  напомнили про его жену, тут-то он, ужаснувшись, и произносит: "О драконах ни слова!". То есть, - словно хмыкает автор, - хватит о бабах, давайте не про любовь! Хотя... - я покачала головой, - в стихотворение можно прочитать и этот смысл... - и начала: "С геометрически-отточенной бредовостью..."

И вдруг услышала, как через неплотно прикрытое окно донеслись колокольчики курантов Пражского Орлоя. Ещё один час кончился... Который? Полночь?! Я бросила взгляд на Вергилия - он все слышал тоже, но  лишь двинул вперёд ладонью: "Продолжай!". Но полуночный бой длится всего лишь чуть более минуты, а у стихотворения девять строф - не успею. И тогда я не стала читать четные строфы, которые мне когда-то показались излишними, которые нужны были, только чтоб "разогнать экспрессию":


С геометрически-отточенной бредовостью,

Лепестками разворачиваясь - в стороны, -

Как в тюльпана раскрывающейся полости, -

Разделяются - на части - мои головы.

...Я лечу - не мухой и не птицей, - нет! -

Снайперскою выпущенной пулею

Я пронзаю - небо, в решете рассвет, -

Ветром-невидимкой. А хочу ли я?.. -

...Распадаясь - на частицы - в целое,

Струями сдуваясь - в завихрения,

Безвоздушным трением бесцельного

Уношусь - туда, где нет - ни времени,

Ни пространства.

...Те, кто - жизнью, смертью ли - пресытившись,

Порожденьем - целостности сущего

Заполняют дни свои, - струятся вниз,

Отстраняясь от забот насущных, и

...Те, кто в состоянии - запомнить сон,

Те, кто ходит - почвы не касаясь,.. -

Посмотрите вверх! -

На фён, мистраль, муссон... -

Я вас вижу.

Я вам улыбаюсь.


- А мне нравится, - успел улыбнуться бессмертный, и пустые одежды опали на пустую скамью.

Пражский Орлой стих. Я успела тоже.

Налила себе ещё кофе, взяла ещё пирожное. Что теперь? Может, сходить Катаржине - успокоить? Да не стоит: Сафо её наверняка подготовила... Вспомнила и  про девчонок и почти рассмеялась: бедные солдатики! Девки из первого круга Ада особой заботой наверняка их не побалуют, а чтоб запомнили - постараются.

Кофе ещё холодным не был. Впрочем, горячим - уже тоже нет. Допила. Так, расплатиться я расплатилась...  Пора.

Распахнулась дверь. В "ложу" ворвался хозяин. Прикипел взглядом к пустым одеждам, взглянул на меня... Я чуть сдвинута лоскут платья, прикрывавший мой драконий кинжал.

- Госпожа! - выдохнул он.

- Да?

- Вам надо уходить. Немедленно.

-- Что так?

-- Солдаты... которые ушли с вашими служанками... Они...  Они были недалеко и теперь... теперь кричат, что они - ведьмы, и их забрали в ад.

- Солдат?!

- Нет! Девок! Они почти голые!

- Девки?

- Солдаты! Они с ними... э-э... лежали и вдруг... Кожа вдруг посерела, потом распалась - только скелеты и черепа! А потом и кости осыпались в пепел!

Представив солдат, я засмеялась.

- Госпожа!!

- Что с солдатами? - сквозь смех еле выговорила я.

- Трезвые. Голые. Заикаются.

Я захохотала опять. Достала кошель, вынула два золотых:

- Это, чтобы они перестали быть трезвыми, - добавила ещё один, - Это... А как Катаржина?

- А она - тоже?! - опять округлились глаза у мужика. Впрочем, при виде золота рассудительность в них ощутимо прибавилось.

- Нет, она - ваша, а вот, которая была с нею... - я держала монету в руке...

- В полночь визгов  сверху слышно не было, - кося на неё взгляд, тут же ответил мужик.

- Так, берешь девчонку,- я катнула монету к нему, - два мешка и собираете  одежду. Эту,- указала я на скамью, - девчонок, - махнула пальце всторону, - и ее госпожи - в один мешок, а солдатское - солдатам. Хламиды мы у актеров  брали, Катаржина вернёт.

- Госпожа! Вам надо уходить! В любой момент про Вас могут вспомнить!

Я отсчитала ещё пять монет.

- А это, чтоб не вспомнили. Выводи.

Через минуту уже стояла в пустом переулке.


--