# Прогулки с прекрасной дамой

Аноним L++

Прогулки с Прекрасной Дамой


0. Вступление


В то чёрное лето я бросила вожжи, и меня понесло. Менялись лица рядом, менялись пейзажи вокруг, менялись акценты русского языка, пересекались границы - и не только те, которые вдруг стали государственными. Неизменным оставалось только колышущееся где-то неподалёку море да Ольга.

Она тоже, глядя на меня, благодаря мне - нашла за что благодарить! - впервые отпустила поводья, и отдалась тому сумасшествию. И она упивалась всем: и ночёвками в дешёвой палатке под голой луной или - в дорогих апартаментах только что отстроенных дворцов аборигенов; и поездками в газелях, и - выездками на мерседесах или прочих, там, боевых машинах бандитов, а уж какое море плескалось у неё в глазах во время прогулок на новеньких яхтах!

Поздние девяностые - так что всё это запросто могло кончиться в каком-нибудь чеченском ауле или в турецком борделе, но нам везло...

Да и Ольга... С самого начала она отняла все деньги, которые у меня были и все деньги, которые у меня появлялись и... Пачечка зеленоватых купюр, сунутая какому-нибудь шофёру или официанту, или охраннику или случайному прохожему регулярно оказывалась последним доводом - нас высаживали на обочину, нам открывали калитку, нам показывали тропинку, от нас отворачивались.

Впрочем, и я... На себя тем летом мне было плевать, но утопить с собою Ольгу казалось недопустимым, и я удерживалась от уж самого последнего безумия.

Как раз вот так - когда нам повезло, мы оказались в Поти.

Чем-то это захолустье напоминало русский Туапсе - тоже не рассадник курортного разврата, а рабочий такой городок. В котором, как и в русском варианте, был порт, но не было даже - у моря-то! - городского пляжа, да и городской разукрашенной набережной не было тоже.

"- Здесь, - сказали нам, - меня знают, и местные вас не тронут. Только... Ольга, хоть ты проследи за ней! - не давай ей буянить, а то ведь прослышат и найдут! Воевать за вас я заставить никого не могу. Да и самому мне тоже не дадут. Но ведь семь дней вам всего требуется высидеть-то! Тофику через неделю в Испании край надо быть - уедет он. Но эти семь дней тихо здесь отсидитесь! Слышите - тихо!

" - Я прослежу, - своим детским голоском пообещала Ольга. - Я прослежу.

" - Как? - хмыкнула я.

" - Просто, - ответила она: - Ты пообещаешь мне.

" - С чего бы это?

" - Просто, - опять ответила она: - Мы же подруги. Обещай!

И она просто обняла меня.

Что противопоставить этому, я так и не придумала - ни до того, ни потом. Никогда не было у меня подруг! Вот и там я ответила:

" - Обещаю.


Уже на следующее утро толпа джигитов уволокла подругу "показать водопады, погулять по пещерам", а я... Меня она не взяла:

" - Ты же обещала!

" - А ты?!

" - А я нет, - своим наивным голоском сообщила она.

И мне осталось только махнуть рукой.

Выдержки моей хватило лишь до обеда, а после - уговорив себя: "я - тихо", отправилась гулять по городу. Зашла в парк. К своему изумлению наткнулась на памятник Дюма - оказывается, в позапрошлом веке он здесь бывал проездом. Неподалёку обнаружился и памятник Тарасу Шевченко... Забавное, однако, сочетание. И тут же - милый особнячок. Библиотека?!

Вот где можно успешнее уговаривать себя быть тихой! Да и к тому же... Вдруг пришло в голову... Сколько раз хотела взяться - всё времени не хватало. Теперь случилось, что его - вдосталь.


Я зашла.

Пусто, тихо, только чуть, нагоняя прохладу, урчал кондиционер.

Библиотекарша, рыжая, как четвертинка мандарина, чопорная, как вся палата лордов - величаво оглядела мой голый топик, мои голые шорты, хотела, видимо, сказать, что в купальниках сюда не положено, но поджала губки - на мне таки было чуть более, чем бикини.

- Слушаю Вас?

Что ж, получай:

- Можно первый том Александра Блока? На русском.

Пауза. Проглотила. Удержалась от реплики. Ответила:

- Вам от какого издания? У нас есть в восьми томах и двух.

- Мне от трилогии вочеловечения.

- Значит, восьмитомника... В них - авторская компоновка. В двухтомнике - хронологическая, - и она всё-таки не удержалась: - Но зачем оно Вам?

- Хочу прогуляться с Прекрасной Дамой.

Дама учёная смолчала, отвернулась, вышла, вернулась с нарядно-синим томиком, кивнула на столик у окна:

- Устраивайтесь.

- Ещё бы бумагу. И ручку.

Она опять чуть приподняла рыжую бровь, опять промолчала, покопалась у себя, достала пачку бумаг - из тех, что для принтера, отделила стопку, села, аккуратно заполнила бланк формуляра, и подала ручку:

- Распишитесь. И пользуйтесь.

И больше внимания на меня не обращала.

Из окна библиотеки был виден парк, из окна было видно лето. И летний южный день. В библиотеке мёрзла тишина - за всё время не появился ни один читатель.

А там, у Блока... Там тоже была пустыня. Но мёрзла ночь.


Когда я уходила - служительница книг спросила:

- Много одолели?

- Часть первую.

- Питерская зимняя весна 901 года... И как?

- Предчувствия, предчувствия...

- У Вас?

- У поэта.

- Ну, не без того... - согласилась она.

Или? Или наоборот - не согласилась?!

- То есть?

- Вы же хотели пройтись? - напомнила мне мою реплику она. - А с чего началось первое стихо?

- "Отдых напрасен..."

- Это вступление, а первое первой части?

Стихи уже спутались, тексты в голове перемешались...

Чтобы потом, вечером ещё раз - или ещё не один раз! - перечитать, перещёлкала их на камеру мобильника. Однако, первая строчка, первая фраза в память запала:

- "Я вышел. Медленно сходили / На землю сумерки зимы...", - прочитала я.

- Он вышел... Вот и погуляйте. Если уж не с ним, то, что ли, следом. Или хоть постойте неподалёку, если не получится - рядом..

Я хотела ответить, но она покачала головой:

- До свиданья, - и улыбнулась всеми своими веснушками: - Заходите.

- До свидания, - пришлось ответить мне. И уйти.


На семнадцать стихотворений первой части книги ушло неожиданно много времени - дело шло уже к вечеру. Сил ушло тоже много. Голова была забита. Возвращаться "домой" - да не мой это дом! - не хотелось. Что там делать? Смотреть телевизор? На грузинском?

Я вышла из парка, зашагала к остановке... Дождалась автобуса с двузначным номером маршрута: такие везут куда-нибудь далеко - села. Автобус тронулся... Оглянулась. Нашла взглядом бежевую неприметную пятёрку, улыбнулась: обещала же буду тихой. И чего они не верят? Я не люблю врать. А что это привет от Тофика - не думала: слишком уж быстро. Так споро он бы на меня не вышел.

Автобус катил по улицам, смотреть в окно было нескучно. Городок не разбомбили в Отечественную, значит, не застроили сплошь советскими коробками - после. И низкорослые домики радовали взгляд. Некоторые, хоть рядом с ними росли пальмы, ничем не отличались от таких же, из неразбомблённых российских городов - словно на чужбине старого приятеля встретить.

Как и ожидалось, автобусик, попетляв по неглавным улочкам, выкатил загород. Потом внизу показалось море. Синее, тихое... Вышла.

Надо же, берег песчаный - как в Анапе. Славненько... Как раз то, что надо. Только... Южные горячие парни... Обещала же быть тихой - вот и сделаем всё по-тихому.

Я повернулась и пошла прямо к приткнувшейся за крутым поворотом пятёрке. Они не запаниковали - удрать не попытались. Двое. У одного - камера с огромным объективом. Улыбнулась, попросила:

- Выйдите.

Вышли. Аккуратно так: один слева от машины, другой - справа. И подходить ближе не собирались.

- Давно срисовала? - спросил один.

- Давно.

- И? - спросил другой.

- Парни, мешать вам в работе у меня никакой охоты нет... В общем, просто предупреждаю. Хочу искупаться. Купальника не взяла, мочить бельё не собираюсь. Так вот, если кто ко мне полезет - Артур очень недоволен будет.

Помолчали, подумали.

- Нам отчёт сдавать надо, - тот, что слева, кивнул на камеру.

- За погляд не платят, - пожала плечами я. - Хотя... Отвезёте потом на хату? Влом на автобусе трястись.

- Идёт! - оживились они.


Море прояснило голову, тёплый ветер высушил тело, лёгкий трёп по дороге с парнями поднял настроение... Я даже ужин дома приготовила. Сто лет уже не ела нормального борща! Ольга, когда пришла, удивилась:

- Ты и это умеешь?!

Она, набегавшись по водопадам, налазившись по пещерам, поев, раззевавшись, сразу оправилась спать, а я... Достала сотку, вынула пачку бумаг, ручку, открыла первый кадр... Был у меня приятель-программист, он бы назвал его "нулевым" - "Вступление".


Отдых напрасен. Дорога крута.

Вечер прекрасен. Стучу в ворота.


Кто поджигал на заре терема,

Что воздвигала Царевна Сама?


Именно таким мне и запомнились стихи из Первого тома - ликующими, переполненными светом, юностью, ощущением собственного всесилия.

И вдруг пришло в голову: а с какой стороны ворот он сейчас? Он по крутой тропе поднялся к терему или из-за ворот глядит на дорогу, на горящие в зарёвом пламени терема и молотит в ворота: "Хватит мне отлёживаться - выпустите!"


Каждый конек на узорной резьбе

Красное пламя бросает к тебе.


Купол стремится в лазурную высь.

Синие окна румянцем зажглись


А если это не ликование - а отчаяние? Ведь закаты кидают "красное пламя", и синие окна стремящихся к лазури куполов - тоже перекрасились... Так что яростнее - синее небо или красная заря?!


Все колокольные звоны гудят.

Залит весной беззакатный наряд.


Ты ли меня на закатах ждала?

Терем зажгла? Ворота отперла?


И ты - Ты ли?! И всё-таки, всё-таки: она, открыв ворота - впустила его или - выпустила? И последовательность на деле - обратная: отперла, зажгла и опять - на свои закаты?


1. Питерская зима


"Прогуляйтесь следом", - сказала сегодня одна дама.

"Читай стихи подряд и выяви сюжет", - говорила несколько лет назад "дама" совсем другая.

Что ж...


Первое - 25 января 1901. С.-Петербург.


"Я вышел...". Так в самом деле? Если "Вступление" - это не эпиграф ко всему тому, а именно - первая, нулевая сцена, то есть, что было непосредственно перед основным действием, то значит, ему открыли дверь не в терем, а - на волю? Туда где, она - "на закатах", где она - "кругом рассыпала жемчуга"?


Второе - он вышел, огляделся:


Ветер принес издалёка

Песни весенней намек,

Где-то светло и глубоко

Неба открылся клочок...


Во втором четверостишии он вглядывается в этот "клочок" - разрыв между туч?


В этой бездонной лазури,

В сумерках близкой весны

Плакали зимние бури,

Реяли звездные сны.


А в последнем практически повторяет первое...

Что ж, похоже... Ведь именно так и бывает: так пару месяцев назад я сама, соскучившись по нему за два года, первый раз увидела море: задохнулась, окунулась в его бесконечность... Пригляделась к одинокому пароходику на горизонте и опять, как в первый раз, в первый взгляд - чтоб сразу охватить все горизонты!


Робко, темно и глубоко

Плакали струны мои.

Ветер принес издалёка

Звучные песни твои.


(Ну, а за рифму "мои-твои" - надо ссылать в Сибирь. Тоже мне гений серебряного века!)


Третье стихотворение. Ничего ж себе! -


Песни твоей лебединой

Звуки почудились мне.


"Лебединая песня" - это последнее, что сделано. То есть "звучная песня" из предыдущего стихотворения - это песня из прошлого? А ныне:


Спишь ты за дальней равниной,

Спишь в снеговой пелене...


А к нему самому:


...из господнего дома

Полный бессмертия дух

Вышел...


чтобы:


...родной и знакомой

Песней тревожить мой слух.


и он не понимает, он не может поверить:


Разве воскреснуть возможно?

Разве былое - не прах?


То есть его не мытьём, так катаньем принуждают к миссии - "воскресить"?


Четвёртое.

И он согласился. И сразу - геймеры бы это назвали переходом на новый уровень: он "зрит далёкие миры", он вне суетного мира, в котором:


Кругом о злате иль о хлебе

Народы шумные кричат...


У него другой ритуал, другая задача, другая цель: его душа - "дары своим богам готовит". И он слышит, слышит, слышит:


Далекий зов другой души...


Пятое.

Мольба о чуде. Мольба о подтверждении избранности, о подтверждении миссии:


Ныне, полный блаженства,

Перед божьим чертогом

Жду прекрасного ангела

С благовестным мечом.


Дабы избавиться от жалкой битвы с сомнениями, неуверенностями, колебаниями:


Боже! Боже!

О, поверь моей молитве,

В ней душа моя горит!

Извлеки из жалкой битвы

Истомленного раба.


Шестое.

И вот они сомнения:


Я понял смысл твоих стремлений --

Тебе я заслоняю путь...


...Моей ли жалкой, слабой речи

Бороться с пламенем твоим...


...Я понял всё, и отхожу я...


И ещё: а кто она - которая здесь "ты"? Ведь Та, чьей песней лебединой звуки слышались - Та была за синими снегами, а эта:


Ты, в алом сумраке ликуя,

Ночную миновала тень.


Эта - в алом сумраке, у этой - огонь нездешних вожделений, этой его душа - больна неисцелимо.


Седьмое.

И опять:


Ты отходишь в сумрак алый...


Восьмое.


Сбылось пророчество мое:

Перед грядущею могилой

Еще однажды тайной силой

Зажглось святилище Твое...


Имеем: та, что с вожделениями, та, что была рядом - потерялась в алом сумраке, а он увидел, как ещё раз, как сам же предсказывал ранее - зажглось святилище Твоё.


...И весь исполнен торжества,

Я упоен великой тайной...


То есть он молил о чуде - ему чудо явили.


Девятое.

Нормальная такая постэйфорическая нирвана самовидца чуда:


Бог лазурный, чистый, нежный

Шлет свои дары.


Ещё раз бог - лазурный.


Десятое.


Я недаром боялся открыть

В непогодную полночь окно.

Как и встарь, привелось отравить,

Что надеждою было полно...


Эйфория прошла, и ныне опять, стоило открыть окно:


Буду прежнею думой болеть...


Прежней - это:


...Под враждующей силой твоей...


"Твоей" - той самой, из-за которой больно, которая вечно в алом сумраке...


В непрестанной молитве моей,

Под враждующей силой твоей,

Я хранилище мысли моей

Утаю от людей и зверей


(Рифма "мои-твои" тебя возмутила, видите ли... А как нащщот "моей-моей"?! Да уж... :)


Одиннадцатое.

"О.М. Соловьевой..." Соловьёва - кузина матери, жена брата Владимира Соловьёва - философа, поэта. Того самого, который трижды лично встречался, к которому трижды вживую являлась Душа мира... Впрочем, это же ещё зима 901 года, Блок прочитает его стихи только летом... А когда он сам, когда ему самому будет явление?.. Не помню...

Ладно, посмотрю в библиотеке. Упоминание об этом - в его дневниках за 18 год, найду. А в этом стихотворении из событийного ряда:


Ночью сумрачной и дикой --

Сын бездонной глубины --

Бродит призрак бледноликий

На полях моей страны...


...Лишь порой, заслышав бога,

Дочь блаженной стороны

Из родимого чертога

Гонит призрачные сны...


Дочь блаженной стороны - в своих чертогах и лишь порой посылает сны в "поля моей страны". А "сын"? Откуда он-то взялся? Кто это?


Двенадцатое.


...Злые времени законы

Усыпили скорбный дух.

Прошлый вой, былые стоны

Не услышишь - я потух...


Усталость, погашенность... Уже? Быстро же


Тринадцатое.


Всё отлетают сны земные,

Всё ближе чуждые страны.

Страны холодные, немые,

И без любви, и без весны.


"Сны" в этой реальности идут от Дочери блаженной стороны...


...Там безнадежно угасает

Мое скитанье -- без конца...


И вдруг, в преддверьи заточенья,

Послышу дальние шаги...

Ты -- одиноко -- в отдаленьи,

Сомкнешь последние круги...


Нет , его - не бросают, не оставляют одного, в его безнадежностях и сомнениях. Ему - помогают. Помогая его вере.


Четырнадцатое.


Надо же, а он от помощи отказывается:


...Сочувствием провидца не прельстишь.

Я сам в себе с избытком заключаю

Все те огни, какими ты горишь...


Надо же, он и такое переживал:


...Но больше нет ни слабости, ни силы,

Прошедшее, грядущее - во мне.

Всё бытие и сущее застыло

В великой, неизменной тишине...


Как-то, лет в пятнадцать, я спросила отца: что такое бесконечность? Это абстракция? Это просто термин? Он... Он... Он ответил... "Как-нибудь утром, когда уже проснёшься, когда уже точно проснёшься - попробуй: взгляни в себя. Внутрь, - и улыбнулся: - Не в желудок, в душу. В самое донышко. Попробуй его достать - дно".

Как-то я и попробовала. И, почти закричав, сразу захлопнула форточку. Больше ни разу не решилась. Одного раза - увидеть бесконечность - мне хватило.

А Блок...


Я здесь в конце, исполненный прозренья,

Я перешел граничную черту.

Я только жду условного виденья,

Чтоб отлететь в иную пустоту.


А он ещё и огляделся.


Пятнадцатое.


Кто-то шепчет и смеется

Сквозь лазоревый туман.

Только мне в тиши взгрустнется

Снова смех из милых стран!..


Какая резкая смена настроения: только что были прозрения и бесконечности, и вот "взгрустнется".


Снова шопот -- и в шептаньи

Чья-то ласка, как во сне,

В чьем-то женственном дыханьи,

Видно, вечно радость мне...


"Женственном"? Стоп! Это не о нём! Это - Она. Это Она в своих лазурях так воспринимает его... Да уж, у него - видения за чертой, а для них всё это лишь - "шептанья":


Пошепчи, посмейся, милый,

Милый образ, нежный сон;

Ты нездешней, видно, силой

Наделен и окрылен.


Последнее.

Белой ночью месяц красный

Выплывает в синеве.

Бродит призрачно-прекрасный,

Отражается в Неве.


Мне провидится и снится

Исполненье тайных дум.

В вас ли доброе таится,

Красный месяц, тихий шум?


22 мая 1901


Тишина... Та, из туманов, услышала его шопот, дала понять, что - услышала и... "И почиет на них тишина..."


2. Мистическое лето


Когда проснулась, Ольги уже не было - наверное, водопадов в окрестности - не счесть и не счесть алмазов в их каменных пещерах... Ну и ладно, у меня тоже появилось, куда наведаться.

Выглянула в окно, ребята больше не прятались, помахала рукой - ответили. Тогда я ещё раз махнула им - чего солнцепёке париться? - заходите! Они переглянулись и пошли к двери. А я только взяла турку побольше.

- Обалдеть, - попробовав, сказал один, - вкусней, чем в кофейне.

- Отец как-то выдал советское наблюдение, - улыбнулась ему я: - чем меньше столовая - тем вкуснее кормят. А здесь - считайте! - нас только трое.

У меня нарисовалась проблема: в том, что при мне тогда имелось, на свидание с Прекрасной дамой идти было невозможно, а всеми деньгами, как я уже говорила, у нас заведовала копавшая нынче по пещерам алмазы Ольга. Поделилась с парнями.

- Не вопрос, - пожал могучими плечами один. - В магазин - свозим. Платьишко какое - оплатим.

- Не дорого вам встанет? Экономить я отученная.

- Да наскребём.

- Только... - решила ещё раз расставить все точки над всеми буквами я: - я у вас это долгом для себя держать не буду.

- И не надо. Чеки прихватим - нам оплатят. А там уж... - они заухмылялись, - уж разбирайтесь меж собой сами.

- Тогда ещё одно... А поприличней машины у вас не найдётся? - и жалобно добавила: - Хоть с кондиционером, что ли?

- И правильно. А то "конспирация-конспирация"... Полчаса обещаешь на улицу не рыпаться?

- Слово!

- Мы быстро.

Они слукавили: атлет действительно уехал, а второй - который с камерой, того я увидела: он пристроился в тенёчке двора недалёкого дома...

Задумалась: с чего бы? Поняла: бросить меня без присмотра они, видно, не могли никак, а остаться со мною без свидетеля - ни один из них не решился. Аккуратные...


- Здравствуйте... - рыжая библиотекарша окинула меня взглядом, не нашла к чему придраться и одобрительно улыбнулась: - Вам опять первый том?

- И ещё дневники. Хочу спараллелить реальности. Да и хочется узнать, когда у него всё началось.

- Когда началось? Когда кончилось Ante Lucem. Когда пролился свет. Помните: "Я вышел..."

Дату первого стихотворения я помнила:

- Двадцать пятое января девятьсот первого года...

- Да, именно в этот день он в "Любочке" увидел Её.

- А Её?

- Раньше. И позже. Несколько раз. Точнее неизвестно: он, в отличии от Владимира Соловьёва, так и не перечислил свои "свидания"...

- А они не могли быть... внушением, магнетизмом, гипнозом стихов Соловьёва?

- Нет, - покачала своим рыживьём она: - Стихи Соловьёва он прочтёт только к лету. И... Её видел и Андрей Белый. Да и другие младосимволисты тоже, а они были такими разными... У Белого где-то сказано: "тот был атеист, этот был теософ; этот - влекся к церковности, этот - шёл прочь от церковности..." Нет, явление - было. Брюсов, помнится, когда понял, что всё это не "романтика", не "мистицизм",не "метафоры" даже, а попытки описать конкретные происшествия - просто оторопел:


"Они Ее видят! они Ее слышат!

С невестой жених в озаренном дворце!"


- "Помнится"? - прицепилась к обмолвке я.

- Давно это было, - пожала веснушчатыми плечами служительница книг: - Давно я бросила заниматься Серебряным веком. Читать о нём. Читать его.

- Почему?

- Больно горько, - ответила она и пошла за томиками Блока.

Вернулась, села, достала мой формуляр, вписала в него книжки... Протянула для росписи ручку...

- А... - начала, было, я, но она только покачала головой.

Что ж... Пошла на вчерашнее своё место. Выложила бумагу, раскрыла оглавление первого тома. "Стихи о прекрасной даме". "II. С. Шахматово. Лето и осень 1901 года".


Первое 29 мая 1901. С. Шахматово


Небесное умом не измеримо,

Лазурное сокрыто от умов.

Лишь изредка приносят серафимы

Священный сон избранникам миров.


Да вот так, скромненько: лично ему - избраннику миров, лично серафим... Впрочем... вот из его поздних записок... Он в двадцатом году попробовал вспомнить себя, юного и расшифровать стихи... "...апрель 01...Тут происходит какое-то краткое замешательство ("Навстречу вешнему..."). Тут же закаты брезжат видениями, исторгающими слезы, огонь и песню, но кто-то нашептывает, что я вернусь некогда на то же поле другим - потухшим, измененным злыми законами времени, с песней наудачу (т. е. поэтом и человеком, а не провидцем и обладателем тайны". Он и вернулся - потухшим, вочеловечившимся, у которого стихи - это дело, это источник заработка, "старинное дело своё", а не... не магическая практика.


И мнилась мне Российская Венера,

Тяжелою туникой повита,

Бесстрастна в чистоте, нерадостна без меры,

В чертах лица -- спокойная мечта.


Она сошла на землю не впервые,

Но вкруг нее толпятся в первый раз

Богатыри не те, и витязи иные...

И странен блеск ее глубоких глаз...


У стихотворения помимо даты - указано и место написания. Так он помечал особо-значимые... Ну, ещё бы - когда у тебя "священный сон"...

"Бесстрастна в чистоте, нерадостна без меры..." - это "Любочка". Девчонка никак не могла понять: его стихи - это он уже говорит или в них всё не про неё?! И не поощряла его. Не отзывалась на него. Никак. Но и... И не отпускала - держала рядом... Сейчас найду... "Записки и дневники"... "Любовь Дмитриевна проявляла иногда род внимания ко мне. Вероятно, это было потому, что я сильно светился. Она дала мне понять, что мне не надо ездить в Барнаул, куда меня звали погостить уезжавшие туда Кублицкие".

И он остался в Шахматово... "Я покорился неведенью и боли (психологически - всегдашней суровости Л. Д. Менделеевой)".

А что в записках про "Венеру"? Вот: "Началось то, что "влюблённость" стала меньше призвания более высокого, но объектом того и другого было одно и то же лицо. В первом стихотворении шахматовском это лицо приняло странный образ "Российской Венеры"." То есть он тоже ничего не понимал! Венера-то - и "в чистоте"?! Чистотой заведуют другие богини! А у этой "...странен блеск ее глубоких глаз".


Второе.


...Кто ощутит хоть краткий миг

Мой бесконечный в тайном лоне,

Мой гармонический язык...


Кто-то ощутит его бесконечный язык в своем тайном лоне? Он сам-то читал, что написал?!


Третье.


Одинокий, к тебе прихожу,

Околдован огнями любви...


Наталья говорила, что это стихо к К.М.С. Нет. Оно - к "русской Венере" с её "тёмной любовью".


Четвёртое


Предчувствую Тебя. Года проходят мимо --

Всё в облике одном предчувствую Тебя.


Вот. Явное противопоставление, ходил он - к "тебе", а предчувствует - Тебя! И по сути он не верит, что это "одно и то же лицо"! -


Как ясен горизонт! И лучезарность близко.

Но страшно мне: изменишь облик Ты.


Пятое.


И поздно, и темно. Покину без желаний

Бунтующий весельем божий дом.

Окончу светлый путь, не буду ждать свиданий,

Как шёл туда, -- и выйду, незнаком.


Божий дом - церковь? Церковь? "бунтующая весельем"? про которую будет вспоминать словами "не буду ждать свиданий"?

Нет, это он нерадостно после гаданий вышел из приделов русской Венеры.


Шестое.


И я, неверный, тосковал...


... И в запоздалом умиленьи

Я возвратился -- и постиг.


Вот морочит она ему голову!


Седьмое.


Не сердись и прости. Ты цветешь одиноко,

Да и мне не вернуть

Этих снов золотых, этой веры глубокой...

Безнадежен мой путь...


никакие постижения не в прок. Ну и стерва!


Восьмое.


Молитву тайную твори --

Уже приблизились лучи

Последней для тебя зари...


Ладно, это - он всё тоскует, а это - что вот это такое? -


Постигнешь ты -- так хочет бог --

Ее необычайный глаз.


Постигнуть один отдельно взятый глаз?! впрочем, если она ощущает его бесконечный язык, то что б и ему не постигнуть её необычайный глаз?

Нет, но он же в восемнадцатом году всё это перечитывал. И не убрал. Значит, что-то за этим бредом есть?


Девятое.


...Над печальными лугами

Мы встречаемся с Тобой.


Но и ночью нет ответа,

Ты уйдешь в речной камыш,

Унося источник света...


Вот, наконец-то, нет никаких помещений, никаких потолков - ни светёлки, в которой гадает ворожея, ни "божьего" храма. А есть - небо. Которое над "печальными лугами". И есть не безымянная она, а не нуждающаяся в имени - Ты.


Десятое.


...И протекала ночь туманом сновидений.

И юность робкая с мечтами без числа.

И близится рассвет. И убегают тени.

И, Ясная, Ты с солнцем потекла


И опять: есть Ты. А значит, нет ни неуверенности, нет тоски - а только восходящее солнце!


Одиннадцатое.


Какому богу служишь ты?..


...Иль ты, сливаясь со звездой,

Сама богиня -- и с богами

Гордишься равной красотой...


Да... Вот как у него было - просто рассматривать... Не мечтать, не воображать - а видеть. И вглядываясь, понимать: богиня.


Двенадцатое.


Сегодня шла Ты одиноко,

Я не видал Твоих чудес.

Там, над горой Твоей высокой,

Зубчатый простирался лес.


Это он извиняется. что не присутствовал? "Сейчас я вернулся из Боблова (21 июля 1902 года, ночь). [Л. Д.] сегодня вернулась от Менделеевых, где гостила чуть не месяц". Так её месяц рядом не было! То-то ему сразу легче стало. А вернулась, и Ты осталась в одиночестве.

Зубчатый лес... "Тут же получают смысл и высшее значение подробности незначительные с виду и явления природы (болотные огни, зубчатый лес, свечение гнилушек на деревенской улице ночью...)" Он его и в другой жизни - в жизни третьего тома будет вспоминать:


Все та же ты, какой цвела когда-то

Там, над горой туманной и зубчатой

В лучах немеркнущей зари.


Тринадцатое.


Она росла за дальними горами.

Пустынный дол -- ей родина была,

Никто из вас горящими глазами

Ее не зрел - она одна росла...


Излагает кузину (С. Соловьёву) свою мифологему, свое сказание?


Четырнадцатое.


Я помню час глухой, бессонной ночи...


Вдруг издали донесся в заточенье

Из тишины грядущих полуснов

Неясный звук невнятного моленья,

Неведомый, бескрылый, страшный зов.


То был ли стон души безбожно-дикой,

И уж тогда не встретились сердца?

Ты мне знаком, наперсник мой двуликий,

Мой милый друг, враждебный до конца.


В дневниках у Блока неоднократны упоминания о двойниках: "К ноябрю началось явное мое колдовство, ибо я вызвал двойников ("Зарево белое...", "Ты - другая, немая...")"... Или "На помощь призывается: 1) всемогущая сила бога и 2) "умо-сердечное" - Афина и Эрос (завершение мысли, возникшей в 1900 <году>, едва ли не предвестие той адской провокации с двойниками внутри, которая потом погубит), то есть соединение сил духовных с телесными"... Или: "АПРЕЛЬ 1901. После большого (для того времени) промежутка накопления сил (1-23 апреля) на полях моей страны появился какой-то бледноликий призрак (двойники уже просятся на службу?), сын бездонной глубины, которого изгоняет порой дочь блаженной стороны". Но читается здесь совсем другое - его заклятая дружба, почти братство с Андреем Белым... С двумя их вызовами на дуэль друг друга...

"...сын бездонной глубины" - это призрак из одиннадцатого стихотворения первой части. Совсем неправильно его прочитала...


Пятнадцатое


Тебя в страны чужие звали,

Ты собиралась в дальний путь.

Мы безнадежно провожали,

И многим привелось вздохнуть.


Продолжение сказания...


Шестнадцатое


Внемля зову жизни смутной,

Тайно плещущей во мне,

Мысли ложной и минутной

Не отдамся и во сне.

Жду волны -- волны попутной

К лучезарной глубине.


Из плещущей в нём смуты вырывается волна, и он - на ней! в ней! И ведь не в небо - в глубину, в бесконечность... Которая у него, для него - лучезарна.

Да, он с самого начала - не испугался.


Семнадцатое


Прозрачные, неведомые тени

К Тебе плывут, и с ними Ты плывешь,

В объятия лазурных сновидений,

Невнятных нам, -- Себя Ты отдаешь.


Перед Тобой синеют без границы

Моря, поля, и горы, и леса,

Перекликаются в свободной выси птицы,

Встает туман, алеют небеса.


Вот как оно видится, "вкусив на миг бессмертья Твоего". Вот как оно чувствуется - в мгновении бессмертия.


Восемнадцатое.


Я жду призыва, ищу ответа,

Немеет небо, земля в молчаньи,

За желтой нивой -- далёко где-то --

На миг проснулось мое воззванье.


Из отголосков далекой речи,

С ночного неба...


Нестерпимо необходимо и в яви вечера ощутить истину ночного сумрака.


Двадцатое.


...Там, знаю, впереди -- морскую зыбь колышет

Дыханье сумрака -- и мучает меня...


...А здесь, как память лет невинных и великих,

Из сумрака зари -- неведомые лики

Вещают жизни строй и вечности огни...


Забудем дольний шум. Явись ко мне без гнева,

Закатная, Таинственная Дева..


Просили - получите! "К весне началось хождение около островов и в поле за Старой Деревней, где произошло то, что я определял, как Видения (закаты). Всё это было подкреплено стихами Вл. Соловьева, книгу которых подарила мне мама на Пасху этого года...".

Нам простенько - закаты, ему - Видения, то есть то, что он - видит. Видит там, где нам показывают лишь уход солнца.


Двадцать первое.


С. Соловьеву


Входите все. Во внутренних покоях

Завета нет, хоть тайна здесь лежит.

Старинных книг на древних аналоях

Смущает вас оцепеневший вид.


Как же это должно было потрясти Блока, когда он среди своих Видений.... Которым невозможно не верить, но поверить-то - как?! -он прочитал от солидного, сугубо реального доктора наук... (Диссертация... сейчас... "Критика отвлечённых начал"! Когда-то давно название прочитала, и долго с Натальей хихикали - запомнилось). Так вот какого это было - прочитать: "Я, Владимир Соловьёв, уроженец Москвы, призывал Тебя и видел Тебя трижды: в Москве в 1862 году, за воскресной обедне, будучи девятилетним мальчиком; в Лондоне, в Британском музее, осенью 1875 года, будучи магистром философии и доцентом Московского университета; в пустыне близ Каира, в начале 1876 года"?!


Двадцать второе.


Ты прошла голубыми путями,

За тобою клубится туман.

Вечереющий сумрак над нами

Обратился в желанный обман.

Над твоей голубою дорогой

Протянулась зловещая мгла.

Но с глубокою верою в Бога

Мне и тёмная церковь светла


А вот и "ты" - с тёмным храмом зловещей мглы. Но ходит "ты" по тем же "голубым путям"...


Двадцать третье.


Попытка баллады. Поэт, жаждущий "последнего ответа", но не могущий выдержать даже приближения отвечающего... И ничего - и после ! -ничего не понимающая "семья"...

Блок полагал, понимал, что ходит по краю? И не боялся? Или больше - упивался:


И донеслось уже до слуха:

Цветёт, блаженствует, растёт...


Всё ближе -- чаянье сильнее...


И смерть была уже не как расплата, а вариантом награды.

И интересно: в этих строках уже пошла блоковская, настоящая блоковская психоделика: эффект растянутого мгновения. Как же оно сделано-то? Переаллитерированностью "л"? -


И донесЛОсь уже до сЛУха:

Цветёт, бЛАаженствует, растёт...


Всё бЛИже -- чаянье сИЛьнее...


Расширяющейся воронкой мягких гласных? -


И донЕслосЬ уже до слуха:

ЦвЕтЁт, блажЕнствуЕт, растЁт...


ВсЁ блИжЕ -- чАЯнЬЕ сИлЬнЕЕ...


Но ведь действительно - чуть ли не до обморочности...


Двадцать четвёртое.


Не пой ты мне и сладостно, и нежно...


...А песни звук -- докучливый и страстный --

Таит в себе невидимую ложь.


Мой юный пыл тобою же осмеян,

Покинут мной - туманы позади.


И снова рядом - "ты". Со своими лживыми песнями, со своими обманами-туманами - ложью.


Двадцать пятое.


И как результат - разочарование, неуверенность, неверие:


Не жаль мне дней ни радостных, ни знойных,

Ни лета зрелого, ни молодой весны.

Они прошли -- светло и беспокойно,

И вновь придут -- они землёй даны.


Мне жаль, что день великий скоро минет,

Умрёт едва рожденное дитя...


Двадцать шестое.


Признак истинного чуда

В час полночной темноты --

Мглистый мрак и камней груда...


Как же он жил в то лето, когда истинное чудо ему являлось даже в груде булыжников....


Двадцать седьмое.


Моя печаль чужда твоей святыне,

И радостью душа не дорога...


Как он давеча формулировал? -"всегдашняя суровость Л.Д.М."


Двадцать восьмое.


Сновидение.


Стою на царственном пути.

Глухая ночь, кругом огни, --

Неясно теплятся они,

А к утру надо всё найти.


Сон? Только сон? -


Ступлю вперед -- навстречу мрак,

Ступлю назад -- слепая мгла.

А там -- одна черта светла,

И на черте -- условный знак.


...Звезда -- условный знак в пути,

Но смутно теплятся огни,

А за чертой -- иные дни,

И к утру, к утру -- всё найти!


А днём, днём, после утра, когда момент пробуждения уже позабудется, будет ли всё это по-прежнему казаться - сном? Или уже и не кажется? Или даже - не казалось и утром?


Двадцать девятое.


Отзвуки, песня далекая,

Но различить -- не могу.

Плачет душа одинокая

Там, на другом берегу.


Всё верно, пока "Моя печаль чужда твоей святыне" - здесь, "там" - плачут.


Тридцатое.


Как ему просто с Той... И как с Ней неотвратимо:


Ты горишь над высокой горою,

Недоступна в Своем терему.

Я примчуся вечерней порою,

В упоеньи мечту обниму.


Ты, заслышав меня издалёка,

Свой костер разведешь ввечеру,

Стану, верный велениям Рока,

Постигать огневую игру.


И когда среди мрака снопами

Искры станут кружиться в дыму,

Я умчусь с огневыми кругами

И настигну Тебя в терему.


Сам строй стихотворения даёт образ затягивающего водоворота: но не в пространстве - во времени: "ты горишь" - сейчас; "я примчуся" - будущее, "Ты заслышав..." - прошлое из будущего, и в том прошлом, которое из будущего - новый шаг, новое действие, новый квант времени тамошнего настоящего: после "услышала" - "разводишь". И новый квант внешнего настоящего длящегося : он - издали всё это "постигает" . И новый квант: из того прошлого, на которое смотрят из Её будущего - новое - его! - будущее: он "умчится"... Но ведь костёр-то она разводила - его заслышав... Так где здесь начало того конца, которым оканчивается начало?


Тридцать первое.


Какое странное стихотворение. Особенно на фоне предыдущего, на инерции предыдущего! Оно тоже переполнено светом, восторгом, молодостью, солнцем... Песней!


Видно, дни золотые пришли.

Все деревья стоят, как в сияньи.

Ночью холодом веет с земли;

Утром белая церковь вдали

И близка и ясна очертаньем.


Всё поют и поют вдалеке,

Кто поёт -- не пойму; а казалось,

Будто к вечеру там, на реке --

В камышах ли, в сухой осоке, --

И знакомая песнь раздавалась.


И песни - это же Её атрибут! И вдруг:


Только я не хочу узнавать.

Да и песням знакомым не верю.

Всё равно -- мне певца не понять.

От себя ли скрывать

Роковую потерю?


Тридцать второе.


Очевидно, игры с кострами и искрами до добра не довели:


Кругом далекая равнина,

Да толпы обгорелых пней

Внизу -- родимая долина,

И тучи стелятся над ней.


...И всё, что будет, всё, что было,

Холодный и бездушный прах,

Как эти камни над могилой

Любви, затерянной в полях.


А не ответка ли это той, которая с малой буквы, которая - рядом? Взрыв света у тебя? - получай ливень суровости.


Тридцать третье.


Точно:

Я всё гадаю над тобою,

Но, истомленный ворожбой,

Смотрю в глаза твои порою

И вижу пламень роковой.


Это она блажит - чьей "ворожбою плененные дни"- "русская Венера".


Тридцать третье.


Нет конца лесным тропинкам.

Только встретить до звезды

Чуть заметные следы..


У него, как у Печорина - как у Лермонтова, то есть: это спасение. "Нет женского взора, которого бы я не забыл при виде кудрявых гор, озарённых южным солнцем, при виде голубого неба или внимая шуму потока, падающего с утеса на утёс".


...Вот она -- зажглась звезда!

Нет конца лесным тропинкам.

2 сентября 1901. Церковный лес


Место написания помимо даты, Блок указывал для наиболее значимых стихов... Что же увидел он в той звезде, загоревшейся над одной из бессчётных русских тропок?


Я поставила вопросительный знак, положила ручку на стол, откинулась...

За окном - южный полдень... А здесь... Я потихоньку выбиралась из "там" - из блоковских ночей, закатов, прозрений. От его поглощённости "всегдашней суровостью", от его упоения служения Той... Безоглядного...

- Может, чая? - подошла ко мне рыжая библиотекарша.


3. Практическая теургия


- Может, чая?

- Лучше б кофе, - пробормотала я.

- Чай - лучше, - покачала рыжей головой хозяйка. - Здесь и сейчас - лучше.

- Почему - "сейчас"?

- Вы же хотите отвлечься, а не сосредоточиться, расслабиться, а не... - и она не удержалась: - а не напыжиться.

Я покачала головой и качнула ладонью в сторону полок с книгами:

- Но почему - "здесь"?

- Нет, - засмеялась она. И распахнула руки шире: - Здесь! В Поти. Здесь у многих есть местный чай.

- Грузинский? - явила я скепсис.

- Да, - предъявила апломб она. - Но здесь он у нас не в пачках. Ведь и вино мы пьём своё. И не из стеклотары.

Да, у них теперь в обычае - "баклажки": пластиковые бутылки на полтора литра. Что ж, аргумент... После домашних вин пить бутылочное стало уж совсем невкусно.

- Что ж... Что-то давно я не... - поискала, поискала термина и не нашла: - не приключалась. У Вас чайник? кипятильник?

Встряхнулась, выпрямила спину...

- Сидите, - остановила она меня, - я поухаживаю за своим редким посетителем, - и опять не удержалась: - "Давно"? Два дня без приключений - это для Вас давно?

Но не стала жать ответа, отвернулась, ушла.

Да уж... Какой небольшой городок этот Поти... Все про всех знают. Одна я - ничего не про никого.

Появилась хозяйка. На подносе - кипятильник, тёмный пузатенький заварочник, две кружки, глубокая чашка, полотенце, тряпичный мешочек. У моего столика нашлась розетка - под настольную лампу? Вскоре вода в чаше зашумела, и Рыжая явно давно затверженным ритуалом ополоснула горячей водой чайничек, вытерла его полотенцем, опять включила кипятильник, распустила мешок с заваркой...

Когда обирают чайные кусты, рвут с ветки только самое нежное - три верхних листочка.

- Но это же сучки! - возмутилась я.

- Да! - с наслаждением встретила мою реакцию учёная чайханщица. - Это не высохшая листва, это - ещё не успевшие засохнуть ростки.

"Ростки"? - деревяшки они есть - деревяшки. "Не успевшие"? - да чёрные совсем. Но хозяйка больше не обращала внимания на мою кислую мину, она засыпала в заварник мелко поломанную древесину и, не дав забурлить собравшимся в воде пузырькам, залила кипяток. Укрыла чайник полотенцем.

- Грузинский чай начался как раз в Поти. Здесь во времена Крымской кампании, захватили несколько английских моряков-офицеров. Однако, нравы в те времена были такими, что содержали их не за колючей проволокой, а в лучших семьях... А дальше обыкновенная история: шотландский лорд влюбился в дочку хозяина, семнадцатилетняя девчонка не устояла перед экзотическим пленником. Свадьбу сыграли с условием - молодые ни в какие заграницы не уезжают, живут на родине невесты. Вот тот лорд и попробовал завести себе собственную чайную плантацию. Лучшие семена выписал... А что теперь у грузинского чая репутация не лучшая - так это общесоветское небрежение к технологиям... Жаль, и то сейчас гибнет... Сборщицы по Турции разъехались... Осталось - вот... - она кивнула на заполненный сучками заварник. - Но... - и предвкушающе улыбнулась: - Закройте глаза...

Да пожалуйста!

Послышался звук льющейся струйки, а потом... Запахло чаем!

- О! - сказала я.

Открыла глаза и повторила:

- О!

Чай в чашечках баловался тёмно-чайными оттенками, как море на дальних горизонтах - тёмно-синими.

- О! - сказала я в третий раз, попробовав. Вкус не обманывал ни запах, ни цвет.

- И как?

- Неожиданно, но... - и не стала выдумывать особых красивости я: - Божественно!

- Знай наших! - довольно улыбнулась рыжая.

Она явно заколебалась, но всё-таки решилась - кивнула на мои рукописания:

- Разрешите?

- Можно, - не нашла причины отказать я.

- Какой красивый почерк... - пробормотала она и споро, один за другим начала просматривать листочки.

Почерк? Это в первом классе папа, когда я на чистописании писала первые палочки с крючочками, уговаривал меня: "Не торопись... И не пиши их - рисуй!"

- Да-а, неожиданно... - закончив, повторила рыжая мою фразу.

- Я умею читать стихи.

- Да-а... - опять повторила она, а потом добавила: - А ведь казалось бы - обыкновенная бандитская шмара.

Я не нашла ни одной причины обидеться. Я просто отказалась:

- Я не шмара.

Она аккуратно сложила мои листочки, а потом своей веснушчатой ладошкой ещё и подбила их.

- А кто ты?

Думала я не больше секунды:

- Танцовщица.

Она собрала посуду на подносик, поднялась... Помедлила и всё-таки опять решилась - кивнула на синенькие томики:

- Будь осторожнее. Не затанцуйся с мальчишкой.

И не стала ждать моей ответной реплики - пошла в свой закуток. Ко мне она потом подошла всего лишь пару раз - минут через десять с доброй гроздью бананов, а после, ещё через час - убрала шкурки.


"III. С.-Петербург. Осень и зима 1901 года".


Первое.


Смотри -- я отступаю в тень,

А ты по-прежнему в сомненьи...


Любочка, как могла, сопротивлялась ему. Она не желала быть богиней - ей хотелось быть просто любимой девушкой - чтобы ей писали стихи, с ней гуляли, целовались.

Он говорит:


Спокойно жду последних снов,

Забытых здесь, в земной темнице...


А для неё "здесь"- никакая не темница, для неё - это родной Питер.


Второе.


Да, вот как раз о том самом:


Пройдет зима -- увидишь ты

Мои равнины и болота

И скажешь: "Сколько красоты!

Какая мертвая дремота!"


Третье.


Встану я в утро туманное,

Солнце ударит в лицо.

Ты ли, подруга желанная,

Всходишь ко мне на крыльцо?


Настежь ворота тяжелые!

Ветром пахнуло в окно!..


Страшное стихотворение. Вроде бы переполнено радостью: он продолжает делать своё дело, он заставляет её быть "подругой желанной"! И восходить на его крыльцо! В его келью, в его храм. Восходить - богиней!

Но...

Слово "желанная" Любочка прочитает очень конкретно и, наверное, чуть порозовеет от смущения.

Но...

"Утро туманное, утро седое..." В русской поэзии, литературе, культуре - в русской жизни! - это - "...первые встречи, последние встречи", это стихи о крахе.


Четвёртое.


И пока там "Любочка" краснеет и млеет в эротических грёзах, у него:


Ранний час. В пути незрима

Разгорается мечта.

Плещут крылья серафима...


Пятое.


Ты уходишь от земной юдоли,

Сердца лучшего любовь тебе несут.

Страшных снов не жди от новой воли, --

Хоры ангелов, не смертных, припадут...


... Предо мною -- грань богопознанья...


Ещё один кирпич в храм богостроительства. Интересно, угадаю? - он сейчас получит ответку от "русской Венеры", которой среди хоров ангелов неуютно.


Шестое.


Снова ближе вечерние тени,

Ясный день догорает вдали.

Снова сонмы нездешних видении

Всколыхнулись -- плывут -- подошли.


Что же ты на великую встречу

Не вскрываешь свои глубины...


Это не ответка - это пассивное сопротивление. "Не желаю!"


Седьмое.


Я бремя похитил, как тать,

Несчастье разбил я на части,

Но, боже! как тяжко внимать

Чужой нарастающей страсти...


Вот так. А то "серафимы", "видения", видите ли, "нездешние"! Ну, так сам себе такую выбрал... В богини назначил.


Не знаю -- за дальней чертой

Живет ли лазурное счастье...

Теперь я внимаю чужой

И всё нарастающей страсти.


Восьмое.


Но в келье -- май, и я живу, незрима,

Одна, в цветах, и жду другой весны.

Идите прочь -- я чую серафима,

Мне чужды здесь земные ваши сны.


Урок для Любови Дмитриевной - вот, вот, как надо. Какой надо быть. Не "страстями" баловаться, а серафимов ждать. И равной с ними быть - с серафимами.

...Да и себе напомнить про "лазурное счастье".


Девятое.


Медленно в двери церковные

Шла я, душой несвободная,

Слышались песни любовные,

Толпы молились народные.


Или в минуту безверия

Он мне послал облегчение?

Часто в церковные двери я

Ныне вхожу без сомнения.


И он понимает: без него она сорвётся, и он принимает на себя - "посылать облегчения". Пигмалион сотворил живую из мрамора? Попробовал бы он из живой вычеканить - небесную! Которая чуть ли ни при каждой встрече твердила: "Пожалуйста, без мистики!"


Десятое.


...Лишь отпылать -- и правда ближе.

Или -- забвенные мечты

Проходят медленно, -- и ниже

Пылаю я, и выше -- ты...


Вот такой круговорот: она пылает - выше он. А в минуты безверия - он...


Одиннадцатое.


Скрипнула дверь. Задрожала рука.

Вышла я в улицы сонные.

Там, в поднебесьи, идут облака

Через туман озаренные.


С ними -- знакомое, слышу, вослед...

Нынче ли сердце пробудится?

Новой ли, прошлой ли жизни ответ,

Вместе ли оба почудятся?


Если бы злое несли облака,

Сердце мое не дрожало бы...

Скрипнула дверь. Задрожала рука.

Слезы. И песни. И жалобы.


Какое певучее, какое затягивающее... Как-то Пушкин про какое-то стихо написал: "...итальянские звуки...". Про Батюшкова, что ли? А каково это было для него - писать от её лица? Он сам-то "нарастающей страстью" при этом не мучился?


Двенадцатое.


Зарево белое, желтое, красное,

Крики и звон вдалеке...


...Смертью твоею натешу лишь взоры я,

Жги же свои корабли!

Вот они -- тихие, светлые, скорые --

Мчатся ко мне издали.


Ничего ж себе... И что всё это значит?.. А что об этом в "Записках..."?

"Сентябрь прошел сравнительно с внутренним замедлением (лёгкая догматизация). Любовь Дмитриевна уже опять как бы ничего не проявляла. В октябре начались новые приступы отчаянья (Она уходит, передо мной - "грань богопознанья"). Я испытывал сильную ревность (без причины видимой). Знаменательна была встреча 17 октября.

17-ым октября - помечено у него девятое стихотворение:


Медленно в двери церковные

Шла я, душой несвободная...


Первое из тех, где он начал писать - жить! - Её жизнью. "Грань богопознания" - вот, чем оно было для него.

И ведь писал, вспоминал об этом уже не двадцатилетний юноша - мистик и теург, а сорокалетний муж... Давно уже вочеловечившийся... Давным-давно живущий со своей, не любящей его, женой.

"...К ноябрю началось явное мое колдовство, ибо я вызвал двойников ("Зарево белое...", "Ты - другая, немая...")."

Так "Зарево..." - это двойничество!..


...Жги же свои корабли!

Вот они -- тихие, светлые, скорые --

Мчатся ко мне издали.


И не его двойник - её.

Елена это... Это Елена Троянская со стены Илиона смотрит на море.


Тринадцатое


Восходя на первые ступени,

Я смотрел на линии земли...


Да, стихи от Её лица - было обрядом, ритуалом, этапом - было "первыми ступенями".


"...Любовь Дмитриевна ходила на уроки к М. М. Читау, я же ждал ее выхода, следил за ней и иногда провожал её до Забалканского с Гагаринской-Литейной (конец ноября, начало декабря). Чаще, чем со мной, она встречалась с кем-то - кого не видела и о котором я знал, - так вот откуда "ревность"! - Появился мороз, "мятель", "неотвязный" и царица, звенящая дверь, два старца, "отрава" (непосланных цветов), свершающий и пользующийся плодами свершений ("другое я"), кто-то "смеющийся и нежный". Так кончился 1901 год. Тут - Боткинский период"


Четырнадцатое.


Но ты вкуси волшебство бед вседневных

И сон другой -- проклятый сон веков.

В горниле старостей душевных

Цветет восторг богов.


Сказал, как впечатал. Купаться в отчаянии, как в восторге... Да просто знать: отчаяние - это тоже дар Их. Он, спустя много лет упомянет: "Чем мне хуже - тем лучше стихи". Он и от Дельмас потом уйдёт, потому что с нею ему было - будет, то есть - хорошо.


Пятнадцатое.


Я ли пишу, или ты из могилы

Выслала юность свою...


У Ахматовой есть: "...И просто продиктованные строчки / Ложатся в белоснежную тетрадь". Это же... Я как-то одно стихотворение год по строчке собирала. А бывает вот так - словно под диктовку, в пять, в пятнадцать минут... в полчаса-час - когда час идёт за пять минут.

И он никак не может разобрать: "Я ли пишу..." или это "просто продиктованные строчки". То есть не он это в эти пять минут был, а "Юность её..."

Я отложила ручку, откинулась... Съела последний банан. Надо же, успела умять всю гроздь... Папа говорил, что свой первый банан он попробовал только в институте... Что эти коммунистические правители вытворяли - ведь разные банановые вьетнамы были им должны огромные миллиарды... Банан ему совсем не понравился: "Да теперь-то понимаю, не зрелый он был совсем". Больше папа на экзотику не тратился до самой Перестройки.

Подошла... рыжая. Надо бы, что ли, узнать имя... Взяла чашку со шкурками, поставила на поднос... Отложила его... Показала на мои листочки:

- Можно?

Кивнула. Она в минуту просмотрела их. Сказала:

- Занятная обмолвка.

- Где?

- "...мистик и теург". Значение слова теургия знаешь?

Ну конечно, откуда бандитской шмаре, такие учёные слова знать...

- Не обижайся, я чисто технически...

- Сосуществование с богами, общение с ними.

- Да, Аля, у тебя так и читается - как синоним к слову мистик. Но теургия - это не проживание по соседству с божествами, это созидание, сотворение, деланье их.

Ничего себе... обмолвка...

- Вы меня знаете? - она перешла на "ты"? А я не буду.

- Да пол-Поти уже знает, - расцветила свои веснушки рыжая.

- А Вас я не знаю, - я смотрела в окно, на лето, на полдень. Из окна было видно даже южное синее небо. - Как Вас зовут?

- Меня?! - удивилась она.

Наверное её, местную библиотекаршу, тоже пол-Поти знает. Значит, я - из другой половины. Да вообще-то - из другого города.

- Мария... - ответила она и помедлила, словно раздумывая надо ли добавлять. Или... мне стало смешно - словно вспоминая: - Андриановна.

- Будем знакомы.

Я по-прежнему смотрела в окно.

- У-у, какими мы можем быть высокомерными, - заливисто засмеялась Мария... Андриановна, - брось!

У-у, какими мы можем быть обаятельными! Я не выдержала, улыбнулась в ответ и повернулась к ней..

- То-то же! - она держала в руках последний мой листочек. Опустила глаза на него и перечитала: - "То есть не он это в эти пять минут был, а Юность её..."... Ты знаешь, после смерти Владимира Соловьёва, когда родные принялись разбирать его бумаги - наткнулись... В них среди его писаний иногда вдруг встречались врезки другого почерка с обращениями к нему, подписанными - Sophie. В основном про любовь: что он - любим, что он - избранный... Но есть и советы, указания... Есть философия... Они решили, что всё это разговоры с дьяволом и сожгли, но... Остались другие рукописи, в которых слова Софи уцелели, - она чуть пожала плечами и закончила: - Ладно, не буду мешать.

Рыжая легко поднялась, подхватила свой подносик, ушла. А я хмыкнула про себя: "Софи... Как она о Божественной Премудрости... Как про подружку", - и вернулась к Блоку.

Шестнадцатое.


Жду я холодного дня,

Сумерек серых я жду.

Замерло сердце, звеня:

Ты говорила: "Приду...


"Ты говорила...", - а вот это что? Его стихи или врезка другим почерком?


Семнадцатое.


Ты страстно ждешь. Тебя зовут, --

Но голоса мне не знакомы,

Очаг остыл, -- тебе приют --

Родная степь. Лишь в ней ты -- дома.


Степь?! Вспомнилось "Куликово поле" из Третьего тома: "Покоя нет! Степная кобылица / Несется вскачь". Так у ты родина - из тех, ковыльных краёв?


Восемнадцатое.


Будет день -- и свершится великое,

Чую в будущем подвиг души.


В Записках упоминание, что это стихи о двойничестве. В прошлом - двойник блазнилась Еленой, в этом:


Ты -- другая, немая, безликая,

Притаилась, колдуешь в тиши.


Девятнадцатое.


Ты в белой вьюге, в снежном стоне

Опять волшебницей всплыла,

И в вечном свете, в вечном звоне

Церквей смешались купола.


Как из "Снежной маски"...


Двадцатое.


Ночью вьюга снежная

Заметала след.

Розовое, нежное

Утро будит свет...


Но героиня Второго тома - это изнанка, чёрное эхо Прекрасной Дамы, хоть она и белая...


Встали зори красные,

Озаряя снег.

Яркое и страстное

Всколыхнуло брег.


Да, эта, которая страстная, которая - в красных зорях, это - другая. Колдунья, русская Венера. То есть всё это - искус.


Двадцать первое.


Вот и подтверждение:


... Полюбуйся равнодушно,

Как сердца горят над бездной.


... О, зачем в ночном сияньи

Не взлетят они над бездной,

Никогда своих желаний

Не сольют в стране надзвездной?


Двадцать второе.


И опять о том же, только более определенно::


...жаром вражеских ланит

Повержен в запоздалом беге.


"жар ланит" - это разрумянившиеся щёчки. Это оружие. Оружие врага... врагини.


А всё милее новый плен.


Да, искус.


Двадцать третье.


За него борются, ему напоминают:


Там, где камней вздымается груда,

Голубая царица земли.


И царица -- в мольбе и тревоге,

Обрученная с холодом зим...


Груда камней - это из двадцать шестого стихотворения Мистического лета:


Признак истинного чуда

В час полночной темноты --

Мглистый мрак и камней груда,

В них горишь алмазом ты.


...из стихотворения, помимо даты помеченного местом: 29 июля 1901. Фабрика.


Двадцать четвёртое.


Молчи, как встарь, скрывая свет, --

Я ранних тайн не жду.

На мой вопрос -- один ответ:

Ищи свою звезду.


Не жду я ранних тайн, поверь...


Вот чем его искушают - тайнами. У Неё на всё - один единственный ответ. А у других... У йогов есть притча:

" - Почему люди не летают?

" - Кто хочет - не может, а кто может - тому уже не надо.

И ему предлагают - умения. Искушают искусствами. Прельщают раскрытием древних тайн:


...И медленным и сладким ядом

Он тихо узника поит,

Заворожив бездонным взглядом.


Двадцать пятое.


...Смутной памятью сумрачных лет,

Смутно помню -- отворится дверь,

Набежит исчезающий свет.


И они - побеждают.


Двадцать шестое.


...Утро после долгой ночи...

Но бежит мелькнувший свет,


И испуганные лики

Скрыли ангелы в крылах:

Видят -- мертвый и безликий

Вырастает в их лучах.


О том же.


Двадцать седьмое.


...Злая дева, за тобою

Вышлю северную ночь.


Отуманю страстью сны

Безмятежного расцвета,

Первый день твоей весны

Будет пламенное лето...


Злая дева, северная ночь, страсть, пламень... Всё?


Двадцать восьмое. Двойнику.


Мне ни тебя, ни дел твоих не надо,

Ты мне смешон, ты жалок мне, старик!

Твой подвиг -- мой, -- и мне твоя награда:

Безумный смех и сумасшедший крик!


С двойниками тут такая проблема: кто из них - истинен? Кто из вас, Александр Александрович, был настоящим?


Двадцать девятое.


Мы, два старца, в сумрак таинственный

Бредем, -- а в окнах свет.

И дрожим мечтою единственной,

Искушенные мудростью бед.


Вот они уже и неразделимы.


Тридцатое. Ночь на Новый Год


Лежат холодные туманы,

Горят багровые костры.

Душа морозная Светланы

В мечтах таинственной игры...


Вот так - ничего реального, никакого сюрреализма, никакой теоделики... Заместо -"литература". Истощение. Опустошение. Лишь багровые костры и холодные туманы.


Я перевернула страницу. "IV. С.-Петербург. Зима и весна 1902 года" - часть четвёртая, но...

- На сегодня всё?

Рядом стояла Рыжая. Не шло ей почему-то ни имя, ни отчество... А я и не заметила, как она подошла, что она стояла рядом, что - читала через плечо.

- Да.

Да, сил больше не было. Хуже - болела голова.

- У-у, как он тебя... - покачала кудряшками она. - Подожди... - и, одним движением сдвинув в сторону все мои писания, томик Блока, уселась прямо на стол. - Т-с-с, - покачала головой она: - Блок не должен у тебя получить внутреннюю связку с болью. Пусть он останется -праздником.

Её пальцы, длинные, узкие, обвили моё лицо и успокоились на висках:

- Расслабься... Закрой глаза.

Сил противиться не было. Веки послушно опустились, и тьма окутала меня.

От неё чуть пахло незнакомым шампунем и... солнцем. От неё чуть пахло рожью и... земляничными полянами - которые ранним летом на опушке березовой рощи. Когда берёзы - переполнены ещё молодой листвой, Когда лето ещё в диковинку, когда ещё в диковинку первые жаркие дни...

- Вот, - довольно пробормотала рыжая, - то-то же...

Её пальцы покинули мои виски, её запахи покинули моё обоняние, но её праздники... Праздник остался.

- Это тебе, - кивнула она на незнамо когда появившуюся на моём столе книгу. - Вечер ещё длинный - почитаешь, какими они были - рыцари Серебряного века. Прочитаешь - вернёшь.

- А если... - заопасалась я: вдруг придётся резко срываться отсюда.

- Не будет "если", - отмахнулась Рыжая, но потом добавила: - Не беспокойся: если что - Дарико занесёт.

"Дарико"? Да, кажется так Артур называл женщину, отдавшую Ольге ключи от дома... Она ещё передёрнула плечами, буркнула, что холодильник полон, что веник и швабра - в кладовке на первом этаже. И добавила что-то по-грузински. После чего Артур мужественно задавил смешок... Наверное, выразила сомнение, знает ли хоть кто-то из нас, с какого конца за них берутся.

Книга... Андрей Белый. "Начало века".

- Его воспоминания. Второй том. Первый - про детство - почитаешь в своей Москве, буде заинтересуешься. Иди, - и как-то двусмысленно улыбнулась: - Твои мальчики заждались. Да и ты... Искупаешься - развеешься окончательно.

Море? Да. Именно оно сейчас и нужно. Я собрала листочки, книгу...

- Я завтра приду.

- Буду ждать.


Чему улыбнулась библиотекарша, поняла на пляже. Когда выяснилось, что опять оказалась там без купальника...

Ольга появилась уже к ночи - опять настолько притомлённая, что молча заглотила тарелку борща и отправилась в койку. А я... Я заполночь читала про белого рыцаря, про Серебряный век.

Вспомнилась давняя встреча с Анастасией Цветаевой, вспомнились её слова: "Россия потеряла нас". У Марины есть небольшой... рассказик? эссе? мемуар? - "Нездешний вечер". Тоже про тех, кого потеряла Россия, кого она выдавила или раздавила. Кого она расстреляла, сгноила по казематам ГУЛАГов или замучила в одиночках одиночеств. Окончание его я помнила:

...последним звучанием наших уст было и будет:


И звуков небес заменить не могли

Ей скучные песни земли.

А ещё я очень помнила Вознесенского:


Я не знаю, как остальные,

но я чувствую жесточайшую

не по прошлому ностальгию --

ностальгию по настоящему.


...жесточайшую...


4. Прорыв


Проснулась, когда давно уже было светло.

Ольга отсутствовала. Смутно припоминалось, что она заходила, что что-то, вроде бы, говорила... Звучало, вроде бы: "Ну, ты даёшь..." Но спозаранку было не до неё, хотелось спать, спать, спать...

Больше спать не хотелось - хотелось солнца!

Ай да Рыжая...Предстоящий поход в библиотеку не казался обузой, навязанной - пусть самой себе, но навязанной - каторгой. Он ощущался - предстоящим приключением с классным парнем!

Привела себя в порядок, махнула в окно моей страже: заходите! Принялась за кофе... Смеялась, дурачилась. Они поначалу кукожились, но потом смеялись тоже. Сослан защёлкал своей камерой...

Когда собиралась - вспомнила про купальник... И махнула рукой - теперь-то чего уж, там, прятать! Да и не хотелось ничего прятать - ни там, ни даже тут.

"Эй, дама! Ты обещала неделю перетерпеть..."

"Целую неделю?!"

"Эй, два дня уже долой! Держись! Пять дней только..."

"Пять дней?.."

"Зато ночей меньше - всего четыре".

"Тебе-то легко говорить..."

"Мне?!"

Из четырёх вчера купленных платьев, я надела самое строгое... Когда вошла на кухню, парни непроизвольно встали.

"Дама, тебе не кажется, что мы несколько перестарались?"

Но когда вышли в меня плеснуло солнцем. Я не удержалась и взглянула прямо в него. И ослепла.


IV. С.-Петербург. Зима и весна 1902 года


Первое.


Я шел -- и вслед за мною шли

Какие-то неистовые люди...


...Передо мною шёл огнистый столп.

И я считал шаги несметных толп.

И скрежет их, и шорох их ленивый

Я созерцал, безбрежный и счастливый.


"Безбрежный и счастливый"... Как сейчас - я... А потом я добавила к своей ослеплённости "шаги несметных толп"...

И задохнулась.


- Что?.. Что с тобой?.. - пробилось в моё сознание.

- Что... - потихоньку начала выбираться в реальность я.

Первым погас "огнистый столп"... Впрочем, может, это было нечто вроде ожога сетчатки от южного солнца? Потом слова Рыжей заглушили шорохи тысяч одежд, тысяч шагов, тысяч дыханий, а потом и аравийские пески осыпались, и аравийская ночь развеялась...

Библиотека. Столик. Рыжая держит меня за руку...

- С тобою всё нормально?

Нормально? Нет.

- Да.

- Правда, неожиданно: только в прошлом стихотворении он был никто и никак, и - вот...

- Это у него всё-таки получилось?

- Может, это - его всё-таки не бросили?

- Сейчас узнаю, - потянулась я к отставленной книге.

- Подожди. Что ещё скажешь про это? - и она улыбнулась: - И напишешь...

- Что оно - продолжение не последнего стиха предыдущей части, а - первого первой, самого первого стихотворения книги:


Я вышел. Медленно сходили

На землю сумерки зимы.

Минувших дней младые были

Пришли доверчиво из тьмы...


И вот они эти "были":


Я шел -- и вслед за мной влеклись

Усталые, задумчивые люди.

Они забыли ужас роковой.

Вдыхали тихо аромат ночной

Их впалые измученные груди,

И руки их безжизненно сплелись.


- А ещё?

Я промолчала.

- Подожди, посмотри в окно, я сейчас...

Она повернулась, сделала пару шагов... И вдруг порывисто повернулась и подхватила, чуть ли не вырвала у меня из рук том Блока:

- В окно смотри, в окно! Я сейчас...

На моём столике остался книга, где "Дневники и Записки", но листать страницы, искать что-то - сил не было.

Русский час - шестьдесят минут. Её не было четыре с половиной... За окном за это время ничего не произошло... Не изменилось, не случилось.

Вернулась она с двумя похожими томиками. Мой - Том I, и - Том III.

Она положила мой томик передо мной, а свой раскрыла на закладке.

- Это стихотворение мало кто вспоминает, хотя знаменитое "О подвигах о доблести о славе" - его двойник... "Забывшие тебя":


И час настал. Свой плащ скрутило время,

И меч блеснул, и стены разошлись.

И я пошел с толпой -- туда, за всеми,

В туманную и злую высь...


...И я, без сил, отстал, ушел из строя,

За мной -- толпа сопутников моих,

Нам не сияло небо голубое,

И солнце -- в тучах грозовых...


...Напрасный жар! Напрасные скитанья!

Мечтали мы, мечтанья разлюбя.

Так -- суждена безрадостность мечтанья

Забывшему Тебя.


-Дальше будешь читать - помни: он придёт вот сюда.

Я промолчала.

- Посмотри на меня! - неожиданно потребовала она, и, когда я послушалась, что-то, должно быть увидела, потому что довольно буркнула: - То-то же... - и добавила: - Предупреждала ж: не затанцуйся...

Отошла.

А я ещё несколько минут рассматривала две закладки, на одной из которой в узоре можно было рассмотреть и лохматое солнце, и готическую свастику, а на другой - и трехликую луну, и луну многоликую - во всех её фазах...

А потом раскрыла Том I.


Второе


Бегут неверные дневные тени.

Высок и внятен колокольный зов.

Озарены церковные ступени,

Их камень жив -- и ждет твоих шагов...


...Ложится мгла на старые ступени...

Я озарен -- я жду твоих шагов.


Пауза, навязанная Рыжей, помогла. Это стихотворение не ощущалось теперь продолжением предыдущего, предыдущее стало ощущаться видением, знамением - предвестием! Когда час - настанет! А сегодня... а нынче обычный ежедневный труд, ежедневный подвиг - каменно ждать твоих шагов... Ибо "ты - камень..." .


Третье.


Сгущался мрак церковного порога...


...И, проходя в смеющиеся дали,

Здесь путник ждал, задумчив и смущен,

Чтоб меркнул свет, чтоб звуки замирали...

И дале шел, закатом озарен.


"...и на сем камне Я создам Церковь Мою".


Четвёртое.


Высоко с темнотой сливается стена,

Там -- светлое окно и светлое молчанье.

Ни звука у дверей, и лестница темна,

И бродит по углам знакомое дрожанье.


В дверях дрожащий свет и сумерки вокруг.

Входи!


Пятое.


Вошёл. А теперь взгляни вверх! -


Там, в полусумраке собора,

В лампадном свете образа.

Живая ночь заглянет скоро

В твои бессонные глаза.


...Там, в сводах -- сумрак неизвестный,

Здесь -- холод каменной скамьи...


И - чудом, обмороком, Явлением:


Глубокий жар случайной встречи

Дохнул с церковной высоты


Случайная встреча?


Шестое


подпись:

18 января 1902.

Исаакиевский собор


Дата, и место. "Точно указано время и место писания под стихотворениями, которые я хочу подчеркнуть". Ещё бы, как тут не "подчеркнуть значение", когда:


Мы преклонились у завета,

Молчаньем храма смущены...


Он и она - просто преклонили колени.

Просто? -


На праздник мой спустился Кто-то

С улыбкой ласковой Жены.


Седьмое


Я укрыт до времени в приделе,

Но растут великие крыла.

Час придет -- исчезнет мысль о теле,

Станет высь прозрачна и светла.

Спокойное знание о миссии, спокойное осознание собственного ученичества, собственного выковывания: "Символист уже изначала теург, т.-е. обладатель тайного знания, за которым стоит тайное действие; но на эту тайну, которая лишь впоследствии оказывается всемирной, он смотрит как на свою".

Восьмое


И нам недолго любоваться

На эти, здешние, пиры:

Пред нами тайны обнажатся,

Возблещут дальные миры.


Та же самая абсолютная уверенность.


Девятое.


Уходит день. В пыли дорожной

Горят последние лучи...


...И всё, что было невозможно

В тревоге дня, иль поутру,

Свершится здесь, в пыли дорожной,

В лучах закатных, ввечеру.


Десятое.


Сны раздумий небывалых

Стерегут мой день.

Вот видений запоздалых

Пламенная тень...


Вот оно - невозможное. Невозможное - днём.


Все лучи моей свободы

Заалели там.

Здесь снега и непогоды

Окружили храм


Вроде бы явное противостоянье свободы там и чему-то здесь. Вот только там - в алых лучах, вот только здесь - храм.


Стоп. У него же зимой случился небольшой разрыв с Л.Д.М. Когда? "Когда же он подстерег ее на Невском, возле Казанского собора (это было 29 января), она встретила его отчужденно и небрежно сказала, что ей неудобно, если их увидят вместе. "Ледяным тоном: "Прощайте!"" - и ушла."


...Иль, застывши в снежном храме

Не открыв лица,

Встретить брачными дарами

Вестников конца?

8 февраля 1902


Как раз в эту неделю?! Мальчик должен бы быть в отчаяньи, а поэт... Мальчик, может, и был, а поэт даже не заметил. 29 января он напишет:


Так светла, как в день веселой встречи,

Так прозрачна, как твоя мечта.

Ты услышишь сладостные речи,

Новой силой расцветут уста...


Одиннадцатое


На весенний праздник света

Я зову родную тень.

Приходи, не жди рассвета,

Приноси с собою день!


В переводе на русский: лета хочется! Среди ночных бдений, подвигов и теургий - лета хочется! Парню только двадцать лет...


Двенадцатое.


Ты была светла до странности

И улыбкой -- не проста.

Я в лучах твоей туманности

Понял юного Христа


Вот так, он вспомнил её улыбку и понял... Он понял, что чувствовал, как чувствовал себя сын Бога - осознавший себя всесильным, осознавший себя Богом двадцатилетний Иисус из Назарета.

А то, что Любочка изволит нынче капризничать - да куда она денется!


Тринадцатое.


...А здесь уже бледные девы

Уготовали путь весны.

Они знают, что мне неведомо,

Но поёт теперь лишь одна...

Я за нею - горящим следом -

Всю ночь, всю ночь - у окна!


и всю ночь, всю ночь...


Четырнадцатое.


Сны безотчетны, ярки краски,

Я не жалею бледных звезд.

Смотри, как солнечные ласки

В лазури нежат строгий крест.


То есть ночь - всё тянется и тянется... Но нет тяжести подвига, есть нега ежедневности, то есть - еженощности.


Пятнадцатое


Мы живем в старинной келье

У разлива вод.

Здесь весной кипит веселье,

И река поет.


Но в предвестие веселий,

В день весенних бурь

К нам прольется в двери келий

Светлая лазурь.


И полны заветной дрожью

Долгожданных лет

Мы помчимся к бездорожью

В несказанный свет.


И опять противостояние, только не здесь и там, а радостного сейчашнего и неизбежного восторга грядущего.


Шестнадцатое.


Надо же: в Апокалипсисе Дух и Невеста - на равных... В Апокалипсисе - прямое указание на Неё...

И опять не хочется сокращать ни строчки. Невозможно опустить ни единую строку , потому что:

***

И Дух и Невеста говорят: прииди.

Апокалипсис


Верю в Солнце Завета,

Вижу зори вдали.

Жду вселенского света

От весенней земли.


Всё дышавшее ложью

Отшатнулось, дрожа.

Предо мной -- к бездорожью

Золотая межа.


Заповеданных лилий

Прохожу я леса.

Полны ангельских крылий

Надо мной небеса.


Непостижного света

Задрожали струи.

Верю в Солнце Завета,

Вижу очи Твои.


22 февраля 1902


Да... Жить, видя очи Твои... А этой строчки в Апокалипсисе я не помнила. "Невеста"? Которая на равных с "Духом"? Совсем не помнила.

Стоп... "Жить?" Да нет же! - это прорыв: "Всё... отшатнулось..." и "Предо мной... -- золотая межа". Перед ним открылась тропа, и он - пошёл! И дал описание тамошнего пейзажа:


Заповеданных лилий

Прохожу я леса.

Полны ангельских крылий

Надо мной небеса.


Непостижного света

Задрожали струи.


Вот только... Завет его - не какое-то из Евангелий или, скажем, Книга Руфь, а... Апокалипсис.


Семнадцатое.


Непорочность просится

В двери духа божья.

Сердце переносится

В дали бездорожья.

Здесь -- смиренномудрия

Я кладу обеты.

27 февраля 1902


Недели не прошло, а он уже тоскует по "Золотой меже":


Испытаний силою

Истомленный -- жду я...


Восемнадцатое.


...Нет меры нашему познанью,

Вещественный не вечен храм.

Когда мы воздвигали зданье,

Его паденье снилось нам.


И каждый раз, входя под своды,

Молясь и плача, знали мы...


"Вещественный не вечен..." - сколько же смертной тоски здесь - о вечном. То, которое - не вещественно.


Девятнадцатое.


Ты -- божий день. Мои мечты --

Орлы, кричащие в лазури.

Под гневом светлой красоты

Они всечасно в вихре бури.


Стрела пронзает их сердца,

Они летят в паденьи диком...

Но и в паденьи -- нет конца

Хвалам, и клёкоту, и крикам!

Кто же охотится, кто пускает те стрелы? В небо над Бездорожьем?


Двадцатое.


Целый день передо мною,

Молодая, золотая,

Ярким солнцем залитая,

Шла Ты яркою стезею.


О, взойди же предо мною

Не в одном воображеньи!


Двадцать первое


Кто, проходя, тревожно кинул взоры

На этот смутно отходящий день?..


...Но я пойму и всё мечтой объемлю,

Отброшу сны, увижу наяву,

Кто тронул здесь одну со мною землю,

За ним в вечерний сумрак уплыву.


Интересно следить за попытками анализа - поэта: как он, пытаясь понять, каждый раз срывается в описание ощущение, описание вечернего сумрака или залитого Её светом полдня.


Двадцать второе.


Мы странствовали с Ним по городам.

Из окон люди сонные смотрели.

Я шёл вперед; а позади -- Он Сам,

Всепроникающий и близкий к цели.


Боялся я моих невольных сил,

Он направлял мой шаг заворожённый.

Порой прохожий близко проходил

И тайно вздрагивал, смущённый...


Нас видели по чёрным городам,

И, сонные, доверчиво смотрели:

Я шёл вперёд; но позади -- Он Сам,

Подобный мне. Но -- близкий к цели.


Опять: Я шёл... Но теперь за ним шли не толпы и народы, а только Один...

И вот тебе теургия: не я, подобный Ему, а Он - по моему подобию.


Двадцать третье.


Гадай и жди. Среди полночи

В твоем окошке, милый друг,

Зажгутся дерзостные очи,

Послышится условный стук.


И мимо, задувая свечи,

Как некий Дух, закрыв лицо,

С надеждой невозможной встречи

Пройдет на милое крыльцо.


Снова гадалка. Не отпускает она его, никак не отпускает. Не помогает даже Он сам.


Двадцать четвёртое.


Жизнь медленная шла, как старая гадалка...


...Но даже здесь, под игом чуждой воли,

Казалось, тяжки были небеса...


...И вспомнил я сокрытые причины

Плененья дум, плененья юных сил.


И он понимает, что это - иго чуждой воли, и он знает эти сокрытые причины...


Двадцать пятое.


...Ты - ласковым и тонким жалом

Мои пытаешь глубины


...Случайно сладостный обман --

Меня обрек на поклоненье


...И...

Мои погаснут небеса


Нет, это неслучайно. Каждый раз, когда он прорывается в Бездорожье, - после, как кандалы на ноги набрасывают...


Двадцать шестое.


На темном пороге тайком

Святые шепчу имена.

Я знаю: мы в храме вдвоем,

Ты думаешь: здесь ты одна...


Я слушаю вздохи твои...


Вместо "Солнце Завета" -" тёмный порог", и не "ярким солнцем залитая", а плачущая. И ведь понимает он, что это - "всё ложь!", но


...если крылами взмахнешь,

С тобой навсегда улечу!..

Двадцать седьмое


...Весенний день сменяла тьма,

Хладело сердце над могилой.

Я медленно сходил с ума,

Я думал холодно о милой.


Да бывает такое - у любого психолога спросите: сердце не выдерживает постоянного напряжения, эмоций уже не хватает, и как отдых - мысли о милой(-ом) какое-то время не сопровождаются эмоциональным накалом. А он, столкнувшись с данным феноменом, подумал, что сходит с ума.


Двадцать восьмое.


Что сожалеть в дыму пожара,

Что сокрушаться у креста,

Когда всечасно жду удара

Или божественного дара

Из Моисеева куста!


Моисеев куст - это неопалимая купина, конечно же... Когда тот тихо-мирно пас своих овец, а с него потребовали: "Иди к фараону, и выведи из Египта народ Мой". И пастух изумился: "Я?! К фараону?!" А после - пошёл.

Мальчику тоже напомнили... Те, которые диктуют стихи.


Двадцать девятое.


Кто плачет здесь? На мирные ступени

Всходите все -- в открытые врата.


...Здесь места нет победе жалких тлений,

Здесь всё -- любовь. В открытые врата

Входите все. Мария ждет молений,

Обновлена рождением Христа.


Развитие предыдущего и прямое противопостановление двадцать шестому стихотворению. Но как же надо быть уверенным в себе, чтоб равняться с еврейским пастухом или вот так смотреть на молящуюся Марию.


Тридцатое.


Вот и источник его силы:


Утомленный, я терял надежды,

Подходила темная тоска.

Забелели чистые одежды,

Задрожала тихая рука...


...Ты сошла, коснулась и...


..."Ты проснешься, вновь освобожден".


Тридцать первое.


И прямая формулировка:


Белая Ты, в глубинах несмутима,

В жизни -- строга и гневна.

Тайно тревожна и тайно любима,

Дева, Заря, Купина.


Купина: горящий и не сгорающий терновый куст, от которого исходит глас Божий. Но это у Моисея - терновник, а у Блока - Дева-Заря!


Тридцать второе.


Днем вершу я дела суеты,

Зажигаю огни ввечеру.

Безысходно туманная -- ты

Предо мной затеваешь игру.


Я люблю эту ложь, этот блеск,

Твой манящий девичий наряд...


Опять же по старому алгоритму: сразу вслед за прозрением является иная - лживая, "манящая", "безысходно туманная". Гадалка.


Тридцать третье.


Люблю высокие соборы...


...Боюсь души моей двуликой

И осторожно хороню

Свой образ дьявольский и дикий

В сию священную броню.


Он и сам всё понимает. Он понимает, что может вести людей, а может и так:


Бужу я память о Двуликом

В сердцах молящихся людей.

Вот -- содрогнулись, смолкли хоры,

В смятеньи бросились бежать.


Да весь его второй том будет об этом - о реинкарнации Двуликого.


Тридцать четвёртое.


Я знаю день моих проклятий,

Бегу в мой довременный скит,

Я вырываюсь из объятий,

Но он -- распутье сторожит


...И на распутьи -- пленник жалкий --

Я спотыкаюсь, я кричу...


...И, весь измучен, в исступленьи,

Я к миру возвращаюсь вновь --

На безысходное мученье,

На безысходную любовь.


И следующую книгу назовёт - "Распутья".


Тридцать пятое.


Опять двойник:


Мы отошли и стали у кормила,

Где мимо шли сребристые струи.


"Мы" - это "он" и "я".


Теряясь в мгле, ты ветром управляла,

Бесстрашная, на водной быстрине.

Ты, как заря, невнятно догорала

В его душе -- и пела обо мне


В стихах сбывается всё. Он сам напророчил себе треугольник с Андреем Белым - Борисом Бугаевым.


И каждый звук -- короткий и протяжный --

Я измерял, блаженный, у руля.

А он смотрел, задумчивый и важный,

Как вдалеке туманилась земля...


Тридцать шестое.


...В Тебе таятся в ожиданьи

Великий свет и злая тьма --

Разгадка всякого познанья

И бред великого ума.


В "Тебе" - есть всё. Но у "кормила"-то - ты сам...


Тридцать седьмое.


Слышу колокол. В поле весна...


Да, это уже "Апрель 1902" - весна.


Тридцать восьмое


Там -- в улице стоял какой-то дом,

И лестница крутая в тьму водила.

Там открывалась дверь, звеня стеклом,

Свет выбегал, -- и снова тьма бродила.


Пауза? Опять после напряжений и прозрений - просто "розовеющий лес" в предыдущем, а в этом:

Там наверху окно смотрело вниз,

Завешанное неподвижной шторой,

И, словно лоб наморщенный, карниз

Гримасу придавал стене -- и взоры...


Или... Он бродит по мирам, ведь "Не знаешь Ты, какие цели / Таишь в глубинах Роз Твоих" и смотрит то на море с "сребристыми струями", то на весенний луг, над которым "Облаков розоватых волокна", а здесь - привет из "Страшного мира" третьего тома:


...По лестнице над сумрачным двором

Мелькала тень, и лампа чуть светила.

Наверняка, если бы он присмотрелся к улице:


А с улицы -- ни слов, ни звуков нет, --

И только стекол выступали глянцы.

то в ночи при свете тусклого фонаря увидел бы вывеску: "Аптека".


Тридцать девятое.


Я и мир -- снега, ручьи,

Солнце, песни, звезды, птицы,

Смутных мыслей вереницы --

Все подвластны, все -- Твои!


Пока молодость берёт своё. И сумерки тёмных миров Шаданакара - всего лишь экзотика: мало ли куда занесёт рулетка выбора, экзотика, а не... привычное место обитания. Пока ещё туризм, а не эмиграция.


Сороковое.


Мы встречались с тобой на закате.

Ты веслом рассекала залив.

Я любил твое белое платье,

Утонченность мечты разлюбив.


Да, он вырвался из кельи послушничества, он бросил подвиг ученичества и бросился мотаться по линиям вероятностей. Вот, присмотрел вполне уютную:


Ни тоски, ни любви, ни обиды,

Всё померкло, прошло, отошло...

Белый стан, голоса панихиды

И твое золотое весло.


Сорок первое.


Интересно наблюдать, как он их конструирует - вероятности:


Какие бледные платья!

Какая странная тишь!

И лилий полны объятья,

И ты без мысли глядишь.


Лилии - это атрибут Офелии. Бледное платье - наверняка из той самой постановки "Гамлета" в 98 году, "ты без мысли" - ему запомнилось, как Любочка играла безумие, а "упала Звезда": Блок провожал Любочку после спектакля, они ещё были и в театральном гриме и в театральных платьях, они шли по аллее и... упала звезда. Оба промолчали. И запомнили - на всю жизнь. Оба.


Кто знает, где это было?

Куда упала Звезда?

Какие слова говорила,

Говорила ли ты тогда?


Кто знает, где это было... Но сходить ещё раз посмотреть - он себе не отказал.


Сорок второе.


Когда святого забвения

Кругом недвижная тишь, --

Ты смотришь в тихом томлении,

Речной раздвинув камыш...


И опять вернулся в предыдущую реальность - как там хорошо!


Ты смотришь тихая, строгая,

В глаза прошедшей мечте.


Лодка, камыш, любимая - тихая, строгая, и вся в тихом томлении... И не возвращался бы... Но...


Вот скоро вечер придвинется,

И ночь -- навстречу судьбе:

Тогда мой путь опрокинется,

И я возвращусь к Тебе.


от тебя - к Тебе, от любимой - к Даме, от уюта и покоя - к "покоя - нет!"


Сорок третье.


Ты не ушла. Но, может быть,

В своем непостижимом строе

Могла исчерпать и избыть

Всё мной любимое, земное..


и Ты - не ушла.


5. Расплата.


Дальше начиналась следующая часть: "V. С. Шахматово. Лето 1902 года"... Можно бы передохнуть... Я оторвалась от книги, и рука сама по себе потянулась к блюду, на котором лежала наполовину уже ощипанная гроздь тёмного винограда... А ещё и огрызок груши, шкурки пары бананов... Когда успела? Появилась-то тропикана эта когда? Однако, зачиталась...

Бросила виноградинку в рот - нет, не привозной, наверняка местный... Уже? Уже начал вызревать? Здесь уже кончилось лето?

И я опять потянулась к книге: там - лето только начиналось!


Первое.


И опять: дата и место: 11 июня 1902 С. Шахматово. Забавно "С." - это же село? Но можно прочитать и как "святое".


Брожу в стенах монастыря,

Безрадостный и темный инок.

Чуть брежжит бледная заря, --

Слежу мелькания снежинок.


Это ему погрозили пальчиком? Вернули из самоволки?


Мне странен холод здешних стен

И непонятна жизни бедность.

Меня пугает сонный плен

И братии мертвенная бледность.


Да, после тихой роскоши наших первых тёплых вечеров - опять в зиму, после вечеров с любимой - к "братии"...


Заря бледна и ночь долга,

Как ряд заутрень и обеден...


В армии солдат за самовольные отлучки отправляют под арест на гауптвахту. А его даже лишили памяти...


Второе.


А ему даже пририсовали другую память, другую жизнь:


На ржавых петлях открываю ставни,

Вдыхаю сладко первые струи.

С горы спустился весь туман недавний

И, белый, обнял пажити мои...


Пажити, горы, замок - Италия? Белый - седой?


...Я бодрствую, задумчивый мечтатель:

У изголовья, в тайной ворожбе,

Твои черты, философ и ваятель,

Изображу и передам тебе...


Философ, ваятель... - Возрождение? И он - один из тех, которые, как Леонардо... Которые почти как маги: "твои черты изображу" - с тебя изображу, но в "тайной ворожбе" преображу их и "передам тебе"... Вот так потом и вспоминали про Волохову: когда она была с Блоком - у неё были и "крылатые глаза", и "победная красота", но стоило Блоку отойти, и она - "погасла"...


Когда-нибудь в минуту восхищенья

С ним заодно и на закате дня,

Даря ему свое изображенье,

Ты скажешь вскользь: "Как он любил меня!"


Любочка скажет совсем другое. Она перечеркнет страницы дневника и прямо по ним крупно напишет: "Потерянные годы".


Третье.


Пока ты жив, -- один закон

Младенцу, мудрецу и деве.

Зачем же, смертный, ты смущен

Преступным сном о божьем гневе?


Сон - преступен, потому что ему снится, что он - Бог. Снится...


Четвёртое.


...Мы, забыты в стране одичалой,

Жили бедные, чуждые слез,

Трепетали, молились на скалы,

Не видали сгорающих роз...


Ещё один вариант сущего... Впрочем, этот - среди скал у моря - уже появлялся (IV-18):


...Мы живем в старинной келье

У разлива вод...


Пятое. "На смерть деда":


...Но было сладко душу уследить

И в отходящей увидать веселье.

Пришел наш час -- запомнить и любить,

И праздновать иное новоселье...


Он до того сейчас в разномирье, что реальная смерть его совсем не пугает: подумаешь - ещё одно иное новоселье.


Шестое.


И о том же:


Не бойся умереть в пути...


...Она и ты -- один закон,

Одно веленье Высшей Воли.


Она - смерть, конечно же.


Седьмое.


"Имеющий невесту есть жених; а друг жениха, стоящий и внимающий ему, радостью радуется, слыша голос жениха"

От Иоанна, III, 29


Я, отрок, зажигаю свечи,

Огонь кадильный берегу.

Она без мысли и без речи

На том смеется берегу.


Нет, смерть недолго смущала его. Прошла неделя после смерти деда, и у него опять: он - отрок, перед ним водная преграда, на том берегу (речки? океана?) смеётся Она, а рядом, как преданный друг - зубчатый лес, над которым - всё та же немеркнущая заря:


...И от вершин зубчатых леса

Забрежжит брачная заря.


Восьмое.


Ему никак не дают сосредоточиться, не дают уйти побродить по измерениям, по вероятностям, а заместо - кидают, куда придётся, в мир без начала и конца, в жизнь без памяти:


Говорили короткие речи,

К ночи ждали странных вестей.

Никто не вышел навстречу.

Я стоял один у дверей...


...его выбрасывают к людям... к людям? - нет, к существам без лиц:


....И, всходя на холмик за садом,

Все смотрели в синюю даль.

И каждый притворным взглядом

Показать старался печаль...


...где нет ни прошлого, ни грядущего, а только предчувствия о красном:


...Так стоял один -- без тревоги.

Смотрел на горы вдали.

А там -- на крутой дороге --

Уж клубилось в красной пыли.


Девятое.


И опять:


Сбежал с горы и замер в чаще.

Кругом мелькают фонари...

Как бьется сердце -- злей и чаще!

Меня проищут до зари.


Десятое.


Я и молод, и свеж, и влюблен,

Я в тревоге, в тоске и в мольбе,

Зеленею, таинственный клен,

Неизменно склоненный к тебе...


Это стихотворение есть во всех его сборниках. Вырвав из контекста, его дают образцом оптимизма, любви... И тогда в его молодости теряется строка: "Я в тревоге, в тоске и в мольбе"... Но здесь, в последовательности сюжета книги... Всякая метафоричность теряется - становится овеществлённым кошмаром:


...И до ночи -- с тоскою, с тобой,

Я с тобой, зеленеющий клен.


Одиннадцатое.


Ужасен холод вечеров,

Их ветер, бьющийся в тревоге,

Несуществующих шагов

Тревожный шорох на дороге.


Холодная черта зари --

Как память близкого недуга

И верный знак, что мы внутри

Неразмыкаемого круга.


Двенадцатое.


За темной далью городской

Терялся белый лед.

Я подружился с темнотой,

Замедлил быстрый ход...


Дата написания 4 августа 1902. В примосковье, в Шахматово - это самое лето. Палящая жара уже уходит, а остаётся пронеживающее тепло. А от мальчишки никак не отстанут - у него и холод вечеров, и белый лёд замёрзшей воды... (Речки? океана?)


...Лицо скрывая от меня,

Он быстро шел вперед

Туда, где не было огня

И где кончался лед.


Он обернулся -- встретил я

Один горящий глаз...


И опять безликие... Даже когда он обернулся, лица нет - "Один горящий глаз"... (Стоп, а то давнишнее, из первой части - не из этой ли серии: "Постигнешь ты -- так хочет бог --/Её необычайный глаз".)


И я не знал, когда и где

Явился и исчез...


И опять - отсутствие времени в четырех-координатном континууме. Которое здесь обернулось отсутствием и первых трёх, больше - отсутствием причинности: он не понимает - не только когда, где, но и как:


Как опрокинулся в воде

Лазурный сон небес.


Тринадцатое.


А вот привет из будущего "Балаганчика":


..."Он" -- мечом деревянным

Начертал письмена.

Восхищенная странным,

Потуплялась "Она".


Восхищенью не веря,

С темнотою -- один --

У задумчивой двери

Хохотал арлекин.


Четырнадцатое.


Пытался сердцем отдохнуть я --

Ужель не сбросить этих снов?


Действительно, сколько ж можно?


...Он спрятал голову в колени

И не покажет мне лица.


Ну, чё, чё пристал к мальчишке?!


Пятнадцатое.


Золотистою долиной

Ты уходишь, нем и дик...


Уходит? Да всё лето испоганил, паршивец!


Шестнадцатое.


Без Меня б твои сны улетали

В безжеланно-туманную высь,

Ты воспомни вечерние дали,

В тихий терем, дитя, постучись...


Это вставка другим почерком - это Она говорит, Она объясняет, что всё его летнее наваждение было из-за того, что он попробовал побыть, побродить - "без Меня".


Семнадцатое.


Тебя я встречу где-то в мире,

За далью каменных дорог.

На страшном, на последнем пире

Для нас готовит встречу бог.


А это его ответ? Он всё равно настаивает на своём праве на "каменные дороги"?


Я перевернула страницу. "VI. С.-Петербург. Осень -- 7 ноября 1902 года". Всё? Короткое же ему выдалось лето... И что дальше - там, в его последней осени?


Первое:


Я вышел в ночь -- узнать, понять

Далекий шорох, близкий ропот,

Несуществующих принять,

Поверить в мнимый конский топот...


- Стоп-стоп-стоп... Хватит тебе на сегодня,- рыжая библиотекарша отодвинула от меня книгу, но я сомнамбулически опять потянулась к раскрытому томику. Тогда Мария... как же её там?.. Андриановна! - захлопнула её: - С тебя хватит! - и улыбнулась: - Возвращайся.

Возвращаться? Откуда?

Возвращаться? Куда?

Возвращаться? Зачем?

За что?!

Возвращаться... "...не по прошлому ностальгия...". Я взяла её веснушчатые ладони и слепо потянула их к своему лицу...

- Сейчас, - улыбнулась она.

И памятным жестом сдвинула на угол стола и всю лирику, и все дневники, и всю мою писанину. И памятным движением... - запало же в память! - села. Под широкой длинной юбкой резко прорисовался контур бёдер. Библиотекарша... Под лёгкой блузкой резко прорисовался контур грудей.

- Закрой глаза! - потребовала она.

Могла бы и не командовать - под её пальцами, которые слепо пробежали по лицу, глаза мои закрылись сами... И скоро все мороки, всё серебро прошлого века истаяло, растворилось, иссохло и выветрилось...

- Не забалуйся с мальчишками, - напоследок понапутствовала она.

Какой же маленький городок этот Поти!

Так что мальчикам повезло - я удержалась и не стала с ними... хм... баловаться. Ну, почти. Ну-у... Уж слишком строгое на мне было платье. И сняла его у моря я чуть строже, чем безучастно. Совсем чуточку...

Обычно в машине они со мной болтали. Когда ехали к пляжу - болтали тоже. А вот когда катили обратно - молчали. Так же молча выполнили мою просьбу: заехали на рынок, купили гуся, яблоки, баклажку домашнего красного вина...

А когда по приезду пригласила зайти, лаконично ответили:

- Нет.


6. Гусь с яблоками


Ольга опять заявилась уже по темноте. Кажется, она вознамеривалась о чём-то "серьёзно" поговорить со мной, но гусь уже был на столе и источал такие ароматы, что девчонка опять повторила давешнюю фразу:

- Так ты и это можешь?!

Да. Уже умела.

Только, вот, зря я... Училась готовить его я - для Натали и теперь, за этой готовкой, только разбередила рану. Которая ещё больно болела.

Ольга быстро вылакала пару стаканов вина, умяла гусячью ногу, вздохнула, попыталась набраться решимости на серьёзность, но вино, джигиты, пещеры... У неё слипались глаза, она махнула рукой и ушла спать...

А я в своей тесной комнатке на втором этаже опять раскрыла том воспоминаний Андрея Белого... И опять...

Нос-таль-ги-я...

Я тут всё лето прячусь от бандитов, я тут всю жизнь - среди бандитов, у нас уже вся жизнь - среди бандитов, а они там...

И чего мне здесь прятаться?! Чего сидеть мне в этой каморке? Захотелось - звёзд! Хоть звёзд... Встала. Подошла к окну - распахнула его. Но свет от лампы гасил ночь, и я пошла к двери, к выключателю. Уже протянула к нему руку... И тут - тук-тук-тук... Ко мне? Сюда?!

Мельком оглядела себя - приемлемо. И раскрыла дверь. И изумилась:

- Мария?!

- Тс-с-с.... - прошептала Рыжая, - изобрази, что ложишься.

Рыжие бесенята плясали у неё в глазах... Парочка из них перепрыгнули и защекотали губы мне. Губы улыбнулись и шепнули:

- Сейчас.

Вернулась к окну, закрыла его, опустила лёгкую светлую занавеску и устроила маленький концертик стриптиза теней. Потом выключила свет, потом легла.

А потом тихо скатилась на пол, подхватила со стула халат и, через приоткрытую дверь, выскользнула в коридор.

Меня тут же ухватили за руку и потащили... Нет, "потащили" - не то слово: ни насилия, ни грубости не было. Может, "повели"? - нет, настойчивее. Повлекли! - как течение лодку. Когда ты в ней в любой момент можешь подправить движение вёслами, когда у тебя есть возможность даже воспротивиться... возможно иллюзионная.

Коридор. В конце его - я помнила, - запертая дверь. Комнаты за нею быть не могло - внешняя стена уж совсем рядом... Мы с Ольгой решили: кладовка какая-нибудь...

Чуть скрипнули петли...

- Аккуратнее - лестница. Вот, держись, - библиотекарша поймала мою правую руку и опустила её на круто-изгибающееся перильце.

- Поднимаемся... - опять повлекла меня она. Теперь вверх. Там, дверь наружу была приоткрыта, и звёздная ночь из-за неё чуть разбавляла комнатный мрак.

- Выходим.

Вышли. Небольшая площадка. С той стороны, с улицы её укрывал скат крыши, а с этой - город, город, город, а дальше, должно быть, было море... В котором сейчас, должно быть, отражались здешние звёзды. Или - я улыбнулась, - это невидимые отсюда морские звёзды прямо оттуда зримо отражались в небе над домом.

- Устраивайся!

Два светлых пластмассовых кресла, пластмассовый столик меж ними, легкая ограда... В конце которой - что-то вроде калитки, на лестницу. Такие называются пожарными - приделанная, вделанная прямо в стену.

- Ага, - согласилась Рыжая, - через неё. Охранники твои не местные. А здешние про Дарин дворик все знают... И про тропку к нему. Эх, пять лет назад здесь такие танцы были...

- Больше - нет?

- Нет. Хозяина - мужа Дарико - посадили. Она ждёт. Два года осталось...

Семь лет? Я не стала спрашивать, кого убил мужчина, выстроивший этот дом. Или за что...

- Слушай, у тебя там так пахнет... Курицу запекла?

- Гуся. С яблоками.

Надо отдать ей должное: реплику про бандитскую шмару, умеющую готовить, она удержала. Не сдержалась с другим:

- Полакомишь? Сто лет уж не пробовала! - и тут же остановила меня: - Сиди. Я сама. Ты же будешь свет зажигать, мальчишек тревожить, а я по-тихому.

Тихо и быстро. Её не было лишь пару минут... Или это я засмотрелась на огонёчки, любующиеся собой в невидимом море?.. Странно: всё те же звёзды, всё то же море, но в Крыму они... выше, что ли?

- Угощайся! - Рыжая разливала по бокалам вино. Из незнакомой бутылки. Да и бокалы... Мы с Ольгой пили из чашек - бокалы стояли за стеклянными дверцами в закрытом шкафу. Про ключи к которому хозяйка перед нами смолчала.

- Это не моё, - попробовала отказаться я.

- Не заморачивайся. Нико его для нас готовил.

- Для нас?!

- Для меня, - засмеялась она, - с сестрой. Ну, больше для сестры, конечно. Я-то всё с Дарико - подругами... Но сестра не жадная - не обидится. Пей! За Нико! Пусть он сейчас тоже смотрит на звёзды!

- Пусть, - тогда согласилась я.

Да, такое вино стоило звёзд. Да и... Пять лет выдержки как-никак...

-... Как-то читала рассказ... - продолжала болтать, уминая гусятину, Рыжая, - американского фантаста... Про планету на которой всегда был день - двойная звезда, что ли... Или даже тройная... Но раз в несколько тысяч лет происходило полное затмение всех её светил, и на небо высыпали звёзды... И не наши жалкие тридцать, что ли, сотен, а десятки тысяч... И не наши жалкие альфы Центавра или какие-то альдебараны, а солнца близ центра Галактики! И люди на планете сходили с ума... И цивилизация - рушилась.

Я тоже читала его... И не понимала... Ну, как звёзды могут обрушить мир? Ведь звёзды они...

- ... Но читателей всё меньше и меньше. Чтение, оно тоже - альтернативная реальность, а в компьютерной есть иллюзия действенности, иллюзия возможности выбора, свободы... Иллюзия нового мира, новой личности... Недавно один мой знакомый поражался: в больнице поставили компы, и он услышал, как заведующий гинекологией возмущался: "У меня драконы не кормлены, а ей рожать удумалось!"

- Да уж, - хмыкнула я. - Как-то мы тоже удивлялись... Мне мужчина рассказывал, из средней России - из Мурома! - и фамилия у него была такая же, муромская: Карачаров... Когда он заканчивал школу, пригласила его одноклассница на день рождения. А у них с матерью днюхи разницей в один день, так что празднование всегда объединяли, и за столом на тот раз собрались совсем взрослые и... почти взрослые... У старших сценарий был давно затвержен, и один из пунктов - общее пение. По кругу каждому - один начинает, все подхватывают... Так над ним, мальчишкой, взрослый, главный инженер немаленького завода, посмеивался: "А вы и петь разучитесь, только свои магнитофоны слушать будете!"... А потом у них все танцевали... И он мне улыбался: мы так хоть танцевали сами - теперь больше смотрят... "видюки"!

- Да нет, танцевать не бросят - чем заменить прикосновение, объятие? А приглашение? Чем заменить возможность предложить себя? Возможность принять приглашение? - и она погладила язычком верхнюю губу. - Или возможность отказать.

...Мы проболтали несколько часов.

Проснулась я поздно и в библиотеку не пошла. Выпив кофе, сходила в сад, сорвала розу, поставила её в вазу, вазу - на столик, ещё на столик положила чистый лист и сверху его выписала - практически нарисовала! - название:


Т ё п л ы е з в ё з д ы


- Лорд Эрвуд с семейством Титовых должны прибыть завтра к обеду. У нас всё готово? Мистер Смит-юниор?

Что время за семейным ужином использовалось для подведения итогов дня - было привычным, и привычно величественен был мистер Смит-старший - привычно монументален, привычно требователен и привычно... и привычно родной. Фелисия-Джейн перевела взгляд с отца на старшего брата. Будущий хозяин ранчо Smith'n'Tat не поспешил с ответом. Было видно, как он мысленно пробежал по пунктам своей ответственности и только после этого кивнул:

- Да, сэр. Для высокого лорда девять шестилеток подобраны. Троих - он пожелал отобрать сам. Текущее расположения табунов мною уточнено. Ковбои предупреждены. Порядок с должной вероятностью - обеспечен. Проводники ждут кортеж гостей у моста. Для скота Титовых стойбище подготовлено. Путь к их будущей усадьбе прослежен и проложен, работники им в помощь на месяц выделены. Соседи не обидятся. Сэр, у меня всё готово.

Река Лайта - ограничивала владения Смитов с запада. А на востоке теперь у них будут соседи - Титовы...

Мост через реку был выстроен сразу после Разлома - роботами.

Тогда великая инквизиториня, святая Ольга, настояла, и роботы были сняты со всех работ во всех холдах всех кланов, зато сквозь савану, джунгли, горы прочертили сеть дорог. Которую не смогут теперь ни поглотить, ни разрушить ни неукротимые горы, ни плотоядные джунгли, ни бескрайная саванна. А роботы свой ресурс исчерпали.

- Миссис Смит?

- Два гостевых дома подготовлены: полы перемыты, пыль вытерта, комнаты проветрены, напитки в холодильники заложены. Постельное бельё будет накрыто завтра с утра. Меню на все три дня утверждено главным диетологом лорда, - (после Разлома прошло шестьдесят четыре года, заводы по изготовлению искусственной пищи работали безупречно, но уже замаячила дата окончания срока их гарантированной функциональности. С недавних пор стало модным включать в рацион блюда из местной флоры-фауны, но они давали повышенную вероятность аллергентной реакции). - У Титовых претензий к меню тоже не возникло. Да оно и понятно: все будущие фермеры проверяются на аллергентостойкость. У меня всё готово, дорогой.

Фелисия-Джейн заметила, как улыбнулась бабушка Аня. И поняла её: никто из женщин в семье не оспаривает главенство мужей, но все они помнят слова Богини: это мужчина - подарок женщине, а не наоборот.

- Мисс Смит? - продолжил опрос отец, и Джейн нервно сглотнула.

- Да, отец, - выговорила она. - У меня всё готово. Все детали комбинезона мною из моего льна выкроены, вышивки на них - закончены. Осталось - сшить. И нанести тату. С последним стежком.

- Волнуешься?

- Папа... А может...

- Нет! - отрезал мистер Смит. - Лорд Эрвуд - барон стражи клана Варг. Что начнётся, когда выйдет из строя первый завод искусственной пищи - предугадать невозможно. А это случится при его жизни. И - твоей! Варги - ближайший к нам клан и наши главные клиенты. Свою третью работу - походную рубашку, ты сошьёшь для его сына.

- Вот пусть тогда и приезжают!

- Они приезжают - завтра.

- Но...

- Мисс Смит!..

- Дорогой... - миссис Смит накрыла своей ладонью ладонь мужа.

- Дорогая... - бабушка Аня улыбнулась дочке своего племянника. - Ты зря тревожишься - Богини не оставят тебя.

- Дорогой - это нормально. Всем нам страшно становиться взрослыми.

- Дорогая, наше чудо - оно не страшное. Оно - доброе. И оно, - бабушка опять улыбнулась: - и оно - чудо.

И все женщины в столовой, носившие фамилию Смит, тоже не смогли сдержать улыбки, а остальные - завистливого вздоха.


- Всем доброго вечера и спокойной ночи! - провозгласил мистер Смит и встал. За ним начали подниматься остальные.

Время обитателей фермы от окончания ужина до начала завтрака принадлежало только им. Даже у рабов в их расписании строчка "завтрак" безо всякого промежутка или добавочных пунктов следовала сразу после строки "ужин". Большинство из них тут же разбредались по своим кельям, включали терминалы и уходили в Даяну.

"Как дети!" - фыркнула Джейн.

Сама она в Даяне с детских пор проводила не больше часа: там же всё ненастоящее! То ли дело настоящие - живые! - кони, настоящие - вкусные! - ягоды из-за периметра, настоящая - прозрачная! - вода в Льюсиде, в которой плавают настоящие, завезённые ещё из Старой Терры карпы. Первый раз тайком она выбралась за периметр в восемь лет. А ныне-то Фелисия-Джейн - уже полгода! - как совершеннолетняя, и завтра должна будет стать взрослой.

Кругом затолпились поднявшиеся люди, а девушка сжала зубы - знала она, что сейчас произойдёт: сначала к ней прицепится кузина Эшли, потом заявится невестка Дарья, потом - мама, а потом придёт и бабушка. И все будут говорить-говорить-говорить... А потом на ночь её напоят чаем с ромащиком - ради такого случая расщедрятся...

Нет!

Джейн чуть задержалась за столом, дождалась, чтобы Эшли направилась к выходу и, пока её там обступили и перекрыли обзор - скользнула на кухню. И через чёрный выход - на улицу с другого края дома. И - к себе. Быстро переоделась в рабочий комбинезон, сменила на походную - обувь. Надела нокту. Проверяя, опустила на глаза - мир окрасился зеленоватыми оттенками ночного зрения, - порядок! - и обратно сдвинула очки к затылку. Стянула на поясе боевой ремень, в ножны которого вложила нож. Второй - в ножны на лодыжке. Перекинула через левое плечо и закрепила перевязь с полуметровым стержнем блейковой пики, через правое - с арбалетом. Завтра ей вручат карабин. Стрелять она умеет. Все фермеры умеют стрелять. Но брать его в сельву всё равно не будет. Она станет лучницей! Как бабушка Маргарет! Хоть, как и она - не с луком.

Девушка окинула взглядом себя в зеркале - приемлемо. Чуть попрыгала - приемлемо.

Наверняка Эшли уже поджидает её у входа - пусть. Девушка выбралась через окно на скат крыши, ухватилась за пеньковый канат, держась за него, добралась до пожарной лестницы, спустилась... Последний пролёт, два с половиной метра, был поднят - чтоб ребятня не лазила. Что ж, Джейн - спрыгнула.

Ею оборудованная, её тайная, её ночная тропа на волю сегодня потребовалась днём. Пусть!

Зато - в савану!


- Может, кликнуть Иволга присмотреть? - озаботилась миссис Смит. - Его дочь не заметит.

- Не стоит, дорогая, - покачала головой бабушка. - Девочка завтра станет взрослой. А сегодня она вполне адекватна. Видела ж, как спрыгнула: без всякого лихачества, чтоб с кувырками какими - нет, аккуратно повисла на руках и разжала пальцы. И меньше метра "полёта". Но всё-таки... Подскажи дворнику, пусть чаще поливает траву под лестницей, чтоб подниматься успевала, - и Анна-Мария заполнила лучиками свои морщинки: - А девчонка-то при приземлении зафиксировать позу, подержать на пару тликов паузу - не преминула...

- Маргарет копирует... У неё видео с ней - огромный каталог.

- Да, она похожа на мою сестру - будь светло ей на небесах! - похожа... Больше, чем на тебя, племянница.

- Пусть... тётя, - фыркнула пятидесятилетняя женщина. И замолчала. Племянником был её муж.

Неужели её сейчас, только сейчас по-настоящему приняли в семью? Нет, не в семью... В семью её приняли - и по-настоящему! - тридцать с лишним лет назад, когда она вот так же, как её дочь сегодня, из льна, высеянного собственными руками, из ткани, сотканной собственными руками, сшила мужу свою первую рубашку. И нанесла последний стежок. Нет, не как сегодня - так, как будет завтра.

Нет, тётя её приняла не в семью - в род.

Она потянулась и детским жестом прижала руки старухи к своему лицу. И они её пригладили. Патриция поцеловала сухенькие пальцы и отпустила их.

Вернулась в реальность, вздохнула:

- Однако, не нравится мне это! Не нравится! Зачем на наше семейное дозволять пялиться посторонним! Да будь он сто раз как лорд!

- Всё, что касается равновеликих Богинь - принадлежит всем, - Анна-Мария всё смотрела, смотрела на свои пальчики... Потёрла их, опять раскрыла... Перевела взгляд на женщину напротив, и чуть потрясла головой: - А я-то всё понять не могла, что наш Рональд в тебе нашёл... - и остановила готовую вспыхнуть женщину: - Тсс... Прости меня, старую!

И Пэти сдержалась. Это было легко. Ещё бы...

Так сладостно, когда тебе перевалило за полвека, хоть на несколько мгновений, хоть всего на несколько долгих секунд почувствовать себя не стареющей - почувствовать себя молодой. Почувствовать себя - совсем маленькой.

...какой шестьдесят четыре года назад была Анна-Мария, выкрикнувшая , вслед за старшей сестричкой Мэги выкрикнувшая, что Богиня - Богиня! И получившая ещё и этот маленький подарок: по своему хотению дарить другим несколько тликов ясноглазого детства.

Вдруг остро захотелось мороженного - фисташкового!

А женщина напротив разгладила себе лоб и, словно ничего не произошло, продолжила разговор:

- Так что не удивлюсь, если это святая Ольга присоветовала лорду напроситься на последний стежок.

Теперь пришла очередь Пэти чуть потрясти головой... Чтобы вернуться из младенчества, чтобы вернуться из утра жизни - ласкового и праздничного... Вернуться - в полдень! Под яростное излучение Гелы.

Патриция Смит чуть скривила губы: светило было уже невысоко над горизонтом. Дело шло к вечерней заре, к сумеркам. И надо было быть готовыми к ночи:

- А если, никто ничего не советовал? И наоборот - чужое присутствие возмутит, отвратит Богинь?!

- Нет, будь опасность ритуалу, инквизиция вмешалась бы. Нет, думаю, нет.

- Думаешь? - надавила на неё хозяйка ранчо. И своего добилась: Анна-Мария Полонска, в девичестве Смит, сосредоточилась, вслушалась в себя и вынесла вердикт:

- Нет, не думаю - знаю.


Джейн возвращалась домой. Джейн бежала. До полуночи оставалось около сорока минит, а взрослой она станет только завтра. А все невзрослые - как рабы! - в полдень и в полночь проходили обязательный контроль на существование. Внутри периметра подтверждение автоматически давал браслет связи. Джейн была уверена, что и ещё несколько киломер браслет вытягивал, но... Официально это не подтверждалось, и официально, чтоб выйти за пределы периметра безопасности ей надо было... нет, не разрешение - она совершеннолетняя! - ей требовалось загодя оформить паспорт выхода. После завтра - да уже завтра вечером! - у неё будет трое суток на составление отчёта о самостоятельном выходе. Отчёта, а не заявки! После выхода, а не до! Да и вообще, оформит себе статус рейдера, и всё. Но - послезавтра.

Джейн бежала по тропе. Внутренний шлях, по которому гостей поведут к усадьбе, заходил к Тёмному выгону - добавочные четыре километра, а она резала крюк. В принципе сходить со шляха не запрещалось - особенно днём, особенно в составе отряда, но ночью, но в одиночку... Таких, кто бы решился, было немного. Отец, брат - они не боялись ничего и в пределах ранчо справились бы с кем угодно...

Да на всех фермах так. Богини щедро добавляют удачи хозяевам на своих территориях. Прошлой осенью на ферме Пригорной на тамошнего патриарха - шестьдесятивосьмилетнего Викентия Прилепина из засады напал грызл (Двухметровая - в холке! - мутированная помесь гризли и белого медведя. Чего только не повылазило после Разлома...). Промерили потом, стартовая дистанция - девятнадцать метров. Грызлу - на пару секунд. А Викентий Петрович успел обернуться, сдёрнуть карабин и навскидку выстрелить. Пуля аккуратно вошла в глаз и неаккуратно разворотила мозги чудовищу. Прилепины до сих пор лакомят гостей вяленной грызятинкой.

Отец, брат... да ещё Иволг... Ну, он-то как раз и имеет статус рейдера. Он её и обучал - приучал к жизни вне периметра, к вольной саванне - он называет её сельвой - к воле! Например, он с самого начала запретил девчонке охотный промысел. "Ничего для кухни! Захотелось - сама убила, сама приготовила, сколько влезло - съела. Остальное - оставила сельве. Живи в сельве, живи с сельвой, будь сельвой!"

И она была ею! Бежала она сейчас по тропе брубрулунов (нечто вроде кабанов Старой Терры. Может, местные чуть помельче - всего центнер живого мяса, - только в дополнение к кривым клыкам у свинов Гессы была ещё и корона из трёх двадцатисантиметровых рогов). Но если они сойдутся на тропе - брунбулуны захрюкают: "бру-бру-бру" и уступят дорогу ей! Пару лет назад она перебила - одного за другим! - шестерых вожаков местного прайда, и до стада дошло.

Джейн бежала. Нет, не сломя голову - кто без ума носится по сельве, долго в сельве не живёт. Иволг первым делом поставил ей походный бег. При котором сил тратилось едва ли не меньше, чем при быстрой ходьбе, но ноги уже переходили на рефлекторный режим, на режим подсознания, на режим, может, даже ещё не гуманоидных предков, на режим сельвы! Бег, при котором восприятие обострялось, все процессы в организме ускорялись, интуиционная стража интенсифицировалась. Например, сейчас она знала - знала! - что опасности впереди на её тропе нет.

Джейн бежала. Нокта привычно сдвинута на затылок - небо было чистым и света комка звёзд Сердца Неба хватало. Девочка знала - это центр Галактики, но звёзды переливались и словно пульсировали, в такт друг другу - именно, как огромное сердце!

Бежалось легко - на ней не было ничего лишнего, только в правой руке развёрнутая блейкова пика - лёгкий, на триста сорок грамм, прочный - сопротивление на излом восемь тонн! - складной пластиковый стержень с выдвигаемым самозатачивающимся лезвием. Стержень - который и посох, и оружие. Как раз с такими в фазу Разлома великий Блейк с женой прошли и Лабиринт Полидегмона, и Долину Вулканов.

Известно, что на складе при Храме их было найдено 1024 штуки. Храм отказывается продать хоть кому-то хоть единицу. Только в дар! Только конкретному исполнителю. Пожизненно. Но без права наследования. Ей подарили на десятилетие. Ей и Иволгу. Ей сказали: "Привет тебе от бабушки Мэги". Она тогда чуть не расплакалась. Ему сказали: "Научи её". Он стал учить.

Джейн бежала. К полуночи она успевала.

И успеет.


- Вот видишь, дорогой, - погладила плечо мужу Патриция, - сбегала, взглянула на гостей, вернулась... И ничего не случилось. Богини приглядывают за нею. За капелькой твоей тётушки.

Рональд отвернулся от дисплея главного контроллера фермы. На летней веранде было прохладно и никакое внутреннее освещение не мешало мерцающему свету высоких звёзд. Он читал, что на Старой Терре в древнем Китае грамотность человека определялось количеством иероглифов, которое он сумел заучить. На Гессе так с внешними солнцами: Богини до фазы Разлома, когда пребывали в биоматрице человека, любили здешнее небо. И в его кругу уже считалось неприличным не помнить названия менее гросса светил. Он знал под полутысячу.

- Не думаю, - буркнул Рональд. - Лично приглядывают они лишь за семейством Ольги. Так на то она и святая. Ну, может, ещё и за роднёю великого Блейка. А за нашей девочкой... Разве что её любимая бабушка... Оттуда, - кивнул он на небо. - С ясных звёзд.

- Пусть, - улыбнулась женщина и повторилась: - Пусть хоть она. Но... - и она привычно поддразнила его: - Ну, признайся: ведь был ты влюблён в свою тётю?! Когда был мальчишкой?

- Не признаюсь, - привычно отказался мужчина. А потом взглянул на небо и вздохнул. А потом протянул, просяще протянул жене свои заскорузлые ладони...

И она не отказала ему, она приняла их и начала целовать его пальцы.


"Триона, Велесия, Лэзи, Укол Страсти, Чуань, Врона, Азэми, Яхонт, Страта, Мэнэми, Петра, Сона, Трет, Наоми, Уко, Свияжь, Олим, Агот, Зэмба, Олучи, Зара, Волчий глаз, Капелька, Ашхен, Клити, - жена уже ушла, и теперь было тихо и спокойно. Пора засыпать, и он, как пальцами чётки, взглядом перебирал звёзды: - Мелина, Гемма, Лия, Стерх, Ши, Кейко, Нтанда, Кобра, Ченг..."

Патриция отвела глаза от монитора и чуть вздохнула - Рональд спал. Можно и самой. Она не любила спать на веранде. Даже в летнюю жару. Спать надо в спальне, на супружеской кровати. Ну, сменить пуховое одеяло на льняную простынь... Не видно звёзд? И что? Разве трудно представить, например, любимое созвездие мужа - Созвездие Покоя и мысленно перебрать их: Клити, Мелина, Гемма, Лия, Стерх, Ши, Кейко, Нтанда, Кобра... Ченг... Гера...

Нет, перечислить последние шесть и у неё не вышло: Патриция спала.


До полудня оставалось четверть часа, Фелисия-Джейн вошла в зал, и все смолкли.

Народу было много. Своя семья - в полном составе! - даже баба Люда в кои веки спустилась из своей спаленки, даже обе её дочери и обе дочери Анны-Марии - тётя Юля и тётя Вэли. Тётя Гата и тётя Ивона со своими мужьями, с детьми прибыли со своих ферм. Храм опять расщедрился, и им под это дело на сутки выделили большой глайдер! А вот на ферму Бонье их щедрости не хватило: четыреста пятьдесят киломер в один конец, всё-таки, и из потомков бабы Мэги никого не было... А ведь это она первая нанесла последний стежок!

И была ещё одна семья. Как заведено при переселении - все три поколения! - их будущие соседи, Титовы.

И ещё высокий лорд. С женой. И с сыном. В следующем году она сошьёт ему рубашку. Её ровесник. Мальчишка ей не нравился. Вчера нагляделась она, как он командовал на стоянке... То ли дело Василий - старший сын Титовых - ушёл с младшими к реке и наловил к ужину рыбы. Не побоялся выйти за периметр безопасности лагеря, но и за его пределами всё сделал верно: первым делом установил и настроил датчики, малышню-девчонок пристроил следить за ними, а сам с братом взялся за бредень...

Всё. Пауза напряжения выдержана - вон даже леди высокого лорда соизволила поднять на неё свои ясны очи - Джейн пошла к рабочему столу. Не смотреть ни на кого! Только представить бабушку Мэги, когда не была она ещё бабушкой, когда не была она ещё даже мамой, когда она была только лучницей, и шла по сельве! И идти к столику словно готовой сорвать с плеча арбалет и влепить болт в глаз гаёны!

Стол. Вынуть из холщовой сумки заготовки. Правильно расположить их. Сесть.

Когда неделю назад обговаривали сценарий, она предложила, чтобы выкройки уже лежали на столе.

" - Чтобы кто-то другой, а не ты, принёс их?! - не поняла её баба Аня.

" - Да сама я принесу, но заранее! Но зато расположу всё без суеты, спокойно, в должном порядке! Да и сэкономим на том почти миниту!

" - Чтобы кто-то имел шанс потрогать их? Коснуться их? До того, как ты коснёшься их иглой? - не поняла её мать.

Хорошо всё-таки, что бабушка Мэги была лентяйкой, не любила излишне работать руками и для своего каприза: с нуля, с семян! - самой сшить себе льняную ночнушку, затребовала всю возможную механизацию. Напоследок - швейную машинку. В первые после Разлома годы фермерам не отказывали ни в чём.

Джейн подняла взгляд на часы: дождалась движения большой стрелки - до полудня теперь оставалось ровно дюжина минит. И машинка застрочила.

Когда осенью она сказала, что первой её работой из льна будет походный комбинезон для самой себя, её за долгую зиму заставили обшить едва ли не всю ферму. Досталось даже рабам! Ну, тем - не походные, а рабочие, из синтетики. Но взрослые своего добились - сейчас руки всё делали сами. Руки всё делали, как всегда...

Но как всегда - не было!

Была тишина. У распахнутых настежь дверей и окон торчали все, кто мог, но, казалось, даже не дышали. Двор их всегда был заполнен стуками, звонами, недалёкая сельва кричала, свиристела, рычала - молчало всё. Или это она не слышала ничего?

Руки закончили последний шов. Сделали пару стежков реверса. Отрезали нитку.

Джейн встала, подняла и встряхнула комбинезон, оглядела. Нормально. Взглянула на часы - ещё шесть минит. Нормально. Приложила шитьё к себе, зеркала рядом не было, так что она просто, закрыла глаза и вчувствовалась...

Тишина заполнила зал, заполнила ферму, заполнила Гессу и плеснулась в небо - к созвездиям! К её любимому - Созвездию Покоя, ко всем её семнадцати жемчужинам, и они, там - Клити, Мелина, Гемма, Лия, Стерх, Ши, Кейко, Нтанда, Кобра, Ченг, Гера, Трор, Ангези, Свияж, Дракслер, Соня и Атшен - вспыхнули.

А люди здесь...

Первым встал с кресла и опустился на колени величественный мистер Смит. Следом - мальчик Василий Титов, а потом другие, другие, другие... Леди Орвуд даже не была последней... И только десять женщин остались в своих креслах: Людмила Смит, Патриция Смит, Анна-Мария Полонска, Вэли Тышлер, Юлия Семёнова, Гата Свиридова, Ивана Сонг, Мирка Оллфорд, Дарья Смит и Глафира Смит...

И все они смотрели, как девочка в центре зала с закрытыми глазами вдевает в иголку белую нить и вышивает на петлице по-готически неровно малую t прагромеров. И последним стежком наносит на неё перекладинку. И перекусывает нить. И встаёт. И во второй раз встряхивает комбинезон.

И начинают отбивать полдень старинные часы. И когда они смолкают - буковка наливается красным светом.

И девчонка начинает кричать, но женщины - Людмила Смит, Анна-Мария Полонска, Патриция Смит, Вэли Тышлер, Юлия Семёнова, Гата Свиридова, Ивана Сонг, Мирка Оллфорд, Дарья Смит и Глафира Смит бросаются к ней и целуют, целуют, целуют...


Я поставила в многоточии последнюю точку, переложила лист, отложила ручку, откинулась... Поглядела на исписанную бумагу. Слева - лист с генеалогическим древом семейства Смит... Полчаса угробила, составляя! Справа - стопочка с текстом. На верхнем листке забранное в кружок число - "12". Однако... Нет, ну... Вот тебе и звёзды...

Да и ладно!

Уже четыре часа! То-то есть хочется... Позвала мальчишек, попросила, чтоб сбегали за хлебом... Послушались... Но опять: один отправился в магазин, другой - вышел из дому. Остаться со мной один на один - не решился... Но как они потом на пару уминали гуся!

А потом отвезли меня на море - на другой пляж: где с краю к воде вплотную подходили скалы - я попрыгала, поныряла... Предложила им - отказались наотрез: один из них даже от машины не отходил, зато второй... Фотоаппарат щёлкал и щёлкал... Потом долго валялась на горячих камнях... Даже видела стайку дельфинов.

К дому добрались мы уже в сумерках.

Отзвонилась Ольга, сообщила, что ночевать не придёт.

- У тебя всё нормально? - озаботилась я.

- Ага.

Ничего из ряда: неплохо, хорошо, отлично, супер - не добавила. Значит, и впрямь - нормально. А остальное... Она девочка взрослая.

"Взрослая"... Интересно, а что у неё было "последним стежком"?

- А у тебя? - проявила заботу и она.

- Аналогично, - улыбнулась ей я.

"А у тебя?"... Почти зачесались шрамики на левом запястье...

- Удачи!

- Удачи.


Дело было вечером, делать было нечего... Взялась, было, за томик Андрея Белого - не пошло. Попробовала себя ещё раз убедить: "Она девочка взрослая!" - не помогло. Тогда спустилась к кладовке, достала тряпки, веник, швабру... Через час фраза про "девочку" стала казаться убедительней, но...

Что ж, пяльцы, мулине, иглы, даже незаконченные вышивки мы с Ольгой обнаружили ещё в первый вечер, когда осматривали дом - смешно сказать: искали жучки и скрытые камеры. Вот я и занялась - ушла в комнатку, окна которой выходили на море, чтоб не шарили по мне взгляды "охраны", и принялась на всех своих вещах вышивать готически-неровную латинскую t. И на штанине изнутри джинсов, и на бретельке лифчика, и на воротничке блузки... Нитки брала разные - и синюю, и белую, и красную. Светиться буковки не начинали, но слово "взрослая" всё меньше и меньше казалось зелёной крапивой.

За пяльцами меня Рыжая и застала. Я кивнула библиотекарше и продолжила вышивать буковку. Фраза: "Ты и это умеешь?", прописалась на её веснушчатом лице большими рыжими буквами, но озвучила она не их:

- Что-то случилось?

- За подругу волнуюсь, - не стала скрытничать я.

- А, брось! У неё всё приемлемо.

- Думаешь?

- Кахо, конечно, не то, что ищешь всю жизнь, но он - нормальный парень, без дурных вывихов, и Ольгу твою не обидит. Ну, не за неделю. Замуж за него я б советовать не стала, но это ж повесткой дня не числится?

"Какой маленький городок ваш Поти...", - подумала я. И:

- Какой маленький городок ваш Поти, - сказала.

- Это не Поти, - библиотекарша села в кресло рядом, сбросила туфли и, чувствуется, привычно забралась в него с ногами, - это ты.

- Я?!

- К Дарико заселилась! Борщи варит! В библиотеку ходит!

- И что? - совсем не поняла я. - В Поти никто не умеет приготовить борщ?!

- Симонова любишь?

Что ж она с темы-то на тему прыгает?

- Нет. Почитала в детстве про его Серову, про которую "Жди меня", уж больно контрастно стало...

- Я как раз про неё. В его военной трилогии с неё он срисовал - Надю. Так вот, как-то, летом 43-его съездила актриса Надя на фронт к мужу своему - Артемьеву, другу главного героя романов, и... Полковника ж чуть с должности не сняли. Дивизия на ушах стояла: актерка из пушки стреляла! джип перевернула! Так потом Артемьев говорил Синцову: ну, стрельнула - ах, из пушки во время войны! ну, руль не удержала... Сколько такого каждый день! - и следом улыбнулся почти с нежностью: - Но это ж она... Она такая... - и Рыжая словно позавидовала: - Ты - такая же...

- Оно мне надо?! - возмутилась я.

- Ей оно было не надо тоже. "...злая, ветреная, колючая, хоть ненадолго да моя...", "жди меня"!

Я вспомнила наивное личико в светлых кудряшках, вечно улыбающиеся губки, вечно незамутнённые глазки... Я вспомнила, как Натали рассказывала: "Бунина тоже уговаривали вернуться - Симонов. Тоже обещалась слава, огромные тиражи... Но с Симоновым была Серова, и она одними губами жене гения-эмигранта прокричала: "Нет!"

А Мари улыбнулась и прочитала:


...ты в эту ночь была

Опять той женщиной, вокруг которой

Мы изредка сходились у стола

Перед окном с бумажной синей шторой.

Басы зениток за окном слышны,

А радиола старый вальс играет,

И все в тебя немножко влюблены,

И половина завтра уезжает.

Уже шинель в руках, уж третий час,

И вдруг опять стихи тебе читают...


И покачала головой:

- Нет, ты... Ты - не хозяйка дома, вокруг которой...

- Нет, - согласилась я: - Я хозяйка сцены.

- Чтобы рампой отгородиться от зрителей? Чтобы быть для них - словно из другого мира? Из другого измерения? Другой действительности?

Ох...

Ведь даже не по ту сторону рампы - по ту сторону зеркала.

- Это синонимы или варианты? - прицепилась к её словам я. И не надо, хватит, не надо обо мне! - А у Блока это было как? Другим измерением? Другой реальностью? Другой вселенной?

- Что ж, не пришла сегодня? Надоело разбираться?

- Нет, - ответила я. - Просто самой захотелось прогуляться под чужими звёздами.

- И как? Получилось? - заинтересовалась она.

- Не совсем, - я сделала последний стежок. Откусила нитку и отложила пяльцы. - Подожди.

Вышла и вернулась с тринадцатью листиками.

- Но это черновики - с помарками...

У неё загорелись глаза:

- А можно?

Я положила листы исписанной бумаги перед нею, а сама ушла на кухню - готовить чай. Да и чтоб показаться мальчикам, чтоб не загорелось им лезть-проверяться.


- И как - получилось? - за чаем спросила я у неё.

Она не поспешила с ответом. Подняла чашку, отпила глоток, поставила. Вздохнула... Нет, это не было вздохом смущения перед неприятным разговором. Это было - ностальгией. И не моей, безнадежной - "по настоящему", а той, исходной - сладкой ностальгией. Как по счастливому детству на далёкой теперь родине - по солнцу, по утреннему - во всё окно! - солнцу. Как по первому утру первого дня летних каникул. Ей захотелось на мою Гессу - захотелось, замечталось! После такого ответа можно уже было выслушивать любые гадости.

И она взглянула на меня:

- Ужасная композиция... Слишком много лишнего... Разговор матери Джейн с Анной-Марией - для сюжета почти не нужен, весь бег девчонки по сельве - почти не нужен, разговор мистера Смита с женой - не обязателен... Ты словно хочешь в одном рассказике объяснить весь мир Гессы - зачем?..

- Не всю Гессу - одну семью Гессы.

- Это тоже - роман. Хроника. Сага. А у тебя всего лишь - несколько страничек.

- Но без подробностей - непонятно же будет!

- Ты эти подробности знаешь? - остальные их почувствуют. В стихах, вон у Блока - никаких объяснений - только текущее мгновение!


Ночь, улица, фонарь, аптека,

Бессмысленный и тусклый свет...


В стихотворении всего-то восемь строк, оно из огромного тома, но не будь книги, их восьми - достаточно! Вместо всего тома.

- Да понимаю я! Только... Я вообще ничего не понимаю! Сюжет рассказ был не про вышивание. Суть его - Джейн должна была привести к дому, ввести внутрь периметра чёрную пантеру! Как своего друга - как подругу. А пантеры вообще в рассказе не осталось! Девчонка, после вздорного разговора с юным наследником лорда Стражи, срывается в ночь глядеть на звёзды. К ней пробирается Васенька Титов, и она за разговором вдруг чувствует взгляд зверя. Но удерживается от выстрела и удерживает его. И даёт пример фермерам всей Гессы: жить в сельве - это не противостоять сельве, не покорять сельву, а жить с нею в мире, больше - в симбиозе. Вот как должно было быть, о чём должно было быть! А начала писать, и повело... И стало...

- Последний стежок.

И - пришлось согласиться с нею:

- Последний стежок.

- А что он даёт владельцу? У тебя ни слова о том.

- Да не всё ли равно! - и кинула, что первым пришло в голову: - Может, добавляет повышенную носкость? Лет на сто, скажем?

- Всего-то? От богини?

- Да не хочу я ничего особенно-волшебного. На Гессе и так есть - магическая виртуальная Даяна, хватит! Впрочем... Пусть меченная женщинами Смит одёжка добавляет удачи. Удачи в главном! Плюс 86%.

- Что-то уж больно жмотная у тебя богиня - даже до ста процентов не дотянула.

- Да и пяти хватило бы...

- У-у?

- Чтоб выключить закон бутерброда: когда при равных вероятностях сбывается худшая.

- Да-а, - раздумчиво согласилась она, - то, что надо. Особенно рисковому рейдеру.

Она опять задумалась и машинально принялась накручивать себе на палец рыжие колечки... Словно опять представила мою Гессу, сельву, ночь...

- Нет, что не втиснула пантеру - не жалко. Зато остались звёзды. Знаешь, вспомнился ван Гог. Его звёзды пульсируют, как твоё Сердце неба.

- Еле-еле втиснула, - пожаловалась я.

- А знаешь, смени название у созвездия. Любимым у Смитов должно быть созвездие "Маргарет". Да и "Созвездие Покоя" - слишком в лоб.

- Нет. Слишком в лоб - "Созвездие Маргарет". Может, "Лучница"?

- Хм... Слушай, "Маргарет" - в переводе жемчужина. У англичан есть ещё несколько вариантов... Маргот, Марджи, Марджери, Марджори... Или не так, а проще - "Колье Жемчуга"?

- Колье Марджери.

Рыжая промолчала. Допила чай, улыбнулась чему-то... Чему-то давнему... И очень-очень далёкому. Словно про когда-то влюблённого в неё одноклассника, который ныне зимует на какой-нибудь антарктической станции. С которым вечность назад перебирала жемчужины из того Колье...

Словно совсем забыв про меня.

Что ж...

Я подняла чайничек и... как там? - Клити, Мелина, Гемма, Лия, Стерх, Ши, Кейко, Нтанда, Кобра, Ченг, Гера, Трор, Ангези, Свияж, Дракслер, Соня и Атшен - долила ей. И она про меня вспомнила:

- И вправду, танцовщица, - и покачала головой, - гейша... Кимоно бы тебе ещё...

- Нет, у гейш на Гессе будет не кимоно, а какой-нибудь топологический изврат, типа односторонней поверхности, только от гения XXVI века...

- Кимукка? - извратилась она.

- Киппока, - нашла я сочетание букв поблагозвучней. - И не гейши, а... Гойши! Жрицы богини, - и засмеялась: - А хочешь, станешь рыжей богиней любви?!

- Хочу! - засмеялась и она.


Напоследок Рыжая спросила:

- Завтра ждать?

Я кивнула.


7. Думаете, счастье?


Утром за кофе парни выглядели настороженно, но когда я сказала про библиотеку - расслабились. Видно, караулить меня там им понравилось.

А Рыжая при встрече, когда я вошла, кивнула из-за своей конторки на столик - на мой столик - на нём уже лежали синие томики, стопка бумаги, ручка...

- Прекрасная дама ждёт, - улыбнулась она. - Её прекрасный рыцарь - тоже.

Что ж, села, взяла "Том первый", раскрыла, нашла по оглавлению "Стихи о прекрасной даме (1901-1902)". Далее - "VI. С.-Петербург. Осень -- 7 ноября 1902 года".

7 ноября 1902 года - у него будет объяснение с Любовью Менделеевой. Она скажет "да". И его книга кончится.

И вдруг подумалось: ровно через пятнадцать лет - день в день, в ноябре 1917-ого - кончится его Россия.

Какое неожиданное совпадение...


Первое.


Я вышел в ночь -- узнать, понять

Далекий шорох, близкий ропот,

Несуществующих принять,

Поверить в мнимый конский топот...


Вспомним содержание предыдущих серий: весной вместо служения, он попробовал побродить по мирам, и - летом - либо получил ответку, либо не справился с управлением, и его понесло по вероятностям, по тем, где нет Тебя.

И вот осень, и уже "выходить" для него - не подвиг, а будничный ритуал, но по-прежнему - ночь, а вокруг - несуществующие. И на бесконечной тропе прямо на него несётся:


И вот, слышнее звон копыт,

И белый конь ко мне несется...

И стало ясно, кто молчит

И на пустом седле смеется.


Под стихотворением, помимо даты - место написания: 6 сентября 1902 С.-Петербург. Что ж, понятно... Он требовал каменных дорог - ему их дали:


Дорога, под луной бела,

Казалось, полнилась шагами.


И он пошёл.


Второе.


Безрадостные всходят семена.

Холодный ветер бьется в голых прутьях.


Как, там, Рыжая говорила? - "Он придёт вот сюда"... Я открыла "Третий том", нашла "Забывшие тебя":


Скитались мы, беспомощно роптали,

И прежних хижин не могли найти,

И, у ночных костров сходясь, дрожали,

Надеясь отыскать пути...


Напрасный жар! Напрасные скитанья!

Мечтали мы, мечтанья разлюбя.

Так - суждена безрадостность мечтанья

Забывшему Тебя.


Прежние хижины - они вот:


...в селеньях, на распутьях...

И крадусь я, как тень, у лунных стен.

Меняются, темнеют, глохнут стены.


Он думает, что справится в одиночку, тем более что процесс инициации продолжается:


...Мне каждый день рождает перемены...


...В моей душе открылись письмена.


...Мгновенья тайн! Ты, вечная любовь!

Я понял вас! Я с вами! Я за вами!


...Я вас открыл, святые письмена.

Я вас храню с улыбкой на распутьях.


Но даже упиваясь "О, как я жив, как бьет ключами кровь!", он дважды повторяется слово "распутья".


Третье.


В городе колокол бился,

Поздние славя мечты

Я отошел и молился

Там, где провиделась Ты.


Это его не бросают, или это к нему никак не могут пробиться?


Четвёртое.


Я просыпался и всходил

К окну на тёмные ступени.

Морозный месяц серебрил

Мои затихнувшие сени.


Он совсем смешал реальности. Вот это - которая? В каком мире к окну в его спальне ведут "тёмные ступени"? В С.-Петербурге или - где колокол бьётся, а ещё бьётся холодный ветер в голых прутьях? где он:


Сегодня жду моих гостей

И дрогну, и сжимаю руки...


Когда это происходит? - в ту же ли полночь, когда он просыпался, когда он: в полночь вздрагивал не раз, и:


...видел газ,

Мерцавший в улицах цепями


Или - в которую из них?


Пятое.


Заголовок "Экклесиаст". Сразу вспомнилось: "...и умножая познания - умножаешь скорбь". Начала читать:


Благословляя свет и тень

И веселясь игрою лирной,

Смотри туда -- в хаос безмирный,

Куда склоняется твой день.


Сходится.


Цела серебряная цепь,

Твои наполнены кувшины,

Миндаль цветет на дне долины,

И влажным зноем дышит степь.


А это о чём?


Идешь ты к дому на горах,

Полдневным солнцем залитая,

Идешь -- повязка золотая

В смолистых тонет волосах.


О ком? Посмотрела на Рыжую - она что-то сводила в толстых гроссбухах. Отчётность какая-нибудь... Позвала:

- Мария?

- Да, - подняла она голову.

- Что такое Экклесиаст?

- Не что, а кто - проповедник. А если ты о книге - то одна из книг Соломона. Неужели не знаешь?

- Спасибо, - не стала вдаваться в разговор я.

Значит, вот что ему привиделось, что ему показали: сущность, где он - знающий начала и концы, показали хаос безмирный, показали варианту, где она идёт и:


...кузнечик тяжелеет,

И на дороге ужас веет,

И помрачились высоты.


Молоть устали жернова.

Бегут испуганные стражи,

И всех объемлет призрак вражий,

И долу гнутся дерева.


Всё диким страхом смятено.

Столпились в кучу люди, звери.

И тщетно замыкают двери

Досель смотревшие в окно.


мир, где Она - не весть о спасении, а вестница Апокалипсиса.


Шестое.


Она стройна и высока,

Всегда надменна и сурова.


Нет, здесь не про Любочку - та ни излишней стройностью, ни ростом не отличалась. Здесь, про реальность, где не случилось никакой мистики:


И он встречал ее в тени,

А я следил и пел их встречи.


...И я, невидимый для всех,

Следил мужчины профиль грубый,

Ее сребристо-черный мех

И что-то шепчущие губы...


И не только, и не только... Я открыла другую книгу, "Снежная маска": "Посвящаю эти стихи Тебе, высокая женщина в чёрном, с глазами крылатыми и влюбленными в огни и мглу моего снежного города"... Он всю жизнь будет ненавидеть свой второй том, потому что тот... Потому что тот о торжестве предательства.


Седьмое.


...И было знаменье и чудо:

В невозмутимой тишине

Среди толпы возник Иуда.


"Не надо мистики"? Это не стремление к сугубому реализму - это явление Иуды.


Восьмое.


Под старость лет, забыв святое,

Сухим вниманьем я живу.

Когда-то -- там -- нас было двое,

Но то во сне -- не наяву...


"Но то во сне", "...тени,/ Мелькнувшей в юношеском сне", "подолгу снилась /Мечта...". Он опять во всём сомневается. Без Её поддержки, он опять грешит что всё - сновидения.


Девятое.


При жолтом свете веселились,

Всю ночь у стен сжимался круг...


...Желанье поднимало груди,

На лицах отражался зной.

У Блока двойное написание эпитета "жолтый/желтый". Второе - про цвет:


...Немеет небо, земля в молчаньи,

За желтой нивой...


А первое - не только...

Нет, Она на косвенный зов предыдущего стихотворения не откликнулась. И его опять кинуло в мир Третьего тома:


"Уж полночь". - "Да, но вы не приглашали

На вальс NN. Она в вас влюблена..."


...Он шепчет ей незначащие речи,

Пленительные для живых слова,

И смотрит он, как розовеют плечи,

Как на плечо склонилась голова...


...В ее ушах - нездешний, странный звон:

То кости лязгают о кости.


В мир блужданий по тёмным мирам Шаданакара.


Десятое.


О легендах, о сказках, о тайнах.

Был один Всепобедный Христос.


Всепобедный Христос - один... И никакой Невесты - рядом.


Одиннадцатое.


Он входил простой и скудный,

Не дыша, молчал и гас.

Неотступный, изумрудный

На него смеялся глаз.


И опять - одинокий глаз... Значит, первый раз - это была не описка, не нечто для рифмы, а именно то, что ему казалось, что ему показывали, что - было.

А было - первый раз - мистическим летом:


Проникнешь ты в Ее чертог,

Постигнешь ты -- так хочет бог --

Ее необычайный глаз.


Потом через год, летом 902-ого в кошмаре:


...Лицо скрывая от меня,

Он быстро шел вперед

Туда, где не было огня

И где кончался лед.


Он обернулся -- встретил я

Один горящий глаз...


И вот опять...


На него смеялся глаз.


Или тайно изумленный

На него смотрел в тиши.

Он молчал, завороженный

Сладкой близостью души.


Но всегда, считая миги,

Знал -- изменится она.


Читается здесь любовная история: она - обладательница глаза - была насмешливой, но он знает: она изменится. Потому что их души - так сладко близки.


Или здесь всё-таки просто сбой в технике стихосложение, всё-таки - "для рифмы": не "глаз", а "взгляд" должен бы быть?!

"Каждое новое издание книги давало мне повод перерабатывать ее; при первых переработках я имел в виду как можно шире раскрыть ее содержание; при последующих -- я много заботился о стихотворной технике; все эти работы, однако, не удовлетворяли меня. В первом случае я терялся в груде матерьяла; во втором -- я заменял отдельные выражения другими, более ловкими с точки зрения литературной, в ущерб основному смыслу".

Эх, почитать бы третье-четвертое - с исправленной поэтической техникой - издание...


Но вернёмся к общему сюжету. Вот уже десять стихотворений, десять глав этой части его мучили отъединённостью от Неё, а здесь дали намёк, дали глотнуть воздуха, и хоть не сам поэт действующее лицо, а "он", и не Она, а "она", но хоть похоже...


Двенадцатое.


И опять, в - где нет Её. Хуже: туда, где есть Коломбина, Пьеро, Арлекин - его снова прогуляли по миру предательств Второго тома:


Он встал и поднял взор совиный,

И смотрит -- пристальный -- один,

Куда за бледной Коломбиной

Бежал звенящий Арлекин.


А там -- в углу -- под образами.

В толпе, мятущейся пестро,

Вращая детскими глазами,

Дрожит обманутый Пьеро.


Тринадцатое.


Уже просто - холодное, спокойное отчаяние:


Свобода смотрит в синеву.

Окно открыто. Воздух резок.

За жолто-красную листву

Уходит месяца отрезок.


Он будет ночью -- светлый серп,

Сверкающий на жатве ночи.

Его закат, его ущерб

В последний раз ласкает очи.


"В последний раз", "серп", "жатва" и "жолто-красная листва". Напомню: в этом варианте написания речь идёт не о цвете. По крайней мере - не только о нём.

А смерть: "Забытый, блеклый, мертвый колос", - уже кажется "свободой".


Четырнадцатое.


...Он был обручен с Женой.


На белом холодном снегу

Он сердце свое убил.

А думал, что с Ней в лугу

Средь белых лилий ходил.


Вот брежжит утренний свет,

Но дома его всё нет.

Невеста напрасно ждет,

Он был, но он не придет


Он практически ставит ультиматум: либо вы мне возвращаете луг с белыми лилиями и с Нею, либо - "он не придёт".


Пятнадцатое.


Ему откликнулись? Но с каким же жутким сарказмом... Лугов ему захотелось? -


Любил я нежные слова.

Искал таинственных соцветий.


Но, выходя под утро в луг,

Твердя невнятные напевы,

Я знал Тебя, мой вечный друг,

Тебя, Хранительница-Дева.


Так получай:


Безмолвный призрак в терему,

Я -- черный раб проклятой крови.

Я соблюдаю полутьму

В Ее нетронутом алькове.


Я стерегу Ее ключи

И с Ней присутствую, незримый.

Когда скрещаются мечи

За красоту Недостижимой.


Мой голос глух, мой волос сед.

Черты до ужаса недвижны.

Со мной всю жизнь -- один Завет:

Завет служенья Непостижной.


Он даже на битву не выходит - у него альков, как склеп и "завет Служения" - стеречь ключи.


Шестнадцатое


Вымолил? Он согласился на "Завет" и его пустили, хоть с краешку постоять? -


Вхожу я в темные храмы,

Совершаю бедный обряд.

Там жду я Прекрасной Дамы

В мерцаньи красных лампад.


В тени у высокой колонны

Дрожу от скрипа дверей.


Или это стихотворение нужно читать с конца:


...я верю: Милая -- Ты.


Запутавшись меж миров и мерцаний светил, он как в якорь вцепился в эту простенькую тезу: Милая, то есть его Любочка - Ты, то есть Дева-Купина, Премудрость Господня, Невеста Апокалипсиса, Непостижная... А когда это принял - перед ним раскрылись двери.

Вот только лампады в тех храмах мерцают - красные... Вот только лазурь небес закрыты тёмными сводами...


Семнадцатое.


И опять первая строка - на деле последняя, заключительная, итоговая :


И тогда, поднявшись выше тлена,

Ты откроешь Лучезарный Лик.

И, свободный от земного плена,

Я пролью всю жизнь в последний крик.


...Ты свята, но я Тебе не верю,


Но почему??

Или главное здесь вот эта последовательность строк?


...Но я верю: Милая -- Ты.


...Ты свята, но я Тебе не верю...


Но смерть... как рядом с ним тогда бродила смерть. Как она приглядывалась к нему, примерялась, приценивалась...


Восемнадцатое.


Будет день, словно миг веселья.

Мы забудем все имена.

Ты сама придешь в мою келью

И разбудишь меня от сна.


По лицу, объятому дрожью,

Угадаешь думы мои.

Но всё прежнее станет ложью,

Чуть займутся Лучи Твои.


Как тогда, с безгласной улыбкой

Ты прочтешь на моем челе

О любви неверной и зыбкой,

О любви, что цвела на земле.


Но тогда -- величавей и краше,

Без сомнений и дум приму.

И до дна исчерпаю чашу,

Сопричастный Дню Твоему.

31 октября 1902


Стихотворение - как вздох облегчения. Как у Ахматовой:


... как тот, кто вырвался из плена

И видит сень священную берез

Сквозь радугу невольных слез.


В дантовом Аду самое страшное для грешников - не физические мучения, а то, что они лишены возможности лицезренья Бога. А поэту, наконец, дозволили.

И дата - 31 октября 1902. Осталась только неделя.


Девятнадцатое.


"Чаша" из предыдущего текста, "лучи Твои", "Твой день"... А вот как оно будет выглядеть для обывателей:


...Ему дивились со смехом,

Говорили, что он чудак.

Он думал о шубке с мехом

И опять скрывался во мрак.


Однажды его проводили,

Он весел и счастлив был,

А утром в гроб уложили...


Как на картинах Питера Брегеля Старшего: люди занимаются своими делами - пашут, плывут за рабами и специями... А падение Икара для них - это лишь очередной негромкий всплеск вечно немолчного моря.


Двадцатое.


А поэту, наконец, дозволили...

Ненадолго:


Разгораются тайные знаки

На глухой, непробудной стене

Золотые и красные маки

Надо мной тяготеют во сне


Укрываюсь в ночные пещеры

И не помню суровых чудес.

На заре -- голубые химеры

Смотрят в зеркале ярких небес.


Опять пещера, опять - красное. Красные маки - цветы дающие красный дурман. А голубое, лазурь - это химеры.


Убегаю в прошедшие миги,

Закрываю от страха глаза,

На листах холодеющей книги --

Золотая девичья коса.


Ничего ж себе - закладочка... Золотая - как маки, как обманка. Холодеющая книга - как только что умершее тело...


Поэт стряхивает сон, возвращается в настоящее и понимает:


Надо мной небосвод уже низок,

Черный сон тяготеет в груди.

Мой конец предначертанный близок,

И война, и пожар -- впереди.


Двадцать первое.


Мне страшно с Тобой встречаться.

Страшнее Тебя не встречать...


Всё. Он окончательно запутался. Без Неё - невозможно. Но встречаться с нею теперь тоже не в восторг.


По улице ходят тени,

Не пойму -- живут, или спят...


Реальности спутались тоже. Это они - живут, или это спит он сам?


Я знаю -- Ты здесь, Ты близко.

Тебя здесь нет. Ты -- там.


Ты - там, Ты - здесь. Две величины порознь равные третьей - равны между собой. То есть там - это здесь. То есть Милая - Ты.


Двадцать второе.


Предыдущее стихотворение было написано 5 ноября 1902, у этого - та же дата. И они перекликаются друг с другом. Нет - перекрикиваются:


То:


По улице ходят тени,

Не пойму -- живут, или спят...

Прильнув к церковной ступени,

Боюсь оглянуться назад.


Это:


...взгляни внезапно назад:

Там, где было белое зданье,

Увидишь ты черный смрад.


То:


В ушах раздаются звуки

Недавних больших похорон.


Это:


Ты, Орфей, потерял невесту, --

Кто шепнул тебе -- "Оглянись..."?


То:


Я знаю -- Ты здесь, Ты близко.

Тебя здесь нет. Ты -- там.


Это:


Я закрою голову белым,

Закричу и кинусь в поток.


Всё.

После этого Блок переживёт ещё двое суток.

7 ноября у Любочки будет "курсовой вечер" в здании Дворянского собрания. Он напишет: "В моей смерти прошу никого не винить. Причины ее вполне "отвлеченны" и ничего общего с "человеческими" отношениями не имеют. Верую во Едину Святую Соборную и Апостольскую Церковь. Чаю Воскресения Мертвых. И Жизни Будущего Века. Аминь. Поэт Александр Блок". Возьмёт револьвер и пойдёт к ней.

У неё курсовой вечер в Дворянском собрании. Она с подругами заберётся на самую верхотуру, но когда он войдёт в зал - увидит его сразу. А он, не видя её, сразу поднимется к ней.

И она... Когда она примет его любовь.. Отнюдь не сразу, не после первых слов - ему тем вечером придётся ещё её поуговаривать, она...

"Литературно, зная, так вычитала где-то в романе, я повернулась к нему и приблизила губы к его губам. Тут было пустое мое любопытство, но морозные поцелуи, ничему не научив, сковали наши жизни.

Думаете, началось счастье?.."


8. Итог


Вот и всё. Я отложила ручку, отодвинула книгу, откинулась. Потёрла виски... Погладила пульсирующие на них жилки. Помогло слабо.

Огляделась - никого. Что посетителей в городской библиотеке Поти не бывает, я уже свыклась, но не было и хозяйки. Удивиться не успела - рыжая появилась. С подносиком, с чайником, с фруктами.

- Закончила?

Она занялась чаем, а я оторвала одну бульбочку винограда, другую... Опять местный? Всё-таки лето кончилось?

- И как? - спросила она. И улыбнулась: - Я не про ягоды.

Мне сил на ответную улыбку не хватило.

- Неожиданно.

- Чем?

- Концовка же. Ожидались кульминации, трубы и литавры... А тут... Просто остановилась музыка.

- На чём?

- Ни на чём. Музыканты, почти на полу-ноте, едва ли не оборвав мелодию, встали и ушли... Позабирав с собою инструменты, - Рыжая усмехнулась. Наверное, представила, как юный музыкант удалялся... Взгромоздив на плечи "инструмент". - Или у него просто не осталось сил?

- У кого - у начинающего теурга или у влюблённого мальчишки?

- А у них разные силы?

- Одна - любовь. В том-то и беда.

- Не понимаю!

- Ты никогда не любила.

- Я?!

- Ах, да... Ты же здесь - как раз по несчастной любви.

Я смолчала. Я начала собирать свои листочки. Она не заметила. Или не обратила внимания. Она чуть пододвинула к себе мою чашку и начала наливать в неё чай.

- Мальчик понял, что без неё жизни нет, и пошёл к ней. А ты - что нет жизни с нею рядом, и ушла от неё. Он - любил. А ты?

А я... А мне... У меня всё билась в висках кровь. Как старые механические часики: тик-так, тик-так. Я отвернулась от рыжей к окну. Где, не замечая вызревшего винограда, палило солнце, солнце, солнце. А вокруг него сияло небо, небо, небо...

Я оставила в покое бумаги и потянулась за чаем. Библиотекарша опять - словно ничего не заметила... Она даже не глядела на меня - она тоже глядела в окно, на южную улицу, на южный полдень... А полдень рассматривал её. И что-то в ней видел - чего никак не могла разглядеть я.

Чай мы допили молча.

- Так ты рассказала себе - о чём всё это? - кивнула она на синие томики, на мою кипу листов. - Получился у тебя рассказ? Связанная история?

- Кажется, да.

- И о чём первая глава? Как бы ты её назвала?

- "Видения". Нет! Видения - только смотрят, а он... Он увидел и принял. Для него уведенное стало - поводом к действию. Ему показали, и он ответил: я готов. И ему - оттуда! - улыбнулись.

- Всё так однозначно?

- Та... из алого сумрака... Русская Венера. Его постоянно путала другая.

- Запутаешься тут, когда и у той, и другой - один и тот же облик, - изогнула рыжая свои полные губы.

- Но... вот только... Венера... Какая из нецелованной курсистки Венера?

- Когда, по тем временам не целованная, Люба оставалась в доме одна, любимым её развлечением было - раздеться догола и гулять так перед зеркалами по комнате.

Пришлось оценить:

- Неплохое упражнение.

- Ты так тоже упражнялась?

- Нет.

Два раза так - голой по комнате - я гуляла перед Олежиком. А потом мы сходили в парк... И я перестала любить своё тело. Надолго. Очень надолго.

Рыжая, видно, что-то почувствовала и не стала требовать подробностей. Заместо того, она продолжила о Блоке:

- Дальше? Мистическое лето?

- Он принял видения, и они налились явью. Его по-прежнему путает другая, но он начинает действовать.

- Как?

- Дело поэта - слово. И он словом - стихами своими, закрепляет увиденное. Оживляет увиденное, делая из грёзы - факт.

- А главный факт его грёз?

- "Ты".

- Дальше. Осень 901 года?

- "Практическая теургия". Он понял: могу! И начал...

- Начал - что?

- Работать. Врабатывать Любочку в Ту. Выковыривать Ту из Любочки. Сбивать куски пустой породы, но...

- Но?

- Но ведь перед ним открылся новый мир, новая реальность, а ему лишь 20 лет! И он постоянно отвлекается... Вон, как не посмотреть на высадку ахейцев под Троей?! Как не сравнить свою любимую с Еленой?! Как не представить - сделать! - Еленой её! Или ещё... Про себя самого - как не перевернуть несколько страниц, чтобы подглядеть - как там? там - в послезавтра... В послезавтрашней зиме... Во вьюгах следующих лет.

- Чтоб посмотреть летние вьюги? - засмеялась библиотекарша. - Это уже не символизм - сюрреализм, наверное, - и вернулась к серьёзности: - Дальше?

Мне, чтоб вернуться солидности - надобности не было: больная голова смешливости не способствовала.

- Дальше - прорыв. У него - получилось! У него той весной 902 года получалось всё! Любочка пыталась барахтаться, но он просто не обращал на её потуги внимания.

Она не хотела с ним встречаться - он в огромном Питере постоянно - случайно! - сталкивается с ней. Она учинила разрыв, а он даже не заметил его! Она не хотела мистики, а он приглядывался к молящейся Марии - и видел её! Он читал Апокалипсис - и видел её! Он смотрел на Неопалимую купину - и видел её! Она хотела быть "Любочкой" - а он видел её Девой-Зарёй! Она окатывала его очередной порцией "холодности" - а он сбегал в реальность, где:


...Ни тоски, ни любви, ни обиды...


где:

....Ты смотришь тихая, строгая..


где:

...святого забвения

Кругом недвижная тишь ...


А уж без неё... Гроздь миров! И можно Иоаном Предтечей с Иисусом за спиной пройтись по Палестине, можно побродить в розовеющем лесу под Шахматово. А можно с краешку постоять и посмотреть на ледяную рябь канала, и, словно зритель на экскурсии, поразглядывать, как в сумерках дрожал в окошках свет ледяного мира третьего тома...

Недаром, это самая длинная часть - сорок три стихотворения. Верно, потом, когда составлял книгу - хотел подольше остаться в той весне, в тех блужданиях, в том упоении... В той юности.

- Далее?

- Лето 902 года. У него отняли управление, и его начало кидать по тёмным или холодным вероятностям.

- И осенью...

- И осенью он понял, что к Ней его не пускают.

- И...

- И сделал Любе предложение, чтобы...

- Чтобы...

- Чтобы убедиться: "Милая - Ты"...

- И убедился...

- И убедился. В обратном. Но это уже вне книги. Или это в другой - в "Распутьях".

Я замолчала. Мария молчала тоже. Словно обдумывала мною сказанное. Словно взвешивала... Сейчас скажет, - мысленно хмыкнула я: - "Найдено лёгким". Захотелось опять отвернуться к окну - к солнцу и небу.

Рыжая сказала другое:

- Знаешь, в первом издании "Стихи о прекрасной даме" состояли из трёх разделов: "Неподвижность", "Перекрёстки", "Ущерб", потом - в 16-ом году - разделов стало четыре: "I. Видение (Весна 1901 года)", "II. Ворожба (Лето 1901 года)", "III. Колдовство (Осень и зима 1901 года)" и "IV. Свершения (1902 год)" ...

- То есть, что в 904 году казалось ущербом - перед революцией назвалось свершениями?

- А теперь в книге только место и время.

- А в 20-ом термин "свершения" подходить перестал...

- В 20-ом всё потеряло определённость - "видение"? "колдовство"? "ущерб"? "свершения?" Он только в одном остался уверен, он только на одном настаивал: это было! - она подняла томик, раскрыла в самом начале, на оглавлении, и прочитала: -"С.-Петербург. Весна 1901 года". "С. Шахматово. Лето и осень 1901 года". "С.-Петербург. Осень и зима 1901 года". "С.-Петербург. Зима и весна 1902 года". "С. Шахматово. Лето 1902 года". "С.-Петербург. Осень -- 7 ноября 1902 года".

- Было... - пробормотала я.

- Ну, что ты мучаешься! - не выдержала она. - Неужели тебе так трудно попросить?

"Неужели тебе надо - чтоб просили?" - не стала говорить я. Или не успела сказать - она уже сидела на столе напротив меня, она уже положила руки на мои виски, её пальцы уже начали вытанцовывать медленное танго, у меня уже закрылись глаза, я уже перестала слышать звуки улицы, шорох кондиционера... И только чуть пахло шампунем от её, распущенных сегодня, рыжих косм...

Когда раскрыла глаза - она ещё была напротив, на расстоянии объятия... Но пока я решалась - всё порешала сама.

Библиотекарша, засмеявшись, спрыгнула со столика, засмеявшись, мазанула мне лицо всем своим рыжим ворохом - such stuff as dreams are made of - и отправилась за свою конторку. Достала карточку - мою, наверное, вычеркнула и расписалась: книги сданы. Вернулась с полиэтиленовыми файликами:

- Складывай.

- Да одного хватит...

- Складывай.

Я уложила все свои листочки. Одного файла - хватило. Но она забрала его у меня и вложила в другой:

- Купаться же сейчас пойдёшь? Для верности, - что ж, я с ними в воду, что ли, полезу?! - Всё хорошо?

- Да.

Да, теперь было всё хорошо. Уже думалось о купании. Думалось о мальчиках, о том, стоит ли с ними немного похулиганить? Или стоит всё-таки удержаться? И сколько мне будет это стоить? Стоить - что? - хулиганство или монашество?

Я засмеялась.

Но она потребовала:

- Убеди!

- Как?

" - Поцелуй меня!" - в таких случаях отвечала Лола.

- Прочитай мне стих, - сказала библиотекарша.

- Пожалуйста!


"Спектакль окончился, актёры наши,

Как я уже сказал вам, были духи,

И в воздух, в воздух испарились все.

И как видений зыбкая основа, -

Все башни гордые, дворцы, палаты,

Торжественные храмы, шар земной

Со всем, что есть на нем, все испарится,

Как бестелесные комедианты, даже

Следа не оставляя. Из такого же

Мы матерьяла созданы, как сны.

Жизнь сном окружена..."


- и повторила про себя: ...our little life is rounded with a sleep... "наша маленькая жизнь..." - а вслух добавила: - Вечером заглянешь?

- Вряд ли, - покачала головой она, - сестра прибывает...

- И что? Заходите обе.

- Да ревнива она больно... К тем, кто сиживает в её любимом кресле, кто попивает её любимое вино.

- Ты ж, вроде говорила, что она не жадничает?

- Нет, - Рыжая покачала головой: - Она не жадничает, она жаждает... Нет, не зайдём, но... Знаешь, вернёшься - не удивляйся: я тебе там подарок подкинула.

- Какой?!

- Не скажу, - задразнилась она.

- Ну-у... - заныла я.

Но она оборвала долгие проводы:

- Удачи!

- Ой, готическое t прагромеров у меня теперь даже на лифчике вышито - значит, плюс 86%! - тогда засмеялась я.

- 186% удачи - это удачно, - разбрызгала свои веснушки и Рыжая.

Такой, смеющейся, я её и запомнила.


Сегодня возвращаться домой - к креслу, до которого, оказывается, ревнива сестра рыжей библиотекарши, не хотелось совсем.

- Хочу посмотреть закат на море, - сообщила мальчикам.

Здоровяк привычно чуть пожал плечами, закатил на рынок, закупился шашлыками, зеленью, пивом... На пиво я поморщилась, он тут же прикупил ещё и баклажку домашнего вина. Я опять вздохнула...

- Что, за комплекцию свою дрейфишь? - хмыкнул он. - Поплаваешь подольше - лишние калории и спалишь.

- Но тут же на пятерых много... Как отчитываться будешь?

- Скажу, что "выбросила в пропасть"! - опять ухмыльнулся он. - Больно хорош он у Геронти... Да попробуешь - сама поймёшь.

Я не стала объяснять ему, что не в фигуре дело, что шашлык у меня к пустым хлопотам, - только тоже пожала плечами. А они опять повезли меня к скалам.

На месте фотограф вытащил из багажника ласты, маску и махнул в сторону выступающих из моря камней неподалёку:

- Сплавай туда. Местные подсказали: рыбное место, поиграешься.

Что ж он заработал. Когда раздевалась, я пару поз секундной фиксацией отметила.

- Умеешь же... - после выговорил он.

А там у камней... Это как бабочки на летнем лугу. Только было их больше, чем на подмосковном лугу бывает бабочек.

Когда солнцу до горизонта осталось пара ладоней, я попросила парня:

- Извини, с закатом я встречаюсь наедине, - и встала. - Только ещё окунусь...

Он молча поднялся и пошёл к напарнику, к машине, а я зашагала к морю. Оно было тихим. Солнечная дорожка бликовала оттенками ясности и ослепительности... и нереальности. И я погрузилась в неё.

Всплыли в памяти строчки: "Я вышел. Медленно сходили / На землю сумерки зимы"... Но тёплое, августовское Чёрное море плескалось прозрачностью, словно до сумерек была целая вечность... Тем более до зимы. Огромная вечность, а не две ладошки на небосклоне...

Купалась я недолго, но солнце на ладонь ниже опуститься успело.

Когда выходила из воды, увидела, что моя сотка сползает с камешка, на который я её положила. Вибрирует? Звонят? Ольга?!

Я подбежала, схватила, подняла и услышала её голосок:

- Аля, беги!!

Я подхватила сумочку и рванула к оставшейся за поворотом машине. Пробежать получилось всего несколько шагов - оттуда мне навстречу вывалила целая толпа. Центром которой был Тофик.

Я резко развернулась к морю. И опять сделать успела только несколько шагов: из-за скал вывалилась ещё одна толпа.

Сзади засвистели, спереди загоготали. Что ж, если сделать ничего нельзя - делай, что можешь: шагнула к стопке с одеждой. Сверху лежало бельё, но развлекать быдло интимом я не собиралась - одним движением натянула платье. На подоле мелькнула красная буковка "t". Что ж, пусть мне добавят удачи... Хоть на пять процентов.

А не надо было на пляже валяться голой: на море из-за выгиба кряжестого берега вырвался катер. На нём заходящим солнцем высвечивался светленький силуэт моей Ольги, статный - Артура. Всего-то на пару минут опоздали... А не надо было мне голой в море лезть: всего-то, на пару минут подольше б в воде задержаться...

- Ну, что набегалась?

Я повернулась. Словно рубленная топором фигура Тофика... Это в русском языке суффикс "-ик" - уменьшительно-ласкательный, у них - нет... Ничего маленького.

Вокруг него - знакомые амбалы, а рядом с ним - незнакомая девочка... Нет, женщина. Они - в майках, джинсах, кроссовках , она - в платье с декольте. Тяжёлые светлые косы, уложенные в сложную причёску... И капельки рубинов в ушах, капельки рубинов на пальцах, струйка рубинов на шее.

И жадный взгляд. Нет, не жадный - жадно ожидающий... Жаждущий?

- Тебе сейчас придётся убить меня, - кинула приманку я.

- Не проблема, - оскаблился он, а в заходящем солнце чуть сверкнули драгоценные камни его спутницы.

Вспышка, вспышка, вспышка! До катера по морю было метров пятьдесят, но для фотоаппаратов с качественным зуммером - это не расстояние.

- А теперь?

Будь на его месте любой из его быков, тот бы просто отмахнулся. Но Тофик ещё умел и думать. И он задумался. И он взял на раздумье паузу:

- Что? Вон она - твоя подруга, вон - лодка для тебя, вон - воля тебе. И лишь тридцать метров берега! И лишь несколько моих парней!

Клюнуло!

- Не проблема, - ответила я.

- Хочешь подраться?! - выщерил все свои тридцать два он.

- Я не дерусь - убиваю.

Никто из парней не успел ответить, ни даже - усмехнуться.

- Люблю, когда убивают, - тихо, отчётливо произнесла блондинка.

И оскаблился один из парней, и поёжился другой - они знали.

- Знаю, - проговорил Тофик.

- Полакомишь? - положила на его лапу свою ладошку и облизнула верхнюю губу она.

- Свидетели, - кивнул он на недалёкий катер. - Её нельзя кончать здесь.

- Не о том беспокоишься, - тогда ему в лицо облизнулась и я. - Не о тех. Тебе тех, - чуть качнула головой назад я, - не жалко? Кого из них?

- Полакомишь? - повторилась блондинка.

- Убью, - повторила я. - Выбирай - кого?

- Тофик, выбери меня, - загоготал один из его мамелюков.

- Меня!

- Не, меня!

А блондинка сжала его руку.

- Выбирай любого, - решил он.

- Ещё чего!.. - отказалась я.

- Во!

- Баба!

- Да Тофик, просто отдай её мне!

Но тихий голосок заткнул их всех:

- Вы не дослушали, - и его обладательница обернулась ко мне: - Полакомишь?

Я только на мгновение столкнулась с нею глазами. Ненормальная! Я перевела взгляд на Тофика - он согласился со мной.

- Ты что? Хочешь со всеми тремя?

Я не стала отвечать. Я спросила:

- Что с моими парнями?

- Да очухаются.

- Их ты тоже отпустишь.

Те, которые были у воды, уже были рядом, я повернулась и пошла к своим вещам. Один из них заступил мне дорогу. Я подняла голову, он взглянул поверх меня и шагнул в сторону.

Неприятно было одно: чтоб казаться еще стройней - у платьица моего была узкая почти до колен юбка.

- Дай нож, - обратилась я к подошедшему Тофику.

- Не поможет, - равнодушно заметил он.

- Ещё как.

- Ты не понял, - опять поняла меня его спутница. - Дай, тебе понравится.

И она протянула к нему ладонь. Он пожал своими пудовыми плечами, вытянул свою ручищу и передал ей тут же вложенный в неё нож.

- Позволь? - обернулась она ко мне. И добавила: - Тебе понравится.

Я не успела отвернуть взгляд и... И серые глаза... Серые, как та сера, что прямо из какого-то серного круга Ада!

Пока я приходила в себя, она, сочтя, что молчание - это согласие, присела у моих колен... Приставила к ноге тыльную сторону лезвия к ноге и медленно повела вверх.

"Тебе понравится...." Во всех наставлениях по эротике подчёркивается, что эрогенна - внутренняя поверхность бедра, но тут... Скользящий, поднимающийся холодок стали, едва слышный треск рвущейся ткани...

"Полакомишь?" - почти шепнула она.

И я едва не сдалась, не согласилась, не обязалась:

"Да".

Раздались три негромких хлопка ладошами:

- Мне нравится. Так, девочка, слушай, - он знал, как я ненавижу это "девочка", когда так обращаются ко мне, - мои парни будут у воды. Пройдёшь их - плыви себе. Здесь я тебя выпущу. - и добавил: - Всё равно никуда ты от меня не денешься.

- Тофик, а что нам с нею можно? - спросил тот, который просил отдать меня ему.

- Да что хочешь, - ответила я и добавила тоже: - Или что сможешь.

- Слышали? Идите!

- Ох, сколько я могу и как по-разному... Тебе понравится!

Я его не слушала. Я переложила паспорт в файлы с моей писаниной, выложила на землю ленту, уложила в сумочку бельё - этим я не оставлю от себя ничего! Приладила сумочку ниже груди и стянула её ремнём: после боя нельзя давать Тофику ни одной лишней секунды на раздумья, на соблазны, на колебания. Поднялась, чуть попрыгала - сойдёт.

Подняла ленту. Зажала её кончик в ладони и кинула клубок вверх. Она расправилась.

- У нас будет художественная гимнастика? - поинтересовался Тофик.

- У вас будет цирк, - ответила я, и пошла к морю.


Зимой у Натальи организовался очередной "симпозиум", очередная писательская конференция - да гульбище очередное! - в Питере, и она меня с собой не взяла. О, оправдания были не подкопаешься! И тогда я улетела в Индию.

По случаю отвратного настроения таскалась, где толп туристов не было, вот и казалась в Гоа у храма Кали Шри Каликадеви. Поразил контраст: такая кровожадная богиня и такая умиротворённая аура... Может, из-за древности? Восемьсот лет всё-таки? Но это же восемь веков убийств... Кажется, даже в книге Гиннесса рекорд зафиксирован: за одно столетие более миллиона жертв секты тугов... Но уходить не хотелось, так что я вышла с храмовой территории, нашла тихое место, откуда храм был хорошо виден и села на траву...

Ушла только, когда совсем рассвело... Хорошо-то как... Решила повторить. А потом и ещё...

Но на этот раз, ближе к полуночи, подошли трое. Чего хотели ушлёпки, я по их "английскому" не поняла - изнасиловать, ограбить, просто попугать? Но самый длинный из них не доставал мне до подбородка, а самый толстый вряд ли весил более сорока килограммов - я просто сложила их на землю рядком...

Настроение они сбили, и я собралась уйти - не успела. Появилась женщина. Увидев её, аборигены попытались подняться, уползти хоть... Не смогли: она выпростала длинную шаль и деловито так, без лишней беготни или суеты какой передушила их.

" - Их предупреждали, - объяснила она мне. - Идём...

Сопротивляться мне в голову не пришло. А тому, что под храмом - обширные подземелья, не удивилась. И провела в них двадцать четыре дня.

" - Ты послана, - сказали мне.

" - Кем?

" - Не всё ли нам равно?

" - За чем?

" - Не всё ли нам равно?

Нет, учили они меня не убивать. Ну-у... Не только - убивать.

" - Станцуй! - попросили, как приказали мне.

Я сочла, что это просьба - и исполнила.

" - Пройди! Танцуя! - тогда 'попросили' меня.

Я исполнила.

" - Встань. Станцуй!

Я исполнила.

" - Не двигайся! Танцуй!

" - Но танец - это движение!

" - Танец - это всё.

" - Всё - это слово.

" - Слово - это танец звуков. Танцуй. Молча!

Я попробовала.

" - Не умеешь, - оценила одетая в сари женщина. - Вот этим и займёмся.

И спросила:

" - Ты примешь?

' - Не всё ли вам равно? - ответила я.

Кажется, мой ответ они приняли.

Кажется, ту, что занималась со мной, не удивило, что я не побежала, что я ночью не запаниковала, не побежала, что справилась я с тремя какими-никакими, но мужчинами. Кажется, её больше удивило, что в первую ночь у храма, просидев несколько часов в позе лотоса, я легко встала. И ещё то, как я управлялась с длинной шалью. Не объяснять же ей было, что в детстве мы с отцом больше проводили время - играли, строили, рисовали -на тёплом ковре, а не на неудобных стульях. Не рассказывать же, с чего заставил меня заниматься элементами художественной гимнастики мой мужчина, и как лента стала любимым предметом...

Но после того индийского подземелья моток шелковой ленты у меня в сумочке был всегда.


- Цирк? - дурашливо захохотал первый. - Сейчас, кобылка! Поскачешь!

Я бы вообще не стала с ними возиться, но вожделение, разожженное белокурой стервой, требовало своего, и секунд с полсотни я его потешила. Через минуту трое амбалов, перепутанных шестью метрами шёлка хрипели, пытались вырваться и только затягивали узлы на шее друг друга. А конец ленты был у меня в руке и надо было только дёрнуть правильно...

Я обернулась.

- Ну!.. - прошептала блондинка.

- Алечка, не надо!! - заверещала сзади из лодки Ольга.

И я пришла в себя:

- Четыре минуты они ещё будут живы, - сообщила Тофику. - Решай сам.

И уронила конец ленты на землю.

И пошла к морю. Вошла, чуть приподняла сумочку и спиной легла на воду. Поплыла.


Артур высадил нас на круизный теплоход. Тот шёл в Сочи. Капитан, поощрённый пачечкой зеленоватых купюр, на берег высадил нас не в самом городе, а там... Таксисты паспорта пассажиров ни в какую базу не вносят, ни перед какими диспетчерами ими не отчитываются. Через пару дней мы были у Ольги, в Белгороде. Оттуда я связалась с друзьями Бориса. Они с теми, кто явился по месту мой прописки, потолковали. В общем, через месяц вернуться в Москву, домой мне было уже безопасно.

И вот там... Когда я убиралась - наткнулась на кипарисовый ларчик, в котором лежал знакомый браслет...

"Наталья сама вернула!" - уговаривала я себя.

Но...

" - Просил же тебя: только неделю! - укорял меня на катере Артур.

" - Но я же... Я же тихо-тихо! Я же совсем ничего! Я ж только в библиотеку ходила да купалась!

" - Ага... Только снимки твои, купающейся, по всему городу разлетелись, - буркнул Артур, - и обсуждают их совсем не тихо.

" - Ага, - добавила Ольга, - только библиотека закрыта. Их библиотекарша... Как же её - Андриановна - в отпуске. В Турции сейчас, на курорте.

" - Но как же я входила?!

" - Ага, парни только удивлялись: пять секунд и закрытую дверь распахивала!

" - Но как же так...

Но мне никто ничего не ответил.


89