Емельянов Вадим Юрьевич: другие произведения.

Нет пророка в своем отечестве

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
 Ваша оценка:

Нет пророка в своем отечестве

(трагикомедия)

  
   Действующие лица:
  
   Юрий Бубнов, поэт 45 лет.
   Петров Александр Николаевич, - поэт 50 лет.
   Дима Юнишев. - студент, 25 лет.
  
  
  
  
  

Действие первое и единственное.

Вечер, комната гостиницы. В комнате три кровати и стол у окна.

Бубнов, Петров и Дима собираются поужинать, располагаются за столом.

Видно, что они проделали долгий путь.

На столе не густо, водка, минеральная вода, фанта, колбаса, хлеб.

  
   Бубнов: Ну что выпьем, за литературный семинар и за знакомство?
   Петров: Нет, не хочу.
   Дима: А я пожалуй выпью.
   Бубнов: Ты ведь в первые участвуешь в таких семинарах? Как тебе, Дима понравились здешние писатели?
   Дима: Да я их видел только мимоходом. Обсуждение должно быть завтра.
   Бубнов, обращаясь к Петрову: Ну, теперь, когда у меня вышла книжка, вы бы приняли меня в Союз писателей, что бы я был не бомж, а писатель.
   Петров: Что ж, Юра, если надо -- примем.
   Бубнов остался доволен и спросил Диму: А ты хочешь в Союз писателей?
   Я немного растерялся. Сказать, что хочу, было неудобно. Вот, мол, мне надо -- принимайте и меня.
   Дима: Да нет, зачем мне? У меня все нормально, надобности никакой.
   Петров, озадачено: Так уж и нормально?
   Бубнов: Как же без союза?
   Дима: Конечно, за годы учебы в университетах я тоже приобрел комплекс неполноценности, но с ним я могу справиться самостоятельно. Как там сказано Пушкиным: "Самостоянье человека, залог величия его".
   Петров и Бубнов вместе: Как это?
   Дима: Вот книжку издал, можно сказать, вздохнул полной грудью, совершенно иное ощущение жизни.
   Бубнов, скептически: Ну, этого может быть недостаточно.
   Дима: С материальной стороны я тоже недостатка не имею.
   Бубнов, задумчиво: Ну, это с материальной?
   Дима: Чего ж еще?
   Последовало непродолжительное молчание:
   Петров: А что там с университетами? Что значит комплекс неполноценности?
   Дима: Да, в общем-то, все нормально, если не считать того, что за шесть лет я не продвинулся дальше третьего курса. Преподаватели относятся к студентам наплевательски. Вот в Белгородском пединституте, подхожу к одному по поводу экзамена по программированию, а он говорит -- "Это ваши проблемы".
   Петров, неуверенно: Ну, он прав.
   Бубнов: Да.
   Дима: Понятное дело, какие у них проблемы? Им бы зарплату побольше, других проблем у них нет.
   Петров: И что, все преподаватели такие?
   Дима: Ну что вы. Многие действительно серьезно работают и к студентам хорошо относятся, но достаточно нарваться на одного негодяя, и он испортит тебе всю жизнь.
   Бубнов: Но ты ведь получал там знания? А ведь это преподаватели тебе их передают. Ты должен ценить их труд, их усилия.
   Дима: Не знаю чего они там передают, только я после учебы в университете оказался просто ограблен.
   Петров и Бубнов вместе: Как? Почему?
   Дима: Раньше я имел веру в себя, оптимизм, веру в людей. Теперь ничего не осталось.
   Бубнов: Как тебе не стыдно.
   Дима: Почему мне должно быть стыдно?
   Бубнов: Я этого не понимаю.
   Петров: Как же это произошло?
   Дима: Да, так сразу и не расскажешь. Первый раз жизнь дала мне под дых, когда я не поступил в Московский университет. В тот год во все вузы экзамены проходили одновременно. Попробовать в другом месте уже не было возможности, но жаловаться не приходится. А вот в Харькове, куда я поступил через год, на первом курсе меня завалил преподаватель матанализа. Старик восьмидесяти лет, которому уже на всех было наплевать.
   Бубнов: Как это?
   Дима: Ему, впрочем, и раньше было на студентов наплевать. Раньше, говорят, было хуже. И ведь никому до этого дела нет, всем наплевать на твою маленькую жизнь, а человек ломается один раз.
   Бубнов: Как тебе не стыдно?
   Дима: Почему вы считаете, что мне должно быть стыдно? Естественно, что груз прошлого мне придется таскать всю жизнь. Люди не хотят думать, разбираться и подходят к жизни со стандартным отношением. Университет в сознании общественности -- это храм науки, и там все прекрасно, и если мне не повезло, то я сам виноват. Но разве я хочу себя оправдать? Или мне нужна чья-нибудь жалость? Как писатель, я не могу не думать, не писать о прошлом. Вообще-то, я собираюсь как-нибудь написать цикл очерков из студенческой жизни, будет довольно жалостливо. -- На втором курсе меня все-таки отчислили из-за украинского языка, во время так называемой украинизации. Первого сентября узнал. Уже не было времени куда-то переводиться. На следующий год в Воронеже восстановился. Там бытовые условия были плохие. Подумал: "Чего это я мучаюсь? Науку в стране развалили, на что мне надеяться?" Перевелся в Белгород. Но к учебе душа уже не лежит.
   Петров: А в школе тоже так было?
   Дима: Нет, в школе было хорошо. Я учился легко, даже не замечал, как учился. Трудности воспринимались как недоразумения, а не как проблемы. Вот в русском языке мне плохо давалось правило правописания одной и двух н. Я и то решил со временем упразднить все удвоенные согласные.
   Бубнов: Как это?
   Дима: Ну, техническая сторона дела может быть разной.
   Бубнов: Как тебе не стыдно?
   Дима: Вот вы третий раз спрашиваете, не стыдно ли мне. Скажите, бога ради, почему вы считаете, что мне должно быть стыдно?
   Бубнов: Ну знаешь, писателям это не понравится.
   Дима: Как будто мне было до того дело. Да и какая им разница? Филологи другое дело. Им работы поубавится.
   Петров: Ну, а что будет с филологами?
   Дима, раздраженно: Что будет? Что будет? Судороги будут.
   Петров, словно очнувшись от дремоты: В смысле?
   Бубнов: Ну знаешь, нам с писателями это никак не понравится.
   Дима: Ну не понравится, так не понравится, дело не спешное. Я вот хотел поговорить о литературных замыслах. -- Меня интересует фигура древнегреческого философа Сократа.
   Бубнов: Он что-нибудь написал?
   Дима: Возможно, но до нас не дошли его произведения.
   Бубнов: Как?.
   Дима: Все, что нам известно о Сократе, дошло до нас в изложении его друга и ученика Платона.
   Бубнов: Может, что-то осталось и от Сократа?
   Дима: Ничего. Ходит легенда, что Платон скупал на базаре в Афинах труды Сократа, а потом их уничтожал. Тогда рукописей было мало, купить их все не составляло труда.
   Бубнов: А, говоришь, они были друзьями?
   Дима: Да, есть даже известное изречение: "Сократ мне друг, но истина дороже".
   Бубнов: Я слышал немного другое.
   Дима: Обращенное к Платону? Возможно, они говорили это друг другу в беседах.
   Петров: Но какое это имеет отношение к литературе?
   Дима: Сейчас расскажу. Раньше я был очень увлечен Сократом. Он был моей первой любовью. Можно сказать, что я буквально вжился в его образ. Порой мне казалось, что я сам был Сократом. Я даже на какое-то время стал верить в переселение душ. А тут мне как-то живо представилось, что мне в жизни предстоит побывать на его могиле. Потом я узнал, что место погребения Сократа, оказывается, неизвестно.
   Бубнов, насмешливо: Так что ж ты?
   Дима: А я чувствую, что в ближайшем будущем его останки будут найдены.
   Петров: Как?
   Дима: Со мной иногда бывает так, что я предвижу будущее.
   Петров: Ну, это уж совсем...
   Бубнов: Тебе не стыдно?
   Дима: Чего я должен стыдиться? Скажите конкретно, какие у вас ко мне претензии?
   Бубнов: Ты хочешь, чтобы Петров напечатал твои рассказы в газете.
   Дима: Допустим, что с того. По-моему, это свойственно для писателей -- желать, чтобы их произведения были опубликованы. Неужели надо стыдиться таких желаний?
   Петров: Нет, конечно нет, наоборот, я бы с интересом прочитал.
   Дима: Да, если бы я ее написал! Я просто говорю, что обвинения не уместны, а рукописи у меня и нет никакой.
   Дима: Ладно, скажу прямо. Дело в том, что я пророк.
   Петров: В смысле?
   Дима: В смысле, человек, предвидящий будущее. Я и начал этот разговор с тем, чтобы рассказать вам о будущем.
   Петров: Ты начал?
   Дима: Да.
   Бубнов: И что же нас ждет в будущем?
   Дима: А в будущем нас ждет война в Чечне, убийство Листьева.
   Бубнов: Что за Листьев?
   Дима: Популярного шоумена. Ведет "Час-пик", вел как-то "Поле чудес".
   Бубнов: Так надо спасать?
   Дима: Для того я и рассказываю. Я, к сожалению, несколько ограничен в возможностях, чтобы спасать его самостоятельно.
   Петров: Ты знаешь, писателям это не понравится.
   Дима: Это и не должно им нравиться.
   Бубнов: Тебе не стыдно?
   Дима: Ну вот опять! В чем вы теперь меня обвиняете?
   Бубнов: Тебе не хочется, чтобы меня приняли в Союз писателей.
   Петров удивленно посмотрел на Бубнова.
   Дима: А при чем тут вы? Вам же сказали: "Надо -- примем" -- чего же вам еще?
   Бубнов: Как при чем, ведь я хочу в союз, а ты не хочешь.
   Дима: Чего не хочу? Вступить сам? Это же не значит, что я против того, что бы вы вступали, вступайте на здоровье!
   Петров: В смысле?
   Дима: В прямом смысле.
   Бубнов: А чем тебе не нравятся писатели?
   Чего они хотят? Похоже, они с удовольствием втоптали бы меня в грязь. Как это преодолеть? Форсировать, подвергая каждое их движение психоаналитической разборке.
   С интонацией, в которой угадывалось пренебрежение.
   Дима, с интонацией, в которой угадывалось пренебрежение: А что писатели!
   Бубнов улыбнулся с довольным видом.
   Петров, доставая и закуривая сигарету: Ну, знаешь.
   Дима: Знаю, страна развалена, а кто виноват? И не сыскать.
   Петров, выпуская облако дыма: Ну все-таки я хотел бы знать, есть ли что-нибудь плохое в союзе писателей?
   Дима: Так сразу трудно сказать. Надо полагать, что, как всякий профессиональный союз, он может мешать молодым. Мешать одним своим присутствием.
   Петров: Но ведь он помогает молодым.
   Дима: Его помощь зачастую напоминает нашу "Скорую помощь", "Сама давит, сама режет, сама помощь подает".
   Петров: А конкретнее?
   Бубнов: И тебе тоже мешают.
   Я уже решил не обращать внимания на его провокации.
   Дима: Поживем -- увидим. Если надо, я дам характеристику роли союза писателей в мемуарах.
   Бубнов, закуривая: А если тебя не захотят пустить в литературу?
   Дима: Как это?
   Бубнов: А вот не пустят!
   Дима: Я этого не понимаю. Мне известна литература: Толстой, Достоевский, Чехов. Куда меня могут не пустить? Предполагается, что кто-то там есть в роли швейцара? Это самонадеянно.
   Бубнов: Да просто не будут печатать!
   Дима: Я сам себя издаю. А то, что меня не будут издавать на халяву, мне хорошо известно.
   Петров: Да уж конечно!
   Бубнов: Нам с писателями это не понравится.
   Дима: Да, раньше, чтобы издать книжку, приходилось собирать три-четыре рецензии, а теперь -- пожалуйста.
   Дима: Вот у вас книжка пять лет не выходила, а почему?
   Бубнов: Почему?
   Дима: Вы это у меня спрашиваете?
   Бубнов: Что ж, они сволочи, надо полагать!
   Похоже, этот человек себя не пожалеет -- лишь бы другого в болото утянуть. Или он и так за дурака считается? Что ему терять?
   Дима: Нет, они обычные люди, со своими слабостями.
   Бубнов: Конечно, если мешали, надо полагать -- сволочи!
   Дима: Ну что вы. Вам же помогали. Вы ходили на студии, вас там дефлорировали.
   Петров: В смысле?
   Дима: В смысле, оплодотворяли.
   Бубнов: В смысле, оттрахали.
   Дима: Нет, то что вы сказали несет немного другую смысловую нагрузку.
   Петров: Это все равно.
   Дима: Было бы все равно -- вы бы не настаивали так на своей версии.
   Бубнов: А я считаю, что одно и тоже! И надо полагать, что все свиньи.
   Дима: Уймитесь. Вы не полагаете, что вас может быть противно слушать, вот Александру Николаевичу, например.
   Петров: Да нет, мне ничего...
   Дима: Ну тогда мне противно. Это переходит все рамки дозволенного.
   Бубнов: Но ты же сам говорил, что...
   Дима: Говорил, что невысокого мнения о писателях, это так.
   Петров: В чем же разница?
   Дима: Разница в том, что я старался говорить конструктивно, дабы побудить их к действиям. А то, что тут говорил Бубнов, я иначе как блевотиной назвать не могу.
   Петров: Я считаю, что и у тебя было не совсем конструктивно.
   Дима: Ну, может быть это и была небольшая благородная отрыжка. Кто ж знал, что Бубнов переблюет кого угодно.
   Бубнов: А, может быть, я хотел защитить писателей.
   Дима: Да уж, защитили! Такая защита сработала бы где-нибудь в детском саду, но как вы решились испробовать ее здесь, среди писателей?
   Петров, иронично: Да уж конечно!
   Дима, обращаясь к Петрову: Однако, перейдем к делу. Ведь надо спасать Листьева. Мне нужна ваша помощь.
   Петров: А мы не будем помогать.
   Дима: Почему?
   Петров: Потому, что мы поэты.
   Дима: Вот за это я и не люблю поэтов. На словах у них все прекрасно, а как надо людям помочь, так они не хотят -- они, видите ли, поэты.
   Петров: Да при чем здесь это, просто мы не хотим.
   Дима: Да, просто, а Листьев живота лишится. Не везет мне, всегда, когда пытаюсь договориться с людьми, что-нибудь не так.
   Бубнов: А что не так?
   Дима: Да вот вы с вашими дурацкими обвинениями.
   Петров: Так ты пытаешься договориться?
   Дима: Конечно, я не просто так рассказываю вам о будущем. Давно уже терзает меня желание быть не просто пассивным наблюдателем событий, а как-то воздействовать на них, улучшая жизнь.
   Петров: Что же можно сделать? Ведь судьбу не изменишь.
   Дима: Да так-то оно, конечно, так, но надо хотя бы попробовать. И то сказать, человечество знает довольно мало о предвидении будущего. Надо попробовать сделать все возможное, а тогда уж говорить, что ничего не смогли сделать.
   Петров: Как же он будет убит?
   Дима: Выстрелом в грудь.
   Петров: А что же тут можно предпринять?
   До начала разговора я надеялся, что можно многое предотвратить, но теперь видел, что никто не станет этим заниматься.
   Дима: Да, почти ничего. Можно попробовать предупредить его. Или обратиться в прокуратуру.
   Петров: И что, удастся спасти?
   Дима: Похоже, что нет.
   Бубнов: Почему?
   Дима: Это будет профессиональное убийство.
   Петров: В смысле?
   Дима: Профи делают контрольный выстрел в голову. Реанимировать практически невозможно.
   Петров: Так о чем же речь?
   Дима: Ну, может быть удастся задержать преступников.
   Бубнов: А кто будут преступники?
   Дима: Преступников не поймают.
   Петров и Бубнов вместе: Почему?
   Дима: Их и не будут ловить.
   Бубнов: Нет, я этого не понимаю.
   Дима: Вы, к сожалению, слишком многого не понимаете.
   Петров: А что еще произойдет в будущем?
   Дима: Еще начнется война в Чечне.
   Бубнов: Когда?
   Дима: По моим расчетам она должна начаться уже в 94 году.
   Бубнов: Может, не начнется.
   Дима: Если бы вы следили за событиями, то знали бы, что войска уже введены в Чечню.
   Петров: Так о чем тогда речь?
   Дима: Речь о том, что никто не ожидает масштабных боевых действий. А я считаю, что город Грозный будет разбомблен.
   Бубнов: Может, не будет.
   Дима: Будет. И с этим тоже ничего не поделать. Такие проблемы быстро не решаются.
   Бубнов: Так что же ты?
   Дима: А что я? Я уже два или три года наблюдаю развитие событий. Если бы не замотанность в университете, я бы, может, придумал, что предпринять, но увы.
   Бубнов: Может, и не придумал бы!
   Дима: Да я и сейчас мог бы воздействовать, но не стану. Это только бы оттянуло разборку, ничего не изменив по существу, а реальных рычагов власти у меня нет. Да и что делать? Школы у них закрываются, детей не вакцинируют. Старики пенсий не получают. Криминал, поезда грабят.
   Бубнов: Значит надо выдать пенсию.
   Дима: Но не бомбами же!
   Петров: Да уж конечно.
   Бубнов: Ну и что делать? Надо предупредить Ельцина.
   Дима: Да Ельцин-то о войне знает.
   Бубнов: Как знает?
   Дима: Ну а кто, по-вашему, будет воевать в Чечне?
   Петров: Кто?
   Дима: Да российские восемнадцатилетние пацаны. Необученные, с плохим обмундированием и вооружением.
   Бубнов: Почему?
   Дима: Потому что срок службы -- восемнадцать месяцев. Из них полгода на подготовку, а обмундирование -- исходя из экономической ситуации.
   Петров: А что парламент?
   Дима: А кого сейчас волнует парламент? Все будет решено коллегиально, как в старые "добрые" времена.
   Бубнов: Ну, значит, так надо?
   Дима: Кому надо?
   (пауза)
   Дима: Они же не знают то, что знаю я. Война затянется надолго и станет позором России.
   Петров: Почему?
   Дима: Это не трудно понять по опыту Вьетнама и Афганистана.
   Петров: А при чем тут Афганистан?
   Дима: Такая же авантюра.
   Бубнов: Ну, знаешь, там люди честно воевали, свой долг отдавали.
   Дима: Слава, слава, слава, слава героям. Речь не о них.
   Бубнов: А о чем?
   Дима: Речь о том, что мешает людям нормально жить.
   Петров: И мы должны остановить эту войну?
   Дима: Даже если вы подключите весь союз писателей, у вас ничего не получится. Какое-нибудь коллективное письмо, но кто сейчас обратит на него внимание.
   Бубнов, жуя колбасу: Ну, вот начнутся военные действия, мы и скажем свое слово.
   Дима: Кто вас тогда услышит? Разве жена, да и то, если не на базаре, а близко.
   Бубнов: Может, услышит. Я считаю, что ты не имеешь права спекулировать чеченской войной.
   Дима: А кто имеет такое право?
   Бубнов: Тот, кто в ней участвовал.
   Дима: Так она еще не началась!
   (пауза)
   Петров: А что еще будет?
   Дима: Ну, по сравнению со сказанным ничего особенного. Все бытовые мелочи. Вот недавно прочитал заметку о банке "Кредит Сервис". Сейчас ясно вижу, что он обанкротится, еще в январе, хотя объективных причин для этого в общем-то не будет.
   Бубнов: А если я расскажу писателям?
   Дима: Именно это и требуется -- они еще успеют забрать свои вклады.
   Петров: Так что, банк обанкротится и вклады нельзя будет забрать?
   Дима: Наверное, только в судебном порядке, но кому это нужно?
   Петров: Конечно.
   Бубнов: Может, и в судебном нельзя?
   Дима: Владелец банка вроде бежать за границу не собирается. Можно будет.
   Бубнов: А кто виноват?
   Дима: Прокуратура разберется. Я только знаю, что банк обанкротится.
   Бубнов: А я буду защищать честь человека. По-моему, это клевета.
   Дима: Что ж, поторопитесь, у вас не так много времени.
   Петров: В смысле?
   Дима: Когда банк обанкротится, никто не станет его слушать.
   Петров: Да уж конечно.
   Дима: Ну и еще о чем я хотел рассказать и о чем уже рассказал, это о раскопках Сократа.
   Петров: А какое нам до этого дело?
   Дима: Вам, конечно, это не к чему. Это нужно мне для теоретического обоснования трансцендентальности человеческого мозга. Это очень маловероятное событие.
   Бубнов: Может, не очень?
   Дима: Очень. От его останков могло и вовсе ничего не сохраниться. К тому же Сократ, все-таки философ, обнаружение его захоронения имеет большое значение. Останки таких людей не должны теряться. Кстати, это не единственные останки, которые будут обнаружены в следующем году.
   Петров и Бубнов вместе: Да ну.
   Дима: Был такой писатель, Сент-Экзюпери. Я надеюсь, что наконец-то найдут и его.
   Петров: А почему его должны найти?
   Дима: Потому что он потерялся.
   Бубнов: Как?
   Дима: Вылетел в сорок четвертом году на задание и не вернулся.
   Бубнов: Бывает.
   Дима: Да, но должны были найти, все-таки это Европа, не то что бескрайняя Россия.
   Петров: Да уж конечно.
   Бубнов, самодовольно: А мы тебе не верим.
   Дима: А я знаю. Я потому и старался издать книжку, чтобы к моим словам относились серьезнее, но вам на это наплевать. Вы какие-то не серьезные люди, вы думаете, что это все просто так делается.
   Петров: Да нет, мы так не думаем.
   Дима: Тогда почему бы вам не помочь мне. Помочь в деле спасения людей.
   Бубнов: А я считаю, что все здесь говорилось только для того, чтобы попасть в антологию.
   Дима: Антология уже напечатана, так или иначе я в нее не могу попасть, ваше обвинение не состоятельно.
   Бубнов: Не в эту, так в следующую.
   Дима: Такие сборники издают редко. Еще не известно, кто будет издавать следующий. Может быть такую вещь будет издавать кто-то другой.
   Петров: Кто?
   Дима: Я.
   Бубнов: Может, не будешь.
   Дима: Может, не буду, я не вижу большого смысла в подобных изданиях.
   Петров: По-моему, очень интересная книга.
   Дима: Куча фотографий и биографий.
   Бубнов: Полезно знать! От них можно многое перенять
   Дима: За последнее время я с некоторыми из них познакомился живьем. И не стал от этого богаче.
   Петров: Ну, знаешь.
   Дима: Да что уж там, это и не предполагалось.
   Бубнов: Книжку же издали, помогли.
   Дима: Издали за пятьсот долларов.
   Петров: Ну и что?
   Дима: Я бы не говорил тут о помощи, к тому же, издали не бог весть как.
   Петров и Бубнов вместе: В смысле?
   Дима: Куча опечаток, печать грязная, обложку сделали коричневой -- че к чему?
   Петров: А почему коричневую?
   Дима: А кто их знает. Меня редактор как-то спрашивает: "Какого цвета сделать обложку?" Говорю: "Зеленого или фиолетового". Нет, говорит, не получится, можем только красного. Прихожу в типографию -- коричневая.
   Петров: Почему?
   Дима: Наверное, красная краска закончилась.
   Петров, утешительно: -- Ну и коричневая тоже не плохо.
   Дима: Это цвет апатии и депрессии, люди не будут ее покупать.
   Бубнов: Может, будут.
   Дима: Может быть. Сейчас, правда, покупательная способность населения очень низка. Может, библиотеки немного купят.
   Бубнов: Может, не купят.
   Дима: Они берут для отдела краеведения.
   Бубнов: А зачем ты нам это рассказываешь?
   Дима: Да вот, может, вам пригодится. Вы книжку недавно издали. Может быть, пристроите в библиотеке.
   Бубнов: Все?
   Дима: Ну, все вряд ли. Это было бы слишком просто. Писателей много, а финансы у библиотек скудные. Я вот предложил книжку -- сказали денег до нового года не будет.
   Бубнов: Так зачем предлагать?
   Дима: До нового года осталось совсем ничего.
   Бубнов: Я там ни с кем не знаком.
   Дима: А какого знакомства вам нужно?
   Бубнов: В смысле?
   Дима: Чай пить, детей крестить -- чего вы хотите?
   Бубнов: Все-таки надо какое-то знакомство.
   Дима: Люди работают, формируют фонд библиотеки. Почему бы вам им не помочь? Они не обязаны выискивать вашу книгу в киосках.
   Бубнов: Я не знаю.
   Дима: Возьмите-ка пачку ваших книжек да отнесите им.
   Бубнов: А деньги?
   Дима: Переведут на расчетный счет.
   Бубнов: У меня нет.
   Дима: Заведите, или сами можете зайти.
   Бубнов: А если обманут?
   Дима: Значит, судьба у вас такая горемычная.
   Бубнов: Я не хочу.
   Дима: А зачем книгу издавали, чтобы в союз вступить?
   Бубнов: И для этого тоже.
   Дима: Ну бог с вами.
   Бубнов, хитро прищуриваясь: А ты мог бы быть президентом?
   Дима: Что я вам, Маугли, что ли?
   Петров: -- Похоже, для тебя не существует авторитетов?
   Дима: Какие уж тут авторитеты. Я стараюсь жить своим умом.
   Петров: А мы ведь все тут авторитеты.
   Дима: В самом деле? Я пророчествовал для разных людей, посмотрим, как получится с авторитетами.
   Бубнов: Посмотри. Я вот хочу спросить, почему ты называешь цену издания в долларах, а не в рублях?
   Дима: Какие уж сейчас рубли.
   Бубнов: Как тебе не стыдно?
   Дима: Это правительству должно быть стыдно. А я когда что-то говорю -- стремлюсь передать какую-то информацию. А то я вот спрашивал, сколько стоит издать книгу, так ведь ни у кого не узнаешь. Миллионы!
   Петров и Бубнов вместе: Ну и что?
   Дима: Хорошо, что не миллиарды. Думал сделать нормальную обложку -- редактор сказал, что сейчас обложка стоит целое состояние. К сожалению, постеснялся спросить, по чем сейчас состояние, может быть, хватило бы и на обложку.
   Петров: Так что ж ты?
   Дима: Да меня еще в первом издательстве ввели в замешательство с обложкой.
   Бубнов: Это где?
   Дима: Да я ходил по издательствам -- интересовался, где лучше. Ну и издатель стал говорить, что сейчас ничего нет и лучше достать как-нибудь где-нибудь ватман.
   Бубнов: Ну и что тебе, трудно?
   Дима: Мне это не трудно. Я просто не понял -- издательство у них там или кружок "Сделай сам".
   Бубнов: -- Как тебе не стыдно?
   Дима: Да можно подумать, мне должно быть стыдно. Это именно ваше поколение довело страну до разрухи.
   Бубнов: Может быть, не наше?
   Дима: Издательство ведь выпускало не кого-нибудь, а тех писателей, о которых вы столь высокого мнения.
   Петров: Ну и что?
   Дима: Так, ведь обанкротилось, можно сказать!
   Бубнов: Как?
   Дима: Очень просто, долги какие-то, договора. Издатель вот недавно писал в газете, как было бы хорошо, если бы администрация подбросила им миллионов сорок, то-то бы они развернулись.
   Петров: А писатели-то причем?
   Дима: Так ведь их книги лежат в издательстве невостребованные. Я так прикинул: у них там миллионов на двадцать залежей макулатуры. Авторитетов.
   Бубнов: -- Может быть, не авторитетов.
   Дима: Когда печатались, может, и не были, сейчас-то, небось, все вышли в авторитеты.
   Бубнов: Может, не все?
   Дима: Да и то сказать, издательство кого попало не печатало.
   Петров: Ну ладно, а почему ты не издал там свою книжку?
   Дима: Да как-то, издатель говорит, что надо много дорабатывать, потом говорит некому сейчас с ней работать, то предложил помочь найти спонсора, даже письмо написали к одному предпринимателю, детективы, говорят, пишет.
   Бубнов: Ну так что ж ты?
   Дима: Да пойди найди того предпринимателя.
   Бубнов: Ну все равно.
   Дима: Что ж все равно? У предпринимателя предполагалось выпросить пять миллионов, а мы могли вложить в дело только миллион. Я впрочем изначально знал, где издадут мою книжку, да все отец, говорил проще, меньше требований.
   Петров: А, что в другом издательстве проще?
   Дима: Да, там не донимали меня литературными изысканиями. Поправили там что-то, где-то.
   Бубнов: А что за редактор там редактировала твою книжку?
   Дима: Редактор как редактор, правда, с чувством юмора плоховато, а в остальном все нормально.
   Бубнов: Как тебе не стыдно?
   Дима: Сколько можно, смените пластинку.
   Петров: В самом деле так нельзя.
   Дима: Вот Александр Николаевич уж на что спокойный человек, а и ему вы надоели, -- сказал я, хотя и видел, что Петров почему-то хотел поддержать Бубнова.
   Петров: Но Бубнов высказывает свое мнение.
   Дима: Это не мнение. Эта фраза звучит как обвинение. То что демонстрирует здесь Бубнов, является грубым приемом психологического давления.
   Петров: Ну и что?
   Дима: Я только не пойму, чего он хочет добиться?
   Бубнов: Да тебя на чистую воду вывести.
   Дима: А зачем это вам?
   Бубнов: А что бы ты не пролез никуда.
   Дима: Конкретнее, пожалуйста, куда?
   Бубнов: Ни в газету, ни в онтологию, ни в Союз писателей.
   Дима: Ну, по крайней мере откровенно. Значит, вы, преуспев во всех выше названных местах, обвинили меня, что я куда-то вас не пускаю и теперь стараетесь не пустить меня.
   Бубнов: Да.
   Дима: Да, вы, однако, милашка.
   Петров: Это уж слишком.
   Дима: Вы думаете?
   Бубнов: Я его сейчас ударю.
   Дима: Лучше уж не рыпайся, дружок.
   Бубнов: Мы тебе не друзья.
   Дима: А кто вы? Судьи?
   Бубнов: Да.
   Дима: Ну, ну, вообще-то на ринге я бы с удовольствием набил вам морду.
   Петров: А, может быть, попробуешь?
   Дима: Что? Что я должен попробовать?
   Петров: Ударить его.
   Дима: Зачем? Это он хотел меня ударить. А я что ж, всегда готов. Единственной моей целью является свести процесс в цивилизованное русло.
   Петров: В смысле?
   Дима: В смысле на ринге, в перчатках, как положено.
   Петров: По-твоему это цивилизованно?
   Дима: Более-менее. Мне ли не знать всю степень подлости русского провокатора. Сначала провоцирует, а потом будет ходить жаловаться, что ему неправильно морду набили.
   Петров: В смысле?
   Дима: В смысле не по правилам.
   Бубнов: Сразу видно, что ты не русский.
   Дима: Мне иногда бывает стыдно, что я русский.
   Петров: Когда?
   Дима: Да вот, общаясь с людьми. Если бы вы знали, как трудно быть пророком в России. Предсказываешь, предсказываешь будущее, а людям наплевать. Когда предсказания сбываются, это не вызывает никакого резонанса. Это возможно только в России.
   Петров: Может, не только?
   Бубнов: Может, ты сам виноват?
   Дима: Может быть. Я вот предсказываю будущее России, а вы издеваетесь надо мной самым невозможным, самым гнусным образом. Где еще такое возможно?
   Бубнов: Может, так и надо?
   Дима: Кому надо, вам? Захотелось попробовать себя в роли авторитета. Кого-нибудь задавить. Так охота попасть в Союз писателей?
   Бубнов: Да.
   Дима: Было бы жаль.
   Бубнов: Какие у тебя основания говорить так?
   Дима: В течение нашего разговора вы дали мне достаточно оснований, -- ответил я, пытаясь расслабиться, чтобы уйти от волн негативных эмоций, нахлынувших на меня. За окном уже давно стемнело, но звезд видно не было. Напротив, в каком-то наверно административном здании не было ни одного освещенного окна.
   Петров: И что, это так серьезно?
   Дима: Мне было бы неприятно, если бы люди подумали, что мои мысли могут быть заняты такой ерундой.
   Бубнов: Что тут такого?
   Дима: Подумалось, что если люди, вас послушав, поверят злобному навету...
   Петров: И что?
   Дима: И Листьева беднягу не спасут.
   Петров: А когда это хоть случится?
   Дима: Вообще-то это очень сложный вопрос.
   Бубнов: Да уж конечно
   Дима: По моим соображениям, где-то в марте.
   Петров: Так это совсем скоро.
   Дима: Скоро, все случится скоро, я совершенно не собираюсь никого обманывать.
   Бубнов: Что ж, люди разберутся, кто прав.
   Дима: Разберутся. Только, как это обычно случается в России, будет поздно. Уж Листьева из гроба не поднять.
   Бубнов: Я этого не понимаю.
   Дима: Вы, к сожалению, очень многого не понимаете.
   Петров: Пора заканчивать этот разговор.
   Дима: Я бы уже давно его закончил, если бы вы мне пообещали приложить все усилия для спасения Листьева.
   Петров: Но я же член союза писателей...
   Дима: Ну и?
   Бубнов: Ты же этого не знал.
   Дима: Вот еще. Это написано на двери кабинета, где Александр Николаевич работает помощником литконсультанта.
   Бубнов: Как?
   Дима: Черным по белому. На маленькой бумажке.
   Бубнов: Может не на маленькой?
   Дима: Что еще за придирки, именно на маленькой и именно черным по белому, именно помощником.
   Петров: Ну, хорошо, мы это сделаем. Зачем только это все?
   Дима: Я как-то слышал, как вы говорили, что если бы ваши стихи спасли человека, вы были бы счастливы и я решил, что вы мне поможете.
   Бубнов: А при чем тут стихи?
   Дима: Стихи тут, может быть, и не причем.
   Петров: А если не спасем?
   Дима: Скорей всего так и будет. Слишком сильно в людях атеистическое воспитание. Вам вряд ли удастся кого-то в чем-то убедить.
   Бубнов: Так что ж ты?
   Дима: То, что я делаю, рассчитано на будущее. Сегодня не удастся -- получится в другой раз. Но вы не беспокойтесь, по крайней мере меня вы уже спасли. Ведь все эти знания не возможно носить в себе. Они бы взорвали меня. А теперь я буду спать спокойно.
   Бубнов: А если мы не станем ничего делать?
   Дима: Вы ухудшите свою карму.
   Бубнов: И это скажется в следующей жизни?
   Дима: Такое сильное утяжеление кармы не может не сказаться уже в этой жизни.
   Бубнов: Мне на это наплевать.
   Дима: Что ж, я назначаю вас ответственным за жизнь Листьева.
   Бубнов: Ты назначаешь?
   Дима: Да, я назначаю.
   Бубнов: А ты кто?
   Дима: Пророк, чьи слова для вас ничего не значат.
   Бубнов: Ну что ж, проживу как-нибудь и без Листьева.
   Дима: Я в этом нисколько не сомневаюсь.
   Бубнов: Мне кажется, что ты все это придумал, чтобы попасть в союз писателей.
   Дима: Оставьте, скорее всего, я не смог бы в него вступить даже если бы мне предложили. У меня и прописки то нет.
   Петров и Бубнов вместе: Как нет?
   Дима: Да так, нет, как с Харьковского университета выперли, так я и скитаюсь без прописки, что очень сильно ограничивает мои возможности.
   Петров: Так пропишись.
   Дима: Прописаться то можно, да нужно становиться на воинский учет.
   Петров и Бубнов вместе: Так встань.
   Дима: Того и гляди в армию заберут, в наше смутное время, перед войной в Чечне, это было бы просто безумием.
   Бубнов: Но это гражданский долг.
   Дима: Мой долг спасать людей, а не участвовать в кровавых бойнях.
   Петров: Значит, ты косишь армию.
   Дима: Все гораздо проще. Когда я уходил с Украины, я снимался с учета в военкомате, они мне говорят: "Ты же должен быть призван!" Я говорю: "Ну и". Они предложили написать, что я отказываюсь служить в украинской армии. Я написал, мне выдали дело на руки и говорят: "Иди куда хочешь". И я пошел.
   Бубнов: Что же ты отказался?
   Дима: Как же не отказаться, они меня из университета выгнали за украинский язык, а я им служить?
   Бубнов: Надо было служить.
   Дима: А вдруг война в Крыму, что ж мне воевать прикажете?
   Бубнов, с вызовом: Да, прикажу.
   Дима: А сами бы вы пошли воевать?
   Бубнов: Да, пошел бы.
   Дима: А с какой, позвольте поинтересоваться, стороны?
   Бубнов: То есть?
   Дима: Или вам все равно?
   (пауза)
   Петров: А разве в Крыму будет война?
   Дима: Нет.
   Бубнов: Ну так...
   Дима: Возможно, не будет, потому что я, и тысячи таких людей как я, откажутся служить в украинской армии.
   Петров: Уж конечно.
   Бубнов: А что ж в России?
   Дима: А, что в России? У меня нет ни малейшего ощущения, что я живу среди сограждан.
   Петров и Бубнов вместе: Как?
   Дима: Совершенно. Вы считаете себя очень солидными и достойными всяческих благ, правителей мудрыми и правыми, а меня и вообще молодежь просто пушечным мясом. Нет, я не хочу защищать ни вас, ни вам подобных.
   Бубнов: Ну знаешь, я свой гражданский долг отдал.
   Дима: Пусть, вы и отдали кому-то долг гражданский, теперь готовы всех давить ради материальных и других благ. И инвалидность вам не дают. А я ни хочу. Помните, как там у Есенина "Я другую явил отвагу, был я первым в стране дезертиром".
   Бубнов: Тогда другое время было.
   Дима: Тогда был капитализм. При социализме хоть и много было лжи, но человек, придя из армии, мог надеяться получить хотя бы...
   Петров: Что?
   Дима: Хотя бы работу.
   Петров немного смутился.
   Дима: Впрочем, не надо фетишизировать акт служения в армии. Есть и другие способы служения Родине.
   Петров: В смысле?
   Дима: В смысле способствовать ее укреплению. Кстати, предсказание будущего как раз и является таким служением.
   Петров: Да уж конечно.
   Бубнов: Как тебе не стыдно?
   Дима: Ситуация осложняется только тем, что мне не хотят верить, и тем, что я ограничен в своих возможностях, и ограничен государством. Недавно оно украло мои деньги со сберкнижки.
   Петров: Может, так и надо?
   Дима: Нет, вы это поймете со временем.
   Бубнов: Может, не поймем?
   Дима: Что-то мне не нравится российский менталитет, в такой ситуации я бы с большим желанием служил где-нибудь в иностранном легионе.
   Петров: Ну, знаешь, что ж теперь, все виноваты?
   Дима: Нет, речь не о том, кто виноват. Я долго думал, зачем все это нужно, и понял, что через пророков Бог осуществляет искусственный отбор. Если бы люди были отзывчивыми, я мог бы их спасти, но увы.
   Петров и Бубнов вместе: Как это?
   Дима: Ну вот, например, в 95 году в Харькове ожидается прорыв канализации.
   Петров: Ну знаешь.
   Дима: Вы не дослушали, это будет серьезная авария. Прорыв произойдет рядом с метро и через него попадет в реки. Сильное загрязнение экологии, вспышки холеры, дизентерии, тифа.
   Петров: Ну, надо спасать.
   Дима: Спасайте, поезда в Харьков пока пропускают.
   Бубнов: Ну знаешь.
   Дима: Неохота! И так каждый. Мне ведь тоже не интересно этим заниматься. Но вот если бы у меня все было бы нормально, учился бы я сейчас в Харькове, был бы более менее свободен, вполне возможно я бы что-нибудь предпринял. Хоть и сложно при нашей расхлябанности.
   (пауза)
   Петров: Ну в общем-то предсказаний мало.
   Дима: Предсказаний обычно мало, но они дорогого стоят.
   Петров: Чего же они стоят?
   Дима: Человечество бережно сохраняет сведения о пророчествах как примеры подвига духа. Еще Фома Аквинат говорил, что "нас удивляют подвиги плоти во имя духа, а сколь удивительней подвиг духа во спасение плоти!"
   Петров: В смысле?
   Дима: В прямом смысле. Казалось бы, чего ради спасать людей?
   Петров: Да, в самом деле.
   Дима: И тем не менее такие попытки постоянно предпринимались и будут предприниматься. Даже если мы никого не спасаем, мы производим раскрепощение сознания человека. Кругозор человека расширяется в будущее. А, кроме того, имеется просто воспитательное воздействие. Рассмотрим, например, феномен Ванги в Болгарии. Я недавно читал о снижении там преступности. Люди действуют по-другому, когда знают, что есть человек, знающий о них все. Бога как-то не стесняются, с человеком сложнее.
   Петров: Мы же не преступники.
   Дима: Вы-то меня и не беспокоите. Но в России криминальная ситуация оставляет желать лучшей.
   Бубнов: Есть же пророки и кроме тебя?
   Дима: Есть, но скажем, Ванга вашими проблемами заниматься не будет.
   Бубнов: Может, будет.
   Дима: Это не трудно будет проверить. То, что предсказывает Ванга, становится широко известно.
   Бубнов: А что ж ты?
   Дима: Я ли виноват в своей неизвестности? После 70 лет атеистического воспитания люди у нас ни во что не верят. А потом, им стыдно, что они были такими недальновидными, кто-то завидует, кто-то озлоблен на весь мир.
   Петров: И что, все?
   Дима: Нет, конечно, какая-то известность у меня есть, но этого недостаточно.
   Петров: И ты издал книжку?
   Дима: Да, и книжку тоже. Тороплюсь, сейчас много расплодилось в России всяких религиозных сект.
   Бубнов: И ты решил создать еще одну?
   Дима: Ну, что вы. Будучи философом, я являюсь крайним индивидуалистом и на дух не переношу всякие секты, сборища, союзы, партии и так далее.
   Петров: Ну, знаешь...
   Дима: Вот недавно в Киеве разогнали секту.
   Бубнов: Какую?
   Дима: Какую-то Мать Марию.
   Бубнов: А кто она?
   Дима: Журналистка тронувшаяся.
   Бубнов: Как тебе не стыдно?
   Дима: Прекращайте, надоело. Я, конечно, понимаю, что это у вас вошло в привычку, вроде как у Петрова, постоянно спрашивать: "В смысле".
   Петров: В смысле?
   Дима: В смысле, я советую Бубнову выбрать себе какую-нибудь более безобидную заморочку.
   Петров: Ладно, что ты нам хотел рассказать о секте.
   Дима: Просто, молодежь втягивается в секты и нечего этому противопоставить.
   Бубнов: Может, и не надо ничего противопоставлять?
   Дима: Разве что наплевать на все...
   Петров: А, может быть, и противопоставляют.
   Дима: Церковь слаба, да и мало кто разбирается в происходящих процессах. Вот есть, скажем, секта АУМ Сенрикё, ее сейчас крутят по радио, но они сами террористы.
   Петров и Бубнов вместе: То есть?
   Дима: Пока они еще ни на чем не пойманы, но я предвижу, что они совершат террористический акт.
   Бубнов: В России?
   Дима: Нет, в Японии.
   Бубнов: Ну тогда нам дела нет.
   Дима: Вы националист?
   Бубнов, злобно: Да.
   Дима: Однако.
   Петров: И что, их тоже надо останавливать?
   Дима: Этих не остановишь. Доказательств у меня ни каких нет. Да и то, с ними связываться опасно.
   Петров: И что они будут делать?
   Дима: Травить японцев ипритом, где-то в Аэропорту.
   Петров: В Аэропорту?
   Дима: В аэр... или в метро, конечно, в метро удобнее. Жертв много, 200-300 человек.
   Петров: Ну, в общем-то, это нас не беспокоит.
   Дима: Знаете, Александр Николаевич, когда разговариваете с пророком, лучше не пренебрегать жизнями людей. Иначе, если вам самому потребуется помощь, то я уже не стану вас спасать, -- произнес я чувствуя, что не очень удачно высказал возникшие мысли. Нет, мне совсем не хотелось с ним сориться.
   Бубнов: А зачем это им надо?
   Дима: А кто их знает? Они вообще какие-то странные. Они и бактериальное оружие разрабатывают.
   Петров: Что же делать?
   Дима: Я, как пророк, могу попробовать витально подтолкнуть их на какую-нибудь неосторожность, чтоб полиция их поймала. А так-то, больше ни чего и не сделать.
   Петров: Так зачем говорить?
   Дима: Ну, это в Японии ничего не сделать, а в России можно было бы уменьшить их влияние. Если бы вы посодействовали, -- пошутил я.
   Петров: Да уж конечно.
   Бубнов: А что еще человечеству грозит?
   Дима: Трудно сказать.
   Бубнов: Ну, наверное, СПИД.
   Дима: Да я бы этого не сказал, похоже, СПИД не актуален.
   Бубнов: Как, я считаю, что актуален.
   Дима: Похоже, динамика заболевания стабилизировалась. В следующем году будет более известен Эбол.
   Петров: Что за Эбол?
   Дима: Вы об этой болезни, наверное, никогда даже не слышали.
   Бубнов: Не слышали.
   Дима: Ничего, еще услышите, это африканская болезнь известная также под названием Марбург.
   Бубнов: Новая болезнь?
   Дима: Нет, были вспышки в 72 году в Африке и в Марбурге в Германии. Тогда их удалось локализовать. Я как-то читал об этом статью в "Химии и Жизни".
   Петров: И в России это будет?
   Дима: Нет, аэропорта перекроют, обойдется. Будет какой-то случай в Старом Осколе, но окажется обыкновенной дизентерией.
   Петров: А зачем ты это нам рассказываешь?
   Дима: Просто так, экскурс в будущее.
   Бубнов: А я считаю, ты нас шантажируешь.
   Дима: Ну, опять вы за свое.
   Бубнов: Да, ты все это выдумал.
   Дима: Эбол я не выдумывал, это обычный вирус, зародившийся где-то в джунглях.
   Петров: В смысле?
   Дима: Джунгли являются питательной средой для зарождения и сохранения вирусов, и по мере углубления туда человека, они вызывают эпидемии. Сейчас известно что-то около 150-200 видов вирусов, порядка 20 из которых очень опасны.
   Бубнов: Да, ты не это выдумал.
   Петров: Нам это не понравится.
   Дима: Ну, вы впадаете в примитивный мистицизм. Просто средневековье какое-то. А я рассказываю будущее, такое, каким его увижу. Могу еще об одном вирусе рассказать. Я его назвал "Хохотун" -- он вызывает приступы смеха. Хочу о нем рассказ написать, -- сказал я, чувствуя, что уже сильно опьянел и что меня повело куда-то не туда.
   Петров: Это уж слишком.
   Дима: Вот посмотрите.
   Петров: Ну, это же плохо.
   Дима: Да, чего уж хорошего.
   Петров: А если мы не хотим?
   Дима: А что ж тут поделаешь? Я, конечно, могу попробовать что-то противопоставить этим процессам. Все имеющиеся у человечества религиозные книги говорят о такой возможности, но мне что-то мало верится. К тому же я сейчас нахожусь в упадке сил. Эта учеба в университете привела к тому, что я полностью разочаровался в людях.
   Бубнов: Евреи, наверное, виноваты.
   Дима: В принципе, меня будут издавать и в Израиле, и в Германии, и в Японии, и даже на других планетах, когда люди заведут там типографии. Даже инопланетяне, если человечеству доведется с ними встретиться, с удовольствием будут переводить и печатать мои бессмертные творения. Поэтому я не склонен к национализму, хотя, что касается евреев, то мне иногда кажется, что они продолжают жить по ветхому завету.
   Бубнов: Это как?
   Дима: Да, они все еще воюют за землю обетованную, так словно Христос никогда не рождался. Сейчас там у них в Палестине какое-то примирение. Посмотрим на сколько их хватит.
   Петров: Тоже, наверное, кого-нибудь убьют?
   Дима: Да, этого, Исхака Рабина.
   Петров: Кто?
   Дима: Да свой, еврей.
   Бубнов: Какое это имеет значение...
   Дима: Для евреев имеет, Петров же не просто так спросил.
   -- Может, просто?
   Дима: Может.
   Петров: И что, нам его тоже спасать?
   Дима: Ну, это у вас вряд ли получится, попробуйте для начала спасти Листьева, хотя бы поймать преступников.
   Петров: А Исхак Рабин, как?
   Дима: У него есть охрана, покушаться на него не так-то просто, преступника поймают.
   -- Мы все-таки попробуем.
   Дима: Попробуйте.
   Бубнов: А, может, Листьев тоже еврей?
   Дима: Это сейчас вы можете такое сказать, а вот убьют его, будете говорить, что убит простой русский парень.
   Бубнов: Я думаю, ты из-за своих неудач получить образование, просто готов всех уничтожить.
   Дима: Очень даже могу представить, какое впечатление производят на вас мои пророчества. Когда они сбудутся, вы многое поймете. Только тогда уже вам никто не будет верить.
   Бубнов: Может, поверят?
   Дима: Нет, хоть вы и поэты, хоть и из Союза писателей, верить вам не будут.
   Бубнов: Может, будут?
   Петров: Так, ты, наверно, все-таки сильно озлоблен на людей.
   Дима: Может быть, я и был бы на них озлоблен, если бы не был пророком. Пророки приходят на Землю, дабы исцелить мир. Ситуация примерно такая, приводят к доктору больного, который царапается и плюется. Было бы нелепостью, если бы доктор набросился на пациента с кулаками, вместо того, чтобы лечить. И моя ненависть всего лишь результат нереализованной любви, и направлена она не против людей, а против системы. Вчера от нее страдали сотни, сегодня тысячи, завтра миллионы. Надо что-то менять.
   Петров: А мы-то тут при чем?
   Дима: Вы тут не при чем. Просто, нашли, понимаете ли, мальчика. Я еще не встречал подобного высокомерия и ханжества. Вы мне так всю молодежь испортите.
   Бубнов: Как тебе не стыдно?
   Дима: Что ты мне тыкаешь?
   Бубнов: Хочу и тыкаю.
   Петров: А если мы не будем помогать?
   Дима: Вы это уже говорили. Теперь, когда я уже все рассказал, это нужно больше вам, чем мне. Теперь у вас нет другого выхода, только рассказать все людям и даже обмануться, если на то пошло.
   Петров: Зачем все это?
   Дима: Хочется когда-нибудь достичь такого уровня, чтобы предупредить людей перед землетрясением. Спасти сразу тысячи людей.
   Петров: Может, попробуешь?
   Дима: Трудно предвидеть даты. Вот есть на Камчатке поселок с нефтяным названием.
   Петров и Бубнов вместе: Ну и что?
   Дима: Уйдет под Землю.
   Бубнов: Как? Почему?
   Дима: Плохо строили. Обычная советская халтура. Тут надо бы сотрудничать с министерством по чрезвычайным ситуациям. Я такой возможности не имею.
   Петров: А у меня есть знакомый в том министерстве.
   Дима: Вот и хорошо. Чего еще предсказать? Самолеты будут падать частенько. Один даже приземлится на базар.
   Петров: Ну, самолеты часто падают.
   Дима: Ну, на базар, это впервые.
   Петров: А нам что делать?
   Дима: Не знаю, что хотите. Я много тут наговорил и со многим ничего поделать нельзя.
   Бубнов: Может, еще чего-нибудь расскажешь?
   Дима: Да хватит.
   Бубнов: Может, не хватит.
   Дима: Я как-то прочитал у Бердяева, что люди не способны к предвидению, потому как явление духа испепелило бы их. Я столько напредсказывал, а вам хоть бы хны. Молодцы. Я со временем собираюсь написать книгу, как предвидеть будущее.
   Петров: И будут читать?
   Дима: Будут, она будет практична, как учебник арифметики. Кстати, поэтому мне и нужна ваша помощь, чтобы люди как можно быстрее поняли, что я говорю правду.
   Петров: И что для этого надо сделать?
   Дима: Рассказать им о нашей беседе.
   Петров: Так ты считаешь, что ты беседовал?
   Дима: А что я, по-вашему, делал?
   Бубнов: Спорил.
   Дима: О чем? Здесь нет предмета спора.
   Бубнов: Так мы же тебе не верим.
   Дима: Время все расставит на свои места.
   Бубнов: А я все равно ничего не стану делать.
   Дима: Почему?
   Бубнов: А, может быть, я талантливее тебя.
   Дима: Ну хорошо, пусть талант, но почему такая сволочь?
   Бубнов буквально ощерился и зашипел: Знаешь ты кто?
   Дима: Знаю.
   Бубнов: Кто?
   Дима: Дима Юнишев.
   Бубнов: А мне кажется что не Дима. Сказать кто ты?
   Дима: Не надо.
   Петров: А что ему делать?
   Дима: Пить меньше, чтоб не казалось.
   Бубнов: А я все-таки скажу.
   Дима: Ну скажи.
   Но он промолчал, стараясь, как мне показалось, изобразить на лице наличие мыслей.
   Дима, переходя на свою кровать: Вы меня утомили.
   Петров: Я считаю этот разговор случайным.
   Дима: Разговор-то может и случаен, но можно ли случайно предвидеть будущее? -- Я встал и перешел на кровать.
   Бубнов: А я за то чтоб было две буквы н.
   Дима: Да хоть четыре.
   Петров усмехнулся.
   Бубнов: А я, все-таки, тебя хочу ударить.
   Дима, ложась спать: В очередь запишись!
  
  
  
   (Занавес)
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
В.Тарасенко "Ненависть Волка" О.Баумгертнер "Колдовская компания" Е.Малиновская "Нечисть по найму" В.Еловенко "Владыка Ивери" В.Румынин "На вершине Амаравати" Д.Соловьев "Архангел" А.Сухов "Танец с богами и драконами" В.Выставной "Месть пожирает звезды" О.Бондарев "На краю бездны" В.Романов "Белые начинают и проигрывают" А.Лекс "Левый глаз дракона" А.Трубников "Рыцарь Святого Гроба" В.Горъ (В.Гозалишвили) "Пророчество" В.Данихнов, А.Белоглазов "Живи!" Е.Горелик "Не женское дело" В.Контровский "Утробный рык дракона" Ю.Максимов "Зиккурат" В.Давыдов "Всем смертям назло" В.Русанов "Золотой вепрь" А.Имранов "Каменное эхо" Н.Дьяченко "Оргазм за миллион, или Деньги не пахнут!" Л.Гитерман "Серфинг по жизни!.."

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"