Аннотация: Рассказ о страданиях непризнанного орловского гения, взлелеянного поощрениями властей и не признанного читающей публикой
Обидно было поэту Семенычу, ой, как обидно. И горька была эта обида, и неотвязчива, и что-то было в ней такое неправильное, как осадок на дне бутылки, недопитой во вчерашнем застолье.
Вроде и народным недавно назвали - прямо от сохи. Вроде и в антологии местного значения напечатали (а тут уже и до классиков недалеко). Вроде и премии сердобольная администрация регулярно подкидывает. Ан нет, гложет позор мелочных обид чуткое сердце поэта.
Дошла до нашего Семеныча эпиграмма. Долго шла, окольными путями, и настигла-таки адресата. "Из молодежи кто-то. С нашего литературного клуба. Учи их, пестуй, и на тебе, - обреченно думал Семеныч. - Нет бы сказали: "Спасибо, Иннокентий Семеныч, ценим, чтим и читаем ваше творчество". А они, пакостники, утверждают: мол, знаменитый Иннокентий Семеныч пишет, как же там... "про любовь к природе да про хрен в огороде"!
Ну и про любовь, ну и к природе. А как же не любить-то ее? Как не любить нашу губернию славную, полями-лесами богатую, край наш, вскормивший... вспоивший...тьфу, опять забыл цитату. Я вон каждый отпуск в родной деревне провожу. Чем всю жизнь и гордился. Не нужны мне Мадриды-Парижи, башни Эйфелевы, Пизанские и эти, как их, Вавилонские, что ль?
Ну и хрен в огороде, свой, между прочим, без нитратов, на родной дачке вскормленный, навозом удобренный. Да такого хрена в Амстердаме не купишь!
Писал Семеныч честно. Всё, что видел, слышал в родной деревне, - добросовестно рифмовал и на бумагу переносил. Его ли, в самом деле, вина, что великой Малой Родиной мировая литература не ограничивается...
- Эх, позвоню-ка я Петровичу, другу ситному, - подумал поэт. - Душевный человек наш Петрович. Завсегда поможет ценным советом. Скажет: "Беги, Семеныч, до ларька, враз полегчает". Настоящий друг.
А Петрович был тоже, разумеется, почти классиком и тоже народным поэтом. И премии от сердобольной администрации получал примерно с такой же регулярностью.
И вот... Сидят два народных поэта, без пяти минут классики, в руках по вилке, на столе бутылки - то ли виски, а то ли горилки, и глаза уже на затылке.
- Слышь, Петрович! На последнем-то собрании что было! Пацан стихи читал. Про войну. А сам в армии не был, ну, сопляк еще семнадцатилетний. Да он же эту войну только по телевизору видел - а туда же! Фан-та-зёры сплошные.
- Да ладно, Семеныч. Вон девушка новенькая пришла. Сидела бы лучше дома. Стих читала про эту, фею - не фею. Из мифологии, кажется. Ну, я эту девицу сразу так - от души, по-русски, с размахом отчихвостил. Небось, мифологию свою сразу позабыла.
- А одна вообще про Отелло написала. Плагиат! Я ей сразу сказал, чтобы в нашем собрании никаких цитат из Байрона не звучало!
- Слушай, Семеныч, а "Отелло" точно Байрон написал? - вдруг засомневался Петрович.
- Он, он, родимый, - авторитетно успокоил Семеныч и продолжал, - и ведь что у них в голове? Библеизмы, мифологические герои, русская и зарубежная классика разных веков... поди их пойми, как прочтут что-нибудь... Хоть бы нашу, современную, местную поэзию освоили. Это ж корни наши!.. Давай по чарочке?
Дали по чарочке.
- Эх, и не говори. Одна тут про этих, как их... филистёров читала. А кто они, эти филистёры? Сделал вид, что понял.
- Ведь корни-то где? Где корни-то? - как на сельскохозяйственной выставке, вопрошал Семеныч. - Это только, хе-хе-хе, стебли, а корни где?
- Э, Семеныч... Выпьем?
Выпили.
- А! Новость-то какая! Со всей России к нам поэты собираются. Нужно встречу организовать. Хорошо, что при закрытых, так сказать, дверях... Все свои, хоть расслабится можно. А то прорвется м'олодежь со своими филистёрами. Вопросы будет задавать, карандашиками строчить. А кто его знает, чего они там настрочат?
- Да плюнь ты, Петрович. Налей лучше еще по маленькой. Вот, слыхал? Наш Михалыч четырнадцатый сборник издает. Администрация - честь ей и хвала, кормилице, поилице нашей - спонсировала к юбилею города.
- Как четырнадцатый? - возмутился Семеныч. - У меня еще двенадцатая книга в печати, у Сергеича одиннадцатая, а этот шустрый какой!
- Да не волнуйся ты. Сразу две издашь - и двенадцатую, и тринадцатую. Ко Дню города приурочим. У тебя как с тематикой? Как обычно? Ну и в чем загвоздка? А что Михалыч издается, так это, знаешь, какая презентация будет? Эх, погуляем... как раз до твоей презентации голова трещать будет!
А за окном начиналась гроза. Ветер с силой рванул тяжелую раму - так, что задребезжали стекла, окно вздрогнуло и с натужным скрипом отворилось. В душной, пропитанной винными парами комнате мелькнула легкая тень. Полыхнула молния. Перед ошалевшими поэтами буквально из воздуха появилась молоденькая девушка в чем-то белом (как ни странно, бывшие дамские угодники - Петрович и Семеныч - толком не рассмотрели детали ее весьма вольного наряда).
- Привет вам, коллеги, собратья мои по вдохновенью. Не ожидали? И правильно. Некоторые меня всю жизнь ждут, и все без толку. Считайте, что вам повезло. Только запомните: говорить я с вами буду первый и последний раз.
Зовут меня Эвтерпа, профессия - муза лирической поэзии, к которой вы, дорогие мои коллеги, питаете большое пристрастие. Мне, честно сказать, ваши 25 сборников - в общей сумме, 12 Семеныча и 13 Петровича - нимало не нужны. Скажу сразу: я тут ни при чем! А вот мальчиков, которые о чужой боли как о своей пишут - попрошу не трогать. Мигом из своего Союза вылетите. Да у них в душе эта война идет, бойцы умирают, мамы в церкви свечки ставят, невесты становятся старыми девами...
И девочек не трогайте, которые о любви заговорили и родной край забыли к ней приплести. Да какая разница, о ком пишут эти девочки - о нашей греческой Федре или о вашей русской Фросе, если мне плакать о ней хотелось. О женской любви, для которой нет ни стран, ни расстояний.
Классику молодежь читает, русскую и зарубежную! А кого ж ей читать присоветуете? ... Скромно молчите.
А читали вы новую книгу вашего Михалыча, четырнадцатую по счету? Нет? Правильно делали, потому что 14-я книга - это перепечатка предыдущих 13-ти. Плюс четыре новых стихотворения. Родную природу, видите ли, молодежь ваша забыла... Да они же в одной строчечке, мимоходом больше о ней скажут, чем вы в своих 25 книжках! Да пишут они о ней, пишут... О природе, о Родине вам всё подавай... Эх, вы, "филистёры". Я вон земляка вашего, Блынского Дмитрия, часто навещала... Крепко мы с ним дружили. Знала его наизусть. А вас не знаю, да и знать не хочу. Ошиблась квартирой, понимаете ли.
Вновь стукнуло окошко, заскрипела тяжелая рама. Вновь голубая молния на миг озарила комнату.
Музы не было.
- Петрович, а, Петрович... - слабо простонал наш народный поэт от сохи. - Мне это что, по пьяни привиделось? Баба какая-то в простыне...
- Эх, Семеныч... плохо дело. И у меня такое же видение было, - выдохнул второй классик местного масштаба. - И впрямь нас муза посетила на старости лет. Да-с... муза лирической поэзии. Как звали-то ее? Эвклида? Эврипида? Черт... не вспомню. Про филистёров опять же что-то было. А что за филистёры-то... Семеныч, у тебя словарь есть?
- Ка- ка- какой словарь? - пробормотал Семеныч.
- Ну, какой, какой. Обычный, толковый.
- А-а... Вон, Ожегов стоит. Возьми сам, брат. Что-то меня ноги не держат. Коленки дрожат и в голове шум какой-то. Отчего бы это?
- От волнения, от чего же еще. Так... так-так-так, филистер... черт, мы еще и ударение неправильно ставили... - "человек с узким обывательским кругозором и ханжеским поведением"... Что-о?!
- Ах, подлая девчонка! Да это мы-то филистеры?! Наш кругозор ей не понравился?! Прилетела тут, учить нас вздумала! - обозлился Семеныч. - Вот пусть только прилетит еще раз, крылья пообрываем!
- Пусть только прилетит, муза недоделанная, - вторил ему Петрович.
Но напрасно беспокоились два народных поэта, почти классика, регулярно получающие премии от сердобольной администрации.
Муза и не думала их навещать.
P.S. Имя музы с ее разрешения сохранено. Отчества поэтов изменены по вполне понятной причине.