Evrus: другие произведения.

Эфп: Иван да Марья

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-20
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Вот так любили в 70-х. А написать об этом тогда некуда было. Это нынче -- свобо-ода. Да воспользуемся благими дарами ея.

   И надо же, чтобы именно его и послали на эту чертову конференцию -- научно-практическую, по переводу на новые рельсы. А куда денешься? С его прошлым лучше не отказываться. Да и тоже, с другой стороны, развлеченье -- не на работе сидеть. Утром перед конференцией заскочил в Вычислительный центр к Бауму. Тот из сейфа спирта достал: "На, Вань, выпей маленько, а то крыша, ей-Богу, поедет от лекций-то по переводу на новые рельсы. Уж я тебя знаю." И с собой еще дал в баночке майонезной.
  
   А на конференции было недурно, и пиво давали в буфете. Конечно же, и "жигулевского" выпил. На старые дрожжи его зацепило. Сел сзади, подальше от молоткасто-серпастой трибуны, с которой базарил занудное что-то мордастый в добротном костюме. С ним заговорили тихонько ребята -- нет, не злобные пидоры, что в первом ряду беспрерывно строчили в блокноты, а добрые люди. И вспомнил Иван с тихой радостью светлой, что в гардеробе, в кармане пальто, ждёт его Баума дар -- задремавшее пламя -- майонезная баночка с жидкостью цвета слезы человечьей. То есть, можно ведь будет зайти в перерыве в сортир и с ребятами треснуть немного. И, накрытый волною тепла, доброты и любви к человеку, он хотел уж ребятам поведать об этом и рот уж раскрыл... А мордастый с трибуны ка-ак гаркнет на Ваню : "Ма-ла-дой человек! Это что ещё за разговоры? Пивка перебрали в буфете?!" Ваня съёжился весь : ведь не в бровь -- прямо в глаз ему съездил мордастый. А уж тот изголялся : "А ну-ка, отсядьте оттуда. Я вам говорю, молодой человек! Пересядьте к стене, да, поближе к трибуне, чтоб вас было видно! Ну, я жду -- я не буду доклад продолжать, пока не пересядете. Быстро!"
  
   Зал проснулся. Глаза устремились на Ваню. А Ваня... Он не был в то утро героем. Он дал себя высечь. Он покорно полез, спотыкаясь о ноги сидящих, к стене.
  
   О, я вас заклинаю -- не пейте!
  
   У стены в его уши вползать начала бесконечная фраза : "Совершествованиехозяйственногомеханизмапланомерныйпереводегонановыерельсыозначаетболееширокоевнедрениехозяйственногорасчётавовсезвеньяиуровнисоциалистическогонародногохозяйстванаосновеобъективныхзаконовра..." А за фразою следом вползла, возвратилась в Ивана ехидна похмелья, чтоб язвить его бедные тело и душу. Заухало сердце, замета... заметалось от страха, от себя уплывая в волнах тошноты. И приблизились два палача -- "обязательно что-то случится" и "некуда деться" -- и мыта... и мытарили душу Ивана. И жестокая жалость мытарила душу Ивана. Потому что он знал, что ничем никому не поможет -- он припрётся домой полупьяный и полубезумный и будет на кухне, таясь ото всех, ладить рифмы из тягот немыслимой жизни. И всё это так далеко от устройства, от блага, и мама заплачет, и напрасно он будет мычать, объясняя ей то, что поэт он, но всё же её очень любит -- объяснить никому ничего невозможно! И замерца... и замерцают холодным неоновым светом в глазах у жены молодой презрение и неприятье, и взвоет Иван : "Ну, з-зачем тебе, женщина, столько презренья?!" И забьются, забьются в безобразном припадке в квартире крики женской разнузданной склоки -- жена со свекровью не ладят.
  
   "Боже мой! Авва Отче! На кого Ты оставил меня?" -- возопил измочаленный пыткою Ваня и очи воздел к потолку. Но не небо разверстое там он увидел и не ангелов, нет, нисходящих к нему, а что-то большое из гипса, что-то, совсем ни на что не похожее, страшное что-то. Он немного отсел от стены и всё понял : над ним нависали, уткнувшись носами (два последних -- в затылки, а первый -- в пространство) три творца матерьяльной идеи. Снизу же только и были видны три свирепо раздутых ноздри да клочки их вперёд устремлённых бород. Заколдованный зрелищем, не отрываясь, он вперился в стену, и показалось ему, что творцы матерьяльной идеи ползут по стене, толкая друг друга носами.
  
   "Может, "крыша" поехала?" -- в страхе подумал Иван и схватился за голову -- "крыша" стояла на месте. А творцы матерьяльной идеи, толкая друг друга носами, в диалектическом саморазвитии противоречий, носов и бород, ползли по стене неуклонно всё вперёд и вперёд.
  
   Отвращенье и жуть охватили его при виде ожившего идола. Как бы очнулся Иван : "Нет, постой-ка, а что я здесь делаю? Нет, погоди-ка! Это я-то, смеявшийся дерзко в те --чекистские жирные -- морды?! Я-то, изгнанный, бля, отовсюду -- в блудилище этом?! Я -- легенда пяти общежитий Московского ниверситета (университета -- "у" изъято автором для сохранения метра), как жалкая жучка сижу тут и ёжусь от окриков этой зажравшейся хари?!"
  
   И будто бы некая сила толкнула Ивана -- он вскочил и с пронзительным криком "а шли бы вы на-а!.." резко кинулся к двери. И за Ваней -- уп-пал барельеф! И белая пыль поднялась от осколков бесформенных гипса и от искорёженных стульев, остыть не успевших от ваниной задницы даже. И зал содрогнулся от визга.
  
   Снова вышел он в осень -- нахмурилась поздняя осень. Долго Бога он звал, долго, горестно ждал он ответа, в переулках осенних, как призрак, мотаясь. Не дождался. И снова сильнее заухало сердце, заказнила жестокая жалость. Да, теперь уж, конечно, скандал неминуем, и карточный домик устройства, невзаправдашный, жалкий, что он возводил неумело для жены молодой и для мамы -- он, конечно, уже погребён под обломками гипса. Скандал неминуем -- мордастый доложит в партком, да и эти взовьются -- чекисткие морды : "Опять за своё, бля!" Скандал неминуем. Что ж, опять -- всё шутом, кривоватым каким-то поскоком объяснять, что поэт, мол, а не неудачник. Вот какая получалась кругом хренотень. И что самое страшное -- не было той, что баюкала б сны, его сны в ярких пятнах отъявленного беспокойства. Во-от что самое страшное было.
  
   А прохожие как-то с опаской его обходили. И всё чаще и всё неминуемей мысль его возвращалась к верёвке, к петле -- так легко, так доступно казалось ему сладить всё это в месте каком-нибудь тихом.
  
   Так бредя наобум, оказался Иван у огромного мрачного здания послевоенной постройки. Серым тяжёлым линкором с бойницами узкими окон валило оно в океане времён, рассекая, разбивая в невидную глазу мельчайшую пыльи дожди, и снега, и прохладу, и зной, и непрочные жизни людские. А больше ничем примечательно не было зданье, содержавшее в чреве своём корабельном политехнический лишь институт. Но не зря к его серому борту прибило Ивана. О, в тот день ничего не случалось с ним зря! И именно в самый момент, когда идея верёвки начала обретать уже плоть, и Ваня совсем уже было направил стопы обречённые в какой-нибудь дворик -- свистнуть там бельевую верёвку и посредством последней осуществить-таки связь свою с вечностью тёмной и гулкой, линкор института что-то другое навеял ему -- что-то нежное, что-то согревшее ванину душу. И тёплое выплыло имя из мглы леденящей осенней : "Мария." "Мария", -- Иван повторил, прошептал прямо в ветер обмётанными лихорадкой похмелья губами, -- "Мария."
  
   Да что? Что такое? А просто -- у знакомых недавно танцевали с Марией они в тёмной комнате. Все убежали куда-то. И вот на Ивана не смотрят судьёй, как он, годен -- не годен, а только -- глаза так тепло и доверчиво светят Ивану, и тихие волосы гладят ивановы щёки, и так послушно-податливо гибкое тело, что во всём этом нет никакого вопроса, а только -- молчаливый ответ, только долгое мягкое "да-а...".
  
   И со слезами в горящих глазах, уж совсем растерявшись, он читал ей стихи -- невозможные рифмы, что ладил ночами из тягот немыслимой жизни. И невозможною рифмой желаний, долгой, невыразимой словами строфой между ними возник поцелуй. Ах, да много ли надо-то было Ивану в одиночествах волчьих его, в его вое ночном над немеющей Волгой -- "спичка серная", да? Да конечно! Да просто -- чтоб баюкала сны, его сны в ярких пятнах отъявленного беспокойства.
  
   И сейчас вот, когда, тонущий, он оказался у борта линкора, его озарило -- ведь в недрах линкора, в подвале, где множительная аппаратура, куда вход посторонним заказан, там сейчас вот царевной в темнице тоскует Мария. Почему-то так именно чуял Иван, что Мария тоскует. И, смешавшись с толпою студентов, он ринулся в недро линкора и спустился в заветный подвал -- коридор полутёмный, низким сводом и рядами закрытых дверей уходящий куда-то в бездонное недро. Пахло чёрт знает чем -- пирожками какими-то, краской и кислой капустой. Он замер у двери с табличкой "Лаборатория множительной техники. Посторонним вход воспрещён!". И снова заухало сердце : "А если она не одна? А если придёт муж Марии -- он работает в этом же зданьи -- что будет? Что будет тогда? Что случится вдобавок ко всем моим бедам?"
  
   Но, преодолевая в себе эту жалкую дрожь, да, вот так вот, как утром, когда он орал "а пошли бы вы на-а..", когда чудом он спасся от носов и бород матерьяльной идеи, превратившись в комок волей преодолённого стона, Иван позвонил.
  
   За дверью послышался шорох -- полёт невесомых шагов. Дверь открылась : "О, Мария, Мария, Мария!" Она на Ивана смотрела с улыбкой, удивлённой и странной, которая страхом сменилась внезапным, и ладонь инстинктивно взлетела к губам : "А-ах! Ты -- белый... Ты -- белый, Иван!"
  
   "Да не красным же быть мне, Мария," -- пробормотал ей Иван, растерявшись.
  
   "Ах, да нет же, ты будто бы в пудре какой-то. Весь в какой-то муке... Нет, ей-Богу, как призрак!"
  
   "А-а-а! Мария, послушай, Мария, это вовсе не пудра. Это -- пыль. Это -- пыль матерьяльной идеи. Понимаешь, упали творцы..."
  
   Она на Ивана смотрела со всё возрастающим страхом : "К-какие творцы?"
  
   "Маркс, Энгельс и Ленин,"-- как некий пароль сказал Ваня, и, видя, как непонимание студит мариины очи, он в отчаяньи ей простонал : "Я... Я чудом ведь жив-то остался. Я... Я так счастлив, что вижу тебя. Я... Мария..."
  
   И засветилась желанная жалость, потеплели мариины очи, она спохватилась : "Ах, да что ж я! Да ты заходи... Хоть умойся, а то больно жутко уж так-то, ей-Богу."
  
   Она чуть не силой втащила его, умыла, усадила на стул.
  
   "Что с тобою, Иван? Успокойся. Может, чаю тебе? Хочешь чаю?"
  
   "Да, чаю... Это было бы здорово -- чаю," -- и Иван улыбнулся благодарной и жалкой улыбкой. Потом огляделся -- как здесь было тесно и глухо! Всё пространство почти занимала, громоздясь рычагами, машина для размноженья технической литературы, похожая на пыточный средневековый станок. Под потолком ногами прохожих мелькало окошко за частой решёткой. Стол, два стула и чайник -- темница, колодец, освещённый неоновой лампой. Место было запретное для посторонних -- чтобы не размножали чего-то ТАКОГО. В день по нескольку раз проверяла милиция даже Марию -- во-от какое ведь было запретное место. Но Иван успокоился здесь понемногу, притих. И Мария, усевшись напротив, взяла его руку в свою и спокойно и мягко спросила : "Что с тобою, Иван? Расскажи мне."
  
   Вдохновенная нежность и горькое счастье овладели мгновенно Иваном и, лелея в ладонях горящих мариину руку, он ей вдруг на едином дыхании начал говорить, говорить, говорить -- без единой запинки, как поэму с листа -- так читал он Марии всю свою непутёвую жизнь, небывалую горькую быль. Всю, всю -- с самого детства, с ехидны скандала за шкафом, с этих криков, от которых ему было некуда деться, и до юности бурной, до стихов -- этих ссор неизбежных с любовью и с миром, и до юности -- как погнали его отовсюду, учуяв неподвластность его притяженью земному, до юности, рухнувшей так безвременно и безвозвратно в провалы сероватых запутанных будней. Всё, всё, всё рассказал ей Иван -- вплоть до самых последних событий, про то даже, как надорвался с любовию этой, с женой молодою, про то, как напился, как дома его мордовали-орали, про то, как сегодняшним утром едва уцелел он -- чудом спасся от носов и бород матерьяльной идеи, про то, как прибило сюда его ветром осенним, потому что ему, как собаке, ну н-некуда деться. Вся эта исповедь происходила как бы в неком Вишнёвом Саду -- так и веяло духом жёлтых листьев опавших, духом беспомощности благородной и красоты, умирающей в лапах совсем охамевшего мира.
  
   "Ах, Ванечка, ах, не к добру это всё с барельефом. Так и чувствую я -- обязательно что-то случится," -- суетливо-заботливо пела Мария.
  
   Но он ее мягко прервал: "Прошу тебя, не говори опостылыми этими фразами страха! Лучше, знаешь, я тебе прочитаю стихи. Я их ночью писал тебе... Ночью -- из тягот немыслимой жизни. Это... Это про осень, Мария. Про тебя и про осень. Послушай :
  
  "...и на немые стогны града..."
  (А.С. Пушкин)
  
  Она, напившись допьяна
  Свинца из Волги,
  Тем за себя отмстит сполна,
  Что будет долгой.
  
  И, посрамив кумач труда
  Багрянцем сада,
  Она возляжет, господа,
  На стогнах града.
  
  И тут, конечно, все запьют --
  Такое время --
  Забудут пятилеток труд
  И жизни бремя
  
  И выпьют так -- на четвертак,
  На дармовщину --
  За "чтоб стоял", за просто так,
  За годовщину.
  
  И я как все -- я погребён
  На этих кухнях.
  И душит каждым чёрным днём
  Разлуки рухлядь.
  
  Как все, приму я -- полечусь
  От жизни яда.
  В бреду сгорая, полечу
  По стогнам града.
  
  Конечно, страшно, господа,
  Но, не сгори я,
  Я б не узнал тебя, звезда,
  Звезда, Мария.
  
  Я не узнал бы, жизнью сжат,
  Как губы губят,
  Голубят, нежат-ворожат,
  Казнят, голубят.
  
  Мне и лютейшие года --
  Как эйфория
  С тобою, ласточка, звезда ,
  Звезда, Мария.
  
  Твой свет высокий, голубой,
  Инопланетный
  В иную возвращает боль
  Из боли этой.
  
  Лет так на семьдесят назад,
  А может, ране --
  В вишнёвый сад, кромешный ад --
  На поле брани,
  
  Где раскалённый пулемёт
  Поставил драму,
  Где белой конницы полёт
  Навстречу Хаму.
  
  А это вовсе, господа,
  Не эйфория.
  Мария -- ласточка, звезда.
  Звезда, Мария...
  
   И когда утонули в колодце глубоком, в темнице, последние звуки иванова бреда, Мария взволнованно встала, шагнула к Ивану, что сидел перед нею на стуле, и прижала к себе его голову, как бы желая укрыть его, спрятать от тягот немыслимой жизни. И, в темноте лбом, губами и носом ощущая упругий мариин живот, Ваня начал освобождать её от... от всего, что носили в ненастья осенние российские женщины семидесятых.
  
   А потом... О как тро... О как тронула Ваню белизна этих бёдер озябших! Винтом соскочил он со стула -- припасть и согреть. Но движение слишком порывистым вышло, и, не удержав равновесия Ваня упал -- э-э, как бы это сказать -- под Марию... То есть, я попрошу извиненья за нудность в самый неподходящий момент, но важна здесь геометрия тел, так сказать, чтобы было понятно. То есть, если Мария стояла лицом, предположим, к востоку, то Иван простирался по полу в направленьи противоположном, так, что его голова помещалась как раз меж марииных пяток. И вот тут-то вдруг всё изменилось: Мария, такая... такая вся хрупкая, что так тронула Ваню беззащитностью бёдер озябших, вздымалась сейчас над пигмеем-Иваном, заслоняя собою весь мир. Миром было лишь то, что мог видеть Иван, а Иван видеть мог только ЭТО. ЭТО было -- как храм. ЭТО было, как небо -- розоватое, влажное, в облачке полупрозрачных волос на белоснежных атласных столбах вознесённое высоко-высоко над пигмеем -- над слабым Иваном. И лишь где-то на Западе, там, далеко-далеко, видел Ваня край неба -- сферический, матовый, посылающий тень, что скользила благоговейно и нежно, и вечно к розоватому небу -- видел он ягодиц полусферы.
  
   Всем своим существом возжелал Иван неба, хоть оно и пугало Ивана величьем, и медленно стал подниматься к нему, держась за атлас белоснежных столбов. И -- о чудо! -- чем выше Иван поднимался, тем он становился всё больше, а небо -- всё меньше и меньше. Вот оно уже с розу. Вот оно уже вовсе с бутон, чуть раскрывшийся, влажный. Вот вплотную оно промелькнуло, коснувшись ивановых губ и оставив на них привкус солоноватый небесных своих лепестков, и исчезло внизу. И, восстав надо всем, уже сверху увидел Иван ягодиц полусферы и почувствовал : нет, он уже не пигмей, а титан, что ладонями мощными держит полусферы упругие нежные неба. И, почуяв в себе эту силу - неудержимую дикую силу титана -- он с торжествующим кличем победным пронзил розоватое влажное небо.
  
   Мария упала локтями на стол, а волна её тёмных тяжёлых волос шелковистым прибоем набегала на стол и опять убегала в такт безумным движеньям Ивана. И крик её слился с ивановым криком.
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com М.Боталова "Императорская академия 2. Путь хаоса"(Любовное фэнтези) А.Светлый "Сфера: эпоха империй"(ЛитРПГ) Т.Мух "Падальщик 2. Сотрясая Основы"(Боевая фантастика) Ю.Резник "Семь"(Киберпанк) И.Иванова "Большие ожидания"(Научная фантастика) В.Бец "Забирая жизни"(Постапокалипсис) Т.Ильясов "Знамение. Вертиго"(Постапокалипсис) А.Найт "Наперегонки со смертью"(Боевик) М.Атаманов "Искажающие Реальность-7"(ЛитРПГ) Т.Мух "Падальщик 4. Единство"(Боевая фантастика)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Колечко для наследницы", Т.Пикулина, С.Пикулина "Семь миров.Импульс", С.Лысак "Наследник Барбароссы"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"