Эсаул Георгий: другие произведения.

Рабочий

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Новинки на КНИГОМАН!


Peклaмa:


 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Производственная тема не умерла, она высвечивает человека у станка, в трудовых буднях с обязательным обращением к эстетическому наслаждению.

  Эсаул Георгий
  
  
  
  
  
  РАБОЧИЙЪ
  
  
  
  
  Москва
  2014
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  ОХУ-ын хууль тогтоомжоор хамгаалагдсан хэвлэгдсэн утга зохиолын ажилд зохиогчийн эрх
  Awọn aṣẹ fun atejade ìwé kiko ise ni idaabobo nipasẹ awọn ofin ti awọn Russian Federation
  Ауторска права за обЌав ене к®ижевно дело зашти·ено законодавством Руске ФедерациЌе
  Авторские права на опубликованное литературное произведение охраняются законодательством Российской Федерации
  
  
  РАБОЧИЙЪ: Литературно-художественное издание.
  
  
  
  
  
  љ Эсаул Георгий, 2014
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  НА АВТОБУСНОЙ ОСТАНОВКЕ, ВО КАК
  
  Лёха ждал двести восьмой автобус, пришел по расписания к шести сорока пяти, а автобуса нет - так банщик по расписанию намыливает клиенток.
  В шесть сорок пять Лёха успевает к началу смены на заводе, своей смены, даже с гаком время остается, как у балерины перед выступлением.
  По телевизору Лёха видел, как балерины готовятся к выступлению: натягивают чулки, пудрят носы, подводят глаза, особенное внимание уделяют глазам и бровям, потому что сисек и писек у балерин нет, ну, может быть, письки и есть, где-то спрятаны под панталонами, а сисек - точно нет, только грудные мышцы, как у пловцов.
  "Балерины малюют лицо, рисуют его: брови, глаза, тонкие губы, и губы у балерин под стать отсутствующим сиськам, словно природа всё стерла с лица нарочно, а балерина компенсирует пустоту лица, будто угольщица, или Донбасский рабочий.
  Рабочий уголь добывает, а балерина пляшет для него - врут все газеты и телевидение, потому что балерина пляшет ради себя и денег, для богатых клиентов и знатных женихов пляшет, а с рабочих еще и деньги берет за пляски.
  Встала бы на место рабочего у токарно-фрезерного станка, или в шахту в бадье её опустили бы, как Василису Прекрасную в колодец Тахура, вот там бы и сплясала.
  Когда Сталин всех сажал, то, наверняка, и балерин в лагеря ссылал до кучи - любил товарищ Сталин балерин, но неугодных или надоевших ссылал - так вышвыривают паршивую кошку во двор.
  За что вышвыривал балерин на мороз в лагеря, к голодным собакам и татуированным вертухаям?
  За надоевшие танцы с подниманием ноги выше головы?
  За грубость и нечуткость в постели?
  За политические интриги с американскими и английскими шпионами в клетчатых штанах?
  Что делала худая балерина на Севере, на лесоповале, где лес ногами валят?
  Танцевала? Вот тебе и танцы в бараке около параши, особенно, когда без сисек.
  Пусть танцуют, лишь бы мои деньги не брали, а так еще за свои выступления требуют денег, словно поднимание ноги для Родины дороже, чем резьба на прутке.
  Я на автобусной остановке сейчас мерзну, а балерина, возможно, мимо меня на официальной машине Большого Театра от любовника едет и поет в автомобиле, готовится к киноконцертной деятельности.
  Балерины от своих любовников получают БМВ, потому что БМВ официально признана машиной балерин Большого Театра, а балероны на кутасе скачут у любовников - ХА-ХА-ХА-ХА!
  Автобус в шесть сорок пять не пришел, зараза, наверно, балерин развозит по странам Африки и Азии.
  Если в шесть пятьдесят семь не подойдет, то мне уже в напряг время, на проходной побегу, иначе опоздаю, как на поезд.
  Не велика беда, но, если встал вовремя, то из-за балеринского автобуса опаздывать - неправильно и обидно, словно я шел на свадьбу, а мне балерина дорогу перебежала в коротких панталонах и затем вылила на голову ушат с помоями из столовой Большого Театра.
  В фильмах показывают, как из ведра помои выливают на голову - а каково, это на самом деле? Неприятно? Больно?
  Во всем балерины виноваты - деньги требуют, за мои деньги по любовникам катаются, а в автопарке не хватает бензина, в стране нет нефти, и всё из-за балерин, потому что: сцену им подогрей, одежду новую подари, ботинки танцевальные сшей, румяна и белила для макияжа предоставь бесплатно, ресторан для их удовлетворения открой, бесплатную медицинскую помощь дай-дай.
  Тьфу! Безобразие, и из-за этого безобразия я без курева, потому что вчера не купил, а сегодня последнюю в туалете скурил, будто три года голодал на Сахалине.
  Я вам не обезьяна на веревочке, чтобы без курева ждал автобуса, который по расписанию не ходит - подлец его шофер в рваном ватнике, похожем на шкуру змеи.
  Балерины корчатся на сцене в костюме лебедя, а в цирке циркачки змеей шелестят.
  Курят, пьют, здоровье не берегут, поэтому на арене или на сцене тяжело дышат, а по вечерам и по утрам - клизма.
  Клизма для балерин и циркачек - обязательна, потому что выкидывает лишние килограммы: вечером - перед рестораном клизма освобождает место в желудке, а утром - вымывает ночной пир - так соловей прочищает глотку песней.
  Почему я плохо думаю о деятельности балерин, будто они враги рабочему человеку, враги без татуировок, на БМВ?
  Может быть, балерины даны нам для равновесия, для компенсации токарно-фрезерного дела?
  Сейчас я думал о балеринах, ругал их за тунеядство, за безалаберность, за неправильный образ жизни, ругал, поэтому не замечал холода и табачного голодания.
  Балерины отвлекли меня, спасли миллиарды нервных клеток, которые восстанавливаются спиртом - так богач Рокфеллер восстанавливает богатства за счет негров Алабамы.
  Но где же балерины и остальные труженики большого города с канализацией, по объему превышающей течение реки Волга.
  В Астрахани Волга, и в Москве - Волга, но канализационная Волга из дерьма, рвоты и мочи.
  Над всем: над Волгой, над канализацией Москвы с дигерами кружат балерины в белых тапочках, белых платьях и в панталонах, что так невыгодно обтягивают маленькие крепкие ноги.
  Артист Райкин потешался над рабочим человеком, иронизировал, будто я, слесарь, не понимаю иронии, говорил со сцены, что балерину надо привязать ногой к динамо-машине, пусть ногой крутит электричество стране.
  Что плохого в том, если балерина с пользой прокрутится, а не в постели американского владельца супермаркета.
  В постели балерина тоже пользу России приносит, снимает с богатого деньги, и пускает их в оборот нашей страны - крутит динамо-машину, а из неё не электричество, а доллары летят.
  Хороший народ балерины, но не по моим деньгам и не возьмет балерина от меня сигаретку, потому что я Яву курю, а она - длинные сигариллы, как член у гориллы, тоже коричневый и с красным на конце.
  Тьфу, гадость, слышали бы мужики мои мысли о гориллах, опустили бы меня у станка, как бабу в прорубь бы бросили без трусов.
  Рабочая честь, порядок... - Лёха, пригляделся, щелкнул пальцами от радости: - О! Бычок, чинарик, окурок, почти целый, словно песня о пионерских кострах.
  Костры горели, пионеры у костров пели, а потом через костры прыгали белорусские парубки и дивчины, любовь у костра делали.
  Семь ноль три, и второй по расписанию двести восьмой не пошел, будто в берлогу упал.
  На дороге сибирские медведи на радость цыганам с балалайками и американцам вырыли берлоги, и в берлоги падают мои двести восьмые автобусы, а легковые автомобили богачей объезжают берлогу по могилам Перовского кладбища.
  Упал в берлогу - сломал ногу.
  Почему народ к остановке не подходит, с одной стороны - мне привольно, чем со старухами толкаться и нюхать их после утренней ихней каши, похожей на блевотину пацана.
  Почему старухи завтракают кашей с творогом, словно поджигают в себе склад с бочками с сероводородом?
  Животы у старух пучит, бабки изливают кашу на соседей по автобусу и по автобусной остановке, словно ходили в школу, затем в институты и техникумы, затем - в Собес только для каши и упреков.
  Очень нехорошие дела творятся в желудках старух после творога и каши - гуманитарной помощи пенсионерам.
  Собак лучше бы кушали и кошек, чем каши и сигареты.
  Сигареты едят и мочу свою пьют с лицом на Восток - якобы жеваный табак и моча помогают при запорах, все равно, что птица чайка поможет "Титанику".
  Нет народа - мне проще, никто не осудит, что я поднял окурок, как опустился на дно городской канализации, - Лёха присел, быстро схватил окурок, вытер его о штанину, внимательно осмотрел фильтр: - "Ротманс", баба курила, по помаде на фильтре вижу, как Шерлок Холмс читал по следам биографию своей матери.
  Курить - здоровью вредить!
  Молодая, или старая баба курила, словно в себя запал вставила?
  Наверно, молодая, потому что старые берегут себя - так старая кляча не потянет воз с картошкой.
  Не подцеплю ли с окурка дурную женскую заразу: СПИД, сифилис, триппер, молочницу?
  Мужчины молочницей болеют, как звери? - на всякий случай Лёха опалил кончик фильтра огнем зажигалки - по давнему детскому поверью убивал микробов, сифилис, триппер, СПИД и молочницу. Когда кончик фильтра почернел, словно негр в Донецкой угольной шахте, Лёха вставил его в рот, закурил, с удовольствием затянулся - так перед смертью старый зэк пьёт чифирь. - Халява! Бесплатно курю и ни у кого не клянчил сигаретку, а бомжи и малолетки попрошайничают, потому что нет в них нашей, Социалистической, смекалки.
  Окурок - знатный, баба перед автобусом выкинула закурила, а тут автобус выскочил, как рояль из кустов.
  Баба не пожадничал, не затушила окурок пальцами, а смело щелчком отшвырнула, словно свою Судьбу откинула на нары.
  Богатая баба, кто знает - может быть, - балерина из Большого Театра.
  Вчера закружило её, пошла в кабак с деньжистым иностранцем с прыщами на ягодицах, а в кабаке иностранец признался, что он - импотент, или - голубой, а балерину снял ради интереса - так папуас гадает на внутренностях слона.
  Отужинали, а балерина потребовала продолжение банкета, потому что не имеет права уйти из ресторана раньше времени - подружки засмеют, скажут - "Не заинтересовала ты мужичка, значит - бесперспективная, как консервная банка из-под горошка!"
  Во как!
  Хахаль ейный ушел баю-баюшки, а балерина сняла себе официанта, за свои деньги сняла и поехала к нему на хату в общежитие метростроя на "Выхино", будь оно вовек благословенно, как сказал Есенин.
  Есенина убили, а его похвала "Выхино" помогла балерине выйти из щекотливой ситуации - так опытный мастер вместо нового резца ставит старый.
  Утром балерина обнаружила себя в тухлой постели, в нищей съемной квартире, вот и рванула на автобусную остановку, словно за ней бежали все продюссеры Мира с Нобелевскими лауреатами.
  На остановке - либо автобус подошел, либо тачку поймала - балерины - богатые - об окурке не подумала, вышвырнула с гневом, как бывшего ухажера, и - ту-ту на полусогнутых ногах враскаряку в Большой театр на репетицию.
  Во как!"
  Лёха докурил чинарик до фильтра, сидел долго, ждал автобуса, а автобус не пришел, словно ему прокололи шины рэкетиры из Казани.
  
  
  В КУРИЛКЕ, ВО КАК
  
  В рабочий полдень Лёха зашел в курилку, пожал руку товарищам, кого не видел, бросил пару шуток стандартных, получил в ответ дюжину еще более стандартных, выбил из пачки сигарету "Ява", прикурил от зажигалки Михи и присел на обшарпанный стул, словно в театре.
  На старом диване сидели: Миха, Колян и Ванёк, а рядом с ними - баба, новенькая, но уже потрепанная жизнью, как иномарка в хорошем состоянии гаражного хранения.
  Баба курила приму, хохотала шуткам мужиков, размахивала руками, вела себя свободно, словно только что получила должность генерального директора завода.
  - Настюха у нас, новенькая, учетчица-налетчица. Только срок отмотала, и сразу - на завод, в трудовую исправительную команду. - Миха затушил сигаретку о подошву, аккуратно вставил за ухо - на следующий перекур: - Мы пойдем по маленькой трахнем, Лёха, - Миха подмигнул Лёхе, и все в курилке понимающе засмеялись - так смеется после получки бухгалтер завода Антон Семенович.
  - Я сегодня не пью, разве, что после смены-измены, - Лёха предупредил следующий вопрос Михи - пойдет ли Лёха с ними по маленькой чарочке водки или вина - так ходят на реку гуси в надежде, что поймают карася. - Таблетки принимаю от кашля, аллергенные, от них задница чешется и на лобке сыпь, как у сифилитика.
  Если не пью - то ни сыпи, ни чесотки, а как выпью - так жуть, будто Белоснежка и семь гномов у меня орудуют.
  - Я тоже сегодня не пью, - Настюха ответила, хотя её и не спрашивали, словно большой грудью на танк шла. - Голос у меня; в певицы пойду, а от водки голос садится, как вошь на длинный волос.
  - А от курева не садится голос у баб? - Лёха удивился, достал из кармана складной стаканчик, дунул в него - так саксофонист прочищает саксофон перед игрой на похоронах.
  - Чё? А это? Ерунда на постном масле! - Настюха махнула рукой, словно прогоняла вопрос-моль.
  - Во как! - Лёха с благодушием курил, следил за разговором, стряхивал пепел в плевательницу, словно убирал черный Магнитогорский снег.
  - Тогда всё путём! Лады! - Колян первый вышел из курилки, а Лёха подумал: "Пили бы здесь, как в столовой.
  Куда пошли? Зачем пошли?"
  - Фифти-фифти! Пуки-пуки, - Ванёк засмеялся и с Михой ушли, словно на разведку в немецко-германские поля.
  Лёха и Настюха остались вдвоем, словно на смотринах: ладная баба, лет тридцати с небольшим, грудастая, стройная, наверно от голода в тюрьме, с короткой стрижкой и нахальным взглядом терьера.
  - Сидела, значит? - Лёха закинул ногу за ногу, пускал кольца, следил, как кольцо прошло в кольцо - высший пилотаж.
  - Ага! За пьяную драку! - Настюха не робела, отвечала ровно, но не как на допросе, а, словно в ресторан зашла по случаю получки.
  - Во как! - Лёха прикурил от папироски следующую, но Настюхе не предложил: захочет баба - сама попросит закурить, или она только свои смолит, как паровоз братьев Черепановых.
  Настюха докурила, выбросила чинарик, но не уходила из курилки - привольно ей здесь, не то, что в тюремном бараке, похожем на просроченную колбасу.
  Распирало девушку, разговора хотела, потому что разговор новый, вольный, словно ветер в Караганде.
  - Ко мне вертухай на киче клеился, немолодой, но и не старый, пень-пнем! - Настюха смотрела на левое плечо Лёхи, будто черта на нём искала. Голос у девушки молодой, но с хрипотцой, что так модно в ресторанах Праги: - Я ему не дала - нафига мне он сдался, с коростой под носом и деревенскими манерами старого петуха.
  Я артисткой стану, знаменитой, звездой, а вертухай - кто, он, вша поднарная?
  Обезьяна он - нищая без перспектив, без продюсерского таланта, без связей в столице, где каждый шаг отслеживается видеокамерами и шпионами грузинских барсеточников.
  Вертухай бесплатно бабу захотел, денег ему жаль на бухло и на кабак, а тут - женщины под боком, в ватниках и сапогах, словно мы не бабы, а - кони, ну, которые в сапогах кони.
  Если бы мне кум своё покровительство предложил, старый импотент, то куму я бы не отказала, под кума бы легла, потому что у него и связи, и положение, и карцеры с холодными стенами.
  Свою бабу, жену, кум в карцер не бросит, и лохмачам не отдаст на растерзание, а чужую бабу - нате, пожалуйста, наше вам с кисточкой, папуас.
  Интересный мужчина кум, а вертухай - чмо поганое, даже ухаживать не научился, сразу в койку баб тянет, словно на рыбалку вышел.
  Я ему отвечаю отказом, но лицо глиной и сажей не намазывала - так намазывали белорусские девки перед приходом немцев, боялись, что немцы снасильничают.
  "Петя, Петенька, ты наш, - я на всякий случай вертухая потрепала по подбородку - вдруг, выстрелит в меня из ревности, - Ты, разумеется, всех баб на зоне своими считаешь - так цыплят считают на птицефабрике.
  Впрочем, на пику я не лезу, а ты не знаешь всей сущность моего дела, словно три года в школу ходил, а потом гусей пас.
  Я не виню тебя в умышленном насилии над личностью, и никогда не обвиню, но мне не по понятиям под тебя ложиться - так Королева не ляжет с конюхом.
  После тюрьмы я стану певицей; завод - взлётная площадка для певиц, потому что после смены - кабак, а в кабаке богатые дядьки-покровители, всем девушкам деньги дают на раскрутку голоса.
  Я - звезда эстрады: цветы, поклонники, Максим Галкин, "Мерседес" эска правительственного класса - в нем премьер-министр ездит, как на дородном жеребце.
  Я на сцене, а тут приходит мне малява с предъявой, или просто - дурное письмо, что я на зоне с вертухаем спала, с нищим, дурным, бесперспективным, как пересохшая река в Ашхабаде.
  Мои акции на эстраде сразу упадут, как падает у импотента.
  Вольно, если я сама на себя тебя напустила, и не в обиде, как обиженный петух.
  Например, выпила водки, запила чифирем и легла под тебя по недоразумению, в недосмотре - так делопроизводитель обвиняет себя в нерасторопности и неумении перекладывать бумаги с одного конца стола на другой.
  По своей воле - не вышло бы между нами распри, черная кошка не пробежала бы и даже без ссоры, во взаимном согласии, без оскорблений и уязвленного самолюбия молодой перспективной певицы, что не носит нижнего белья.
  Я, может быть, и внимания не обратила на твои дурные манеры, но как подумаю о будущем на эстраде, так у меня матка ниже колена опускается, словно я гирю в себя засунула.
  Мнительность и моя неправда здесь ни при чем, хотя ты в досаде, оскорбленный моими грубостями и отказом, не упустил бы случая и начал бы надо мной дело по строганию бревна.
  Все это покажется посторонним бабам в бараке не совсем благородным - так кошка ощипывает курицу.
  От меня ты подцепил бы дурную болезнь, хотя я прошла медосмотр, но на зоне, когда девушка спит с другой девушкой - всякие микробы между нами пробегают на зеленый свет.
  Без оправданий, без гнева и раздраженного самолюбия, то есть - типа, мы все благородные, в Монте-Карло пальцы веером под юбки графиням и Принцессам засовываем, но есть же в твоей душе тупого непроглядного крестьянина естественное брюквенное начало, человеческое, а слухи о том, что ты козу эбал, и дочь козы эбал - кто в это поверит, если не пойдет по этому потешному поводу реклама в газетах и на телевидении?
  Главное в жизни, Петя: что я сделаю после кичи, и как ты пойдешь по жизни до пенсии, где тебя встретит смерть с косой.
  Я бы приняла от тебя деньги за секс, но ты не дашь, а я тебе подарю микроба.
  Прибавим к нашему положению щекотливое положение, когда в бараке обнаружили стойбище вшей, так ты швырнешь меня на пол и затопчешь сапогами на три размера больше положенного".
  Я сказала всё это вертухаю, и он от меня отстал - так отлетает березовый лист с ягодицы банщика деда Махмуда. - Настюха многозначительно посмотрела в глаза Лёхи, подмигнула ему, словно продавала яблоки и замолчала.
  Лёха тоже молчал, курил, думал, смотрел в глаза Настюхи, искал в них Правду.
  Он докурил, поднялся со стула (стул неподобающе скрипнул, издал дурной звук).
  Лёха потянулся, зевнул:
  - Во как!
  
  
  НАПИЛЬНИК, ВО КАК
  
  С утра в голове плясали балерины, бегали коты по сухому тростнику, а во рту - туалет и балеринам и котам.
  Лёха с трудом держался на ногах после вчерашнего, переживал в очередной раз, что губит здоровье, ругал себя, обещал, что теперь - только в меру алкоголь и сигареты, похожие по яду на гадюк.
  За переживаниями Лёха уронил напильник на холодный бетон заводского пола - так девушка роняет честь до свадьбы.
  - Во как! - Лёха смотрел на напильник, но не поднимал его - тяжело в голове, на душе и во всех членах, словно мумию ночью делал сам из себя.
  Мимо проходил Степаныч с ведром в левой руке и щеткой-сметкой в правой - регулировщик движения на производстве:
  - Тяжело, Лёха?
  - Ага! - Лёха наклонился к станине, опирался, словно любимую девушку вытащил из болота.
  "Почему Степаныч не поднял мой напильник, - разве это трудно, когда коллега коллеге помогает на заводе - так моравские братья помогали друг другу, и младогегельянцы помогали, не знаю кто они, но слово смешное, как и Копенгаген.
  Если бы мимо проходил могильщик с Востряковского или Островецкого кладбища, то могильщик поднял бы мой напильник, потому что могильщики знают цену вещам и людям - на произвол судьбы не бросят ни напильник, ни человека в гробу.
  Спортсмен прыгун с шестом тоже поднял бы напильник и сунул мне в руки, потому что спортсмены - бедовые ребята, особенно - с шестом; привыкли к шесту, каждый раз его поднимают, оттого и напильник подняли бы.
  Балерина, вот балерина - другой человек, не подняла бы мне напильник, потому что балерины - гордые, как чайки, им, балеринам, только деньги подавай и зеленые БМВ,
  Почему зеленые, словно трава в Белоруссии?
  Потому что балерины, по определению, сами зеленые, неопытные в жизни.
  Балерина по глупости подумала бы, что я нарочно швырнул напильник на пол, чтобы она подняла, а юбка на ней задралась бы, и я на панталоны якобы посмотрел.
  Не нужны мне панталоны балерины, ничего они не стоят для рабочего человека, потому что рабочему человеку нужны рыбалка, грибы, отдых в рабочий полдень, рука товарища, а не панталоны балерины.
  Балерины, они - врушки, словно три года проходили азбуку в первом классе Новгородской школы искусств.
  Балерина меня обвинит, если я попрошу, чтобы напильник подняла и вложила мне в руки, словно грамоту берестяную Царь вручает гонцу.
  Балерина скажет, что, пока она поднимает напильник, я сбегаю в раздевалку, или в машину балерины, и украду её деньги - так подумает балерина, потому что совесть потеряла в балетном училище, где нетрудовой пот.
  Хиханьки им да хаханьки, а работа стоит, и пусть балерина будет уверена в совершенном моём почтении к напильнику, но не к ней, оттого, что она меня полагает человеком нечестным, из-за того, что в ресторан "Максим" не приглашу, но деньги её украду.
  Балерина думает, что украду, а я не украду, потому что, если от станка отойду, то упаду, как Геракл, который потерял связь с матерью Землей.
  Дурное подумает обо мне балерина, потому что я - рабочий человек с ржавыми мозолями на руках, а, если бы я управлял банком, или продавал бы свои пароходы, то балерина не оболгала бы меня из-за напильника, оттого, что полагает богачей честными людьми, словно у каждого богача в штанах докторская колбаса.
  Сейчас найду балерину и объявлю ей в рабочий полдень, что её мысли о том, что я украду деньги - необоснованны, и пусть она со своим иском катится в колхоз, там балерину обоснуют по первое и тридцать первое число.
  Благородные они, в белых тапочках, меня обвиняют в воровстве, а сами по карманам богачей шарят, когда богач шампанское пьет в ватерклозете на своей яхте. - Лёха снова посмотрел на напильник на полу, скукоженный, словно его убили в доменной печи. - Где балерины в тапочках и юбках выше ягодиц?
  Вот то-то и оно, то-то и оно!
  Не приехали к нам балерины, не дают бесплатные концерты, не поднимают напильники, потому что - гордые, по Государственным Думам заседают с пивом и пляшут голые на столах в думских кулуарах и столовых.
  Кулуар - надо же придумали: будуар, кулуар, это для балерин только, а для нас - раздевалка и курилка, где Настюха рассказывает о вертухаях и шконках со вшами.
  Что же со мной жизнь сделала, если балерина для меня напильник не поднимет, потому что к нам на завод не приедет в розовом БМВ?
  Пойду и объявлю директору завода и главному бухгалтеру, что незаконно, когда в рабочий полдень балерины к нам не едут, словно мы их заколдовали в избушке Бабы Яги.
  У балерин тоже рабочий полдень: они к нам, а мы к ним в театр на сцену с напильниками, потому что - реквизит.
  Но не у всех напильники, я, например, свой не возьму, потому что он упал, свалился незаконно, и никто его не поднимает, потому что напильник мой.
  Не заслужил я несправедливости, потому что всегда осмотрителен и у балерин по гримеркам не крал, оттого, что не знаю, что у них драгоценное, а что - безделушки, пшик, реквизит.
  Положительно не обворовал бы балерину, потому что все богатства принадлежат народу: зачем бы я у себя крал, когда всё моё, даже напильник, что обиделся на меня, а я у него не попрошу прощения, потому что он - неодушевленный".
   Лёха перевел взгляд с патрона на напильник, долго смотрел, и напильник расплылся в прыгающем зрении, падал далеко в детство, когда Лёха, еще молодой, неопытный, потому что - пацан, затачивал напильник на бордюрном камне.
  Старший товарищ Пудила - кличка у него - Пуд, но звали его - Пудила, вернулся из тюрьмы, отмотал срок, много пил и также много поучал всех, словно ходил в тюрьму не за наколками, а за мудростью Чингисхана.
  Пудила рассказывал, что порядочные люди в тюрьме изготавливают заточки - затачивают напильники до острого края.
  Заточка легко входит в лёгкие, как штык-нож от Калаша.
  С заточками связаны почти все легенды тюремной жизни - так старик на старости лет вспоминает, что не полюбил быка, когда имел возможность и желание.
  Пудила учил, что напильник затачивают на камнях - долго затачивают, хоть год, хоть - два: в тюрьме времени хватает, как на часовом заводе.
  Чем дольше зэк работает над заточкой, тем больше души в неё вкладывает, а душа в заточку - обязательный компонент, без которого заточка не войдет в горло врага.
  Лёха послушал Пудилу, потому что Пудила - старший товарищ, и затачивал на бордюрном камне заточку - два дня затачивал, будто подрядился на уборку картофеля в совхоз.
  Заточка рушила камень, портила бордюр, но душа Лёхи в неё не переходила, слишком тяжелая сталь, закаленная, Советская - врагу бы в лоб эту заточку, а не в рукав товарищу.
  Лёха плюнул на труд, выкинул напильник, отрекся от заточки - так Царь отрекается от Царицы с бородавкой на носу.
  Пудила журил Лёху, ставил ему на вид, говорил, что не по понятиям Лёха отрекся от заточки, неудовлетворительно себя ведет.
  Лёха слушал Пудилу, верил в его искренность, смотрел на дырки в его ботинках и отвечал, что ещё не все решено, что у пацанов не только один путь- к заточкам, но ещё и интересы в высших сферах - девушки, а, если признаться открыто и публично, без хитростей, то девушки дороже заточки, потому что без заточки зэк - просто человек, а без девушки зэк вызывает подозрение, словно его опустили в корзине в парашу.
  Пудила не соглашался с Лёхой, но пацаны вскладчину купили Пудиле водки, а себе - пиво, что равнозначно подписанию мирного договора безо всяких европейских хитростей и азиатских оговорок на погоду и нашествие колорадского жука.
  Когда выпили, то обратили внимание на Женьку Красовскую: она уже долго стояла молча, держала в руках бидончик с квасом - доступная и недоступная девушка.
  Пудила, как увидел Женьку, так вздрогнул от негодования, обвинил её, что она подслушивает и не по теме на одной хате с пацанами, хотя хата - лужайка перед домом.
  Женька от наглого обвинения и поведения Пудилы потухла, словно он плеснул в лицо серной кислотой.
  Девушка пожевала нижнюю губу и ответила Пудиле с той нежностью в голосе, с которой оскорблённая честь требует справедливости в Гаагском суде:
  - Гм! Ты слишком много выпил, Пудила, но не предложил даме, а я бы взамен угостила вас квасом.
  К твоему оскорблению присоединяется и высокий стиль, грубая манера, с которой ты не рассмотрел меня целиком, не увидел во мне девушку, вероятно, давал друзьям возможность понять, что заточка для тебя дороже жизни, а это - фамильярность, и она не ответит на все вопросы, которые перед тобой поставит жизнь.
  Я до ненависти не люблю тех парней, которые меня не любят, и все силы отдаю на то, чтобы победила ненависть, пусть даже, через любовь в стогу сена.
  Не воображай, Пудила, что ты сейчас меня проучишь, потому что я - девушка, и у меня нет мошонки между ног.
  Зато у меня две собаки, волкодавы, и они ждут дома, в будке моего сигнала - Фас!
  Впрочем, в детской комнате милиции тебе многое посоветуют, что отчасти решит твои нигерийские, потому что не заметил, что у меня душа белая, проблемы.
  Женька Красовская пошла, но по-девичьи не могла уйти просто так, без последнего слова, а последнее слова девушки не всегда - слово, а, иногда - дело.
  Женька наклонилась, поправила тапочек, но наклонилась нарочно низко и с вывертом ягодиц, чтобы платье подлетело на миг и оголило ягодицы, белые, нетронутые летним Солнцем, потому что спрятаны под тряпками - так Луна прячется за тучку.
  Пудила засмеялся, захохотал, хлопал ладонями себя по ляжкам, выбивал тюремную пыль:
  "Может быть, я слишком груб по фене, но Женька опозорилась!
  Она говорила, мы её слушали, развесили уши, а, когда она гордая своей речью, пошла, то нечаянно показала нам голый зад, наверно, потому голый, что не надела на него трусы, а трусы мокнут в корыте.
  Обсикаюсь от смеха, всем расскажу, пацаны, что Женька Красовская забыла трусы дома!
  ХА-ХА-ХА-ХА-ХА!"
  Лёха тогда тоже смеялся над незадачливой невезучей Женькой - надо же, трусы забыла.
  О заточке уже не думали, Пудила подобрел, расплавился от водки.
  На следующий день пацаны о Женьке Красовской, которая забыла дома трусы, рассказали хохму другим пацанам и девкам, словно награждали золотыми деньгами себя и слушателей.
  Прошло лето, ушло вместе с мыслью о заточке и с трусами Женьки Красовской.
  Иногда ночами Лёха вспоминал под шум листьев яблоневого сада встречу с Красовской, и смутное, неясное мужское подозрение вставало в мозжечке колом:
  "Добрейший ли Пудила, когда говорил о заточках?
  Что человек решает сам, а что за него решают другие?
  Думала ли Женька Красовская о своём Бущудем, когда без трусов поправляла тапочку на смех пацанам?
  Может быть, трусы у неё были, но - тонкие, стринги, незаметные сзади, потому что полоска входила между ягодиц?
  Если - стринги, то смысл заточки терялся, как уходили симпатии к Пудиле и к фиолетовому крепкому вину".
  Лёха у станка вспомнил Женьку Красовскую без трусов, или в стрингах, Пудилу, напильник - где они все?
  На кладбище домашних животных, на свалке?
  И в чьих никотиновых легких застряла заточка Пудилы?
  Женька Красовская вышла замуж за генерала или дома учит математику по Мордковичу, до сих пор учит, потому что человек счастлив до сентиментальности, когда открывает книгу, а в книге - непонятные формулы.
  Напильник под ногами после воспоминаний Лёхи о детстве не приблизился, не прыгнул на станину или в карман, словно раньше жил железной жизнью, а теперь умер.
  Где сейчас изготавливают напильники? В Китае или на подпольном Челябинском заводе заточек имени Леньки Пантелеева?
  Лёха вспомнил, что индусы долго всматриваются в свой пупок, пока не заметят вокруг него сияние звезд.
  Может быть, если смотреть на напильник, то он воспарит, взлетит, словно ведьма в повести Гоголя "Вий?
  Взлетит, полетит, испугает балерину, что приехала, несмотря на запрет любовника, и танцует среди станков "Лебединое озеро"?
  Лёха глядел на напильник до рези в глазах, до боли в переносице - так учитель разглядывает синяк под глазом отличницы.
  Напильник терял очертания, иногда, кажется, поднимался над бетоном пола, но Лёха промаргивался, и напильник возвращался на свое место, иллюзия, обман, привидение напильника.
  Он, даже, словно обрел глаза, уши и клыки, подмигнул Лёхе, и Лёха мотнул головой, отчего лес и звери в голове взбунтовались ураганом и чумой.
  Лёха плюнул на напильник, но попал себе на ботинок, словно косой снайпер инвалид по зрению стрелял по Президенту США.
  - Во как!
  
  
  В АВТОБУСЕ, ВО КАК
  
  Лёха опоздал на автобус на шесть сорок пять на три минуты, пришел в шесть сорок восемь.
  "Золушка тоже опоздала, но все равно вышла замуж за Принца.
  Следующий в шесть пятьдесят семь, не опоздаю на завод, приду впритык, как в спину штык.
  Где я потерял три минуты, словно пропил их в шалмане на Курском вокзале?
  Когда кошелек искал - так почему вчера не проверил, не положил в карман? или, когда Антоныч у меня сигаретку стрельнул, стрелец, а по гороскопу - козел, наверно.
  До "Дикси" три минуты ходу, а он попрошайничает, словно не сосед, а - Манька на большой дороге.
  Антоныч из себя хитреца-мудреца корчит, а на сигаретах экономит".
  Лёха озлоблялся, но, вдруг, как бультерьер из спальни французского министра-капиталиста, появился двести восьмой - нежданный, но радость несущий, зеленый с белым и чистым светом фар.
  Автобус шел прицепом за шесть сорок пятым и до шесть пятьдесят семь, поэтому почти пустой - три человека не в счет, потому что люди начинаются от роты.
  Лёха пролез под турникет - у рабочего человека нет денег на проезд в общественном транспорте, а у балерин денег много, и у депутатов много, но ни балерины, ни депутаты в автобусах и троллейбусах не поедут, потому что - депутата не переизберут на другой срок, если он в автобусе на работу поехал, а балерину не возьмет замуж американский миллионер с фермы, где у свинюшек розовые пятачки: не правильно, если балерина в белых панталонах, плясальной косынке и пачке в автобусе толкается.
  Лёха подумал и сел на переднее место - для инвалидов и матерей с детьми, словно менял правила жизни.
  "Кто из ребенка вырастет: враг народа?
  Из инвалида никто не вырастет, и пользы от инвалидов Государству нет, только - расходы на ненужного человека, у которого нос на боку.
  Мерси боку!
  С этого момента лучшие места в автобусе - для рабочих, тружеников села и городской интеллигенции с потертыми портфелями и очками минус сто!"
  Лёха наслаждался видом - смотрел на дорогу, мысленно помогал водителю в нелегком деле вождения автобуса с инвалидами: водитель - еще не рабочий, но уже не интеллигент и не балерина.
  Две остановки никто в автобус не заходил, а на третьей вошла тётка - не тетка, баба - не баба: толстая женщина, или девушка с красным лицом, короткими крашеными в белую солому волосами и вислыми щеками.
  Женщина недолго думала, присела напротив Лёхи - передние и задние места - друг против друга, чтобы пассажиры смотрели в глаза и выбирали между службой на флоте и поездкой в автобусе, где на задних сиденьях пьют пиво "Жигули барное" и "Девятка крепкое".
  Женщина смотрела в глаза Лёхи, и он отвечал ей прямым взглядом, полным ненависти и неприкрытого душевного разлада.
  Лёха негодовал, что женщина не пошла на другие свободные места - автобус пустой, а нарочно села и закрыла бульдожьим лицом прекрасный вид на дорогу впереди автобуса - так в кинотеатре перед финальной сценой девушка залезает на тумбочку перед экраном и загораживает голым телом главного артиста.
  Женщина тоже негодовала, или таблетки с творогом в ней играли, но она мысленно укоряла Лёху за то, что он оскверняет места для пассажиров с детьми, престарелых и инвалидов без пенисов.
  "Дорогуша! Ты не составляй мне компанию и ничто не говори, иначе черти тебя поднимут на руки и вышвырнут из транспортного средства.
  Ты, наверняка, мать-героиня, или инвалидка по ожирению и обмену веществ.
  Вы говорите, что у вас плохой обмен веществ, поэтому вас распирает, словно вы проглотили бочку с известкой, но на самом деле, наоборот, вы обжираете трудовой народ и детей Анголы, кушаете, жрете, пока поджелудочная железа не лопнет, и обмен веществ очумеет от постоянного поедания морепродуктов, каш, творогов, колбас, сыров, Белорусского масла, Вологодской сметаны, Костромского хлеба.
  Кирдык своему обмену веществ делаете сами, после чего чувствуете себя отвратительно, недобро смотрите на рабочий люд, а сами не работаете, словно вам щетку-сметку между жирных ягодиц вставили.
  Вы нашли дурачка, женили на себе, сделали ему ребенка, а потом жиреете, жиреете, оттого, что вас раскармливают, словно свинью на убой.
  Свой жир вы оправдываете тем, что сидите дома, глядите за ребенком, словно он улетит на Луну.
  Цыгане у вас детей воруют, а вы жизни за брюхом не видите, на мнение мужа плюете, потому что муж ночью тайком смотрит порнофильмы с худыми балеринами в главных ролях.
  Если вас муж бросит - а кто с тобой сживется, то вы и без него со своими залежами неполезного жира прекрасно проживете с булкой в одной руке, и со стаканом кефира - в другой, регулировщицы движения гениталий мужчин.
  Кто знает, зачем ты села напротив меня - сосешь мою энергию, мою жизнь, пиявка крупнокалиберная?"
  Лёха не заметил, как последние мысли произнес вслух, словно бочку с порохом взорвал под Кремлем.
  Женщина напротив ждала свары, поэтому ответила быстро, глотала слова, сжирала их - так каннибал от голода грызет свою ногу,
  - Кто ты, чтобы я с тобой разговаривала и сосала у тебя, пусть даже, энергию
  Заморыш, Кащей Бессмертный с пергаментным лицом пропойцы.
  Ты меня не знаешь, и я тебя никогда не полюблю, тупую образину, и несет от тебя Красной Москвой - пил ты её, или на голову ведро вылил - меня не интересует, чтоб ты сквозь пол автобуса прошел и провалился в канализационный люк.
  Женщина колыхнула добром, полностью закрыла для Лёхи горизонт, словно опустила занавес в пьесе Мольера.
  Лёха пересел бы на другое место, но ягодицы болели - вчера поскользнулся - Настюха масло пролила у станка, грохнулся на зад, словно петух на курицу.
  И женщина возрадуется, что победила - не только прекрасный вид загородила своей не прекрасной физиономией, но и словами опустила рабочего человека в сортир.
  Лёха представил, как полюбил бы эту женщину, как мял бы её пухлые груди и целовал в тонкие ниточки губ, а за губами - жерло вулкана, зубы монстра.
  Женщина варила бы каждый день по бочке щей, и из щей торчали бы головы баранов, быков и коз с печальными вареными глазами.
  По вечерам после ужина женщина бы включала телевизор и смотрела балет и последние новости, искала бы среди знаменитостей своих бывших любовников с толстыми цепями на шеях.
  Балерина, конечно, она балерина, но в прошлом, как окаменевшие кости чукотского мамонта.
  Балерины наглые, потому что - востребованные, как сосиськи с горчицей.
  Балерин опекают, балуют, отдают им последние деньги и квартиры, а в ответ балерины только злятся, им кажется, что любовники экономят на них, даром пользуются худыми телами с вывороченными ступнями и мослами, как в украинском борще после бомбежки.
  У балерин со временем развивается комплекс неполноценности, даже, если балерина вышла замуж за Президента или миллиардера, или за президента-миллиардера.
  Балерине кажется, что - мало, мало, что она достойна БОльшего, Всего космоса, Мира, Председателя Правления Галактик.
  Когда мечтает, балерина много кушает от волнения и пропускает тот момент, когда жировые складки закрывают глаза - на сцену уже не берут с излишками жира; на танцульках другие балерины поджимают - голодные, худые, с алчными взглядами и мечтами о Председателях Вселенной.
  Толстые балерины уходят на покой, оседают в автобусах на местах для лиц пожилого возраста, матерей с детьми и инвалидов с наглыми взглядами и золотыми перстнями.
  С накопившейся злобой балерины глядят в автобусах на рабочих мужчин и не прощают им, что мужчина не Председатель всех Вселенских банков с алмазными Планетами и золотыми Созвездиями.
  Мысль о том, что перед ним сидит неудавшаяся, поэтому озлобленная толстая балерина, освежила Лёху, развеселила, и в этой мысли Лёха нашел оправдание себе и её взгляду; лучше, когда женщина наглеет по внутренним своим причинам, из-за своего комплекса неполноценности, чем из-за вида рабочего человека, у которого башмаки стоптаны, и стоптаны не на сцене Большого Театра, а у станка с тусклыми болтами и шпинделями.
  Лёха изловчился, закинул ногу на ногу - для храбрости и самоутверждения - так горец Гивико закидывает за спину украденную овцу Долли.
  Женщина с неодобрением смотрела на физкультуру Лёхи, трясла щеками, но ничего не говорила, потому что по поверью - у каждого рабочего за пазухой спрятана кувалда, а на груди - щит против ударов.
  Женщина по-прежнему загораживала обзор спереди, и Лёха взглянул в окно, направо, на мутную улицу, где бабки и тележки преобладали, как сахар в сахарном песке.
  Бабушка с клетчатой тележкой поправила платок, посмотрела на Лёху с той стороны аквариума, плюнула в его сторону и дальше покатила тележку за едой.
  Толстые ноги бабки похожи на ноги женщины напротив, но Лёху в тот момент больше озадачил плевок старушки: зачем старая плюется сквозь новые вставные зубы?
  Кому предназначен плевок? Ему?
  Толстой тетке напротив?
  Или - плевок в пустоту, а бабка не видела ни Лёхи, ни толстую, предположительно раньше - худую, и также предположительно - балерину напротив Лёхи?
  Если бабка просто плюется, то венок ей от внуков в утешение.
  Если плюнула на Лёху со значением, из презрения к его лицу, то - плевок на рабочую честь; не смешно, а - грустно, когда в бывшей стране рабочих и крестьян старая революционерка плюется в сторону рабочего, который на станке вытачивает железный хлеб.
  Может быть, бабка в Революцию воевала на стороне Колчака, а в голодные годы спекулировала хлебом, копила золото и воровала колоски с полей, где крестьянин полил землю кровью?
  Чем бабка с тележкой лучше балерины с Лунообразной физиономией и пристальным взглядом в душу Лёхи?
  С огромным трудом толстая женщина напротив закинул ногу на ногу, при этом задела штанину Лёхи, вроде бы нечаянно, но Лёха знал - нарочно, специально в ответ на его закидывание ноги - так завистливая собака лопнет от обжорства, но у кошки еду съест.
  Два оскорбления в течение двух минут: плевок старушки, а сейчас Лёха не сомневался, что бабка плюнула в его сторону из презрения к рабочей специальности, не бабка, а - Каплан с тележкой; второе оскорбление - вызывающее поведение бывшей балерины, нынешней инвалидки по ожирению - нога на ноге, при этом сдирание штанины Лёхи.
  Штанина не новая, не чистая - откуда у рабочего человека чистые новые брюки в обтяжку?
  Педики из Амстердама щеголяют в новых брюках: не пашут, не сеют, не строят, не занимаются общественным строем, а живут на всем готовеньком - суши, крабы, виски, наркотики, девушки со СПИДом и без.
  Лёха не гомосексуалист, даже если бы захотел, а желания нет и не возникнет у станка, то его бы не приняли в гомосексуалисты, оттого не взяли бы, не влили в своё общество, что Лёха - рабочий, а для гомосексуализма необходим внутренний эстетизм, которого у рабочего в курилке не найти со спичками Борисовской фабрики.
  Лёха перевел взгляд с опоганенной ногой женщины брючины на нос бывшей балерины - так охотник в пампасах водит дулом ружья, выбирает жертву: абориген или - тигр.
  Женщина спокойно выдержала осуждающий взгляд Лёха, словно ждала склоки, даже растянула губы в улыбке - чуть-чуть, вроде бы незаметно, для окружающих, но Лёха заметил, потому что знал, что женщина издевается, поэтому корчит лицо, словно в театре теней в Токио.
  Если балерина, то плясала раньше в Токио, веселила богатых Японцев с рыбой фугу в кармане.
  Японцы размахивали флагами, а балерина танцевала, и ветер от флагов задирал её танцевальные юбки Кармен.
  В Японии балерина, наверняка, сходила с любовником в театр кабуки; куда еще в Японии пойти, как не в кабуки?
  Больших знаний в кабуки не получила, но лицо растягивает, как змея в гриме.
  Не бросит своего занятия балерина никогда, не уйдет из балета, даже, если вес превышает два центнера, как у быка.
  Балерина пойдет в театр толстых танцовщиц - Лёха видел, как жирные тетки танцуют балет на потеху одним публикам и на радость, похотливую, с прищуривание глаз и посинением век - других зрителей.
  Одни потешаются, а другие развлекаются, полагают балет толстых теток - современным модным течением, большим искусством.
  В Японии мало толстых теток, поэтому Японцы с готовностью приглашают жирных теток из США, где на каждом углу, на каждом шагу человек с избыточным весом, и из России, где мода на толстых женщин только начинается в связи с генномодифицированными продуктами, похожими на муляжи с картин Великих Фламандских художников.
  Лёха представил, как толстая тетка, что сидит напротив, танцует в Японии, а под ней прогибаются доски сцены, потому что японская сцена не рассчитана на балерин больше сорока килограммов каждая.
  Не раз и не два русские растолстевшие балерины пролетят сквозь сцену Японского театра, пусть кабуки, или не кабуки, а - суши театра.
  Злость за тонкие доски пола женщина в автобусе выплескивает на Лёху, он в этом уверен, не выдержал пристального взгляда толстушки, опустил глза на её ботинки - удобные, но ужасающего вида, Луноходы, дутики, похожие на мешки для мусора.
  "Да, я вчера запорол деталь, много что вчера произошло по моей вине, и не всё хорошее - так добродетельный отшельник иногда ругается недобрыми словами в адрес черта.
  Чем особенно я прогневал Судьбу, за что Судьба мне подсунул толстую злую тетку; женщина меня не знает, но ненавидит, сама не осознает за что я попал в её немилость, но я для неё - сгусток тьмы, плебей, сборище всех пороков, за это меня тётенька и гнобит, как мыши гнобят кота на макаронной фабрике.
  Бабка с тележкой тоже меня возненавидела, террористка со стажем.
  Но злость бабки неприцельная, со сбитой мушкой, а толстая тетка сразу увидела во мне врага балета, насильника над действительностью, рабочего парня, а с рабочими у балерин разговор короткий: "Пошел вон, дурак грязный и нищий!"
  Заслужил я порицание и укоризну женщины с избыточным весом, по заслугам в меня бабка плюнула с той стороны аквариума!
  Не просто так, ох, как всё непросто!
  Вот то-то и оно, то-то и оно!"
  Женщина напротив встала, пошла к выходу, при этом теснила Лёху, как собаки теснят баранов в пропасть.
  Она отдавила Лёхе ноги, но он терпел, оттого, что заслужил, потому что совершил грех вчера, или много грехов, а много грехов, это - один очень большой грех, как снежинки скатываются в комок для Снежной бабы.
  Женщина кулем выпала из автобуса, Лёха следил за ней, и, когда автобус тронулся, осмелел и произнёс тихо, но отчетливо:
  - Во как!
  
  
  В ЛЕЧЕБНИЦЕ, ВО КАК
  
  Лёха простудился, лечился водкой - внутрь и растиранием, и, наверно через кожу много алкоголя вошло в тело, потому что Лёха чувствовал себя отвратительно, будто на нем всю ночь станки возили на оборонное предприятие.
  Утром Лёха измерил температуру - тридцать восемь и пять, выпил водки, позвонил на завод, отпросился в лечебницу и с недовольством поплыл в поликлинику, к терапевту, словно искал бальзам долголетия.
  В регистратуре Лёха отстоял вечность, почти всю жизнь, но потому что - рабочий человек, терпел, относился к стоянию в очереди с пониманием: в стране кризис, не хватает лекарств, врачей - всё идет на гуманитарную помощь дружественным странам.
  Старушка под триста килограммов мертвого веса распекала регистратора - тоже старушку, но в пять раз худее, и значит, из одной пациентки по весу выходило пять регистраторш.
  Пациентка ругала регистраторшу по делу - затерялась карточка в недрах поликлиники, как теряется вишневая косточка между ягодиц толстухи.
  Очередь нетерпеливо ждала, но не поднимала бунт ни против посетительницы - потому что, возможно что, толстая бабушка съела карточку свою, сжевала, да и забыла о ней; не ругали и регистраторшу, оттого, что медики теряют карты, или растапливают карточками больных камины в зимние вечера.
  - Посмотрите на полу, под шкафом, может быть, вы подложили мою карту под ножку шкафа, чтобы он не свалился на вас, когда чаи гоняете с женихами, - бабушка поучала регистраторшу, но в раж особый не входила, разогревала себя для ругани с врачом: - Не воруете, не лижите пятки, не низкопоклонничаете, не интригуете, потому что никто вам не даст воровать, и нечего воровать в поликлиниках, кроме анализов сифилитиков.
  Если бы дали возможность, то вы бы Королеве Английской подол целовали, но до королевы вас не допустят, а до моей карты допустили, и вы в унитаз её спустили, потому что ни денег, ни славы вам моя карта не даст, а она тяжелая, со всеми болезнями и справками, поэтому вы её выкинули, чтобы не мешала вам, не оттягивала руки.
  Вот умру, попляшете на моей могилы, хотя - не дождетесь.
  Молчите, не говорите, потому что знаю ваши оправдания и добрые советы - так советует палач приговореному к смерти, советует вымыть шею перед повешением.
  - Не знаете, а говорите, женщина в годах, - опытная регистраторша не теряла профессиональных навыков, губкой впитывала ситуацию. - Встаньте на моё место, вмиг свои жиры растрясете на голодных хлебах.
  Из милости работаю, людям помогаю почти задаром, потому что моя зарплата - тьфу, на неё.
  Карточка ваша мне даром не нужна, не теряли мы её, а вы её потеряли, домой взяли и засунули в стиральную машинку.
  Не говорите о моих делах и обязанностях, пока я вас не спрошу, не учите деликатности, вы же не учитель танцев.
  - Вы тоже не учительница, и даже не повар, потому что завидуете моей фигуре, а она ценится в Индии на вес медной проволоки, - старушка с трудом извлекла из недр тела огромный носовой платок - и раздался трубный зов Великого Суда: - Вы в молодости играли на гитаре, мечтали, что поедете в США и охмурите местных фермеров в шляпах и с телками в постели.
  Я говорю не о телках бычьей породы, а телками приличные женщины обзывают неприличных женщин, я имею на это право, потому что знаю о вас всё.
  Не сложилась судьба у медички, не поехали вы в США, и гитару забросили, распилили на щепочки для ковыряния в зубах.
  В зубах ковыряете слишком часто, поэтому теряете амбулаторные карты больных людей.
  Где моё счастье, где история моей болезни?
  Не рыскайте глазами по сторонам, вы же не рысь, а - медицинский работник в белом халате убийцы.
  Впрочем, оставим белый халат в покое, он вам пригодится в магазине, когда вас продавцы узнают и забросают тухлыми помидорами.
  На счету убийц много человеческих жертв, а на вашем счету - огромное количество потерянных амбулаторных карт, а в каждой карте - судьба человека с большими глазами.
  Я не охотница за мужчинами с большими глазами, но иногда употребляю молдавских мальчиков.
  И не округляйте лицо в удивлении, я вас видела - шли под ручку с толстым кавказцем - не сын же он вам, а - любовник с усами и видами на квартиру.
  Знаю, что он в уши вам дул - о любви распинался, а вы верите, поэтому хохотали до изнеможения, до отслойки сетчатки.
  Конечно, самый большой подвиг московской старушки - выйти замуж за жителя Средней Азии, или Кавказца и отписать ему все своё имущество, чтобы оно не отошло к постылым детям и противным внукам, которые не моют ноги бабушке.
  Вы - невеста, и, если не найдете мою карточку, то я отобью у вас жениха с усами, пусть Достоевский и Толстой отдыхают со своими слабыми сюжетами.
  Станете мне прислужницей, бабушкой на побегушках, бесплатно будете работать у меня по дому, лишь бы только ваш бывший жених на вас посмотрел, и слово ласковое молвил об отвисших грудях.
  Никаких великодушных чувств у меня нет, может быть, гаденько играю, но всё из-за моей карточки, и её получу любой ценой, даже ценой вашего семейного счастья с баранами в прихожей.
  Не надоело вам, милая, мучить меня подозрениями, что вы держите карточку в столе и нарочно испытываете меня, словно загадали, чтобы я во время разговора с вами усохла от голода и жажды?
  Если я умру от голода, то вы умрете от досады, что не добили меня до конца, как добивают эскимосы раненого тюленя.
  Не дождетесь, не оголодаю, не умру, и с места этого не сойду без своей карты - как не сошла Жанна де Арк с костра. - Старушка извлекла из тележки батон докторской колбасы, творог, пакет с кефиром - будто шла на войну с китайцами. Она разложила еду на полочке, откусила от батона, запила кефиром, жевала и смотрела в глаза регистраторши, словно выбирала: с каким соусом они лучше бы пошли на жаркое. - Скушаю всё, а потом, с новыми силами не умру, а пойду за вашим женихом.
  - Вы нарочно меня оскорбляете, потому что я - стройная, березку делаю по утрам, танцую под фонограмму Пугачевой, и вы завидуете моей изящности, словно я - балерина театра пенсионеров, - регистраторша нервно хлопнула рукой по столу, разлила чей-то анализ мочи, но не заметила, а размахивала рукой, словно помелом (капли мочи летели через окошко на колбасу толстушки): - Жду, когда вы подавитесь, но, видно, не дождусь, потому что глотка у вас разработана на слонах, пища в неё проваливается и попадает в преисподнюю вашего желудка.
  Представляю, как страдают сантехники, когда каждую неделю меняют вам треснувшие унитазы.
  Только из любви к утонченным жителям Кавказа, к их неповторимому внутреннему миру, сотканному из деликатной дорогой материи, я отступаю на этот раз, но в следующий раз, когда я выйду замуж за Гивико - у него Замок в Грузии - я не пощажу вас! - регистраторша достала из ящика стола пухлую карточку, килограммов на восемь макулатуры, швырнула в кефир толстой посетительницы: - Следующая, - и тихо, но слышно даже в конце очереди, прошептала, - тварь!
  К окошку подошла беременная девушка с лицом игрушки из Японского магазина.
  Девушка подкрасила губки, не обращала внимания на требовательные взгляды конкурентов по очереди, провела языком по линии губ и затем только произнесла в окошко, словно делала одолжение регистраторше:
  - Мне нужен талон к гинекологу, к самому лучшему мужчине, потому что я - малолетка!
  АХАХА-ХА-ХА! - девушка согнулась в смехе под взглядом регистраторши, смеялась, но затем ударила себя ладошкой по животу, ойкнула, будто проглотила ежа: - Не смотри на меня грозно, старая вобла в очках минус тысяча.
  Я в эту минуту тебе не прошмандовка с улицы, а - пациентка с паспортом гражданки Российской Федерации.
  Счастья, хочу счастья себе, и счастье моё в ребенке.
  По возрасту я еще на учете в детской поликлинике, но у них нет акушера, а - надо бы: и акушера, и гинеколога и венеролога.
  Представляешь, тётенька, мне сейчас пятнадцать лет, а, когда стукнет по темечку тридцать три, моему ребенку исполнится восемнадцать, словно он украл лишние годы в Мэрии города Москвы.
  В тридцать пять я - ягодка свежая - старикам бесплатно не отдамся, а ребенок по Конституции Российской Федерации обязан меня содержать, потому что ему больше восемнадцати!
  ХА-ХА-ХА!
  Все будут меня содержать: Государство - потому что я красивая, молодая и перспективная инвалидка; ребенок - оттого, что я обязую его через суд содержать меня; любовники - потому что обязанность любовника содержать красавицу.
  Оставь на минуту бычий вид, тетушка, не пыхти паровозом, у тебя еще не всё так плохо в жизни, как у покойников на кладбище.
  Я слышала, что у тебя жених кавказец - поздравляю с праздником любви.
  Купи палатку, езжай с женихом на природу на станцию "Жаворонки", жарь шашлыки из просроченной баранины: в киосках на рынках продают просроченное мясо - его маринуют, обрабатывают, подкрашивают, поэтому оно никогда не тухнет.
  Меня на тухлом мясе не купишь, знаю, потому что я - Королева ночных клубов!
  В мои пятнадцать лет я перепробовала мужиков, парней и дедов больше, чем ты видела в своей жизни амбулаторных карт больных.
  Ты думаешь, что я шалава? Да?
  Но я решила, что выйду замуж, как только нагуляюсь - лет в сорок пять, потому что в сорок пять лет американские тетеньки задумываются о первом ребенке и свадьбе.
  Опять на меня искры из твоих глаз летят, словно у тебя в голове ад кромешный.
  - Жду, когда вас перекосит от счастья, - регистраторша протерла очки листком из истории болезни. - Я вам напишу талончик на сдачу крови на СПИД и тропическую гонорею.
  Берегите здоровье будущего малыша, мамаша. - Регистраторша отдала с опаской бумаги беременной малолетке, и осветила улыбкой старичка задохлика, но с серебряной тростью в зубах, как у пса Полкана: - Что вам надобно, миляга?
  - К ушнику мне, к ЛОРу, - старичок выплюнул трость, засмеялся заливисто, тонко, как смеются полевые командиры армии Чада. Он вытирал слезы смеха, очередь терпеливо ждала - почет и слава уважаемым ветеранам труда. - Молодежь нынче не та пошла, не та, поэтому ничего о прошмандовке не скажу, - старичок кивнул головой в сторону уходящей беременной девушки (она нарочно громко пела). - Я своим внучкам не позволяю подобного, иначе - наследства лишу! АХАХАХАХАХ!
  Друзья - да, счастья друзьям и подругам, не эфирного счастья без плоти и крови, а душевного счастья с костями и мясом.
  Чем больше мяса на костях у девушки на груди, тем выше она ценится на рынке рабынь в Азии.
  Аллегория, когда девушку сравнивают с птичкой, но оскорбление, когда - с крокодилихой или бегемотихой.
  Я бы предложил порядочным девушкам приличное содержание, но чтобы - не гуляли на сторону, не делали массаж молодым танцорам.
  Знаю я этих танцоров - лишь бы яйца кинули в чужое гнездо.
  На Пироговском водохранилище я три дня назад катался на своем катере: и катер у меня, и "Мерседес", и дача на берегу со своим причалом и баней для балерин.
  Часто ко мне балерины ездят, любят мой дом, моё радушие и гостеприимство с вином и солёными огурцами.
  Я на катер сел, завел мотор, удочки проверил, а балерины выскочили из бани и сиганули ко мне в катер, как на подводную лодку "Наутилус".
  Зачем балерины на рыбалке?
  Ответьте мне: зачем нужны бабы на рыбалке, особенно голые бабы - от них Солнце бликует и пугает окуней. - Старичок поднял указательный палец правой руки, с торжеством посмотрел на очередь, снова обратился к регистраторше, как к судье пятого ранга в Китае. - Я сказал балеринам, что они сумасшедшие, потому что голые и без грудей.
  Они в ответ смеются, фотографируют, раскачивают катер - пугают меня.
  Много балерин, я даже со счета сбился, словно в школу с Филиппком не ходил.
  Балерины раскачали катер и опрокинули его к едреней матери!
  ХИ-ХИ-ХИ-ХИ-ХИ!
  Думал, что они и меня утопят, но вытащили, сделали искусственное дыхание в рот, а в уши забыли, проклятущие.
  Пусть ваш ушник мне воду из ушей выкачает насосом, будь он неладен. - Старик с карточкой отошел, за ним подошел негр с синей кожей и фиолетовыми глазами, словно участвовал в конкурсе "Здравствуй, семицветье".
  Афрорусский перепутал поликлинику с юридической консультацией, долго выпытывал у регистраторши, как выгнать из квартиры белую наглую любовницу и её матушку.
  За афророссиянином - женщина на запись к хирургу на извлечение посторонних предметов из влагалища.
  Когда очередь дошла до Лёхи, он стушевался, поник под прицельным суровым взглядом регистраторши.
  Ни двухсот килограммов лишнего веса у Лёхи нет, ни любовницы, ни любовника с Кавказа, ни катера, ни беременности, ни белых любовниц с квартирами.
  Руки, мозолистые руки рабочего человека с незапятнанной репутацией слесаря.
  Регистраторша взглянула на руки Лёхи, на мозоли и увидела в них своё босоногое детство, позорное, потому что упала в речку с нечистотами.
  Лёха силился, придумывал, к какому врачу пойдет на осмотр болезни и за больничным листом, но регистраторша опередила его, словно весами Фемиды по темечку ударила:
  - Уходите, мужчина! Вы пьяны!
  Лёха опустил глаза, сдерживался, чтобы не броситься к дверям, будто догонял зайцев в метро.
  Не пьян он; ну разве что - чуть-чуть выпил для здоровья, против температуры - не таблетки же пить.
  Но регистраторша - женщина, чуткая женщина, а женщина всегда знает, что мужчина утром выпивает, потому что не пошел на работу, оттого - праздник.
  Лёха развел руками у окошка регистратуры (сзади напирал животом дедушка в майке Микки Мауса), пошел к выходу:
  - Во как!
  
  
  ВОЕННОЕ ДЕЛО, ВО КАК
  
  После смены покурили с работягами, выпили на посошок и разошлись - каждый в свою приличную сторону.
  Лёха брел к станции электрички - сегодня в метро муторно, поэтому лучше - поверху до Выхино, а дальше - на автобусе до дома, как в пионерский лагерь.
  Штормило, но Лёха гордый, потому что не допился до слёз, как Миха, и не свалился, как Колян, упорно держал направление, словно хвост птицы Счастья в руках зажал.
  Около станции - шалман, а около шалмана - мужики курят, нормальные трудяги по виду, не шелупонь, не балероны.
  "Зайду, возьму чашечку кофе, - Лёха уговаривал себя, но ноги уже выбрали правильный путь, а руки толкнули дверь шалмана. - Кофе снимает алкогольную головную боль, тонизирует, специализирует.
  Кофе без сахара, потому что сахар вреден для здоровья - так шутят американские актрисы".
  - Два пива "Жигулевское барное", селедку под шубой, бутерброд с селедкой и луком, и сто пятьдесят "Путинки". - Лёха с удивлением услышал свой голос, когда заказывал кофе.
  Кофе в заказе отсутствовал, словно его вырвали щипцами, как гнилой зуб.
  После пива, селедки и водки Лёха постеснялся и кофе не заказал, потом закажет, когда придет время Икс.
  Лёха аккуратно донес поднос с яствами до столика, присел лицом к окну, чтобы люди за окном веселили - так в дорогом ночном клубе господ миллионеров веселят балерины после работы на сцене.
  За окном никто не дрался, торговали с лотков чепухой, поэтому Лёха отвернулся и смотрел в зал в надежде на представление с Петрушкой и Марьей Ивановной.
  За соседним столиком боком к Лёхе выпивал и закусывал молодой майор, военный, поэтому - красавчик и мечта женщин, которых первый муж оставил с ребенком на руках.
  На столе у военного не водка, а - коньяк в бутылке; не бутерброды с селедкой и луком, а - шашлык и оливье.
  Лёха наливался классовой ненавистью, чувствовал себя крестьянином перед самураем.
   В армии Лёха не служил по причине плоскостопия, словно забеременел, первый в мире беременный мужчина.
  Сначала - потешно, когда друзья отлынивали от армии, косили под дурачков, но после армии, когда пришли - сразу выросли в глазах девушек, а Лёха не вырос, так и остался простым пареньком с сигареткой за ухом.
  Военный смачно выпил из пластикового стаканчика, закусил коньяк бараньим боком, чавкал, как собака поводырь.
  Лёха бросился бы с кулаками на военного, но понимал, что правда не на стороне рабочего: полиция встанет на защиту майора, а не слесаря с синяком под глазом.
  И майор укатал бы Лёху с нескольких ударов, это Лёха отлично понимал, потому что горбатился у станка, пил дурное вино на производстве, а майор в это время обжирался в казармах шоколадом, икрой и качал бицепсы на станках, на которых девушки развивают грудные и ягодичные мышцы.
  Лёха с трудом себя сдерживал, запивал пиво водкой, и наоборот, водку пивом.
  Майор казался Лёхе морским гадом, выходцем из болот преисподней, где сера, зубовный скрежет и Горгоны Медузы со змеями на головах.
  После очередного глотка военный предстал перед Георгием в образе сатаны с козлиными глазами и копытами скаковой лошади.
  Сатану кружкой пива по голове не оглушишь, ногой не раздавишь - упадешь под стол.
  Лёха придумывал для военного всякие гадости: майор в бане прелюбодействует с прапорщиками и солдатами срочной службы; майора судят за воровство казенного имущества; майор на службе, а его жена крутит роман с полковым оркестром.
  Мысль о женщине майора, о его любовницах еще сильнее испортила настроение, словно Лёха нарочно свалился в сортирную яму.
  Сначала Лёха наслаждался своими видениями, но затем, после мысли о дамах красавца майора, у которого и деньги, и военное обмундирование, и чин и красота - опустили Лёху на дно.
  Ни станки, ни рабочая закалка не помогали, и Лёха пил, заказал ещё пива и еще водки, на закуску денег не хватало, а майор, словно нарочно, в усмешку над Лёхой, прикупил себе три бутерброда с красной икрой.
  Лёха казалось, что майор находил удовольствие в издевательствах над рабочим, с цинизмом, со сладострастием опытного гомосексуалиста срывал с Лёхи маску добродушия и наслаждался моральным голодом простого слесаря.
  Лёха искренне презирал себя за противоположность блестящему майору, плакал над своей судьбой, и слезы горохом летели в пиво и в тарелки.
  Он понимал, что пьянка добром не закончится, что с каждой минутой злоба убивает миллиарды нервных клеток, а алкоголь уничтожает сиксилиарды клеток печени, но ничто с собой не мог поделать, потому что уйти из кабака просто так, где пиво и вино, где люди и майор - выше сил.
  Лёха все переносил с твердостью надфиля, чувствовал, что решается его дело о чести и достоинстве рабочего с вареным вкрутую яйцом в кармане (яйцо Лёха купил в заводской столовой, на закуску)
  Разве возможно переносить чмоканье майора, блеск его жадных глаз, жадных до коньяка и отдыха, его пылкие всхлипывания над шашлыком?
  Вдобавок майор понимал, что он - центр мира в шалмане, и это понимание усиливало его вину перед Лёхой.
  Лёха сморкался в салфетку, ерзал на стуле, пыхтел, и как ему казалось, вызывал смех в глубине майора, его презрение, презрение и смех прикрытые, неявные, но поэтому - ещё более обидные, чем хохот с тыканьем пальца в гортань.
  Лёха откусил от бутерброда с селедкой и луком, и селедка его окрылила, дала другое виденье мира, словно Лёха проглотил пилюлю правды.
  В свете Правды военный получил статус мученика, а Лёха - бая, падишаха.
  Взгляд на майора с другой стороны, и Лёха представил, что майора сегодня выгнали со службы - иначе бы майор не пошел в шалман для рабочего люда и мелких воришек.
  Майор проштрафился, его демобилизовали, без пенсии, без льгот, без учета заслуг.
  Майора сегодня же бросила любовница балерина, когда он позвонил ей и искал слов утешения в телефоне - так обезьяна в холодильнике ищет бананы.
  Без средств к существованию, без любовницы, без стажа по выслуге лет майор на последнее пьет и закусывает, понимает, что завтра пойдет по помойкам и составит конкуренцию трущобным котам.
  Котам лучше - у них хвост трубой, а у майора хвост спереди повиснет от кислой капусты из помоек.
  Наружность его покроется пятнами, появится дурной запах изо всех щелей, вежливость исчезнет, потому что в ней пропадет смысл.
  Милая простота, за которую майора любил командир полка, провалится в сеть городской канализации, французская откровенность сменится грубой площадной бранью - так гусар меняет жеребца на козу.
  Невинность длинных ресниц красавчика отвалится с коростой, возвышенные девочки станут обходить бывшего майора за версту, а он пьяный от палёной водки, будет строить им гримасы, изливать душу бомжихам.
  Лёха расчувствовался, болел душой за майора, и уже готов пойти к нему с распростертыми объятиями и словами утешения, но тут дверь, словно пылесосом засосало.
  В шалман вплыла, грациозно подняла ногу, перекрутилась вокруг своей оси балерина в дорогой собольей накидке, короткой юбке и туфлях на высоченном каблуке, словно с высоты смотрела на грешную Землю.
  - Анатолий! Ты удивил меня, без двух дней подполковник.
  Зачем ты в этом неожиданном месте, откровенном, как рана между ног балерона?
  К чему все эти... ну как их...
  Пойдем, посидим в приличном месте, с людьми, а не с карикатурами на картинах Пикассо.
  Я сегодня так танцевала, ах, как я танцевала без разогрева - даже потянула себе низ живота - в Усадьбе посмотришь у меня...
  Балерина подняла грузного майора, потащила, словно балерона из БМВ.
  Лёха ринулся к столу военного, хотел схватить бутылку с остатками коньяка, но не успел - опередили бородатые парни.
  Лёха аккуратно сложил в салфеточки остатки трапезы со своего стола, выпил всё без остатка, вышел из шалмана и долго смотрел на майора и балерину, как они возятся около бордового "Порше", похожего на летающего бегемота.
  - Во как!
  
  
  ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ, ВО КАК
  
  Лёха праздновал свой день рождения в кругу сослуживцев, на заводе, в раздевалке - не так, как балерины празднуют именины богатых любовников.
  С утра выпили, закусили: мужики пошли к станкам, а Лёха остался в раздевалке, потому что ему не положено сегодня за станок - вроде и на работе, но и не работает - так начальство поощряло работников, но не распускало их, не давало прогулять.
  На столике друзей ожидали: водка, пиво, рыба, лук, картошка, хлеб, консервы - всё, как в лучших домах Китая.
  Лёха сидел на скамейке, прислонился спиной к дверце шкафчика и хохотал после вчерашнего и сегодняшнего, а также в ожидании продолжения праздника.
  - ХА-ХА-ХА-ХА-ХА! АХАХАХА!
  Гуляю, за свои гуляю, потому что имею право оттого, что приношу пользу Родине.
  Господа богатые кутят, а я праздную, и в празднике вся правда рабочего человека, - Лёха отхлебнул "Жигули барное", закашлялся, вытер рот промасляной тряпкой для пола - никто не видит, поэтому можно. - Сегодня начальство ко мне снисходительно, а Степаныч премию выписал, поэтому я пью, и буду пить, доволен собой и обществом - так собака радуется хорошему хозяину и миске с костями.
  Вчерашняя женщина, не помню её имени, доконала меня до слез, главное, чтобы я не подхватил от неё дурную болезнь.
  С кем пришла баба? Почему я на неё полез без справки из медвытрезвителя?
  Что пили? Куда пропали шесть тысяч рублей?
  Иногда девка мило трогала меня, но вроде бы я озлоблялся, потому что в голове шумело, а ноги в холоде, как у Дзержинского.
  Забуду, не скажу никому о своем позоре, который все видели, но вряд ли кто помнит, словно бомбу атомную у нас в комнате взорвали.
  К бабам и водке больше не подойду ни на шаг - ненавистны они мне: баба и водка.
  Водка противна пасторальными этикетками.
  Почему на этикетках не изображают Сусанну Хорватову в момент купания в реке?
  Сусанна Хорватова на закуску? - Лёха замолчал, пил и представлял водку с фотографиями Сусанны Хорватовой в бане.
  Сусанна Хорватова приходила в воображение, и даже рашпиль в волосах её не портил.
  Лёха думал, как приласкал бы легендарную писательницу, автора множества пособий для женщин "Как купаться голой".
  Он бы прикинулся министром-капиталистом, затуманил бы Сусанне Хорватовой голову, сводил в ресторан, потом в баню, и затем на спортивном автомобиле иностранного производства - во Дворец.
  Сусанна Хорватова в машине высунула бы язык, дышала на стекло и обещала бы Лёхе сюрприз... разве слесарь под маской министра не достоин сюрприза от женщины с костями и мясом?
  Откровенные видения распаляли Лёху, он уже досадовал, что напрасно не взял телефон вчерашней женщины - хотел, но забыл под волной водки и пива.
  Что делать, если в раздевалке нет никого, а видения мучают пошлыми картинками.
  Настюха не хуже Сусанны Хорватовой, и в бане Настюха пела бы песни, потому что мечтает о карьере грудастой певицы.
  Но Настюха - заводская девушка, к ней подход особый, не то, что к балеринам и Сусаннам Хорватовым.
  Балерине деньги только покажи, она за тобой побежит, как собачка, даже спляшет на столе.
  Балерина - огонь, но нужно огонь поддерживать пачками денег, иначе огонь потухнет или перекинется к другому истопнику.
  Настюха тоже побежала бы за деньгами, но могла и в лусало: отберёт деньги и осмеет, как продавца арбузов.
  Лёха думал о своей откровенности - нет никакой откровенности, нет выдающихся черт и харизмы миллиардера.
  С любопытством он поднял рубаху и глянул на живот, без кубиков пресса, без глянца культуризма - живот, как живот, на него балерина не ляжет, а, если и позарится, то не меньше, чем за тысячу долларов США.
  На тысячу долларов США Лёха лучше бы купил тысячу бутылок "Жигули барное".
  После тысячи бутылок любая женщина с вокзала покажется Сусанной Хорватовой или примой балериной.
  Лёху всегда занимало сочетание слов "прима-балерина", потому что сигареты "Прима" - понятно, а балерина сигарета - неясно, как без света у станка.
  Свет в цехе иногда отключали, сверху, ради экономии, и рабочие у станков работали при свете станочной лампы на станине - так швея мотористка в темноте вяжет кольчугу великому князю Игорю.
  - Куда спешим? Почем убегаем от работы и бежим к любовницам или в шалман? - Лёха допил бутылку, открыл другую - так юный географ открывает для себя страны Африки. - Пьяный лучше, чем трезвый, потому что трезвый думает о водке, а пьяный о водке не думает, потому что она уже у него в желудке и в стакане.
  Нет мыслей о водке у пьяного, как нет мыслей о любви с Сусанной Хорватовой у Сусанны Хорватовой.
  Дружба рабочего человека крепка, как эпоксидная смола, и эту дружбу не разрушат даже купальщицы с Сусанной Хорватовой во главе.
  Подумаешь - голая баба купается, эка невидаль, марсианская летающая тарелка интереснее ягодиц голой бабы.
  Но почему же, когда прилетела тарелка на Красную площадь - почему они все на Красную площадь летят? - большинство зевак фотографировали парад нудисток, а не мертвых инопланетян?
  Может быть, среди инопланетян много своих Сусанн Хорватовых, которые написали десятки книг о купании голыми, без чешуи и без панциря в серных озерах, но инопланетян засекретили, а Сусанна Хорватова не скрывает секретов своего тела от мужчин.
  Чувствительная девушка, а, если её недобрый человек встретит и ударит топором по спине между лопаток - знатоки называют область между лопаток девушки - кошачье место! - Лёха взглянул на кошку Мурку, Мурка воровала селедку со стола, но воровала с достоинством рабочей кошки.
  Лёха засмеялся совпадению кошачьего места на спине женщин с кошкой Муркой.
  Он следил за кошкой, смотрел на неё со сладкой дремой, словно вызывал у себя желание к животным.
  Но рабочему человеку связь с животными противопоказана, только - с канарейками, поэтому Лёха погрузился в свои мысли о птицах.
  Год назад он ловил чижей в Серебряном Бору, где много елок и попадаются приличные откормленные чижики.
  Чижик на птичьем рынке не дорого ценится, но хоть какая-то копейка с него идет, на пиво и на колбасу хватит.
  Птичка маленькая с клювом и лапками, чирикает, пыжится, словно банкир в тюремной камере, а пользы от неё больше, чем от курицы.
  В Серебряном Бору Лёха долго стоял с сеткой около лица, водил руками по шершавой коре, ждал, когда кора снимет головную боль - так димедрол снимает усталость.
  Кора не помогала, и через пять минут Лёха пинал дерево, ругал его дрянными словами, обзывал Буратиной, а затем - папой Карло.
  Не так обидно, что головная боль не ушла, а обидно, что Лёха чувствовал себя несостоявшимся шаманом, лекарем без диплома, и лекарь сам себя не вылечит.
  Нога выбивала дробь по дереву, отчего Лёха приходил в уныние, словно хоронил ногу.
  Вдруг, из-за дерева вышла обнаженная девушка в туфлях на невысоком, но и не на низком каблучке - удобная обувь для флирта и прогулок по лесу, где мужчины лечат головную боль корой живых деревьев.
  - Вы молодой человек, не буяньте в лесу, словно вас завели на ключик или поставили между ног алкалиновые батарейки, - девушка подула на наколку на правой руке - роза и кинжал, топнула ножкой, почесала под левой грудью. - Нельзя так, невозможно возмутительно, когда вы бьете дерево живое, уничтожаете в нём душу - так немецко-фашистские захватчики уничтожали Белорусских партизан.
  Давайте с вами уговоримся: вы сейчас сядете на землю, я присяду вам на ноги, или прижмусь к дереву, и вы поведаете мне свои печали и тоску, что привели вас в лес, к священному дереву, а все деревья в лесу - священные, и они загораживают от нас Солнце.
  У меня под правой грудью родинка, посмотрите на неё, клоповидную.
  Люди боятся рака, а я не боюсь ни рака, ни СПИДа, потому что меня спасает живая сила природа.
  Мы - натуристы, приходим в лес, разоблачаемся до основ, как позволяет нам мать-природа, прислоняется к деревьям и плачем - кто плачет душой, то глазами.
  Видите мои невидимые слезы? Они в черепе, а не на лице!
  Деревья забирают нашу боль и взамен отдают берёзовый сок и липовое лыко.
  Нас, натуристов, много, иногда деревьев не хватает, но сегодня в лесу я одна, хотя этот факт не позволит вам рубить деревья ногами, словно вы не человек, а - Железный Дровосек с масленкой на голове.
  Я вам кое-что высказываю, намерена взять вас в мужья, потому что я девушка свободная, хотя и люблю деревья больше, чем людей.
  Но будьте любезны, выслушайте меня, оцените мой ум, здоровое тело - внутренности тоже здоровые, но внутренности я вам не покажу - стыдно и тяжело, когда нож разрезает живот, а из живота вываливаются фиолетовые кишки, похожие на крашеную ливерную колбасу.
  Настолько ли вы терпеливы, чтобы выслушали меня до конца, историю моей жизни и историю моей будущей жизни с шампанским, березовыми рощами и кораблями.
  Когда мы купим яхту, то на яхте посадим деревья, чтобы по утрам приходить к ним без одежд и питать тело от пальм в кадушках.
  В нашем загородном доме, в спальне я тоже посажу деревья - дубы, они дадут тебе силу мужскую, а мне - долголетие и жёлуди палёные для супа. - Девушка взяла Лёху за руку, а он молчал, потрясенный сценой и удрученный головной болью, из-за которой потерял половину слов натуристки.
  Пышные волосы на её лобке напоминали мох Черниговского леса.
  Девушка приняла молчание Лёхи за робость и поцеловала его в лоб - так целуют покойника в гробу:
  - Не держите на меня зла, друг мой милый.
  Я же хочу добра нам и нашим детям, которые окончат музыкальное училище по классу фортепиано.
  Наружность у меня потрясающая, а, когда в меня войдет сила трех елок, то я расцвету розовым кустом.
  По существу дела вы ожидаете от меня плотской любви, я знаю, потому что все мужчины хотят от женщин любви, это особенно заметно в метро в час пик.
  Но я с вами разговариваю языком, а не жестами, и язык не скажет о любви лучше, чем дерево.
  Моя бабушка Ирина Валерьевна разводила свиней в деревне - занятие благородное и нужное людям.
  По утрам и вечерам я приходила в свинарник и дергала свинок за розовые рыльца.
  Пятачки у них сопливые, влажные розовые и всегда в потешном движении, как маленькие двигатели в головке феи Флоры.
  Однажды боров Борис пробежался по моей тонкой ножке и отдавил её, как блин.
  Я плакала не только от боли, но и от ужаса, что меня опозоренную свиньей, никто замуж не возьмет.
  Я бы смолчала перед женихом, не рассказала, что боров Борис пробежал по моей ноге, но, если человек выходит замуж или женится, то обязан рассказать партнеру обо всем самом постыдном, что совершил и совершит.
  Я вас презираю сейчас, но через несколько минут полюблю с милой простотой леса, с откровенностью нагой девушки.
  Вы узнаете все мои шалости, детские капризы и случаи в гипермаркетах, когда я воровала по карманам.
  Мы упадем под деревья, сговоримся и сольемся в экстазе, подкрепленном запахами леса.
  После акта любви мы подбежим к деревьям за дополнительной порцией энергии, слижем с коры силу леса, и с возвышенными мыслями сядем за бутылку вина в ближайшем ресторане.
  Мужчина, вы богатый? Вы кем работаете?
  Лёха ответил натуристке, что он небогатый, что он работает слесарем на заводе.
  Девушка сначала не верила, затем молча потрясенно колотила руками по земле, поднимала в воздух опавшие листья, и побежала, наконец, от Лёхи в лесную чащу, сверкала ягодицами, словно белыми подушками.
  Лёха подумал о себе, что он недобрый человек, потому что оскорбил натуристку, перечеркнул её Судьбу, но потом похвалил, что откровенен не только перед девушкой, но и перед собой и перед лесом.
  Кошка прошла по раздевалке, как и воспоминание о ловле чижей - так уходят в небытие детские фантазии о песнях на сцене Большого Кремлевского Дворца Съездов.
  Лёха разглядел на полу шелуху от семечек, другой мусор, пошел в угол, взял веник и совок, долго подметал, затем отнес мусор в туалет, спустил в унитаз, словно смыл плохое со дня рождения.
  Когда он вернулся в раздевалку, то кошка доедала большую рыбину со стола.
  Лёха крякнул, открыл бутылку пива, отхлебнул и счастливо улыбнулся - так улыбается Нобелевский Лауреат в копании бомжей:
  - Во как!
  
  
  В БУЛОЧНОЙ, ВО КАК
  
  По дороге домой Лёха заскочил в булочную самообслуживания - большой магазин с невысокими ценами на хлебобулочные изделия.
  Лёха спешил к телевизору, но хлеб нужен - четвертинка "Бородинского" на закуску к пиву, а пиво - к футболу - так девушка примерят наряды на выпускной вечер.
  Путь к черному хлебу лежал через белый - сначала, белые, а потом - черные, как в США.
  Лёха пробежал мимо полок с булками, с ватрушками, с печеньями и тортами, добежал до черных хлебов, рука уже брал половинку "Бородинского", Лёха взглянул на руку и задумался, словно выпал патрон из обоймы.
  Рука меньше, чем рука деда, а дед поднимал своими руками Страну, хотя страна стояла, как и тысячу лет назад, но её поднимали, и те, кто учавствовал в переходных периодах - герои, как белки, что выжили после пожара в лесу.
  Дедушка Прокоп одной рукой поднимал тележку с молоком, а второй рукой грозил внучкам, чтобы не шалили с яблоками.
  "Руки, мои рабочие руки!
  Вы не только свет в окошке, но вы и хлеб тунеядцам и подзатыльники ученикам.
  Без рабочих рук страна не участвовала бы в чемпионатах по футболу!".
  Лёха опустил половинку "Бородинского" обратно на полку, словно отказывался от своей тюремной пайки.
  Что-то свербело в мозгу деревенским сверчком, тянуло назад, обратно, к другим полкам.
  Лёха прислушался к чувствам: в голове шумело, голова, поэтому - не лучший сейчас советчик, а тело, ноги - вот кто скажут.
  Лёха прикрыл глаза, затем снова открыл, расслабил колени, опустил руки вдоль тела - так опускает руки обезьяна в клетке.
  Ноги повели Лёху обратно, руки помогали, расталкивали покупателей, и Лёха шёл тараном, словно брал приступом Измаил.
  Наконец, ноги замерли и Лёха обнаружил себя перед полкой с крупными белыми хлебами, круглыми и ароматными, пышными и потусторонними, словно булки упали с неба.
  От удивления язык Лёхи пересох руслом реки Амударья.
  Две белые большие, почти круглые булки смотрели на Лёху с полки, будоражили воображение, напоминали о себе белизной и жаром.
  Недаром память остановила, не зря ноги понесли обратно к полкам с белым хлебом - так несется кошка за мелкой собакой, и во взгляде кошки горит месть за всех обиженных собаками кошек.
  Лёха поднял голову, значительно осмотрел булки со всех сторон, сравнил их с булками матери, когда мама пекла пироги.
  Булки вихрем унесли Лёху в детство, к теплой доменной печи отца и белым музыкальным рукам мамы.
  Мама, от природы - поэтесса, на кухне часто пела за рюмочкой бургундского вина.
  Она рассказывала маленькому Лёхе о своих потешных похождениях, прикладывала пальчик к губам в конце рассказа, и требовала, чтобы Лёха дал клятву, что не расскажет папе о маминых проказах, промолчит даже под пыткой, когда иголки засовывают под ногти.
  Лёха проникался тайной мамы, но пыток боялся, как кот боится малины.
  Он тайком, когда оставался дома один, открывал коробку со швейными принадлежностями, перебирал катушки, пробовал на зуб нитки, и останавливался на иголках разного диаметра и длины.
  Иголки манили войной, пытками, подвалами КГБ, где засовывают напильник в заднепроходное отверстие, словно измеряют температуру тела подопытного.
  Лёха представлял себя на месте палача, как он засовывает жертве иголки под ногти, а жертва - мама или папа... очень мило и вдохновляюще.
  После воображаемых пыток щеки Лёхи розовели, Лёха тяжело дышал, чувствовал в себе силы, которые впоследствии назовет силами производственными и направит на перевыполнение плана на заводе.
  Иногда воображал себя жертвой, а палач - сантехник дядя Коля в очках минус сто.
  Дядя Коля часто ремонтировал сантехнику в их квартире, но после его ухода вместо одной проблемы возникало несколько: если менял поплавок в сливном бачке, то через день отваливался шланг подводки, а на месте нового краника оказывался старый (дядя Коля умело менял новую сантехнику на старую - новую продавал владельцам, а затем опять снимал и замещал ржавыми, потрепанными деталями).
  Дядя Коля умер от водки - так все говорили, но Лёха знал, что дядю Колю убили жильцы на отчетно-выборном собрании старосты дома.
  Били сантехника долго - бабки, деды, молодежь, матери с младенцами и беременные девушки.
  Избивали ногами, сантехническими трубами, гаечными ключами, и после собрания останки дяди Коли смыли в унитаз, как прошлогодние щи.
  Мама тоже била дядю Колю, чтобы он не выдал их маленькую шалость - так белка заметает за собой следы хвостом.
  На девятый день после смерти дяди Коли Лёха подслушал разговор мамы и папы, словно в омут окунулся без штанов.
  Мама кричала на папу, обзывала, говорила, что он бездельник, импотент, косоглазая вша поднарная.
  Папа вяло оправдывался, сваливал все беды на своих родителей, что родители сделали его уродом на уровне Франкенштейна.
  Затем мама ударила папу ногой в пах, присела на диван, закинула ногу на ногу, наблюдала, как папа змеей корчится на полу, курила и жалобно шептала:
  "Я уверена, что ты называешь меня в вагонах метро и поездов дальнего следования грешницей, шалавой, проституткой подзаборной, развратницей, матерью порока и скверны, а из ушей у меня идет адский дым.
  Яблоко греха упало Адаму на шею и стало Адамовым яблоком.
  Если бы я рассказала тебе о своих пристрастиях, мечтах, планах на будущее и тайных вкладах в сбербанке, где старушки владеют пароходствами и издательствами, но владеют не фактически, а - по деньгам, что скопили на сберегательных книжках; и, если бы ты мне рассказал о способах подправки чертежей, о копании могил по методу индийских жуков могильщиков, а также добавил бы темных пятен биографии Амундсена и своей биографии, когда ты в армии воровал кукурузную муку, а полковая шалава в звании майора заставляла тебя плясать голым на столе, то от всех наших откровений земля бы сошла с орбиты, моря и океаны залили бы материки, а дно морское с кладами и сокровищами, затонувшими батискафами и "Титаником" высохло, и кальмары в ужасе, в предсмертной агонии били бы щупальцами спортсменов пловцов, что посуху переплывали бы бывшие океаны.
  Но мы держим в себе самое гадкое, а наилучшее отдаем детям и соседям, потому что так требуют светские условия и приличия, похожие на законы царя Хаммурапи.
  Сядь ко мне на колени, дорогой мой муж, не скажу, что мои колени - комфортное седалище для твоих худых ягодиц, но просто я так предохраняю себя от внезапной вспышки твоего гнева, иначе ты побежал бы на кухню, развратничал бы там с печеной картошкой, откровенничал бы с киселем и капустой, а затем с мясницким ножом добежал бы к моему телу и душе, угрожал бы геенной огненной, похожий в своей пылкости и гневе на добродушного гнома кастрата и его двух собачек скотч терьеров".
  Мама привстала и показала свои прелести папе, чтобы папа перешел с одной колеи на другую, как поезда из России переходят на платформы поездов Европы.
  Нет, булки в булочной отличались от булок мамы; Лёха даже ткнул пальчиком в булку - теплая, словно мамины булки, но в то же время под корочкой - так булки девушки скрываются под таинствами брака.
  Другие, чужие булки в булочной, но Лёху они манили, как бык приманивает крокодилов.
  Лёха мучительно долго вспоминал, искал оправдание себе и булкам, стучал открытой ладонью по лбу - так дознаватель уголовным кодексом Российской Федерации бьёт по голове подозреваемого в краже нижнего женского белья.
  Вдруг молния мысли о булках пролетела из одного угла черепа Лёхи, в другой, оставила дымный след, и по почерку, по написаниям огненными буквами, как древний Библейский царь, Лёха прочитал письмена воспоминаний.
  Булки в булочной поразительно напоминали булки кадровички Елены, как сейчас модно - молодая мать с ребенком, а муж сбежал.
  Елена подрабатывала в цехе уборщицей, подкармливала дитя, потому что романтика половых отношений рассеялась, когда Елена выяснила, что на внебрачного ребенка нужны деньги, причем - большие, а на эти деньги Елена могла бы шубу сшить и в казино ходить за приключениями.
  Елена обычно убирала в цехе между рабочими сменами, а Лёха задержался, с напильником шел по своим делам, или напильник держал на случай оправдания, если встретит Пантелеевича - вроде бы при делах, потому что с напильником.
  Но вместо Пантелеича Лёха наткнулся взглядом на ягодицы Елены, обтянутые белым хрустящим медицинским халатом.
  Почему кадровичка Елена одевала белый медицинский халат, а не синий халат уборщицы - загадка для Лёхи, и, может быть, для других пытливых умов рабочих; возможно, что Елена нарочно нарядно одевалась даже на уборку производственных помещений - искала нового папу для своего внебрачного ребенка.
  Кто позарится на синий и черный халат уборщицы?
  Даже тараканы мимо пройдут с фанфарами и корзиночками для сбора крошек.
  На белый халат, особенно, если молодая женщина в тон халату выбелила волосы - кто-нибудь и западет, попадет в хитрые сети любви и домоседства - так физкультурник падает в яму с водой.
  Лёха не считал себя исключительным мужчиной, наоборот, полагал и гордился тем, что - серый, не выделяющийся из толпы - серых на голову не укорачивают.
  Он остановился тогда у наклоненной Елены (она тряпкой водила по полу), и на полу Лёха заметил смятую пачку от сигарет "Родопи", а "Родопи" давно не продают, значит, кто-то из работяг в своё время купил несколько ящиков на ядерную зиму, и докуривает с отвращением: "Родопи, чтоб драло в ж...е".
  Лёха вспомнил датскую поговорку, засмеялся около наклоненной кадровички-уборщицы, затем захохотал, словно ему щекотали павлиньим пером среднее ухо.
  Елена продолжала работу, потому что время - дорого, а Лёха, или другой подглядывальщик доложит начальству, что Елена пренебрегает обязанностями уборщицы, ведет разговоры с посторонними людьми, вместо того, чтобы щеткой сбивала грязь с плафонов.
  - Вы справедливо судите меня, милый рабочий, мне кажется, что я помню ваше имя - Лёха! - Елена сказала, повернула к Лёхе личико, и на нём на миг мелькнуло наглое выражение девушки из ночного клуба. - Я скверно поступаю, что трачу своё свободное время на подработку на должности уборщицы производственных помещений.
  Но Судьба выбирает нам путь, и мы не свернем с нашего пути, даже, если сломается каблук на туфле.
  Впрочем, не беспокойтесь, - Елена шваркнула тряпкой по башмаку Лёхи (Лёха подумал, что на зоне за подобное Елену убили бы, а шваркнутого, опущенного половой тряпкой, загнали бы под нары и опустили по понятиям). - Я не полагаю себя виноватой, что переспала с Анатолием и Мабукой - не знаю, от кого родился Валерочка, но он похож на всех моих парней, которых помню, и что-то неуловимое от тех, кого не разглядела в темноте.
  Вышел ли конфуз, спросите вы у меня с целью затащить в постель, и я оправдаю ваш порыв, потому что мужчина всегда хочет женщину, пусть женщина даже - поломойка.
  Возможно, вы очистите свою совесть, если возьмете меня в жены, а моего ребеночка усыновите - так поступают благородные люди, и в новом ребенке хранят гадкие свои тайны.
  Вы же ищете во мне тайну, и свою тайну в меня вложите, как в железный сейф.
  Соблюдайте правила приличия и до свадьбы не смотрите пристально на меня и в меня, вы же не аудитор и не фокусник.
  Если я много говорю, то плюньте на меня с презрением; девушки опытные любят, когда мужчины их унижают, а мужчины получают удовольствие от унижений, когда станут стариками.
  Лёха хмыкнул; булки Елены притягивали своей загадочностью, родными краями, где девушки без одежд разгуливают по пляжам.
  Ни полового влечения, ни восторженности Лёха не испытывал, когда наблюдал булки кадровички-уборщицы, а только - туман, тайна женских булок.
  Елена поняла молчание Лёхи, по-своему, по-женски: женщина, когда мужчина замолкает, уверена, что он влюбился в неё, замолчал, пораженный красотой.
  - Вы думаете, что я падшая, потому что ни с того ни с сего веду с вами откровенные беседы в белом халате, под которым нет нижнего белья?
  Мои прелести вы узнаете после свадьбы, а сейчас стоите, словно выпили две "Гжелки" и захмелели на сеновале с коровой.
  Наблюдайте за мной, как в планетарии, и, когда придет время, сделайте мне предложение руки и сердца. - Елена плюхнула тряпку в ведро, словно утопила аиста в Белорусском болоте.
  Она яростно протирала полы, а Лёха думал о булках молодой стройной женщины - стройной не от хорошей жизни, при хорошей жизни женщины наливаются истомой и жиром, размышлял о деликатности Елены - она могла тряпкой по лицу... у девушек так приятно.
  Лёха представил, что женится на Елене, усыновит её сына, возможно, что чернокожего Валеру, и каждый день перед чаем в постели будет рассматривать булки жены.
  Что за чувства возникнут: поэтические, сладкие, хорошие, или, наоборот, Лёха выбранит булки, назовет их конфидентом любовных интрижек, измен, стремлений найти лучшего мужа, чем он, а он - только пересадочный пункт, площадка для взлета Елены и её дальнейшего полета - птица с булками.
  - Мужчина, отойдите, мешаете пожилым людям с ограниченными возможностями, - очень пожилая женщина с лицом пустыни Сахара оттолкнула Лёху, вывела из воспоминаний, и он чуть не сшиб полку с тортами "Полёт". - Я за тобой слежу, пьяный ты, на булки смотришь - украсть хочешь.
  Мне ни к чему, не мой магазин, воруй, но, как представлю, что ты купишь булки, принесешь домой и вопьешься в них зубами, так дрожу от негодования и цинизма твоего.
  Я всю жизнь учила детей литературе в школе, и по глазам вижу беспокойство, особое сладострастие, маску порока, робкий стыд, и всё это сосредоточено в тебе, потому что ты - хам.
  Не только литературой я поднимала страну, но танцевала в любительском кружке балет - "Лебединое озеро" лихо отплясывала с закидыванием стройных ног.
  Многие люди, далекие от искусства, называли наши танцы кабацкими, потому что балерины нашего театра нижнее белье не надевали.
  Мы не носили нижнее не из-за глубокомысленной беспринципности и разврата, а исключительно для проветривания промежностей, что во время танца покрываются потом, а потом дурно пахнут, даже испанский тальк не помогал.
  Отойди, я возьму булки себе, хотя они мне не нужны, но так я избавлю тебя на время от пороков и цинизма. - Старушка взяла с полки булки, забрала с ними воспоминания о Елене, руками мяла мечты и тайны.
  Лёха купил половинку "Бородинского", пошел домой без булок и всю дорогу качал головой и повторял:
  - Во как! Во как! Во как!
  
  
  НА ДИСПАНСЕРИЗАЦИИ, ВО КАК
  
  Ежегодная диспансеризация с освобождением на день от работы - радость, или беда.
  Каждый год работники завода на медкомиссии рассказывали и показывали врачам свои болячки или здоровье - так штангист хвастается перед балериной горой мускулов на ягодицах.
  Для молодых рабочих диспансеризация - радость, потому что - отгул, можно выпить, поговорить в компании, в поликлинике в туалете поржать над девками.
  Для пожилых работников медосмотр - трагедия, так как по состоянию здоровья могут освободить от занимаемой должности и списать на помойку пенсии с яблоками и домино.
  Лёха не опасался диспансеризации - так волк в курятнике не боится лягушек.
  Здоровье - практически здоров, для должности слесаря - в самый раз, как на голову керогаз.
  Глазника Лёха прошел легко, не разглядел с утра - глаза слипаются - только две последние строчки.
  Глазник строго посмотрел на Лёху, но затем выражение укоризны и журьбы сменилось пониманием - так погода меняется на Мадагаскаре:
  - Употребляете? - окулист старательно дышал в сторону от Лёхи.
  - По праздникам немного, - Лёха привычно соврал, и тоже отвернулся, дышал в сторону, пугал взглядом тараканов.
  Глазник подписал направление, не сходил с ума, не заснул, и за это Лёха его мысленно похвалил, назвал фрезеровщиком от медицины.
  Ушник выяснил, что слух у Лёхи притупленный, но от заводского шума, слегка, словно Лёха ушами две строчки не слышал.
  - Употребляете? - ушник отвернулся и дышал в сторону, на клизьму для вымывания пробок из ушей.
  - По праздникам, почти не употребляю, - Лёха с интересом рассматривал грязную плевательницу, в которой лежали окурки сигарет и папирос.
  Ушник тоже пролетел со свистом, словно болт над станком.
  Лёха воспрял духом, медосмотр проходил в темпе бального танца, и к обеду - свобода и шалман с пивом, рыбой и дружескими разговорами: кто в цехе самый лучший, а кто - самый дурак.
  Около двери следующего кабинета Лёха задержался, из кабинета с хохотом выскочил молодой слесарь, но уже подающий надежды с красным носом Витёк.
  Витёк, красный, как креветка в борще, хохотал, нарочно зажимал одной рукой рот, а другой рукой с карточкой прикрывал причинное место, словно не в одежде, а голый загорает на пляже в Серебряном Бору.
  - ГЫЫЫ! Лёха, там девка молодая в яйца лазит, рассматривает в лупу, как у воробья.
  Я думал, что она сумасшедшая, или выдумала рассматривание гениталий для своего удовольствия, потому что глядит с видимым удовольствием, а она говорит, что важно, чтобы каждый работник с пониманием относился к своим обязанностям, тогда и лобковых вшей ни у кого на производстве не будет.
  Врачиха недавно окончила институт, поэтому работает с усердием, дерматолог, мать её так и разэдак.
  Медсестрой у неё на подхвате Ильинична, пенсионерка, так Ильинична голову воротит, нарочно в окно смотрит, но не на мужские штуки.
  Иди, Лёха, иди, только хозяйство своё у врачихи не оставь на разведение, - Витёк снова захохотал, вызвал интерес у парней около другого кабинета - так морской котик подзывает самку тюленя.
  Витёк пошел к парням с интересной новостью, а Лёха застыл у дверей, не решался войти, хотя очередь его, и сзади напирали, подталкивали, требовали отойти, если Лёха передумал, словно на вилы напоролся на уборке картофеля.
  - Следующий, - из кабинета окатило звонким девичьим голосом, и сигнальная красная лампа втолкнула загипнотизированного Лёху в кабинет - так инструктор выбрасывает из самолета новичков парашютистов.
  Лёха вошел, почувствовал, что ноги подкашиваются, как после пяти бутылок "Девятка крепкое".
  Молодая, не старше двадцати пяти лет, врачиха писала что-то в карточку; её длинные волосы лежали на плечах, и у Лёхи мелькнула мысль, что в волосах этих много вшей.
  Разумеется, что у аккуратной врачихи, по профессии вшевыводительницы, вшей нет, но, если она так интересуется мандавошками, то воображение рисует вшей и в её волосах.
  Ильинична скользнула взглядом по Лёхе, зевнула - не нужны ей мужики, свой - Афанасьич еще хорош.
  Врачиха, не глядя на Лёху, протянула медным голосочком:
  - Раздевайтесь до трусов!
  Лёха возликовал: Витька заставили снять трусы, а ему - только до трусов, как стыдливому балерону.
  Чувствует молодая врачиха, что у Лёхи нет и не может быть мандавошек, потому что следит за собой Лёха, особенно тщательно моется и дезинфицирует (если не забудет) после встречи с девушками.
  Лёха разделся до трусов, подумал, а, если бы не надел сегодня трусы под брюки?
  Вот стыд, вот позор, словно бадью с помоями на голову вылили в заводской столовой.
  Но трусы чистые, Лёха подозревал, что до трусов разденут, а дальше его воображение не шло, потому что не нужно, когда слесарю врачи между ног без причины заглядывают, словно вертухаи, которые в заду ищут деньги.
  Врачиха с серьезным и глубокомысленным видом академика педагогических наук встала из-за стола, грациозной походкой балерины подплыла; волосы её летели белыми голубями, и не похожа она на врачиху, а так - чистосердечная кадровичка или молодая помощница слесаря.
  Лицо белое, ухоженное, без следов порока, без тени ночных клубов, но только в уголках губ застыла улыбка молодого специалиста венеролога.
  Врачиха запустила тонкие пальцы в волосы Лёхи, шевелила, выискивала вшей - но в ежике волос вше не удержаться, как на корабле в бурю.
  Затем девушка провела пальцами по коже Лёхи, при этом ни один мускул на лице её не шевельнулся, словно она гладила доску для гроба.
  Лёха подумал, что также врачиха запускает руки в волосы женщин, старух, стариков и нет ей интереса до личности, а интересуют её только вши, будто она жената на клопе.
  Если бы она стала женой Лёхи, то он бы не воспринимал бы врачиху, как женщину, а относился к ней, как относится шофер-дальнобойщик к попутчице.
  Впрочем, Лёха не уверен в своих чувствах, и никогда у него не было жены врачихи, и другой жены, даже кадровички не было.
  - Чисто, - врачиха выдохнула, а затем выплеснула новый приказ - так командир полка огорошивает спящих солдат и офицеров: - Спустите трусы, мужчина. - Никакого особого выражения глаз, будто в глазницы залили расплавленное серебро.
  Лёха трусы не снимал, стоял завороженный, будто ждал последний дилижанс на Лондон.
  Наступил момент истины, подошла под ноги, а затем поднялась выше колен черта, за которой - новая жизнь, позор, унижения, и ничего иного, кроме позора и унижения в медицинском кабинете
  В седьмом классе Лёха тоже стоял перед выбором: герой, или не герой, но серая личность с проницательным взглядом.
  С пацанами пошли на речку, взяли на пятерых три бутылки "Агдам"а, и счастливы в непорочном детстве - так радуются только моряки и виолончелисты.
  Погода прекрасная, портвейн гадкий, вонючий, лез обратно из горла, но его пили, потому что других вкусов не знали, и портвейн издевался над личностью, как Европа смеется над Россией.
  Тимоха показал наколку: ему старший брат на плече вытатуировал орла с пистолетом в клюве.
  Брат Тимохи ходил в тюрьму, знает правила наколки, так что татуировка вызывала жгучую зависть у ребят, а Лёха подумал, что когда вырастет, когда сядет в тюрьму, то обязательно на правом плече наколет танк, а на левом - голую девушку с корзинкой.
  Пили "Агдам" за дружбу, за татуировку Тимохи, за всё хорошее, что случится в жизни молодых ребят с добрыми словами и светлыми, как у альбиносов, чувствами.
  "Агдам" быстро закончился, сельмаг далеко, да и денег нет, будто деньги улетели в дальние края, где ананасы и папуасы.
  Около речки в поле стоял трактор, настоящий трактор из железа, а не из фанеры, как сейчас делают китайцы для нужд Российского сельского хозяйства.
  Виталик предложил, но при этом долго думал, пытливо смотрел в глаза товарищей, проверял перед нелегким делом:
  "Давайте у трактора сольем горючее и по маленькой выпьем?
  Люди пьют денатурат, пьют одеколон, корвалол, а мы - керосин, потому что - белые люди.
  Не помрем, а, если худо станет - то два пальца в рот, для очищения организма от вредных веществ".
  Пацаны задумались, но "Агдам" помогал, и Лёха с сомнением спросил, как на уроке обществознания:
  "Трактор на керосине ходит, как самолет?
  Может, в трактор солярку заливают?
  В солярке и в керосине свинец, а свинец вредный, от него под глазами круги".
  "Свинец, не свинец! Опа дрица, ца-ца! - Тимоха засмеялся и похлопал Лёху по правой ягодице, будто снимал пыльцу юности. - Мы же по маленькой, а потом - выблюем - так плюют верблюды в пустыне.
  Если верблюд сожрет гадость, то немедленно её выплюнет, пусть даже в харю надсмотрщика.
  У них надсмотрщики ходят в красных туфлях с загнутыми концами, будто волшебники!
  Тьфу на них!" - Тимоха сплюнул под ноги Лёхи - так вышло, не специально.
  Авторитетный орел с пистолетом на плече Тимохи завершил дело, и пацаны пошли к трактору, как на осенний бал летчиков дальней авиации.
  Около машины во всей красе спал сельский механизатор: классический парень с вихрами и красным носом деда Мороза.
  Парень храпел, а на губах его сидели три жирные зеленые мухи с выразительными фасеточными глазами.
  Мухи сказали Лёхе о многом: о близком конце сельского механизатора, но вслух Лёха свои догадки не высказал, иначе пацаны назвали бы его колдуном, наваляли по первое число, хотя и не сожгли бы на костре, потому что уже не принято сжигать колдунов.
  "Во как! - Лёха догадался, потрогал щеку механизатора правым кроссовком. Кроссовок старый, грязный, но механизатор не обидится, потому что не узнает. - Напился горючего и дрыхнет в страду деревенскую.
  У него бухла полный бензобак, как у беженца мешок полон хлебными корками".
  Ребята слили в литровую банку горючего из бензобака: воняло отвратительно, хуже, чем в сортире с хлоркой.
  Банку с пойлом пустили по кругу - так индейцы запускают трубку Мира в полет.
  Сначала по глоточку, на пробу, а очередь Лёхи - последний, и он надеялся, тянул время, что когда до него дойдет чаша, то на первом глотнувшем - Витьке уже скажется действие горючего из бака трактора.
  Пацаны цедили сквозь зубы:
  "Нормалёк!"
  "Терпимо!"
  "Можно жить!"
  "Лафа!"
  Вот тогда Лёха встал на черту между прошлым и будущим, черту, за которой - адское пламя и хохот из бездны, где голод, мор, болезни и дурные пороки; но по желанию Судьбы пороки, голод и мор обернутся благоденствием здоровьем и богатством.
  Никто не знает на шаг вперед, и Лёха не знал: пить горючее или не пить?
  Перед глазами промелькнули газеты с сушеными листьями яблони - первые сигары; Алёна в резиновых сапогах и короткой юбке; пёс Шарик над неподъемной костью коня.
  Лёха сделал шаг - глоток керосина, свободы, равенства и братства с товарищами.
  Выжили, кроме Виталика, он залпом из жадности допил остатки, будто три года не видел жижи.
  Детство, веселое детство с денатуратом и керосином.
  Сейчас, в медицинском кабинете возмужавший и заматеревший Лёха задумался: имеет ли смысл испытывать Судьбу ещё раз - перейти черту повторно?
  Один раз повезло, но один раз - не педераст, а второй раз?
  Если он снимет трусы перед молодой врачихой, то навсегда останется эпизод на коре головного мозга - так отпечаток ступни полицейского остается в жидком бетоне надолго.
  Врачиха забудет Лёху, не вспомнит и других, более ярких пациентов: людей не вспомнит, а вшей запомнит навсегда, и найдет во вшах утешение в старости.
  Лёха в старости, когда медсестра подаст ему немощному, больному стакан воды вспомнит: и врачиху, и позор со сниманием трусов, оттого, возможно, и покинет жизнь раньше срока.
  Раздумья затянулись резиновой лентой.
  Врачиха не торопила Лёху, давала ему возможности найти себя в медицинском кабинете.
  - Вы справедливо судите и наобум не скидываете трусы, как поступают молодые неопытные слесари, - врачиха улыбнулась своему, далекому, выражение её лица - мягкое, домашнее. - Вы думаете о своем, ненавидите Правительство за то, что оно сделало вас слесарем, а не Президентом или, на худой конец, банкиром с красными штиблетами.
  Поверьте, мужчина, в красных штиблетах нет особого шика, если к ним не приложится черный "Мерседес".
  За мной ухаживал банкир, но не самого высокого ранга, а так - плюшка с миллионами долларов США.
  Я честная девушка, поэтому не шла с ним в рестораны, не ездила на хату, а проводила время в парке, или на скамейке около метро, где мы обсуждали планы на будущее и осуждали людей, которые, как городские свиньи, бросают мусор мимо урны.
  В один не прекрасный день банкир сделал мне предложение руки и сердца с довеском денежного содержания наших будущих детей и любовников.
  Я думала долго, очень долго, больше рабочего дня, а затем попросила банкира, также как и вас прошу сейчас, чтобы он снял трусы.
  Жених по-своему истолковал мою просьбу, потому что на его лице мелькало выражение самолюбие со сметаной цинизма и сумасшествия.
  Повторяю, что я - скромная девушка, поэтому не знала и не знаю, о чем думал жених, когда я попросила его снять трусы, но, кажется, что он не думал о садах Семирамиды.
  Я люблю сады Семирамиды, обожаю их, представляю, что я древняя царица Семирамида и отдыхаю в висячих садах, загораю почти обнаженная, потому что древний воздух и солнечные лучи омолаживают без того молодую кожу. - Врачиха, вдруг пробежала вокруг Лёхи, сделала ещё два круга, при этом раскраснелась, как шаловливая школьница, глаза её сияли, щеки горели: - Вот так я бы бегала по садам висячим с вишнями и грушами, на которых любуются японцы в кимоно.
  Но нет висячих садов Семирамиды, они канули в историю вместе с бочками черной икры.
  Правительство думает о пандусах для инвалидов, о школах с музыкальным уклоном, но не подумало о висячих садах по плану Семирамиды, садах, где каждый человек почувствует себя в Раю, словно из рога изобилия посыпали золотой пылью.
  Мой жених снял трусы - дорогие трусы от Калвина Клейна, и под трусами я увидела безобразие, ужас и мрак бездны с адским хохотом.
  Три лобковые вши, представляете: три вши!
  Вши и венерино созвездие сифилиса - пятнышки и прыщи постыдные.
  Откуда банкир принес заболевание и вшей? Он же не бомж из подворотни, похожей на Триумфальную арку в городе Париж.
  Я высказала банкиру всё, что думаю о политике беспринципных мужчин, которые шастают по помойкам, выискивают самых вшивых и больных бомжих, а, может быть, и бомжей - я не знаю вкусы богатеньких.
  Жених ответил без тени смущения, что вшей и сифилис выведет за один, день, как кредит даст Анголе.
  Я же порвала с женихом, не вышла за него замуж, потому что вши, сифилис не совместимы со званием Российского чистого врача венеролога. - Врачиха подмигнула Лёхе, как другу по несчастью: - Снимайте, снимайте же трусы, мужчина.
  - Я еще не готов морально, не чувствую в себе сил перейти черту робости, - Лёха держался за резинку трусов - так улитка присасывается к стенке аквариума в зоопарке. - Не доходите до зверства, хотя вас травмировал ваш жених с сифилисом и вшами, похожими на железные опилки.
  Опилки притягиваются к магниту, а вши к лобкам людей, грязных не только телом, но и мыслями.
  - Обстановка кабинета пугает вас, поэтому вы разозлены и держите на меня камень за пазухой, - врачиха медленно потянула трусы Лёхи вниз (Лёха не сдавался, держался за резинку Судьбы). - Но поймите меня, честную незамужнюю женщину: я не имею возможности принимать пациентов на дому, где бы вы чувствовали себя расковано в домашней непринужденной, как в загородном кафе, обстановке.
  Моя больная мама - не помеха, но кодекс врача, дело чести, клятва Гиппократа не на нашей стороне, словно я предала Родину.
  Вы не отплатите мне злом за добро, если я сниму с вас трусы и осмотрю на предмет вшей и венерических заболеваний!
  Мои действия профессионального медицинского работника избавят вас от необходимости самому принимать решение о переходе черты робости и надежд - так полицейский берет на себя вину за извержение вулкана на Камчатке.
  Я буду вам обязана, и не только из обыденной вежливости, но из-за реликтового стыда, который кроется за гадкой маской нравственной цинизма человекообразной обезьяны в вашем атавизме.
  Люблю обезьян, обезьяны в цирке катаются на собаках, а в Японии обезьяны по улицам разгуливают в соломенных шляпках и соломенных плащах.
  Потешно: обезьяна в плаще из соломы!
  Соломенная обезьянка, как соломенный бычок.
  - Для что вы мучаете меня? - Лёха не удержал трусы, врачиха ловко стянула с него, сорвала через ступни и помахала трусами в воздухе, а Лёха ладошками закрыл стыд и срам: - Вы показываете на мне свою профессиональность, а я проницательно вижу, что вы имеете и другие интересы, например - скрытая камера.
  После осмотра, когда вы глазами пощупаете мои гениталии, вы засмеетесь, а я предвижу ваш смех - заразительно показной, для кинокамеры, и скажите, а рукой помашете в сторону вешалки: - ХАХАХА! Вас снимала скрытая камера!
  Улыбочку, пожалуйста! ХАХАХА-ХА-ХА!
  Ради скрытой камеры вы рассказали о женихе, о его лобковых вшах и сняли с меня трусы, словно с индейца содрали скальп.
  Вы поступаете так, как велит вам служебный долг и долг перед телезрителями: и осмотр пациента проведете, и поставите шариковой ручкой "Паркер" жирную галочку в моей истории болезни, и с телевидения за участие в передаче "Скрытая камера" получите гонорар и славу.
  Я же рабочий, не получу ничего, кроме нравственного падения в сортирную яму, где опарыши белого цвета.
  С другой стороны, вы же меня осмотрите бесплатно, потому что диспансеризация - бесплатная, выдадите мне путевку в жизнь, на продолжение работы в должности слесаря, так что - равновесие, но рук с гениталий я не уберу, не в силах.
  Искусство древней Греции и других стран Мира показывает стыдливых женщин с одной рукой на лобке - так принято, так нас в школе учили, хотя я не женщина, но руки мои на гениталиях, и они лежат там по генетической памяти.
  Вероятно, мой предок или несколько предков попали в ситуацию, когда руки на гениталиях - обязательны, вызваны случаем, к которому необходимо, чтобы гениталии закрыли руками, как футболисты поступают во время штрафного удара.
  - Генетическая память - широкий вопрос, и вы не напрасно его затронули, потому что с ним дрогнула и струна в моей душе, - врачиха говорила серьезно, глаза её подернуты дымкой воспоминаний. Но вдруг, будто заяц лапками ударил по глазам, врачиха переменила тон на добродушный: - Вы упомянули прежде, чем сказали о генетике, вы затронули вопрос скрытой камеры.
  Да, у меня не раз возникала мысль снимать прием пациентов на скрытую камеру для потомков.
  Что узнают о нас наши потомки: фильмы? останкинские телебашни? французские шарманки?
  Это все несерьезно, а прием рабочих в медицинском кабинете венеролога - жизненно важно, и для потомков, несомненно, интереснее, чем картинки из Камасутры.
  Я купила камеру китайского производства, но она сломалась, и я теперь коплю на новую камеру, компактную, но в то же время с высоким разрешением, а она - дорогая, как золото на мировом рынке.
  Скрытые съемки в моем кабинете - познавательно для науки; я дома по записям прочту эмоции пациентов на осмотре, что станет полезным для моей дальнейшей карьеры, а я поступлю ещё и на психолога.
  Венеролог-психолог - новое в Российской медицине.
  Флаг России давно поменялся, но остается новым, и я считаю полоски: правильно ли - на русских, или на французских они местах?
  Вы не снимали трусы, а трусы ваши - флаг, но иного, не российского цвета.
  Полагаю, что только пираты развешивали черные флаги, а у вас на трусах нет черепа с костями, так что они не пойдут на пиратский флаг для увеселения пиратов и их барышень.
  Не люблю пиратских барышень, потому что они - дурного поведения, и, наверняка, все с венерическими болезнями и лобковыми вшами.
  Представляете, вы сейчас выйдете из поликлиники, довольный медосмотром, найдете на улице красивую барышню в белом свадебном платье или в норковой дорогой шубке Царицы.
  У меня нет денег на шубку, и в скором времени не заработаю, потому что коплю на камеру для скрытой съемки - так повар копит деньги на новый котел вместо дырявого старого.
  Вы поцелуете барышню, а с барышни на вас прыгнет вша залетная!
  Ужас! Ужас!! Ужас!!! - врачиха прикрыла глаза ладошками, затем жалобно, но с настырностью протянула: - Мужчина, у вас трусы пиратские, ну, уберите, уберите руки с гениталий.
  Что вы там от меня прячете запретное?
  Ваша скромность наводит меня на дурные мысли, что вы непременно прячете лобковых вшей и сифиломы - чем дольше стоите, прикрывая срам, тем больше у меня подозрений - так каннибалы варят миссионера.
  Мой бюст обвиснет от старости, пока я жду вас, осанка сменится, вырастет горб, а ноги растолстеют, и вены надуются, как змеи.
  Сейчас я посмотрю на вас строго, величаво и недоступно для простых слесарей.
  Вы почувствуете на себе мой леденящий взгляд, он вас запугает, и грозная добродетель слетит с вас вместе с робостью. - Врачиха пристально взглянула Лёхе в глаза, будто карала его за убийство судьи, пропустившего апелляцию.
  Лёха не поддавался на взгляд врачихи, держался за гениталии и проклинал медицину и испанских конкистадоров, которые изобрели сифилис и подарили его индейцам Южной Америки.
  Врачиха перехитрила Лёху, она, посмотрела в окно, Лёха проследил за её взглядом, будто в окно рвался вампир, и тут же сильно, двумя ладошками девушка ударила Лёху по ушам (которые недавно осматривал ушник).
  Лёху контузило, он почувствовал себя в тракторе, а трактор подорвался на мине времен войны, и из бензобака хлещет алкогольный керосин.
  В ушах звенело Ростовскими колоколами, Лёха машинально схватился за уши:
   - Ай, больно!
  Молодая врачиха упала перед Лёхой на колени, словно молила царя о пощаде.
  Она жадно смотрела на редкие волосики на лобке Лёхи, на сам лобок, на пенис - нет ли сифилом?... и Лёха, когда на миг открыл глаза, понял, что самые добрые и самые жестокие геи Амстердама, а также проститутки дальнобойщицы, шаромойки и директора заводов, включая бухгалтерию и плановый отдел, признали бы высочайший профессионализм врачихи.
  - Одевайтесь! Все у вас чисто и благородно, как на похоронах на Красной площади, - врачиха мигом потеряла к общению с Лёхой интерес, пошла к столу, присела и писала в его карточке положительный отзыв - так учитель даёт характеристику школьнику в тюрьму.
  Лёха надел трусы, оделся, воровато схватил карточку, попрощался с холодной врачихой и выскочил за дверь, будто приём пошел по второму кругу.
  - Во как! - Лёха сообщил очереди и в глубокой задумчивости пошел к туалету - так скрипач идет к роялю.
  
  
  В ТЕАТРЕ, ВО КАК
  
  Настюха пока не нашла себе продюсера миллионера, или покровителя на час.
  Она не унывала - тюремная закалка - школа жизни.
  В пятницу утром Настюха подошла к, работающему за станком, Лёхе и прокричала в ухо, так как бобина шумела несмазанная (Михалыч истратил солидол на свою машину, не подумал о заводе, словно продал его Англичанам):
  - Лёха! Сегодня ты пойдешь со мной в Большой Театр, на балет!
  "Лебединое озеро"!
  - А? Не слышу, милая! - Лёха показал на ухо, в грохоте не услышал бы и рев пикирующего бомбардировщика.
  Станок не выключал - не хватало ещё, чтобы ради разговора с женщиной прерывался производственный процесс.
  Страна загибается в международных санкциях, корчится в предродовых муках, а Настюха мешает выйти детали из станка.
  - "Лебединое озеро" сегодня, пойдешь со мной, - Настюха не отступала, потому что не привыкла, и нет у неё хода назад, не возвращается, потому что так запрограммирована матерью и отцом.
  - Не слышу, - Лёха схитрил, он часть сказанного услышал, но не верил своим ушам, словно в них залили олово.
  Неужели, возможно, чтобы сложились столько неприятностей в одну корзину: не хотел Лёха с Настюхой, не желал - не нравилась она ему, а также люто ненавидел Лёха балет и балерин с балеронами, как классовых врагов.
  - Мировое искусство, бля, - Настюха выключила станок (Лёха с неудовольствием посмотрел на задохнувшийся резец - так заяц на полном ходу влетает в болото).
  Она удивила Лёху, поставила морально на колени, принудила также морально, но от этого факта у Лёхи на душе стало еще тяжелее - хлебать парашу, а парашей Лёха называл балет и театры в целом.
  Он понимал, что в современном обществе в центре Москвы без балета невозможно, как без дорогой черной автомашины "Мерседес".
  Но то - центр Москвы, а Лёха в центр ездил редко, нет в центре заводов, одни только балероны, которые вызывали у Лёхи осеннее чувство тоски.
  Настюха не поставила Лёху перед выбором, потому что не желала Лёхи, а желала его сопровождение, оттого что в театр одной - западло, с подругой - еще западлее, словно две шлюхи пришли на поиски клиентов, или два синих чулка наслаждаются искусством, а мужики им не нужны.
  И то, и другое Настюху не устраивало, впрочем, её всё не устраивало, потому что уже второй месяц ищет миллиардера, а он спрятался, не приходит на помощь будущей звезде эстрады.
  - Я тебя не спрашиваю, Лёха, хочешь или не хочешь, - Настюха барабанила пальцами по кожуху, сильно стучала, и Лёха представил, что если Настюха пальцами ударит в кадык - смерть на месте, как от пули Калашникова. - В театрах собираются пидоры, миллионеры, а мне наплевать на гей ориентацию, мне деньги нужны, и поверь, Лёха, раскручу на деньги миллиардера, он сделает из меня звезду не хуже Пугачевой.
  Может, и тебе денег за службу отвалю, потом... после славы...
  Начинающие певицы ловят лохов миллиардеров по кабакам, по театрам, а затем разводят на продюссерство - так клофелинщицы разводят клиента на сказки.
  Нафиг ты мне нужен, Лёха, как мужик, если что - скажу, что ты мой брат, одну не пускаешь в театр, опасаешься, что красавицу сестру украдут.
  АХАХАХАХА! - Настюха хохотала долго и заливисто, поэтому Лёха поверил, что она и миллиардера разведет на продюссирование, и деньги заработает, и эстраду покорит с голыми ногами - сила смеха равна силе мышц и ума.
  Лёха, как ни странно, после заявления Настюхи, что он ей не нужен, успокоился, но чувство лёгкой, словно пух гуся досады, что остальные парни Настюхе нужны, а он не нужен, летало, впрочем, не особо огорчало.
  Вечером Лёха с чекушкой водки "Праздничная" в левом кармане и с бутылкой портвейна в желудке пришел на свидание, как в бой.
  Два часа пыток в театре Лёха выдержит, если заснет по-партизански.
  Настюха оделась в театр сногсшибательно, как в пивную: короткое красное платье, красные туфли на каблуках до неба, и прическа - выше крыши.
  Ничто не шевельнулось у Лёхи ниже пояса, и он почувствовал себя импотентом, хотя с другими девушками (подругами по кабакам) мог и желал.
  Он пришел в своём лучшем, потому что - единственном, костюме коричневого цвета, застиранной белой рубашке и черных ботинках (проплешины на ботинках Лёха закрасил фломастером).
  Настюха придирчиво осмотрела Лёху, усмехнулась - будущая эстрадная дива, и произнесла с чувством правды:
  - Неееее! На моего родного брата ты не тянешь, как не долетел до Луны.
  Я красивая, ухоженная, перспективная, словно Солнышко, а ты - зачуханный работяга с окраины.
  Скажу, что ты мой двоюродный брат, из деревни, сельским механизатором работаешь из последних сил, семью содержишь и трех свиней.
  - Кто же тебя возьмет в певицы и даст миллиард, если у тебя брат зачуханный? - Лёха осмелел, проявил смекалку - портвейн помог, словно придал ума в три компьютера. - Ты бы меня приодела, обула, к стилисту сводила, одеколонами за пять тысяч рублей пузырек побрызгала, чтобы собаки мой след не взяли. - Лёха иронизировал, хотя не знал понятия "ирония" - так пианист стучит по клавишам и не догадывается, что также в древности стучал по клавишам другой пианист - Бетховен.
  - Нет у меня денег на всяких, - Настюха кривила лицо, думала с трудом, и каждая мысль находила отражение в движении мышц лица - так змея ползет по груди спящей красавицы. - Никакой ты парень, Лёха.
  Если работяга, то зарабатывай деньги, пей, гуляй с девушками, дебоширь, попадай за нарушение общественного порядка в полицию, купи блатную кепку, вставь зуб золотой.
  Не как рабочий выглядишь, Лёха, и не интеллигентно.
  Пожалуй, что будем играть роль незнакомых в театре, как Ромео и Джульетта в общественном туалете Рима.
  - Я тогда домой пойду, - Лёха обрадовался, ощупал чекушку в кармане немодного пиджака - так Джеймс Бонд берет в руку пистолет. - Ты второй билет продай, деньги возьми себе на эстраду.
  Я простой человек, не Труфальдино, поэтому на жизнь смотрю с практической точки зрения, как мужик с бородой и фигой в кармане.
  - Фигу ты себе оставь, Лёха! - Настюха гневно сверкнула глазами, стиснула зубы, провела пальцем по пухлым губам, словно проверяла - не украли ли: - Не освобождай себя от пут и обязанностей, пока я жива и приношу обществу пользу.
  Ты, конечно, не понимаешь ситуацию, потому что у тебя ума нет и перспектив, словно твои чувства украли.
  Ты тоскуешь по водке, но не видел идеалов и добродетели миллионеров.
  Если я сказала, что нельзя мне одной в театр, то пойдешь со мной, как койот за марабу.
  Сразу беги на свое место, садись, снимай пиджак - мой кавалер миллионер, а он обязательно будет, иначе, зачем я потратила зарплату на билеты? - издалека примет тебя за моего брата из деревни: белая рубашка, она и в деревне и в Монте-Карло - белая рубашка.
  Пиджак, штаны и штиблеты не видны, если ты сидишь и кривишь рот в восторге от искусства.
  Возвращаемся к легенде, но чуть меняем - ты теперь просто мой брат, не из деревни, а городской, интеллигентный - только рот не раскрывай и свою одежду не показывай - сразу линяй, как я тебе махну рукой от миллионера.
  На, выпей, дружок на дорожку и за успех моего дела! - Настюха мудрая, достала из дамской сумочки чекушку водки "Праздничная" (подружка чекушки Лёхи), щедро отхлебнула и протянула бутылку Лёхе, как руку помощи.
  Лёха выпил залпом, вытер губы и повеселел - театр временно не казался монстром, а балерины и балероны на сцене не вызовут чувство стыда за Родину.
  В театре Настюха деловито купила себе программку, на Лёху деньги не потратила, а он и рад - не нужна ему программка, как лисице не нужны рога.
  С программкой Лёха станет похож на писателя, а писательство и поэзия - позор для мужчины, гейство и лесбиянство.
  Лёха вознамерился пойти в буфет, он помнил из кино, из детства, что в театр все ходят ради театрального буфета, который манит сильнее, чем светящиеся трусы танцовщицы.
  Настюха задержала Лёху за руку, словно буксир на Московском водохранилище.
  - Постой, я же сказала - не мельтеши, как сурок.
  Спрячься в зале и сиди тихо со своими манерами и одеждой комбайнера.
  Не напрягайся, Лёха, не конь на пашне.
  В Большом Театре цены в буфете дороже золота: за один бутерброд с колбасой отдашь недельную зарплату.
  Лёха покорно прошел в зрительный зал, с трудом нашел своё место - в глазах играли водка с портвейном, и с чувством исполненного долга перед пыткой опустился в удобное, потому что дорогое, кресло.
  Соседи ещё не пришли, наверно, заседали в дорогом буфете, словно праздновали годовщину своего первого миллиарда.
  Лёха, как в заводской курилке, огляделся по сторонам - не подсматривают ли за ним, - ловко извлек из кармана чекушку, свинтил пробку и сделал два быстрых обильных глотка, будто три дня не пил молока.
  Быстро закрутил пробку и опустил бутылку обратно в карман, в своё гнездо.
  Жизнь вставала на рельсы, поэтому Лёха прикрыл глаза и представил, что он не в ненавистном театре, а в заводской курилке с пацанами воровато пьет пиво "Жигули барное".
  - Позвольте, я пройду на своё место, мужчина, - голос вывел Лёху из сна или раздумий, за воротник рубашки притащил в театр. Худая старушка с фиолетовыми волосами - парик, или на её совести парикмахерская - улыбалась Лёхе, искала в нем собеседника и друга на час театра. Лёха приподнялся, пропустил леди, надеялся, что она выпьет и заснет, как ион, но бабушка наступала словами-танками: - Люди тоскуют по идеалам, а где идеалы, когда Миром правит эгоцентризм - гадкий, порочный эгоцентризм, похожий на щупальца ската.
  Я права, или я права?
  (Лёха в ответ качнул головой, потому что мудрых слов он не знал, и язык не повиновался на сто процентов.)
  Чем сильнее балет, чем выше творчество, тем тоньше ноги у балерин и изящнее балероны.
  Я давно наблюдала за степенью деградации балерин на фоне балеронов - так утка чахнет на фоне фазана.
  Даром не платите за любезности, за угождение и тщеславие, у кого ум, тот увидит, насколько плохи женщины по сравнению с мужчинами.
  Я не отрицаю балерин, уважаю за прыжки, но мне гадки сальные улыбки невежд мужского пола, которые рождены самцами, но превращаются в кашу, когда перед ними балерина.
  Тоску по детству я редко чувствую, но иногда, когда музыка души входит в резонанс с музыкой театра, члены мои расслабляются, и я плачу, да, я плачу, молодой человек.
  Вам, может быть, известно чувство, когда грязный разврат очищает лучше, чем поддакивание дуракам с красными носами?
  Что люди находят в цирке? Клоунов? Диких зверей или лилипутов?
  Люди находят в цирке разврат, темные потайные силы и испражнения животных.
  Зачем люди ходят в цирк?
  Чтобы разврат вошел в них - вот зачем они идут и покровительствуют циркачам своими деньгами.
  Не раззадоривайте меня своими ответами, вы же на моей стороне и полагаете, что приличный человек обязан заплатить за настоящий театр, а не пожертвует деньги на обезьян и циркачей с красными носами и большими ботинками: большие ботинки вызывают угрызения совести, и люди в больших ботинках не становятся государственными чиновниками.
  Балет, балет, балет! - старушка захлопала в ладоши, вывела Лёху из ступора - так в тюрьме заключенного будят пинками.
  Лёха приоткрыл глаза - щелочки, амбразуры, обнаружил, что Настюха ещё не пришла, а представление пошло, уже щекотало нервы физкультурницами, которые почему-то называли себя балеринами.
  Занимаются физкультурой на сцене, поднимают ноги, размахивают руками, прыгают - разве это искусство с нарисованной на картине купающейся Сусанной Хорватовой?
  Лёха аккуратно прикрыл уши ладошками, чтобы шум музыки не портил нервные окончания в ушах, но всё равно мелодия долетала, а также доходили до мозга восторженные крики зрителей, которые презирали водку "Праздничная".
  Представление шло уже минут пятнадцать, Настюха не прилетела на своё место, и душа Лёхи потребовала добавки водки - так официант в ресторане требует новый фартук.
  Старушка с фиолетовыми волосами сидела слева и восторженно смотрела на сцену (Лёха нарочно на сцену не глядел), поэтому бабка не должна заметить фокусов Лёхи с чекушкой.
  "Если я незаметно стукну бабку кулаком в висок, убью её, то она не заметит, как я пью водку, - Лёха пошутил сам с собой, словно готовился к "Камеди клаб". - Но ведь, не ударю человека, бабка - не бобина и не станина.
  Правильно Настюха сказала: ни рыба я, ни кальмар".
  В огорчении Лёха не заметил, как достал бутылку, хлебнул, чуть не поперхнулся без закуски - будут прокляты дорогие буфеты в театрах.
  Старушка, вроде бы ничего не заметила, охала и ахала в ответ прыжкам физкультурников по сцене.
  Лёха спал чутко, поэтому не пропустил антракт - вскочил, как на бой с горящим планом.
  Он вышел на свет, прошел в туалет, постоял у женского туалета, но Настюху не нашел, словно её украли в рабство на Кавказ.
  С чувством выполненного долга Лёха направился к выходу из театра - плевал он на второй акт: не рабочие по сцене ходят, а - прыгуны и прыгуньи.
  Но около входа, где дежурили огромные охранники, Лёха стушевался: вдруг, спросят, почему покидает храм искусства, не украл ли? не убил ли старушку с синими волосами?
  Лёха обозвал себя нехорошим словом за робость и вернулся в зрительный зал, как на каторгу.
  Допил водку и заснул до конца представления - так спит часовой на военной вахте, так спит вахтер в будке, так спит суфлер в провинциальном театре.
  После театра Лёха ехал в метро домой, находился в подвешенном состоянии: водки нет, время позднее - не купишь.
  Около подъезда встретил Коляна и Митяя, они угостили, и Лёха поплыл, как на ладье Харона.
  - Лёха ты откуда, нарядный, как ёлка? - Колян хохотнул коротко, и по-рабочему ясно, не то, что театральные бабки.
  - Не поверите! В театре! - Лёха на всякий случай не упомянул о Настюхе - кто её знает, вдруг, девке не понравится откровение, а она сейчас с миллиардером, как в золотой карете.
  - Во как! - Митяй почесал затылок, а Колян с перепугу налил по новой - так Дед Мороз приманивает новую Снегурочку.
  - Во как! - Лёха повторил, махнул рукой и засмеялся пробегающему псу с колбасой в зубах.
  
  
  В РАЗДЕВАЛКЕ, ВО КАК
  
  После обеда Лёха остался на минутку в раздевалке, присел на скамейку, прислонился спиной шкафчику, вытянул ноги и посмотрел на свой ботинок, похожий на американский крейсер "Вашингтон".
  Ботинок с тупым носом, но не как у американских командос, и даже не похож на русские ботинки в сельской местности, но по теории выдерживал кислоту и удар дюжим молотом по ноге - так обнаженная девушка на нудистком пляже героически выдерживает внимание мужчин.
  Лёха пошевелил пальцами в ботинке, пальцы легко ходили, но в то же время не чувствовали себя в пещере неожиданностей - ботинок по размеру, всё в нем нормально, как в нормализованном молоке.
  Около ботинка Лёха заметил пятно на полу, пятно не от машинного масла, но и не от крови - бурого цвета с красными звездочками, похожими на кусочки моркови.
  Возможно, что - морковь, и пятно от кетчупа - Лёха часто закусывал кетчупом, серьезно доказывал, что в кетчупе содержится все, что необходимо для закуски, полноценного питания после принятия водки: соль, сахар, крахмал, помидоровый сок, перец, лук, крахмал, мука, перец болгарский, чеснок и, возможно, что глаза семги.
  Про глаза сёмги Лёха придумал для смеха, но Лёха не уверен, что нет глаз сёмги в кетчупе: если американцы кушают рыбу с вареньем, то почему в сёмгу не положат кетчуп, а в кетчуп - глаза сёмги.
  Балерины сёмгу кушают каждый день, а слесари инструментальщики сёмгу употребляют только в наборе к пиву - набор дешевле стейка, филе сёмги, и на филе не всегда деньги найдутся, а, если и найдутся, то лучше эти деньги потратить на другие цели - опять же на бухло, чем на рыбу, дорогую, потому что красного цвета, как флаг бывшего СССР.
  В СССР балет ценили, и билеты на балет распределяли по предприятиям, словно пайки хлеба и баланду в тюрьме.
  Балерин в тюрьмы не сажали, потому что балерина до тюрьмы не дойдет: её приголубит сначала следователь, потом - начальник УВД, затем - судья, а потом - министр.
  Балерины привычные к ухажёрам, потому что в балет пошли только из-за ухажёров,- так говорили на заводе, и Лёха верил словам старших товарищей.
  Балерины в мыслях даже в курилке достали, Лёха закинул ногу на ногу, недовольно наморщил лоб, будто давил вшей складками кожи.
  Балерины - больной вопрос для рабочего человека: вроде бы балерина доступна, как продажная девушка - плати деньги и вези балерину на Канары и веди в ресторан, но в то же время балерина недоступна, словно фея из сказки - летает, порхает, а не возьмешь, потому что ни денег нет на неё, ни обхождения, ни костюма для похода в ресторан.
  Лёха поразился своему открытию: каждая девушка - продажная, но на каждую - своя цена.
  На одних девушек цена настолько высока, что девушки всю жизнь ходят в старых девах, а затем улетают в Сочи и живут под пальмами, словно сухопутные крабы.
  - Во как! - Лёха стукнул себя ладошкой по левой коленке, словно сдавал экзамен на шамана. - Расскажу пацанам и девахам, что все девушки продажные, но, если нет денег, то и не купишь.
  Во как! - Лёха чуть было не побежал с открытием в цех, но лень - удобно в курилке, разморило, ноги не идут, как у балерины после банкета.
  Мысль о том, что даже балерина пойдет с ним в ресторан, а потом полетит на Канары, окрылила Лёхи, словно он привязал крылья от горного орла.
  С деньгами Лёха получит любую прыгающую балерину, но вопрос - захочет ли Лёха отдавать деньги балерине, или купит другую дорогую женщину, когда озолотится - так в магазине, у покупателя деньги имеются, но он проходит мимо товара молча.
  Если не балерина, то кто?
  Дальше простой балерины фантазия Лёхи долго не отходила, потому что даже в мечтах он трудно представлял, что разбогатеет до невозможности и пойдет за покупкой женщин.
  Наконец, заслонка в голове упала, и Лёха представил, что он купил бы не просто балерину, а - прима-балерину, самую главную в балете, как пахан на киче.
  Но прима-балерина - значит - опытная, поэтому - старая, не первой свежести, вот в чем философский вопрос выбора балерины.
  Зачем переплачивать за старое мясо, если рядом продается свежее и по низкой цене, доступной даже для миллиардера с красным золотым перстнем на указательном пальце.
  Лёха указал бы пальцем с перстнем на балерину, назвал бы цену, и балерина побежала бы за Лёхой на конец света, где белые медведи делят льдины по понятиям.
  Но опять же - просто балерина - не престижно для миллиардера Лёхи, а прима-балерина - друзья засмеют, что взял пожилую вместо молодой, словно потерял глаза у станка.
  Выше прима-балерины - балерина-депутатка Государственной Думы Российской Федерации, будто бы в других странах существуют Государственные Думы - так зачем добавка - Российская Федерация?
  Депутатка обойдется в другую сумму, дороже, чем просто прима-балерина в стоптанных тапочках, которым завидуют узбеки.
  Но опять же, если прима-балерина в возрасте, то депутатка - и подавно, девушка только для разговоров, как безногий философ Дзы.
  Лёха давно мечтал о девушке для разговоров, об умной женщине, но пока не находил, словно искал грибы под снегом.
  Опять светлая мысль, но другая, порадовала и поразила Лёху: если он не встречал ещё умных женщин для долгого познавательного разговора, то значит, эти женщины дорого стоят, и с простым рабочим парнем разговор не начнут, оттого, что слесарь не заплатит нужную сумму за общение с философичкой.
  Лёхи бросило в жар, как французский каштан.
  Если он разбогатеет, то не просто балерину купит - опять же вопрос, балерину приму, или балерину приму-депутатку, но она уже в возрасте, - а приобретет в гипермаркете, где продаются женщины, возьмет за деньги красавицу балерину умную, с университетским образованием.
  Лёха от волнения ковырялся в ухе и чуть не достал из ушной раковины барабанную перепонку - так старичок ковыряется в зубах и выдергивает челюсть.
  Прима-балерина депутатка Государственной Думы, умная, с университетским образованием - красота, престиж для рабочего парня, но, сколько же ей лет стукнет в обед - сто? двести?
  Школа балета - раз, пять лет в университете - два, работа до пота с бешенной усталостью до должности прима-балерины - три.
  От женщины останется оболочка, со словами и мощными ногами динозавра.
  Зачем оболочка, если вместо умной женщины можно взять книжку из библиотеки: глаза заболят от чтения при свете керосиновой лампы, лучины и свечи.
  Лёха потерял присутствие духа, укорял себя за мысли по кругу, и нет конца и выхода из денежной ситуации, оказывается и богатые тоже плачут: возьмут молодую балерину на содержание, а молодая - не престижно, потому что не депутатка, не прима-балерина, не с университетским образованием, не философичка.
  Если умная, рассудительная балерина, депутатка, то - в возрасте, опять же непрестижно, как в болоте.
  Что пацаны скажут в курилке?
  Засмеют пацаны и уйдут вместе с молодыми, ну не балеринами, а мечтающими о карьере балерины, девушками, похожими на весенние цветы.
  Лёха раздумывал, даже сменил положение ног, чтобы кровь пошла по другим руслам, как река Амударья вливается по новому руслу в Днепр.
  Кровь забурлила, и Лёха вышел из тупика, разорвал цепь мыслей о балеринах - так медведь срывается с цепи, но не убегает в тайгу, а насилует цыгана.
  Пусть не балерина, тогда - Английская Принцесса - она тоже может заниматься балетом, к тому же - её в детстве обучат философии и с рождения присвоят титул с пожизненным содержанием и местом в Парламенте.
  Английская Принцесса выйдет по деньгам для простого рабочего миллиардера Лёхи дороже, чем прима-балерина депутатка с университетским образованием из Москвы, где продают картошку из Чернобыля.
  Прима-балерин депутаток философичек много, а английских принцесс - меньше, словно их побил град.
  С английской Принцессой Лёха войдет в курилку, похвастается перед пацанами, и они от зависти лопнут, словно мыльные пузыри на детском утреннике.
  В детском саду Лёха любил мыльные пузыри, часто их запускал, а строгая воспитательница Нина Ивановна отнимала у Лёхи пузырек с мыльной пеной, говорила, что мыльные пузыри портят пол, мебель и ухудшают здоровье работников детского сада и детей.
  Лёха плакал, чувствовал от Нины Ивановны запах алкоголя с чесноком, этот запах преследовал Лёху всю жизнь, как собаку овчарку преследует хвост.
  Пацаны, если и не лопнут от зависти, потому что Лёха придет с английской балериной принцессой философичкой, депутаткой, то напьются от зависти до чертиков.
  Пацаны напьются, а девки, возможно, выдерут английской принцессе волосы, надают ей пинков, и Лёху ногами укатают до больницы - так разминаются бойцы правозащитного сектора.
  Настюха, Елена, и другие заводские подруги не ценят Лёху сейчас, но оценят, когда он небрежно завалится в курилку с английской принцессой, мстительной, злой, но благоразумной с надеждой на тихое семейное счастье со знатным миллиардером.
  Настюха ненавидит богачек, поэтому изобьёт английскую принцессу балерину за дорогую одежду.
  Елена страдает комплексом неполноценности, потому что подрабатывает уборщицей в цехах, оттого и назовёт причину ненависти - классовая ненависть к балерине принцессе, месть за эксплуатацию милилардов китайцев и всех чернокожих американцев.
  Но на суде девки скажут, что из ревности таскали английскую принцессу по полу в курилке и прижигали ей груди сигаретками - так опытный иглоукалыватель находит нужные места на теле пациенток.
  Красиво, но английская принцесса, возможно, окажется далеко не красавицей - нет свежей крови в английской семье, поэтому родится баба с длинным носом, который ей отрежут ради красоты на косметической операции, но кому нужна молодая девка с оперированным носом Буратино?
  Миллиардеру Лёхе не нужна, опять же пацаны засмеют, а девки её не побьют, пожалеют, некрасивую, и Лёхе посочувствуют, что хуже брака на производстве.
  Если же английская принцесса балерина депутатка окажется красавицей, как Сусанна Хорватова в бане, то Лёха все равно будет мучиться: "Почему женился на Принцессе, если денег хватает на королеву мать?"
  Королева мать намного богаче Принцессы, но и старше на сотню лет, поэтому у неё нос, хотя и оперированный, но вырос до носа Пиноккио.
  С Королевой престижнее, по деньгам она, но пацанам не понравится, словно заколдовали.
  Поддержит ли Королева умную беседу с Лёхой, поднимет ли ногу выше головы, потому что каждая балерина поднимет ногу выше головы - проветривает себя и привлекает внимание богатых самцов - так фазаниха заманивает фазана в брачное гнездо.
  Даже, если балерина королева поднимет ногу к голове, как поступает балерина Волочкова, а балерина Волочкова еще не королева, то понравится ли Лёхе, жениху королевы, вид её панталонов?
  Все бабушки носят белые или серые панталоны, иногда с кружевами, а у английской королевы - всегда кружева, потому что - престижно и дорого, как в Амстердамском казино.
  Ничего у Лёхи не выходило в мечтах с балеринами, Королевами, и он озлобился, как злился в детстве, когда друзья не давали откусить от яблока.
  Лёха в далеком прошлом бегал за Серёгой, требовал яблоко, даже кидал камень в спину Серёги, но не попал, будто руки росли не из плеч, а из яблони.
  Обида за яблоко прошла до сегодняшнего дня и дополнительным камнем легла на мечты о балерине.
  Лёха смутно ощущал неудобство, будто его ушибло напильником, или защитный кожух слетел со станка, а халат намотался на вал.
  Черная тоска пиявкой сосала тело, не помогало даже пятно на бетонном полу, не отвлекало больше на балерин-депутаток, на английских королев, на вечные муки с философичками, толстыми, хотя и балерины, но их на тракторе не объехать, не развязать узел страданий - деньги в мечтах есть, а Королева Английская не нужна.
  Лёха не заметил, как в волнении до крови расковырял прыщ на щеке, словно искал клад на лице.
  Кровь из прыща - жертвенная кровь в честь мечт о балеринах философичках депутатках запеклась, словно Лёха только что брился и думал о Сусанне Хорватовой и булках уборщицы Елены.
  Лёха молча обзывал балерин странными алчными созданиями - так мстил за свою несостоятельность даже в грезах.
  Он гонял их мысленным строем на плацу, требовал, чтобы английские принцессы поднимали ноги выше головы, иначе их не возьмут в охрану Мавзолея Ленина.
  Одна балерина с крепкими икрами в мечтах Лёхи во время обеда уронила ложку, наклонилась, и Лёха с восторгом заметил, что у балерины под танцевальной юбкой-пачкой нет нижнего белья.
  Но восторг не сексуальный, а восторг - поразительный, оттого, что Лёха сейчас в мечтах накажет балерину, что действовала не по Уставу Вооружённых Сил.
  Если, вдруг, нагрянет враг, а балерина с ложкой, но без трусов - кто ответит?
  Народ ответит, народ, который вскормил балерину?
  Или ответит английская принцесса, что ужесточила санкции против русских, оттого, что много в Парламенте распекала Россию, и в Россию не поступает нижнее женское английское белье с монограммами королевского Двора.
  Лёха представил, как заставляет балерин носить нижнее белье, а по вечерам они разводят в тазиках стиральный порошок, поласкают грязные тряпки - балерина даже в армии обязана ежедневно стирать своё белье, иначе армия из высокоорганизованной структуры скатится до уровня кооператива с сомнительной репутацией.
  При перерасходе стирального порошка "Дося" (свиное рыло на коробе) Лёха отнимет у балерин коробки с порошком, балерины разрыдаются, а Лёха со смаком бросит коробку в стенку, чтобы балерины видели, насколько Лёха справедлив и вспыльчив, потому что - рабочий парень.
  В армии деньги не нужны, и балерины в армии, пусть даже прима-балерины запаса, или балерины философички - лейтенантихи запаса, или - английские пленные принцессы с длинными носами - все трудятся, и никто не отвернет нос от командира, от Лёхи в чине подполковника.
  Путь к успеху, оказывается, лежит не через покупку балерины за деньги, а через покупку военного чина и призыва балерин в армию - всех балерин, которые поднимают ногу выше головы.
  Балероны в армии не нужны, от балеронов в армии нет проку, как тухнет капуста, и заяц бежит мимо неё к свежему клеверу.
  Лёха уже решил, что нашел выход, устроит новую жизнь в армии, когда станет миллиардером, но что-то плутовское мешало, стояло комом в мыслях на пути к радости.
  Дверь в раздевалку распахнулась, будто ураган "Карина" пришел в гости в Россию.
  - Лёха! Подъем! Рабочий день - кирдык, пора в шалман! - Митяй ввалился, счастливый, будто только что беседовал с красавицей молодой прима-балериной философичкой депутаткой.
  Митяй извлек из правого кармана помятую фотографию голой девки из журнала, поржал над фотографией - так жеребец ржет над соловьем.
  Лёха на миг представил на месте Митяя, или хотя бы под руку с ним идеальную балерину с шаловливым взглядом и задорными грудками, но затем сплюнул, будто проглотил жука-скарабея.
  Внимательно осмотрел Митяя, не нашел в нем и рядом с ним прима-балерину депутатку философичку и произнёс с протяжным выдохом:
  - Во как!
  
  
  НА ПРОФСОЮЗНОМ СОБРАНИИ, ВО КАК
  
  После смены председатель профсоюза Сергей Никифорович погнал свободных рабочих на собрание - так пастух гонит стадо к обрыву.
  Уйти нельзя - премии лишат, как снеговика носа.
  Может быть, премия и не светит, но всё равно боязно и неприятно, когда за ерунду деньги отдают - не в публичном же доме рабочие, и не в шалмане.
  Лёха обреченно подумал, что шалман сегодня вечером пролетает, как фанера по столярному цеху.
  Но не шалманом единым жив человек - пиво можно и в магазине взять, а дома - чем не шалман, если душа просит.
  Окрыляло и то, что другие пацаны не убегают, даже смеются, словно в кабаре пришли бесплатное.
  Когда шум в зале приутих - но не до тишины, а так - на холостых оборотах бобина крутится, Сергей Никифорович постучал ложечкой по графину с водой, поправил очки на носу и начал длинную, двухчасовую речь о роли рабочего класса в современном обществе и на заводе в частности, где много учетчиц, и не все надевают нижнее белье.
  Через пять минут Лёха уже отчаянно зевал, выворачивал челюсть, даже не закрывал рот ладонью - не до приличий, когда глаза слипаются, и в своём коллективе можно, ведь не на приеме с балеринами.
  Колька, Серега и Митяй разливали незаметно от оратора, пили, и лица их, красные, стали фиолетовыми.
  Лёха не завидовал, но принял бы, и друзья угостили бы, но слишком далеко сели друг от друга - не подумал Лёха, не смекнул, что у парней всегда найдется, как у девушки за пазухой.
  Настюха сидела рядом с выпивающими, но не пила, а смотрела грозно и осуждающе, как положено будущей эстрадной диве.
  Лёха почесал за ухом, похлопал негромко по коленке, заложил ногу на ногу, затем переложил, выпрямился, сгорбился, проморгался - на этом развлечения закончились, словно цирк уехал навсегда в США.
  Еще несколько минут Лёха крепился под гипнозом Сергея Никифоровича, но понял - не дотянет до конца собрания, упадет, заснет, а это неприемлемо, потому что выделит Лёху из толпы заводских парней, из коллектива.
  Голова падала водопадом, глаза опускались ведром в колодец, и тут Лёха увидел надписи на спинке кресла перед собой - так перед отшельником в пустыне на песке появляются письмена.
  Скучающие рабочие до Лёхи - а кресла давно не меняли в актовом зале - оставили свои заметки на память и в назидание потомкам.
  Сначала Лёха рассматривал рисунки: картинки с мужскими половыми органами он сразу отбросил за ненадобностью и пошлостью - гадко, непотребно и не интересно смотреть на профсоюзном собрании на то, что видишь каждый день у себя.
  Но фигурки женщин, а все женщины изображены без одежд, обрадовали Лёху, и он даже причмокнул от удовольствия.
  Английская Королева от посещения Палаты Лордов не получает больше впечатлений, чем простой рабочий от созерцания картинок на спинке кресла.
  Неумелой рукой - рисовал явно не художник по призванию - шариковой ручкой изображена обнаженная женщина с руками и ногами, чтобы не возникло сомнения, что она - здоровая, а не инвалидка.
  Схематично нарисованы груди до пупка с палочками сосков.
  Лёха даже покачал головой в легком негодовании: если пацан рисовал женщину, то зачем ей пририсовал груди старухи - висячие, и даже на картинке дряблые, словно их высушили на Солнце.
  Он на рисунке уменьшил бы груди, округлил до силиконовых форм - пусть на рисунке, но красиво, как Джоконда в бане.
  Джоконду Лёха раньше любил, любовался, даже на стену повесил репродукцию из журнала - Джоконда.
  Но очкастые профессора испортили Лёхе настроение и Джоконду, когда по радио объявили, что существует версия, будто Джоконда - мужик, одетый бабой.
  Профессора могли и соврать ради репутации и исторической полемики, но неприятный осадок в душе Лёхи остался, словно на дне океана радиоактивные отходы.
  Мужик Джоконда, или женщина - теперь не важно, как и не важна судьба нарисованных женщин.
  Лёха дальше оценивал нарисованную женщину, отметил, что ноги у неё длинные, и это хорошо, а бедра крутые - тоже полезно для глаз мужчины и здоровья женщины.
  Лобок густо заштрихован - от души, пацан не пожалел чернил, возможно, что ручку украл у председателя собрания.
  Да, лобок нарисованной женщины не подкачал, видно, что пацан, хоть и неумеха в рисовании, но душу вложил, сгорел за рисунком.
  Лицо нарисованное - схематичное, волосы длинные, и в длине волос Лёха тоже нашел художество и положительное - так Мцыри в горах находит стихи Лермонтова к Гончаровой.
  Нарисованная женщина смотрится в целом неплохо, патриотично, даже вызывает некоторое шевеление в мозгу, но что-то (кроме нудного голоса Сергея Никифоровича) тревожило Лёху, будто расческой водили по зубам.
  Он испытывал дискомфорт, сердце грызла тоска, и щеки краснели за художника, словно Лёха заплатил ему за работу.
  Лёха внимательно осмотрел рисунок и вздохнул с облегчением, будто план перевыполнил.
  Рука художника дрогнула, и он нарисовал неровную талию - с одной стороны меньше, с другой - больше, будто срисовывал с натуры сколиозную инвалидку.
  Никакой натуры на заводе нет, потому что завод, а тем более - актовый зал - серьезно, не хихоньки-хаханьки с голыми девками.
  Художник рисовал либо по памяти, либо создавал абстрактный образ женщины.
  Лёха не пожурил художника, и перевел взгляд на другую нарисованную женщину - на коленях, как собака.
  Здесь художник не старался, возможно, что он - тот, кто нарисовал женщину с перекошенной, как Пизанская башня, талией.
  Лёха видел Пизанскую башню на картинах, но она не произвела большого впечатления - напильник и то интереснее, чем башня, что падает.
  Нет в Италии больше интересных мест, поэтому показывают падающее здание, похожее на водокачку.
  Женщина на картинке стояла в позе собаки, груди её опять же безобразно свисали почти до пола, а лицо похоже на морду гиены.
  Лёха присмотрелся - чернила те же, что и на нарисованной с перекошенной талией, а это значит - один художник безобразник, передвижник и ухудшатель женщин.
  Если взялся за рисование обнаженной женщины, то не уродуй её, без художников достаточно уродок на улицах.
  Лёха послюнявил палец, провел по картинке, но слюна и палец рабочего человека не сотрут вековые чернила Советской шариковой ручки - искусство, пусть даже корявое - бессмертно.
  "Может быть, другая картинка порадует новизной, свежестью и мастерством исполнителя?
  Если я с утра до вечера даю стране план, то почему парни после работы на профсоюзном собрании не помогают мне, не дают план по нарисованным голым женщинам?
  У меня нет таланта к рисованию голых женщин, поэтому я не рисую, но рассказываю так, что парни хохочут, будто им водку подожгли".
  Другая картинка - русалка - обрадовала Лёху, словно новую спецовку получил.
  Возможно, что русалку изображал бывший балтиец, хотя и не мастер рисования, но за три года службы на флоте рука уверенно изображала русалок - даже Пикассо отдыхает.
  Рыбий хвост с тонко прорисованной чешуей красиво изгибался - так изгибается человек-змея на арене цирка на Ленинских Горах.
  Спереди, под пупком русалки, небольшое темное - так художник наметил половой орган русалки, но без пошлости нарисовал, а с любовью к животным и русалкам.
  Груди русалки умеренно большие, но не безобразные, не карикатурные.
  Лёха мысленно осудил карикатуристов, которые хотя и хорошо рисуют, но в комиксах для смеха украшают женщин пивными бочками вместо грудей.
  Волосы у русалки длинные, и это правильно, потому что не видел еще Лёха русалок с короткими волосами.
  Короткие волосы - позор женщины, а русалку с короткими волосами подводный царь задушил бы мощными руками, а затем проткнул бы трезубцем.
  Личико у русалки миленькое, круглое, как у смазливых учетчиц, но никак не удлиненное, не киношное.
  На правом плече русалки художник изобразил якорь, небольшой, но проработанный до малейшей черточки, словно русалка - не главная в картине, а она - фон для якоря.
  Лёха усмехнулся, представил, как он живет с русалкой, как она ползает по квартире, оставляет за собой мокрые следы, а Лёха вытирает их тряпкой из "Ашана", словно полотер бесплатный.
  "И кровать русалка намочит не по понятиям.
  Нет, не нужна мне русалка в жены, не нужна!
  Рабочий человек и простой женщиной счастлив, словно сметаны объелся.
  Пусть с русалками живут богачи, у которых в доме огромный бассейн с рыбами и морской водой.
  Для богача русалка - утеха, как медведь с цыганом.
  Для рабочего человека русалка - обуза, женщина с ограниченными возможностями".
  Лёха зажмурился, представил на миг себя с русалкой, ухмыльнулся и открыл глаза, словно заново родился в Пятнадцатой Московской городской больнице.
  Следующая нарисованная женщина поразила Лёху до глубины души, остановила его дыхание - так струя из аэрозольного баллончика останавливает сердце астматика.
  Почти обнаженная женщина на картинке, но не совсем обнаженная, а как бы прикрытая прозрачной короткой юбкой, но все равно обнаженная смотрела со спинки кресла на Лёху без вызова, без робости, без подобострастия, но и без особой любви и преданности.
  Женщина должна любить, но эта нарисованная не любила, чем принижала своё природное предназначение.
  На голове - маленькая корона, значит - Принцесса.
  Лёха осторожно провел пальцем по нарисованной фломастером короне - не выпуклая ли, не гравировка ли, как на подстаканнике?
  Но корона не выпуклая, а мастерски нарисована выпуклой, будто художник только для того пошел на завод, а затем - на профсоюзное собрание, чтобы рисовать на спинках кресел девушек в выпуклых коронах.
  Нарисованная стояла на мысочках, на ножках - пуанты, с ленточками, как у первоклассницы.
  Лёха ходил на балет, видел балерин, и не сомневался, что художник в порыве страсти и любви к искусству изобразил балерину.
  Но рабочая кость не позволяла нарисовать одетую балерину, в пачке и майке, как пловчиху через индийский океан.
  Рабочие парни одетых женщин на спинках кресел в актовом зале не рисуют, словно сняли с глаз шоры.
  Художник умудрился - нарисовал на балерине (а что - балерина, так Лёха нашел еще одно доказательство - поднятые красиво над головой тонкие руки) легкую прозрачную юбочку, похожую на ветер.
  Лифчика на балерине нет, но маленькая, потому что балеринья, грудь смотрится не пошло, а вызывает легкую грусть, недоступность - так сосиська на витрине вызывает у голодного бродячего пса меланхолию.
  Нарисованная девушка поразила Лёху, обрадовала, вызвала в нем бурю чувств, словно шел из шалмана и подрался с обезьянами.
  Лёха крутанул головой, ударил себя ладонями по коленкам, будто искал на коленках балерину:
  "Надо же! Во как! И в юбке, и в пуантах, и в короне, а совсем голая пляшет! Даже п...да видна!"
  Лёха вдруг обнаружил себя в пустом колодце, со страхом поднял глаза: Сергей Никифорович молча с укором смотрел на него со сцены, будто сокол осуждает жирную мышь за воровство колосков с полей.
  В зале подозрительная тишина - так тихо в цеху, когда отключают электричество.
  Все в зале повернули головы к Лёхе, рассматривали с интересом: одни с осуждением, другие - с одобрением.
  Лёха понял, что, когда разглядывал нарисованную красавицу балерину, то произнес громко: "Надо же! Во как! И в юбке, и в пуантах, и в короне, а совсем голая пляшет! Даже п...да видна!", поэтому в величайшем смущении опустил голову и тихо сказал:
  - Во как!
  
  
  В ШАЛМАНЕ, ВО КАК
  
  После трудового дня Лёха заглянул в шалман около платформы электрички на Новой.
  Серёга, Колька и Митяй обещали подойти через час - у них дело - поехали в "Ашан" за дешевой водкой.
  Лёха ждал, пил пиво средней цены и думал о том, что ручка у напильника треснула: либо новый напильник в хозчасти бери, либо эту ручку синей изолентой перемотать, как мумию.
  - Как так? Вы думаете, что они не смогут, потому что - импотенты политические?
  Вы, наверняка, знаете их подноготную? - к Лёхе подошел сильно выпивший мужчина в костюме, белой рубашке, галстуке в горошек и бордовых штиблетах, как у Элвиса Пресли на Том Свете.
  Под мышкой у мужчины рыжий кожаный портфель (Лёха видел подобные портфели в старинных кино), в руках поднос, полусъеденный и полувыпитый, как пожилая невеста выпита другим.
  - Опомнитесь! Как вы не примете новую реальность с Дягилевским балетом и Шопенгауэрским театром?
  Срамота, помилуйте, братец, срамота! - мужчина смотрел в Лёху, разговаривал с ним, но, очевидно, принимал за другого, за своего приятеля спорщика из интеллигентной среды, где мужчины девушек по попке не похлопывают в рабочий полдень.
  Лёха глядел на интеллигентов свысока: разве интеллигент отработает смену и даст стране железяку, нужную в быту и на производстве конфет?
  Интеллигент пьет кровь из рабочего класса и трудового крестьянства, но пьет с умом, как пиявка, и называет своё кровопийство просвещением.
  Интеллигент погрозил Лёхе пальцем, протер галстуком запотевшие, как окна в бане, очки:
  - Ничего особенного о нём не знаю, словно у меня мозги вырвали с корнем.
  Но как она решилась на подобное безрассудство, зачем потеряла родовые корни и поставила себя на одну ступень с узницей из склепа?
  Проклятый олень с золотыми рогами - сколько еще чужих бед он поднимет на рога и затопчет копытами, величиной с дом?
  Помяни моё слово, братец, всё сбудется, всё пойдет путём, но не тем путем, которым шел товарищ Ленин, а путем пойдет околоточным, таинственным, особым, выгодным подлецам и особым людям с экстренными надобностями.
  Видел ли ты кабана в лесу, милейший?
  - Кабана видел, секача! - Лёха влился в разговор мутной струей портвейна. - Кабан кабану рознь.
  Кабана не только видел, но и подстрелил, как в очко попал.
  Глистов много в кабане, мясо надо жарить долго на адском огне.
  - Ха! Да не того ты кабана видел, голубчик, не того!
  Я решительно не понимаю и спрашиваю своё сердце: похож ли настоящий рыцарь на кабана со свиным рылом?
  Попрекни меня, пожури, милейший, но подругой мальчишки я никогда не стану, даже, если он тяготится любовью мужней жены.
  Унижения, обиды, сила страсти и охлаждение чувств испытал я, когда упал в Терек.
  Ненужная речка Терек - течет, бурлит, холодит, а толку в ней - ноль без палочки.
  Вот Волга, матушка Волга, она - река от края и до края, во всю ширь, во всю осетровую глотку.
  Пойду в бурлаки, выйду на Волгу, как гаркну:
  "ОГОГОГО!"
  Вороны от моего крика разлетятся в стороны, а чайки замертво упадут.
  Никто не назовет мой крик преступлением, потому что я знаю основы основ, а планировка парков развивает склонность моего мышления к скульптурам.
  Эстетически не оценивай меня, парень, не жури, потому что все эстеты - педерасты.
  Знаешь ли ты, что предметная, непосредственно-изобразительная сторона является доминирующей по сравнению с художественной идеей, а все идеи - тьфу на них!
  Срамота!
  Не знаешь? И правильно, что не знаешь, от знаний индюки дохнут в полях.
  Голодные индюки, а им много пищи нужно, чтобы разжирели, как американские индейцы или индейки.
  Свет в очах померкнет, но индейка американская отдаст свою жирную лапу коммивояжёру или Рэмбе.
  Предрекаю тебе встречу с Рэмбо, но и на Рэмбо плюй!
  Рэмбо со своим кинжалом и индейским луком не помог бы ей и крысам, что живут в подвале, словно эмигранты из Африки.
  Выхожу из лифта, а она уже стоит у дверей, словно березка белая выросла на придверном коврике.
  Я бы прогнал её, но с удивлением заметил, что шубка у неё королевская, горностаевая (я видел эти шубки на картинах, да и то Короли не в шубках, а в позорных накидках, потому что денег на шубку не хватило).
  Комета к земле летит, всю воду высосет комета, лишит человечество атмосферы и жизни, но не думал я в тот миг о комете, а размышлял: кто же купил ей эту шубку? за какие её заслуги наградил шубкой? и сколько денег в пересчёте на голодных детей и стариков Поволжья эта шубка стоит?
  Но старики Поволжья - беззубые и кривые, а с ними дети с выпученными животами ушли из головы, когда я вспотел от волнения, потому что порядочные девушки в шубках не расхаживают, а, если и накидывают дорогую шубу, то на голое тело.
  Куда она пришла и зачем, если я по цене намного ниже шубки из горностая?
  Возможно, шла она к своему мужу, то есть ко мне, а затем забыла на пороге, что в шубке из горностая на голое тело, и задумалась о своей судьбе и о моих рогах северного оленя.
  Из рогов чукчи добывают порошок для усиления полового органа, а москвичи из оленьих рогов дома строят.
  Смотрит на меня, улыбается, а у меня чуть ли не белая горячка начинается повторно: презентация, диссертация, встреча с директором, вечеринка, корпоратив - когда только работаем? когда стране искусство даем?
  Я присел на ступеньку, хотя штаны у меня дорогие, из бутика Пьер Карден, словно я принц Уэльский.
  Что в этих принцах? Бегают голые по отелям, прикалываются, а весь мир на них зубы скалит и флагом отмашку дает на взлет "Боинга".
  Сидел я на ступеньках, пока попа не отмерзла, а затем завалился на бок, упал, потому что центр тяжести в теле сместился, в голову перешел, как у носорога.
  Рог у носорога небольшой, но заметно отличается от рога бегемота, потому что у бегемота рога нет.
  Бегемоты злые, мать их, затопчут большими свиными ногами.
  Отдыхаю на боку, силы собираю, но, чтобы значимо лежал - с укором и немым вопросом в очах смотрю на неё и жду, чтобы она открыла дверь в квартиру и позвала меня за собой, или втащила, а затем рассказала историю шубки из горностая.
  Я бы зажег свечку - потешно мы свечки зажигали на коллоквиуме, освещали, просвещали: нам электричество отключили за неуплату, а мы свет несем свечками, даже чуть не спалили ценнейшие труды и скрипку Монмарти.
  Скрипка, нет, не похожа она на скрипку, даже на голую виолончелистку не похожа.
  Приезжал мой друг из Канады, деньгами сорил, словно курей кормил.
  Всё показывал, как он хорошо в Канаде устроился дровосеком, или гомосеком.
  Друг повел меня в сауну, и виолончелистку голую заказал, как высший шик.
  На балерину голую денег у него не хватило, а на виолончелистку - в самый раз, словно три дуба продал.
  Я просил пригласить поэтесс - намного дешевле они виолончелисток и душевнее.
  Но на поэтесс друг не согласился, а, когда решился, то деньги - фью, улетели хваленные, и никакой он не богач канадский, а - бедняк.
  Против моей докторской диссертации его канадская пила "Френдшип" не пилит.
  Чуть я не заснул тогда на лестнице, когда на шубку смотрел и виолончелистку вспоминал с небольшой грудью.
  Грудью она по струнам водила - смешно, но никакого эстетического удовольствия я не получил, потому что ошпарился кипятком.
  Нет, не похожа в шубке на виолончелистку, потому что шубка - вторая кожа с шерстью, и была она лицом бледная, а губы накрашенные, ярко красные, словно пила кровь молодого лорда Джастина.
  Наша модель Водопьянова, как вышла один раз за лорда замуж, так у неё по жизни и покатили женихи миллиардеры, в очередь стояли, потому что миллиардер простую девушку не возьмет, ему только после другого миллиардера подавай.
  Но девушки по сравнению с искусством - ноль, и в прямом смысле, что ноль без палочки, потому что у девушек ТАМ пусто, вакуум, как у Венеры Милосской.
  Это меня видения напугали, не привидения, а - видения кошмарные.
  Иногда, когда я болею, я крепко держу себя за руку, чтобы сам от себя не ушел в расстройстве и потрясении нервами - так колдун вуду видит себя со стороны.
  После дня искусства я долго болел, но болел не поэзией и не прозой, а болел неподвижным вглядыванием с усиленными попытками сообразить и исполнять свои мысли обыкновенно, как в книгах.
  Думал я, а она в своей шубке смотрит на меня с выражением восторга и мучительного страха, присущего студенткам на экзаменах.
  Я решился на лестнице, что завтра же схожу к наркологу и спрошу его о смысле жизни с девушкой, с женой, которая уходит в никуда и из ниоткуда возвращается в горностаевой шубке на голое тело.
  - Жена наставила тебе рога, а ты в запой ушел, интеллигент? - Лёха не жалел мужчину, не испытывал к нему дружеских чувств, но разговаривал с ним на равных, потому что одного мужского пола. - Больше закусывай, на других баб посматривай, тоска тогда и уйдет, как стружка с детали.
  Если бы ты работал на заводе, то понял бы меня сразу, а так - пройдут годы, горностаевая шубка твоей жены истлеет, у тебя борода вырастет и выпадет, и ты поймешь, что бобина для мужчины значит больше, чем баба.
  - Вы, бедное создание, меня смеете принимать за слабую особь, что не в силах постоять за честь жены в шубке! - интеллигент разозлился, теребил галстук, но в драку с рабочим не лез, понимал, что кулак сильнее искусства. - Вы не смотрИте на меня, как на голодающего крокодила; я только с виду слабый, а ум интеллигента он намного прочнее ума рабочего.
  Вы же не знаете Пастернака, а я Мольера в подлиннике наизусть знаю, словно у меня не мозг, а - быстродействующий компьютер.
  Я вас на дуэли, милейший, сражу наповал стрелой не Амура, а - пития.
  Питие есть веселие на Руси! И только мы, интеллигенты понимаем правильно питие, пригубляем, а не как вы - бадьями сивуху кушаете.
  ХА-ХА-ХА-ХА!
  Интеллигент налил в пластиковый стаканчик на донышко пиво, чуть-чуть прикрыл дно, словно стеснялся за трудовую интеллигенцию.
  Лёха щедро, без спроса долил стакан интеллигента доверху водкой и прямым рабочим взглядом, взглядом, который сокрушал скульптуры голых баб в Зимнем Дворце, уничтожал интеллигента.
  Интеллигент дрогнул, махнул рукой, а затем в бесшабашной решительности, словно брал урок музыки у Баха, выпил стакан до дна!
  - Вы поможете мне исправиться, братец! - интеллигент мягко улыбнулся, снова погрозил пальцем - так учительница грозит пальчиком физруку.
  Он упал мягко, по-интеллигентски раскинул руки, будто убитый красноармеец.
  Лёха допил пиво из бутылки интеллигента, почесал себе за ухом (нет ли вшей?):
  - Во как!
  
  
  В ДУШЕВОЙ, ВО КАК
  
  После смены Лёха принял немного на грудь с Серегой, Колькой и Митяем, пошел в душевую - сегодня вспотел и прокоптился у станка, как поросенок на вертеле.
  В душевой кабинке кто-то фломастером написал на стене свежую мысль "Анатолий Маркович - гад", и Лёха подивился - надо же, не поленился парень, взял под душ с собой фломастер - так браконьер на охоту берет плюшевого зайца для приманки медведя.
  Лёха голый стоял под душем, закрыл глаза от удовольствия, приглаживал волосы и фыркал буйволом в индейской резервации.
  Когда он открыл глаза, то обнаружил, что на него пристально смотрит кадровичка Елена (по совместительству уборщица), похожая в своем гневе на евнуха из гарема падишаха.
  Елена в белом халате уборщицы, в резиновых тапочках, в желтых резиновых перчатках (Лёха вспомнил - сантехнические) озиралась на швабру, но мило и естественно, словно не в мужской душевой, а на гребном канале чемпионка России по гребле на байдарках.
  Лёха смутился, прикрыл руками низ живота, будто прятал дурную болезнь.
  Он ждал, что Елена протрет пол и уйдет в свою работу, дальше по цехам и душевым с грязными полами.
  Но молодая девушка не уходила, а внимательно осматривала Лёху, словно с него мерку на гроб снимала или на свадебный костюм.
  "Полюбила меня Елена, проняло её, - Лёха подумал с неудовольствием, потому что Елена ему не нравилась, и особенно - её сын от неудавшегося жениха, который сейчас спокойно делает других детей другим женщинам. - Таскается, на любовь нарывается, молодая горячая кобылица.
  Что любовь? - пыль между ног.
  В цеху пыль полезная, трудовая, а любовь - пыль пустая, ненужная, потому что невидимая, как заноза в попе.
  Нашла девка время и час, пришла к голому мужику в душ, ждет, когда я на неё напрыгну, как щеголь набрызгивает на балерину на сцене.
  Отдастся мне со страстью, а потом зарыдает, скажет, что я её соблазнил, обесчестил - это рожавшую женщину, и теперь, как честный человек должен взять в жены и усыновить ребенка, словно я только что откинулся с кичи и мне нужна хорошая репутация семьянина.
  Ладно бы - балерина, а то - кадровичка-уборщица без стажа.
  Балерин я не люблю, но они в глазах общества что-то, да и стоят; большие деньги люди за балерин платят, а за уборщицу денег никто не даст, потому что уборщица по индийской системе каст стоит ниже полицейского.
  Под халатом, небось, ничего Елена не надела, чтобы не мешало нам, и процесс прошел быстро, без запинки, и никто бы не прервал нашу добрачную любовь.
  Бабы думают, что весь мир для них создан со звездами и Луной.
  Хорохорятся, выпендриваются бабы, особенно в шалмане после смены, а как до дела дойдет, до рабочего станка, так станину от щетки-сметки не отличит, словно гуталином глаза залила".
  Шутка о том, что баба не отличит станину от щетки-сметки, рассмешила Лёху, и он тихонько захихикал, как вуерист в кустах.
  Но затем устыдился своего смеха подпольного:
  "Что обо мне подумает Елена, когда я голый под душем смеюсь, словно наступил на сальник.
  Подумает, что я над её внешностью и чувствами хохочу.
  Женщины всегда думают плохое, когда мужчина смеется, и кажется бабам, что мы, мужички, только тем и живем, чтобы на них внимание обращать и смеяться по каждому их прыщику.
  Дуры бабы!"
  Лёха удержал смех, решил, что перебьет взгляд Елены своим взглядом, и долго, пристально смотрел ей в глаза - так прокурор смотрит в глаза подсудимого миллионера.
  Елена взгляд не отвела - понятно, что к свадьбе готовится, поэтому крепится, будто винт в неё стальной вкрутили.
  Лёха оробел, отвел взгляд, смотрел на ноги Елены, нормальные ноги, женские, и заканчиваются, наверняка, нормально потому что Елена родила ребенка.
  Кадровичка, уборщица, но не балерина и не виолончелистка.
  Лёха вспомнил интеллигента из шалмана, когда интеллигент хвастался, что для него и его друга в сауне голая виолончелистка музыку извлекала из виолончели.
  "Почему у нас на заводе, в раздевалках, или у станка не прохаживаются голые виолончелистки? - хмельная мысль пошла под корни волос, и Лёха еще сильнее захмелел. - Одна виолончелистка на всех работяг: мы под душем смываем усталость после рабочего дня или ночи, а она голая на пластиковом желтом табурете - пластиковый, чтобы в душевой не намокал - наяривает Шуберта на виолончели.
  Искусство принадлежит народу, а кто народ? как не рабочие парни с мозолистыми руками.
  Мозоли мы набили не на печатных машинках, а у станка с прибылью, как сказал в своё время бородатый Карл Маркс.
  Карл Маркс умер, а его борода живет в памяти россиян. - Мысль о голой виолончелистке взбодрила Лёху, и он уже смотрел на Елену со стороны искусства: вдруг, Елена оканчивала музыкальную школу по классу виолончели?
  По классу фортепиано - не подойдет, потому что пианино в душевую не влезет, а, если затащат, то намокнет, как черепаха в супе.
  Виолончель тоже намокнет, но она быстрее высохнет, чем пианино, потому что пианино слоноподобное, а виолончель бабаподобная.
  Женщины быстро обсыхают, как флаги на кораблях. - Лёха задумался, даже приложил руки ко лбу, тер виски в поисках ответа на вопрос: "Нужна ли голая виолончелистка в заводской душевой?", но спохватился и снова прикрыл стыд и срам руками: - Нет! Баба с виолончелью - не по-рабочему, не по-заводски, всё равно, что корову приведем в цех.
  Корова полезная, от неё молоко, но и корова вредна для рабочей атмосферы.
  Суровые наши лица, щетки-сметки, станки, грохот, швеллеры, салазки, маховики, солидол - разве это совместимо с голой виолончелисткой?"
  Лёха в досаде на себя за то, что допустил мысль о виолончелистке в душевой, отвернулся от Елены "Когда же она уйдет по своим делам, невеста?", колупал пальцем дырочку в кафеле, словно просеивал золотоносную руду.
  Он вспомнил, как много лет назад на него смотрела девочка в нескучном Саду, где летают мухи и под кустами валяются окурки.
  Лёха молодой, смелый наслаждался природой и надеялся, что из кустов вылетит фея, которая наметит жизнь в волшебное русло реки Амударьи.
  Река Амударья притягивала Лёху загадочностью и далью, будто Луна упала с неба и убегает от Лёхи на коротких тонких ножках.
  Фея из кустов не вылетела, но вышла девушка с пронзительно голубыми глазами цвета молодой бирюзы.
  В музеях бирюза старая, ощупанная, окислившаяся, а в глазах девушки - молодая, словно бирюзу протерли каменой тряпкой с серной кислотой.
  Девушка встала перед Лёхой и смотрела ему в глаза, как и Елена сейчас смотрит, будто вынимает душу и подписывает свадебный контракт.
  Лёха стушевался в Нескучном Саду, разволновался - никогда раньше его девушки так явно не кадрили, словно он не юноша, а - разносчик обувного клея.
  Но он нашел в себе смелость, собрал со дна души храбрость и улыбнулся девушке, ясно и солнечно улыбнулся, будто пробивал взглядом морскую волну.
  Девушка не ответила на улыбку, ни один мускул на её ровном с небольшим количеством прыщей лице не шевельнулся.
  Лёха улыбнулся шире, и его улыбка уже не та искренняя, а новая, заискивающая, потому что сглупил с первой улыбкой - так школьник по ошибке выпивает вместо компота чернила.
  Но и на широкую заискивающую улыбку девушка не ответила, словно презирала Лёху за то, что он с утра выпил две бутылки пива "Жигулевское".
  Лёха не смел, волновался, не начинал разговор склеенным языком.
  Девушка тоже молчала, а затем, после пяти минут простоя, пошла влево, налетела на столб, ударилась лбом в камень и завопила дурным голосом со вставками матерных слов:
  "Да помогите же, ироды, слепой девушке!
  Вшивая бабка куда-то провалилась, лучше бы в ад!
  Наверно, с мужиками водку хлещет, а обо мне забыла.
  Собака-поводырь не забыла бы, а родная бабушка забыла!".
  Девушка оказалась слепая, как пень в Белорусском лесу.
  В душевой Лёха подумал на миг, что Елена тоже ослепла и не видит его, а кажется Елене, что стоит она посреди цеха или на улице под дождем.
  Лёха провел рукой перед глазами Елены, снимал пелену страха и венец безбрачия.
  Женщина немедленно взорвалась, словно пузырь с перегретой водкой:
  - Зачем же ты дошел до зверства, Лёха?
  Рабочая жилка, заводское поведение, а руки распускаешь, словно последний музыкант.
  Ты гадость написал на кафеле? Признавайся?
  Если ты, то на, стирай, - Елена сунула в руки Лёхи половую тряпку с дырками, словно её моль под водой съела. Коричневая жижа брызнула на живот Лёхи: - Бесстыдник! Голый перед женщиной красуешься, извращенец.
  Веришь, что можешь хорошо со мной зажить в загородном твоем доме.
  Не дождешься, маньяк со стажем.
  Теперь я знаю, кто хлеб в заводской столовой не доедает и кошкам и голубям скармливает, словно они лучше голодающих детей Новой Зеландии.
  Лучше бы ты отравился, чем выставлял себя на позор и на посмешище в мужской душевой, когда туда вошла порядочная уборщица, труд которой ты не уважаешь.
  Знаю, что написал на стенке гадость какой-то дурак, проходимец и нехристь.
  На тебя сначала не подумала, но ты так долго смотрел на меня, не стыдился своей наготы и даже мерзко хихикал маниакально, и я поняла - ты, ты написал "Анатолий Маркович - гад".
  Хотя Анатолию Марковичу за семьдесят перевалило, и во многие салоны эротического массажа его не пускают, но ты его мизинца на ноге не стоишь.
  Дай тебе в руки молоток, так ты бы в душевой все разрушил, испоганил, а затем бы и меня убил молотком в темечко - так активисты партии зеленых убивают живодеров.
  У каждого человека много естественных потребностей, а у тебя только - естественные гадости.
  Что вылупил на меня зенки, вандальные?
  Три стену, три, а я посмотрю на тебя сзади, какой ты герой с дырой.
  Елена замахнулась на Лёху шваброй, он быстро отвернулся и приложил тряпку к надписи, тер "Анатолий Маркович - гад" и тихо шептал, чтобы кадровичка-уборщица Елена не услышала:
  - Во как! Во как! Во как!
  
  
  НА ОТДЫХЕ В КУСКОВСКОМ ПАРКЕ, ВО КАК
  
  В воскресенье Лёха пошел на прогулку в парк культуры и отдыха в усадьбу Кусково.
  В саму усадьбу Лёха не заглянул - денег на билет жалко, лучше их на пиво потратить, но по дорожкам с собаками гулял, а затем присел на скамейку с видом на пруд.
  Сидение на скамейке имело двойную мужскую цель: отдых и ожидание шальных девушек, которые подсаживаются на скамейки к мужчинам.
  К Лёхе за всю его жизнь девушки не подсаживались на скамейку, наоборот, уходили, когда он присаживался и начинал разговор о погоде и рабочей смекалке Буратино.
  Но надежда не умирает, как не умер Терминатор, и пассивное кадрение успокаивало - вроде бы не бегаю на охоту за бабами, а, если сами придут на поклон, то - не откажу, если ростом выше метлы и лицом чище снега.
  Около скамейки присела собака с умным взглядом певца и композитора Анатолия Венерского.
  Собака без надежды смотрела на пустые руки Лёхи, возможно, ждала, что он упадет с сердечным приступом, и тогда ей достанутся человеческие мозги на обед.
  Но Лёха пять минут не умирал, и пес побежал по парку в поисках более перспективной еды с большими мясистыми грудями.
  Лёха сплюнул в досаде, подумал, что собака, наверняка, кобель, а не сучка и даже обрадовался, что не испугался собаки.
  Если на бобину намотает рабочий халат - страшно, и собака - страшно.
  Но страшно не по интеллигентски, как интеллигенты боятся собак, чтобы собака не занесла в тело микробов и бешенство, а боялся Лёха собак по рабочему - так великан опасается, что ненароком наступит на карлика.
  Лёха любил собак, но без раздумий пнул бы собаку в голову, если собака зарычит или набросится на него, как на кусок мяса.
  Интерес к собаке пропал, и Лёха посмотрел на старика, довольно неопрятного, с большой клетчатой сумкой в которой звенело.
  Старик облизывал свои руки, затем зашел в раздевалку для купальщиков, наверно по нужде зашел.
  Возможно, что старик настолько болен, что справляет нужду через каждые пять метров, и за боль старика у Лёхи заболела голова, а потом отошло.
  В раздевалку забежал пацан, послышался мат старика и хохот парня, пацан выбежал с красным лицом и хохотал, словно проглотил грушу.
  Старик вышел из раздевалки со спущенными до колен штанами, подошел к Лёхе и долго смотрел на него, как на восьмое чудо света с золотой короной.
  Он подтянул штаны, но ширинку не застегнул, и клок грязных трусов (бело-синее с гжельскими райскими птицами) торчал, словно хвост енота.
  - Ты видишь? Свет в моих очах видишь, парень?
  В душу мне посмотри, а не в штаны! - мужчина не наглел, говорил больше униженно, чем с пафосом - так нищий просит, чтобы палач намылил веревку.
  Лёха не обиделся на полубомжа, достал из кармана бутылку водки, со вздохом налил в свой пластиковый стаканчик одноразовый, как девушка в кино:
  - Все притворяются, дядя, - Лёха протянул стакан старику, а сам жадно отпил из горла, словно три года не пил воду. В глазах стало светлее, а на душе - теплее, как будто пришла любимая неизвестная девушка. - Не корчи из себя трудягу и бомжа, мужик.
  У тебя на лбу университет написан, и не Дружбы народов Университет, где обучают правильному обхождению с наркотиками, а - Московский или Ленинградский университет с бородатыми профессорами.
  Рабочего парня не проведешь, мы не коты приблудные.
  Прошлого года один, как и ты, забулдыга, уверял меня, что он из трудового крестьянства, а сам телегу от хомута не отличит, словно ему в глаза корова плюнула.
  Сшей себе нормальный костюм, купи газету "Известия", отдыхай по лавочкам в парках - старушки любят интеллигентных старичков с бородавками под носом.
  - Разгадал ты меня, рабочий человек, - мужчина выпил и сразу захмелел - водка легла на вчерашнее или на сегодняшнее недавнее - так девушка ложится под жениха и во время акта любви вспоминает его имя. - Историк я по образованию, кандидат исторических наук, мать их етить.
  Вот то-то и оно, то-то и оно! - историк испытующе посмотрел на Лёху - не вскрикнет ли Лёха в удивлении великом, не пожмет ли историку руку за подвиг на ниве науки, не схватится ли руками за голову и побежит в парк? (Но Лёха с безразличием снова глотнул из бутылки, и кажется, что этот процесс ему дороже всех исторических диспутов мира). - Я покажу тебе свои монографии, грамоты, похвальные листы от Президентов различных географических и биологических обществ, где девки не пляшут на столах.
  Что толку от моих знаний общества "Знание", если я под конец жизни остался один и даже гвоздь в бетонную стенку не вобью.
  Бью по гвоздю, бью, а он гнется и в бетон не входит.
  Знаю, что гвоздь в дерево забивают, а в бетон он не пойдет, но бью, потому что полагаю себя умнее рабочих, оттого, что книжки читал, а рабочие книжки на самокрутки пускают.
  Вот то-то и оно, то-то и оно!
  Ты водку пьешь на природе, не закусываешь, так именно представляют рабочего человека обыватели, и я представляю, и, что самое удивительное и реалистичное, что правильно представляем - классически на скамейке в парке водку пьешь, потому что рабочий.
  Но кто осудит тебя, кто бросит в тебя камень мелового периода?
  Правильно, оказывается, что водку пьешь на скамейке в парке, и в этом твоя высшая историческая сила, поступательное движение от простого к сложному, движение вперед.
  Если общество устроено по правилам, по понятиям исторических корней, то нет в обществе недопониманий, нет преступлений и проституток нет с пьяницами.
  Но это не означает, что люди не пьют, а девушки не продают себя за деньги, а значит другое - и пьют, и продают себя девушки за деньги, только называется это протестом против серых будней, самовыражением, свободой тела и мыслей.
  Если в Амстердаме менеджер накурится, напьется и завалится в постель с менеджером своего пола, то никто не назовет его пьяницей, наркоманом и гомосексуалистом с радужным задом.
  А у нас - выпил стакан, и тебя уже заклеймили пьяницей, позором, а позор ли это?
  Больший позор, когда мужчина на склоне лет остается один, потому что нет навыков вбивания гвоздя в стену; не умею менять унитазы, не оклеиваю квартиру обоями, под которыми прячутся старые газеты с передовиками производства.
  Стыдно мне, и жена от меня ушла к крестьянину, настоящему пахарю на тракторе - у него подсобное хозяйство со свиньями.
  У свиней мокрые рыла, и свиньи этими рылами двигают, хрюкают и сопли через них пускают.
  Вот то-то и оно, то-то и оно!
  - Во как!
  - Да, во как! - мужчина почесал за ухом, достал блоху с интересом на неё посмотрел, смял в пальцах, отбросил, как Ленин отбрасывал мысли о диктатуре буржуазии. - Елизавета Васильевна, жена моя бывшая, кандидат наук, музыковед, интеллигент в энном поколении, коренная москвичка, на старости лет бросила меня, историка, бросила своё всё старое и умчала с крестьянином в Российские поля под Курском.
  Никогда бы не подумал, а она - тем более, в розовых ночных рубашках.
  Прислала фотографии, где она в ватнике, в пуховом платке, в кирзовых сапогах в грязи, а рядом - коровы и свиньи, словно её сослуживцы с рогами и копытами.
  Дышат фотографии не безысходностью, а новой жизнью, словно из фотографий выходят эмпатические лучи направленного на пенис действия.
  Я бы сам ушел в деревню, но носки потерял, и никто меня не зовет на хозяйство, а одному, без коров и свиней в деревне тягостно, словно в колодец упал, а в колодце ведьмы живут.
  Зачем я историк, если гвоздь в стену не забью, словно мне руки китайцы жидким азотом залили. - Мужчина опустил голову на грудь, пьяно зарыдал и захохотал одновременно, словно смешивал компот с селедочным маслом. - Вот то-то и оно, то-то и оно!
  - Во как! - Лёха снова отпил из бутылки, он сегодня не закусывал, и знал, что утром, а, может уже и ночью, станет очень плохо, потому что без закуски, и оттого, что после парка еще одну бутылку водки возьмет, как новую жену.
  Вторая пойдет под щедрую закуску, но исторической правды, что первая шла без закуси организм не простит. - В жизни всякое случается, даже девки голые купаются.
  В деревне мы подглядывали с пацанами, как девки голые купаются, а потом друг дружку обтирают.
  Вот посуди, дядя, что в этом мистического, когда баба раздевается догола?
  Ничего нет, кроме анатомии, и эту анатомию мы видели и видим постоянно, но каждый раз она освежает мозг, и чувствуем себя, словно космонавты.
  Я бы полетел в космос, но на туризм в космосе у меня денег не хватит, откуда я возьму двадцать миллионов долларов США за один полет?
  Рабочий в мою смену двадцать миллионов долларов и за сто лет не заработает, а через сто или двести лет - если бы я не пил, не курил, не кушал, не платил за квартиру, не платил бы налоги, то с бородой и с трясущимися ногами - нафига мне космос.
  Я так полагаю, что космос он везде: и у меня в цехе около станка, и в квартире, и даже здесь космос.
  Но здесь я могу закрыть глаза, и в квартире своей могу с закрытыми глазами лежать на кровати и мечтать о премии, но около станка - ни-ни, глаза не закрою, упаду пьяным на пол, но глаза открыты, потому что - опасно, как на мине.
  Во как!
  Ты гвоздь в стену вбивай, вбивай - не отказывайся от своих мечт, как товарищ Бауман не отказался от революции.
  Много килограммов гвоздей уйдет у тебя на бетон - бетон старый очень крепкий, но рано или поздно, может через год, ты вобьешь гвоздь в стену, потому что каждый гвоздик по чуть-чуть разрушит бетон - так белка разрушает зубы о каменные орехи.
  На руках появятся, лопнут, снова нальются, опять лопнут и, наконец, затвердеют трудовые мозоли.
  Гвоздь - не библиотека Ивана Грозного, к гвоздю особый подход нужен, как к рабочей кошке.
  Бродячую кошку все бьют, поэтому кошка близко к себе не подпускает, но и её приручить можно, как гвоздь.
  Собака - более доверчивая - хоть пытали её, хоть били, хоть лапы калечили камнями и в тисках, но собака все равно на ласку подойдет, потому что у собаки в крови - любовь к человеку.
  И даже, если собака через свою любовь погибнет, то она знает, почему погибла, отчего совесть её, не затуманенная ни каторгой, ни ссылками, ни декабристами и гуманностью, позволила подойти к убийце.
  Гвоздем тоже убивают, особенно, если гвоздь в висок или в ухо, или в глаз.
  Не думай, дядя, что гвоздь слишком просто, как твои книжки с картинками, где мужики без трусов копьями потрясают.
  Помню, как целое лето я с товарищами дома деревянные дачникам строил, словно пахал землю без трактора.
  Пилы, молотки, гвозди - друзья наши без баб.
  Бригадиром у нас - Миха, нормальный парень, и девки его привечают - не любят, но ценят и привечают, а не любят, потому что у Михи изо рта несет, как из помойки.
  Миха зубы чистит, но с желудком у него непорядки, как на демонстрации около Кремля, вот и воняет из желудка нечистотами.
  Миха гвоздь в деревяшку забивал с одного удара - хрясь молотком, бум - и гвоздь по шляпку.
  Он нас научил, и я тоже гвоздь молотком с одного удара забиваю, но в деревяшку, а не в бетон, потому что я не историк.
  Миха говорит, что труднее всего гвоздь забить не сверху вниз, а прямо, например, в березу - тут нужна сноровка, как в горах на горных лыжах.
  Но и эту науку мы осилили, потому что рабочие пацаны с мозолистыми пятками.
  - Вот то-то и оно, то-то и оно!
  - Да, вот то-то и оно, то-то и оно!
  Приехал я после шабашки, а дядя Коля во дворе попросил, чтобы я детишкам грибок починил деревянный - фанера отошла от основания, от палки, к которой прибита - так невеста липнет к чужому мужу.
  Дядя Коля инвалид, ему ногу оттяпали по пьяни на киче, но не хвастает, пальцы веером не ставит, хотя иногда несносный, словно год в Царь-Колоколе просидел без еды.
  Он прибивал фанерку к палке, стучал молотком, прыгал на одной ноге и матерился так, что негры в Африке, наверно, покраснели от стыда за Россию.
  "На-ка, Лёха, - дядя Коля меня подозвал по совести, - прибей фанеру, забей один гвоздь - и достаточно, пить пойдем на радостях".
  Я принял из рук дяди Коли старый молоток на деревянной ручке - так молодой зек принимает от пахана чашку с чифирем.
  Гвоздь ржавый, кривой, с затупленным концом - дядя Коля из экономии его откуда-то выдернул и прибивал этим уродом фанерку.
  Я гвоздь на камне выпрямил кое-как и попытался прибить фанерку - пять минут мучился, пальцы себе отбил, а гвоздь ни на миллиметр не входит, словно в бетон, или я - импотент.
  Дядя Коля кроет меня отборным матом - опять же для негров в Африке, смеется, говорит, что руки у меня не из того места растут, и не верит, что я одним ударом на стройке гвоздь забивал, словно козла на алтаре в Иерусалиме.
  Молоток со шляпки гвоздя соскальзывает, по пальцам бьет, я тоже в ответ матерю и дядю Колю, и молоток, и его гвоздь старый ржавый и кривой, как и сам дядя Коля.
  Почти невозможно забить гвоздь скошенным молотком, круглым от старости, сбитым и в фанеру на весу.
  Я объясняю дяде Коле премудрости столярного дела, что нормальный гвоздь нормальным молотком фирмы "Ествигн" я забил бы с первого раза, а перед этими молотком и гвоздем я бессилен, сконфужен, и мыслю в обратном направлении.
  Гвоздь так и остался, я от злости отшвырнул никчемный молоток - так обезьяна выкидывает шкурку от банана.
  Дядя Коля надо мной смеется, детям и старушкам рассказывает, что я слабак, что гвоздя не вобью, а мужики, которые гвозди не вбивают, бабам не интересны.
  В довершение моего позора пришел Серега, сильно под градусом, а Серега - два центнера мышцы, и с двух ударов забил гвоздь, прибил фанерку детям на радость, а мне на позор.
  Я видел, что Серега и без молотка пальцами гвоздь вдавит, хоть в фанеру, хоть в бетон, хоть в Марианскую впадину.
  - Вдавит гвоздь пальцами, забьет гвоздь в бетон? - историк покачнулся на скамейке, рыгнул, с уважением посмотрел на утку, потому что утка - водоплавающая, а каждое плаванье - мастерство. - Серега твой - настоящий рабочий парень!
   А ты, не обижайся, не мужик, если гвоздь в фанеру не забил!
  Вот то-то и оно, то-то и оно! - мужчина захрапел, заснул сном неизвестного бурильщика нефти.
  Лёха сплюнул под ноги, выкинул пустую бутылку под лавку и со злостью произнес:
  - Во как!
  
  
  ОКОЛО СТАНКА, ВО КАК
  
  После обеда, когда Лёха включил переднюю передачу на станке, подошла Настюха в синем отутюженном халате.
  Настюха - своя, в доску, как парень, но мечтает о карьере эстрадной звезды, певицы Кремлевского масштаба.
  - Лёха, я собираю профсоюзные взносы на вечеринку профсоюзных деятелей и членов заводского комитета, - Настюха перекрикивала шум станка и других станков, словно около водопада звала любимую собаку Мими. Голос у Настюхи звонкий, окрепший на тюремной баланде (Настюха недавно откинулась с кичи). - С тебя, Лёха, тридцать шесть рублей сорок восемь копеек.
  Давай и распишись, где галочка! - Настюха протянула Лёхе ведомость - так расторопная невеста протягивает родителям богатого жениха икону для благословения.
  Лёха с утра с Серегой, Колькой, Митяем и Пашкой принял в раздевалке - на рабочий день зачин, поэтому настроение с подъемом, задорное, живое, как у щенка.
  Настюха и без алкоголя выглядит шикарно, а после выпитого - Королева эстрады и Красоты Солнечной Системы, хотя не во вкусе Лёхи.
  - Ах, Настюха, где галочка, там и палочка!
  Палочка колбасы брауншвейской!
  ХАХАХАХА!
  - Ты, Лёха, зубы не скаль, а подписывай и деньги давай в общую кассу.
  Мы же не бандиты, мы - профсоюзная организация рабочих, поэтому деньги в общак отстегиваем своевременно и по понятиям.
  Неловко мне смотреть, как ты глазеешь на мои сиськи. - Настюха сделала грозное лицо, но пробивались лучики довольства (Лёха отметил её красоту, заигрывает, а заигрывание только беременным моржихам не нравится).
  - С превеликим удовольствием, Настюха! Курица кудахчет, свинья хрюкает, а я пою от счастья.
  День, день сегодня выдался знаменательный!
  АХАХАХА!
  Какие у вас ляжки!
  Какие буфера!
  Нельзя ли вас полапать
  За двадцать три рубля?
  ХАХАХ-ХА!
  Песня поется.
  - Ты, Лёха, не балуй!
  Не очень тут! - Настюха с видимым сожалением, что вынуждена не принимать хихоньки и хаханьки Лёхи, шутливо ударила его по руке ведомостью - так барышня заигрывает с гусаром. - Я Сергея Георгиевича уважаю, поэтому с другими лясы не... - Настюха забыла, что бывает с лясами - точат ли их, разводят ли их, как мосты, поэтому свернула красивую фразу, - лясы - нет ляс!
  - Сергей Георгиевич? Завхоз? - Лёха удивился и развеселился еще больше, словно увидел раздавленного лошадьми курьера. - Ему в обед сто лет!
  И жена у него, и дети, а не стоит - он нам сам рассказывал в курилке, что освободился от почетной обязанности по курам топтаться.
  Во как!
  - Сердцу не прикажешь! - Настюха гордая, потому что - оригинальная, оттого, что любит старого женатого импотента, вознесла себя на Олимп. - Сергей Георгиевич - не зубоскал, он - положительный со всех сторон, поэтому - не смей, Лёха, не смей!
  Шуточки свои прибереги для шалав подзаборных, а я - будущая Звезда!
  - Во как! Звезда!
  Ладно, оставлю шуточки в знак почтения к сединам Сергея Георгиевича, повезло ему, как крейсеру Авроре! - Лёха снял улыбку, смотрел серьезно, но в душе бегали озорные кошки. - Вглядываюсь я в станину и прихожу в восхищение, словно меня медом облили!
  Прекрасная станина, и счастлив тот, кто на ней на салазках - туда-сюда, туда-сюда!
  - Я же просила, Лёха! Без пошлостей! - Настюха надула губы - так по её мнению (она видела в фильмах) обижаются порядочные девушки на пошлости ухажеров с усами и тросточками. - Не заглядывайся на мою станину, не тебе на ней работать!
  - Я не на тебя смотрю, Настюха, - Лёха округлил глаза (откуда только смелость пришла? из бутылки со смелым джином?). - На свой станок смотрю, любуюсь, он - лучше любой бабы, и станина блестит, манит меня, манит, к работе зовет.
  Что станина, вот коробка подач - да - никому не даст, а мне дает, потому что я - хозяин агрегата.
  Одному - кооператив, другой тащится оттого, что - хозяин банка, а я - хозяин станка.
  Да, коробка она - огого! Передачи у неё - агага! - Лёха рассуждал о коробке передач, а смотрел на бедра Настюхи, словно искал в них солидол.
  Девушка понимала второй смысл, кусала губы, ушла бы давно, но как уйти, если Лёха комплиментами замысловатыми сыплет, как горохом из банки.
  Если бы прямо домогался, то - другое дело, ушла бы, даже хвостом на прощание вильнула, как русская псовая борзая.
  - Не о моей ли коробке передач ты говорил? - Настюха на всякий случай спросила, иначе язык бы засох. - Знаю я твои шуточки, Лёха!
  Говоришь о коробке передач, а намекаешь, что я тебе дам!
  Не дождешься! Я уже говорила, что не дождёшься?
  Не помню, но повторяю - не дождешься!
  - О чем ты, Настюха? - Лёха щеткой-сметкой скинул опилки на пол - Елена уберет, потому что вторая ставка у неё - уборщица. - Коробка передач - да, манит меня, но на то я и мужчина, рабочий, чтобы имел интерес к коробке передач, как скрипач обожает свою скрипку.
  Ты же не обвинишь Сергея Георгиевича за то, что он с любовью смотрит на накладные, словно не бумажки с цифрами, а твои фотографии, когда ты на нудистком пляже.
  - Ты подглядывал за мной на нудистком пляже, Лёха? - Настюха чуть не выронила ручку, но вовремя вспомнила, что она девушка - свободная, открытая и певица: - Низко и маньячно, Лёха!
  Фу! Мужик прячется в кустах, где битые бутылки, какашки, бумажки и всякая другая нечисть.
  - Не подглядывал я за тобой, Настюха, когда ты на нудистком пляже загорала, искала миллионеров.
  Знаю, что все девки, рано или поздно, раздеваются догола на пляже.
  Любите вы, когда на вас, голых, мужики смотрят.
  Если мужик разденется, то вы гоните его санными тряпками, а сами - огого!
  Как поршни ходите голые по песку!
  - Много ты знаешь о нудистких пляжах, Лёха!
  И не все мужчины вызывают отвращение, а, серьезные, наоборот, притягивают порядочных девушек, даже, если серьезному мужчине давно за... за...
  Сергей Георгиевич, например, не вызвал бы у меня отвращения, если бы голый пришел на нудистки пляж и угостил меня и Ленку коньяком.
  Нет, лучше без Ленки, а то мужики падки на других баб, особенно, если баба с ребенком, прижитом от афроамериканца или кубинца.
  Сергей Георгиевич, если бы показал...
  - Настюха, а хочешь я тебе прямо сейчас, на рабочем месте свой шпиндель покажу? - Лёха раздухарился, щеки горели, пальцы бегали по станине, перебирали новые стружки - так слепой музыкант перебирает струны чужой гитары, а думает, что играет на своей. - Мой шпиндель не хуже шпинделя Сергея Георгиевича, хотя, у Сергея Георгиевича, шпинделя, возможно, нет.
  - Ты обнаглел, Лёха? - Настюха со злостью топнула ножкой, словно проверяла бетон на прочность или искала пустоты до центра Земли. - Почетного члена коллектива оговариваешь, собой хвастаешь, как павлин и всё из-за зависти, потому что я люблю Сергея Георгиевича, а не тебя в затрёпанном халате.
  От тебя несет перегаром, словно ты не слесарь, а - грузчик на ликеро-водочном заводе.
  - Не перегар, а - запах свежей заготовки! - Лёха отвернулся от Настюхи и дышал на щетку-сметку. - Что ты так взбрыкнула, как коза на мыловарне?
  Вот шпиндель, - Лёха ткнул пальцем в деталь на станке, - а Сергей Георгиевич за станком сто лет уже не стоит, поэтому у него и шпинделя нет, и шпиндель не стоит... не стоит на станке.
  Странная ты девка, Настюха!
  Я тебе о деталях станка толкую, а ты все на Сергея Геннадьевича переводишь и на свои красоты, словно у меня других нет дел, кроме как ты и Сергей Георгиевич.
   Представляю, как ты взбрыкнёшь, когда я скажу о своем винте ходовом и валике.
  Ты скажешь, что я намекаю, что винт под бабкой - не важно - передней или задней.
  А валик - тоже под бабкой, чтобы винт хорошо ходил.
  Во как!
  Не ищи пошлостей в станке, Настюха!
  Никак он не связан с твоей анатомией, и даже, если я зафиксирую заднюю бабку и ослаблю ходовой винт...
  А затем подниму фартук и положу руку на станину...
  - Анастасия! Почему так долго? Ты забыла о своих прямых обязанностях? - Сергей Георгиевич, потому что опытный бабник, хотя уже и немощный, почувствовал эротическую волну от Лёхи, почуял еще из своей каморки, поэтому подошел быстро, насколько позволяла подагра: - Стоишь и стоишь у станка Алексея, человека рабочего от дела отвлекаешь, будто песни ему поешь на прослушивании программы "Голос".
  - Или шпиндель протирает голыми руками, - Лёха сказал без улыбки, наклонился к станку, как к карпу.
  Сергей Георгиевич иронию понял, но против иронии даже палач не пойдет, потому что иронию не подловить.
   Но и уйти без назидания он не мог, если уже подошел - то говори, так старые воры блюдут правило: "Достал нож - режь", а старые пердуны: "Открыл рот, высунул язык - говори!"
  - Последствия простоя обнаружатся, когда на профсоюзном собрании увидят недовыполнение плана, словно Лёха спал во время рабочего дня.
  Нужно работать, потому что без работы стране опасность неминуемая, сродни атомной войне.
  Может быть, детали наши и не так важны для страны, но важно то, что каждый занят своим делом, на месте, и место это учтено в полиции.
  Без работы Лёха пошел бы в парк и задушил бы старушку, отнял у неё пенсию и пропил.
  В какой степени обнаглеет человек, если без работы пропьет пенсию старушки, уже бездыханной; она лежит в яме, язык высунут, лицо посинело, потому что у покойников от удушья синеет лицо.
  Я бы содрогнулся от ужаса, и содрогнулся, когда увидел, что слишком долго Анастасия собирает у твоего станка, Лёха, профсоюзные взносы, словно нашла поляну с опятами.
  Конечно, я не знаю, сколько ты, Лёха, сегодня с утра выпил, но чую - выпил и немало, а потом ты цели преследуешь - не скажу, что заигрываешь с Анастасией - девушка она серьезная, будущая звезда эстрады, поэтому на мелочи не разменивается, оттого, что понимает: молодо - зелено, а старый конь, хоть борозды не испортит, но пригодится, пока не умер.
  Не знаю, но обнаруживаю в себе талант к обнаружению, и этот талант страшнее, чем гнев нашей поварихи Зинаиды Петровны.
  Еще немного, и я бы выдал руладу, но профсоюзная деятельность к руладам не очень благосклонна, мы не в немецкой деревушке, где немцы находят утешение в руладах с утра до вечера.
  Немцы, мало их переколошматили в сорок пятом, а они еще лезут, нарождаются, и помогают им в рождениях африканцы и вьетнамцы в соломенных шляпах.
  Никогда бы зимой в Подмосковье не поехал на лыжах в соломенной шляпе, не поеду, а вьетнамец поедет и получит со своей шляпы дивиденды, потому что девушки молодые, красивые (быстрый взгляд на Настюху. (Настюха сосала дорогую авторучку "Паркер")) обожают все непотребное, новое, интригующее, в том числе и соломенные шляпы вьетнамцев, а заодно со шляпой, и самих вьетнамцев.
  Вьетнамец не отличит кнопку включения и выключения главного электродвигателя станка от кнопки лифчика балерины, но никто за это вьетнамца не укорит, потому что он в экзотической соломенной шляпе.
  Читал я, что у японцев обезьянки на ярмарке разгуливают в соломенных шляпах и соломенных плащах - стыд и срам, стыд и срам!
  Тьфу, на них, а ещё на Курилы смотрят, как на кровать с гейшей.
  Где это видано, чтобы человек или обезьяна в соломенном плаще разгуливал при всём честном народе?
  Если я в цех приду в соломенном плаще и в соломенной шляпе, то меня сожгут вместе с плащом и шляпой, потому что - удобно, оттого, что солома прекрасно горит.
  Знал бы, где подожгут - соломки бы постелил.
  Спору нет, скомпрометировал я тебя, Лёха, однако до суда дело не дойдет из-за твоих излишеств и острот, как у Петрушки.
  Петрушку деревянного в балагане бьют, а ему - всё нипочем; нос у Петрушки длинный, красный, неприличный, но выживает Петрушка и носом трясет после побоев.
  Но как я всё это понимаю в конце смены?
  Не ошибаюсь ли в расчетах, когда провожу ревизию на складе?
  На что намекала ты, Анастасия, когда говорила, что у тебя расстегнулся лифчик?
  Действительно ли повара приготовят сегодня котлеты из рыбы, а не из картошки с ароматизатором рыбы?
  И кто я по жизни, а имя моё настоящее какое?
  Раньше имена настоящие знали только отец и сын, а теперь настоящими именами в ведомостях расписываемся, словно гулящие мужики с острова Борнео.
  Кошмар! Ужас! Ужас!!!
  Ждете ли вы от меня новые тапочки в раздевалку?
  Как работать, чтобы станок не сгорел, и в цехе не произошла катастрофа? - Сергей Георгиевич замолчал, многозначительно погрозил Лёхе пальцем, словно отгонял привидение.
  Настюха с победой взглянула на Лёху "Вот как Сергей Георгиевич отшил тебя, поставил на место, Лёха!".
  Она взяла Сергея Георгиевич под локоток, пошла от станка и от Лёхи, уходила в заводскую легенду.
  Лёха постучал по электрошкафу - не выскочит ли крыса:
  - Во как!
  
  
  В ПРОФИЛАКТОРИИ, ВО КАК
  
  В пятницу вечером загрузились в автобус и поехали в заводской профилакторий "Звезда" на отдых и укрепление здоровья!
  Лёху штормило - слишком много и быстро пили перед автобусом, да на голодный желудок, без закуски, после рабочего дня - так капитан "Титаника" пил на брудершафт с пиратом.
  Лёха занял выгодное место у окна, рюкзак поставил между ног и посмотрел в окно: "ОГОГО! Впереди два дня отдыха и две ночи Крестоносные!
  Красотища! Музыка, разговоры с правильными коллегами, бабы с красными лицами свои в доску!
  Бухла - море Иерусалимское, потому что теплое и соленое!"
  В глаза плеснуло теплое море, Лёха представил, что он на необитаемом острове, но остров необитаемый находится в лесной зоне около профилактория, недалеко от поля с турнепсом.
  Вокруг зима, холод, турнепсы и охотники с заиндевевшими борзыми собаками, а у Лёхи на острове - станки и туземки, туземки и щетки-сметки.
  Туземки похожи на Елену, Настюху, Верунчика, Лёльку, Зинку и других заводских баб, словно им лица нарисовали химическим карандашом.
  Лёха посмотрел на рюкзак, на туристические ботинки: рабочие, но и к туризму приспособлены - ни яд их не возьмет, ни гвоздь, ни кислота.
  На необитаемом острове с туземками ботинки не нужны, но и не помешают - вдруг, тарантулы со змеями накинутся?
  Руку под тростниковую юбку туземке, а в ногу змея жалит?
  Нет, лучше в ботинках, как по горной местности на танке.
  Необитаемый остров - прекрасно, на нем можно и год прожить без войны и без хлеба с корочкой.
  Но кто тогда за станок встанет?
  Без станка жизнь Лёхе не мила, и не нужны туземки, если они со щеткой-сметкой не справятся.
  Подметают ли туземцы полы в хижинах?
  Если подметают, то - зачем? Полы-то земляные, а землю с земли не снимают - смысла нет, как нет смысла в головомойках перед бурей.
  Но, если не подметают, то грязь, мусор веками утрамбовываются, и нет интереса ходить, а особенно - падать после пьянки на замызганную землю, куда справляли нужду поколения туземцев.
  Ладно бы - туземок, но туземцы, мужики - слишком уж подло, западло.
  Пока Лёха на острове бананы кушает, и кокосовые орехи о головы туземок разбивает, к станку нового рабочего подведут, что недопустимо, как водка на Люберецком конном дворе.
  Как это так - станок - женщина, любимая женщина, а к ней другого, так это - измена, рога вырастут, если другой слесарь за станок встанет и поимеет его под фартуком.
  Свой, рабочий парень встанет, потому что умеет, а туземец не подойдет к станку, оттого, что нет навыка работы с передними и задними бабками, даже штангенциркуль туземец не поднимет.
  "Как они, папуасы, живут без профтехобразования? - Лёха удивился, смахнул с ботинка шелуху от семечек "Мартин". - На островах ни железа нет, ни прядильной промышленности, ни ткацких производств, ни химических комбинатов, ни общепита, а туземцы обуты, одеты, сыты и пляшут по ночам у костров с брагой.
  Откуда они берут одежду, сталь и ботинки на каблуках?
  Не сеют, ни пашут, а поют и пляшут.
  Туземец у станка, если и проживет до конца смены, то останется без рук и без ног, как дурачок после крушения поезда.
  Сам себя просверлит, высверлит, на зубы резьбу нарежет!"
  Лёха засмеялся, представил папуаса в юбке и с косточкой в волосах у станка с напильником в зубах.
  Напильник в зубах смешно и не обидно, потому что не смеются же люди над кольцом в носу папуаса, и над напильником не посмеются, и над щеткой-сметкой - ничего в ней смешного нет, потому что волосы папуаски с острова жесткие, как щетина щетки-сметки.
  Лёха потрогал рюкзак - на месте, да и кому он нужен, и никуда не денется из автобуса, где много потных ног.
  "Во как! - Лёха, словно громом пораженный щелкал пальцами, он представлял папуаса за своим станком и переживал без хлеба и соли. - Я в профилакторий, а папуас - за мой станок, электрощиток папуасу под юбку".
  Лёха выдумал папуаса и уже в него верил, увидел отчетливо с напильником и штангельциркулем.
  После смены папуас пойдет в душ, а к нему забурятся Настюха и Елена - ладно бы просто пришли, а обидно, что бабы не первого сорта, Лёхе не дали любви, а папуасу дадут, хотя папуас в рабочем деле - ни ногой в зуб.
  Лёха переполнился сухой угрозой - так трещит грозовая туча, но дождь еще не пошел.
  Пришла мысль, что рюкзак гармонирует с ботинками, и гармония эта не просто так, а дана сверху, с линии Судьбы, где много непонятного, но, когда непонятное выстраивается в цепочку, то из него рождаются заводы, фабрики, цеха, общественные столовые и профилактории с песней у костра.
  Необыкновенная должна прийти причина, чтобы ботинок гармонировал с рюкзаком, и всё вместе ехало в профилакторий с Лёхой, не почему-то просто так ехали его ботинки и рюкзак, а оттого, что они - собственность Лёхи, его рабы, как русские рабы на услужении чеченских крестьян.
  У станка без специальной рабочей обуви нельзя, а папуас не наденет ботинки, даже, если ему посулят козу с колокольчиками.
  Может и наденет, но в ботинках долго у станка не простоит, а в кроссовках простоял бы, потому что кроссовки в кино разрекламированы, в кроссовках танцуют, а в рабочих башмаках с подковками, со стальным мыском - не натанцуешь рэп, да еще ногой себе же яйца отобьешь.
  Балерина надела бы рабочие ботинки и при крайней нужде стала бы к станку, и даже производственный план бы дала, как дает любовь английскому менеджеру среднего звена.
  Потому что балерина - своя, рабочая, хоть не снаружи, но внутри, и видна в ней рабочая закалка, оттого, что балерина целый день стоит у потешного станка.
  Балеринские станки Лёха презирал, и над балеринами посмеивался, когда они называли свои репетиции работой у станка, но балерина бы норму выполнила, а папуас - он бы выкатил буркалы, кричал бы "Атуна-матана! Атука-банана!", но к шпинделю бы не прикоснулся, а от передней бабки бы бежал до самого дальнего австралийского или африканского моря - кто знает, где папуасы живут.
  Жили на острове, но их смыло китайской волной.
  Папуасские бабы живут на выдуманном острове в профилактории "Звезда", а сами папуасы бродят по свету - так цыгане расхаживают с медведями на цепях.
  Померещилось Лёхе, что нога у него из бумаги, а башмак из картона, и из детства выплыло дурацкой название папье-маше.
  Что за папье-маше? Папе - Машу?
  Любили на Руси красивые слова, чтобы за словом стояла пустышка, но красиво сказано - так описывают королевича иностранным послам, а королевич в это время в грязи со свиньями валяется.
  Время вроде бы застыло, когда Лёха проверял - бумажная ли у него нога; не бумажная - из крови, кости и мяса нога, и ботинок на ней настоящий, рабочий, а не ожерелье из улиток, как у папуасов.
  Но папуаски - должны ли они работать у станка, как работала бы балерина, если бы голодала в Блокаду Самары?
  Можно папуасок устроить уборщицами в цеха: Гогены всякие и Родены ради папуасок бросали цивилизацию, а Лёха бросит папуасок на производство.
  Рождаемость в России низкая, русские давно перешли в категорию национального меньшинства России, вот пусть папуаски помогут, если балерины отказываются рожать.
  Что это за девка, если прыгает, танцует, а о детях говорит, что не станет рожать, потому что дети балету помеха.
  Работе в цехе дети не помеха, а балету и песням - помеха?
  Во как!
  Лёха подумал о том, что он знает большой секрет о своих ботинках, и секрет непременно спрятан в рюкзаке, а, возможно, что в рюкзаке - целая Галактика со звездами и рубинами.
  Если в кино Галактику спрятали в кулон, то в рюкзак она подавно влезет, а в Галактике все ответы на секреты: почему папуасы не работают за станками на заводе?
  Обрадуется ли Елена, если её место уборщицы на подработке возьмет папуаска с золотым кольцом в носу?
  У Елены нет золотого кольца на пальце, и она много раз намекала Лёхе и другим парням, что за золотое кольцо она бы, возможно, сменила гнев на милость.
  Но не дарят мужики золото Елене - не дураки же они, чтобы сокровища Земли на бабу цепляли.
  Лёха, вдруг, осознал, что очень устал от размышлений о папуасах, о балеринах, о ботинках и рюкзаке, столь необходимых на отдыхе.
  Он вытер обильный пот рукавом, отметил, что автобус остановился, поэтому широко вздохнул перед долгожданным отдыхом в профилактории - так конь вздыхает перед яслями с овсом.
  Коллеги выгружались из автобуса; Лёха подхватил рюкзак, и довольный, что протрезвел, а потому можно без опаски весь отдых пить, вышел из автобуса.
  Около колеса возился Митяй, и Лёха отметил, что у Митяя нездоровый цвет лица, что плохо, а Лёха себя чувствует великолепно, и наверняка лицо сияет здоровьем и трезвостью.
  - Митюха! Оттянемся! Не горюй! Выпьем, отдохнем! Шашлычок под водочку!
  - Отдохнули уже, Лёха! Не прикалывайся! Ну, у тебя и силища, аж завидки берут!
  - Отдохнули? - Лёха осмотрелся по сторонам и вздрогнул, словно станок на ногу упал. - Автобус стоял у проходной завода, но никак не в профилактории "Звезда", до которой три часа езды. - Не понял, что за шутки, Митяй?
  - Шутки? Два дня и две ночи не просыхали!
  Ты жару давал, всех подгонял - еле живые, ждем, когда о станок обопремся! - Что, не помнишь, Лёха?
  Куда уж помнить, даже страшно, если вспомнишь - разрыв сердца получишь.
  - Как разрыв сердца? Я ничего не помню: сели в автобус, а потом сразу вылезли, будто нас тротилом подгоняли.
  Я думал, что приезжали в "Звезду".
  - А понаехали в тризду! - Митяй присел, погладил себя по головке, успокаивал, словно только что выступил с речью перед сенаторами США. - Ты пел, плясал...
  - Не пою и не пляшу, не умею!
  - С девками зажигал, аж земля горела.
  Елена тебе по морде съездила - неужели не помнишь, горелый?
  Ты ей юбку порвал!
  - Елене? Юбку? Я Елену боюсь, как огня в цеху.
  - Елена - что! Ты с Валькой ушел в лес, а потом она на карачках приползла, красная, как мухомор, в белых пятнах, но счастливя до смерти.
  Говорит, что ты лучше всех в её жизни!
  - С Валькой? С какой Валькой? Из столовой?
  - Ага, из столовой, и из лесу, и отовсюду она.
  - Так ей же за шестьдесят, и страшная, как суп-пюре.
  - Ты, Лёха, на страшноту не смотрел, а бабы тебя зауважали, что человека осчастливил.
  Уважают теперь и ненавидят, потому что их обошел.
  Но бабы - ерунда!
  Василию Аароновичу удочки сломал, надувную лодку продырявил горящим суком и вконец напоил Василия Аароновича в гроб, хотя Василий Ааронович до того дня вел трезвый образ жизни отшельника из пустыни.
  - Я?!!
  - Головка от передней бабки!
  Ты, Лёха - молодец, завидую я тебе!
  Герой завода, итить твою мать!
  Сергея Георгиевича целовал, говорил, что уста у него сахарные, отцом родным и сахар-медовичем называл.
  А я ведь много не помню - наверно, и другое происходило, как в сказке о Страшиле!
  - Стыыыыдноооо!
  - Ничего, Лёха, сейчас твой стыд Валька подогреет, к тебе идет, улыбается, словно Луну продала китайцам.
  Жених и невеста! Тили-тили тесто!
  - Я?!! - Лёха взглянул на Вальку, похожую на фею с благородными целыми зубами и золотым сундуком.
  Развернулся на каблуках любимых ботинок, быстро пошел к остановке автобуса, как к спасительной шлюпке, что привезет его на остров с настоящими папуасками.
  - Во как!
  
  
  ЖИЗНЬ-СМЕРТЬ, ВО КАК
  
  Намотало, намотало халат - как ждал с первого подхода к станку, так и дождался Лёха.
  Сплоховал, не подготовился, поставил себя выше рабочей дисциплины и техники безопасности труда с движущимися механизмами, словно попал под десятипудовую балерину.
  Утро не предвещало беды: завтрак с яичницей, бутылкой "Жигули барное" и стаканом кофе, похожим на гуталин.
  На густом кофе знахарки гадают девкам на Судьбу, а Лёха пил гущу и не жаловался до сегодняшнего дня, а надо было бы, как в бане без подруг.
  Если бы внимательно посмотрел на гущу, провел бы по ней пальцем, стряхнул, то, возможно, возникли бы слова на кофейной гуще: "Не иди на работу! Внимательней у станка, иначе халат намотает, и тебе - каюк!"
  Не читал Лёха по кофейной гуще, но предчувствие томило, поджимало, и наступающая беда дала о себе косвенно знать, когда в автобус вошли контролеры-шакалы.
  Лёха ездил без билета: рабочему человеку не полагается бесплатный проездной на все виды транспорта по Москве, даже на один вид транспорта не дают, демократы толстые.
  Полицейским раздают проездные, водителям, машинистам - тоже проездные бесплатные, и чиновникам - бесплатный проезд по городу Москве, а рабочий парень - шиш с маслом, даже, если парень уже не парень, а - мастер, передовик труда (иногда), словно амеба в городе, а не человек в жестких ботинках и с мозолями по всему телу.
  В автобусах Лёха ездил бесплатно, словно птица белая лебедь, и сегодня вспомнил, что только у одной птицы лебедь - пенис, а у других птиц пениса нет, даже у страуса нет пениса, и у попугая Жако нет пениса и других причиндалов.
  Самкам пенисы не положены, а самец без пениса, все равно, что станок без станины.
  У контролеров пенисов нет, потому что они - самки, женщины, но две женщины очень мощные и с требовательными взглядами, словно не зайцев в автобусах ловят, а вышли на охоту на чеченских боевиков.
  В метро Лёха всегда платил, потому что в метро за турникетами вертухаев больше, чем на красной зоне.
  Но в автобусах пролазил под турникетами - слыханное ли дело за билет - двадцать шесть рублей туда и еще двадцать шесть рублей после смены обратно домой - так проститутка ездит по клиенту туда-обратно, но за туда-обратно она получает деньги и не платит.
  Балерина на сцене тоже бегает туда-обратно, но её туда-обратно отличаются от туда-обратно Лёхи, хотя похожи на туда-обратно проститутки.
  Никто не платит, только рабочий платит за всех, даже за толстых теток с инвалидностью от ожирения.
  Почему толстые тетки живут на хребту рабочего человека, как рыба минога присасывается к тощей сайре?
  Утром Лёха имел с контролерами неприятный разговор, испортил нервы себе и контролершам - штраф в тысячу рублей для рабочего - неподъемная сила, больше зарплаты за день, и Лёха лучше согласится головой в сортир, чем на штраф в тысячу рублей.
  Контролерши понимали, что Лёха не заплатит ни штраф, ни за проезд - рабочий вид у Лёхи, но требовали, потому что страдала их репутация, как вертухаек, а вертухайка от своего не отступит, потому что за ней правда других вертухаев, и ей необходимо выйти замуж за богатенького Буратину, а богатенького лоха можно развести только силой воли.
  Но Лёха не богатый, поэтому контролерши беседовали с ним вяло, ругались, и высадили, как они считали, на нужной им остановке, хотя Лёха уже приехал на свою - баш на баш, как в японском филиале офиса "Тойота": контролерши лицо не потеряли, и Лёха не заплатил за проезд.
  Спасло Лёху и то, что от него разило вчерашним и добавлен аромат жигулевского сегодняшнего - так модница на духи от Диор напыляет духи от Версаче.
  Контролерши ничто не возьмут от выпившего рабочего, похожего на шпиндель.
  Вроде бы выиграл, но выигрыш похож на выигрыш в лапту - сил потрачено много, нервы дрожат, а впереди трудный рабочий день у станка и в курилке, где Настюха поет.
  Вспомнил бы Лёха кофейную гущу, когда подходил к станку, вспомнил бы и контролерш с огромными, как чугунные болванки, буферами.
  Но помешали Серега, Колька и Митяй - налили по стартовой, накатили, и к станку Лёха подходил веселенький, но никакой.
  Обо всем он подумал за долю секунды, а глаза фиксировали намотавшийся халат; сердце отстукивало последние секунды жизни, как у минера на сработавшей мине.
  Зрение прояснилось, и Лёха не хотел, чтобы оно прояснилось от алкоголя, а желал, чтобы красиво стало ясно перед смертью, в один миг, когда все вокруг озарено прекрасным Райским светом.
  Лёха знал, что попадет в Рай, потому что только рабочие попадают в Рай - иначе неправда на Земле перейдет в неправду на Небесах.
  Вся жизнь перед смертью проносится за одно мгновение; Лёха с жадностью смотрел картинки из своей жизни, понимал, что последнее, что он увидит, а затем рывок - халат выворачивает, Лёху бросает под раздачу на станок - отрывается правая рука, затем - клок из груди, бьет током, как на электрическом стуле.
  В фильме "Миры смерти" Лёха видел, как казнили негра - он изнасиловал восьмидесятилетнюю старушку ей на радость - на электрическом стуле.
  Станок - не электрический стул, станок - родной, как жена, которой у Лёхи нет, и не было, словно она ушла еще до его рождения, ушла со слепым музыкантом Короленко.
  Через миг Лёха упадет окровавленный на бетонный пол, забрызгает остатками жизни все вокруг, но не сильно, потому что от одного рабочего много крови не выплеснет, как из трехлитровой банки с квасом не выскочит енот.
  Уборщица по совместительству, Елена замоет следы крови, возможно, что с ругательствами замоет, потому что работа - сверхурочная, грязная, неблагодарная, как китайские телефоны.
  Но до того момента, как щетка-сметка Елены и её половая тряпка уберут остатки Лёхи, он вспомнит всё - так Рэмба вспоминает любовниц, с которыми не переспал.
  Детство - всё детство у Лёхи болел живот, и это самое главное и в то же время неприятное воспоминание, потому что с больным животом в газету "Известия" на работу не возьмут.
  Лёха не мечтал о карьере журналиста, но, если бы мечтал, то больной живот бы помешал, как старушке мешает в автобусе её избыточный вес.
  Дальше картинки пошли быстрые, отчетливые, но несвязанные по времени и пространству - так в сверхсветовой ракете пилот видит на потолке свою третью ногу.
  Кусты, в кустах Лёха и Борис, его друг - подсматривают за купающимися девчонками, похожими на березки.
  Есенин не врал, да, девушки - березки.
  Голые девчонки разочаровали Лёху, потому что он надеялся на большее, оттого, что тайна девичьего тела терзала давно, и казалось, что обнаженная девушка - волшебница, а тут - непропорциональные тела, неэстетичные (Лёха не знал в то время значение слова "эстетичные", но сейчас ему показалось, что он всегда все знал) заросли на лобке, как ворс на сидении автомашины "Белаз".
  Тонкие ручки; не длинные, потому что без туфель на каблуках, ноги; излишне круглые попы, как шары на Первое мая.
  Тут же выплыло в последний миг жизни Первое мая - праздник труда, профессиональный праздник рабочих, хотя к этому празднику примешались и балерины без трусов и художники в полосатых носочках и шляпках с пером.
  На Первое мая всегда празднично и холодно, ветрено, вот поэтому Лёха не любил Первое мая, как ребенок разлюбил мёртвую кормилицу.
  Первое мая - беретик, и беретики Лёха не любил, и сандалики ненавидел и ненавидит сейчас, и рубашки в клетку не любит, потому что в клетчатых рубашках разгуливают только разумники, которые вынесли муку с мельницы.
  После картинки Первого мая в мозгу всплыло воображаемое, никак не картинка из жизни, а картинка из размышлений, розовых, как лепесток сирени.
  Всю жизнь Лёха размышлял о балеринах: иногда с негодованием о них думал, иногда - с тоской, а иногда задумывался об их потусторонней сущности.
  Балерины не из нашего мира, тем более, никогда не войдут в касту рабочих и крестьян, как собака не встанет за штурвал.
  Лёха представил, как он женился на балерине с вывернутыми стопами, словно попала в медвежий капкан.
  На свадьбе эстеты и рабочие; эстеты в разных одеждах, но с голубым оттенком, а рабочие в строгих черных костюмах и в белых рубашках, как лидеры партии "Приднестровье".
  Рабочие приглашены со стороны Лёхи, а эстеты - друзья жены-балерины с мертвыми глазами.
  Эстеты ведут умные разговоры, чинно берут рюмки двумя пальчиками, нарочно вставляют длинные заумные фразы, чтобы рабочие ничто не поняли - так баре разговаривали при крепостных на французском языке.
  Но почему-то на стороне рабочих веселье, безудержное пьяное разгульное, и девки грудастые, румяные, прекрасно вопящие, словно цапли на болоте.
  После застолья (Лёха видит в последний миг жизни) комната для новобрачных: кровать под балдахином, потому что апартаменты съемные, как снимают девушку на час.
  Жена балерина раздевается медленно, она привыкла к вниманию - медленно, но разделась раньше, чем Лёха, что застыл со шнурком.
  Без одежды балерина поблекла, словно поганка после трех часов на сковородке.
  Ноги короткие, но очень сильные с ярко выраженными икрами и выпуклыми, словно их под линзой поставили, ягодицами.
  Талии нет, а грудная клетка узкая, и руки тонкие, морковные.
  Лица у всех балерин одинаковые, и Лёха даже в мечтах не определит лицо тонкое, но с голубыми слабыми глазами, а волосы в пучке, светлые, невыразительные, словно на них не хватило краски.
  Грудей у балерин нет и быть не может, потому что работа съела груди.
  Балерина голая поднимет ногу к голове; балерины специально поднимают ногу, иначе не имеет смысла вся их жизнь, которая - подготовка к подниманию ноги в спальне.
  Дальше - картинки выдуманной жизни с балериной женой: пить только украдкой, секс по расписанию, веселья нет, потому что у балерин всегда дурное настроение, как у собаки со смещёнными позвонками.
  Лёха представил на месте балерины Настюху - грудастую, формастую, с густыми волосами на голове, а ТАМ Лёха еще не видел; Настюха поймет, когда Лёхе нужна опохмелка, сама поднесет стопарик и огурчик, похожий на зеленую шишку.
  Огурец пробудил другую картинку - Лёха после первой получки отставляется в кругу новых друзей рабочего, как поршень, коллектива.
  Пили каждый из своего стакана, но соленый огурец пускали по кругу - так раньше князья пускали братину с пивом.
  Огурец большой, мятый, тускло невыразительный, как глаз выдуманной жены-балерины, но сочный, из него сок брызжет.
  Лёха благодарен огурцу за соленый сок, иначе первый же стакан паленой водки вышел бы обратно, как учетчица уходит от бухгалтера.
  Выпил водки, запил жижей из огурца - это ли не лучшее воспоминание жизни одинокого человека?
  Другие воспоминания менее яркие: Лёха стоит спиной к бетонной стене столовой - так Миклухо-Маклай прислонился к пальме, на которой сидели папуасы с кокосами.
  Кокосов нет, но папуасов восемь штук, все по Лёху - бить ему лицо, прописывать в армии.
  Лёха намотал на руку ремень, пряжкой наружу, как кастетом с символом Государства.
  Деды, хоть их и восемь, не спешат, потому что видят: Лёхе нечего терять, кроме родного завода.
  Если покалечит или убьет кого, то и на зоне выживет: не блатарем, не опущенным, а - мужиком почетным, как переходящее красное знамя.
  Мужики везде в цене, хоть в армии, хоть на киче, где в баланде плавают мыши с печальными очами.
  Дрогнули деды, не прописали Лёху, испугались за свои черепа, за кадыки, за печенки и кости - так цыпленок-табака боится, что потеряет лицо.
  Лёха поднимает руку в воспоминаниях, смотрит на пряжку, а здесь, в сегодняшнем дне взирает на замотавшийся халат, окутанный мистикой.
  Халат подмигивал Лёхе, хлопал ресницами в сумасшедшем темпе, обманывал призрачными мечтами, хватал звезды с неба.
  Лёха видел свою смерть, но смерть за пуленепробиваемыми стеклами - стучалась, но не проходила до Лёхи и с обидой шипела, а Лёха смотрел на смерть с этой стороны, обливал её презрением, даже плюнул ей в лицо, но не попал - слюна упала на ботинок, как знак бесчестия.
  Вроде бы пора, слишком много Лёха передумал в последний миг, хотя на то он и последний миг, чтобы в нем вся жизнь скакала галопом по ипподрому.
  - Лёха! Ты - герой, передовик труда! Всю смену отстоял у станка, даже на перекур и на обед не отошел, словно тебя приклеили! - Миха похлопал Лёху по плечу, словно писал завещание на свою неродившуюся дочь. - Если тебе плохо, то я помогу, и накатим по трудовой стопочке?
  - Не плохо мне, а очень хорошо! - Лёха легко снял халат, убрал от станка, как волос Рапуцентель. Непонятно: запутывался ли халат, успел ли выключить Лёха станок, если халат затянуло, или не затягивало, и станок Лёха даже не включал, словно нашел более высокий смысл в работе, чем включение станка.
  Жизнь перед глазами пролетела не за один миг, а медленно прошла на кривых ножках балерины за одну смену.
  Лёха с Митяем пришли в раздевалку, а там - свои рабочие мужики: налили, выпили, и Лёха только после первой отошел, словно отморозился:
  - Во как!
  
  
  ОТЧЕТ, ВО КАК
  
  Дмитрий Борисович вызвал Лёху к себе в кабинет и отчитывал, как школьника на уроке географии в школе одна тысяча шестьсот два.
  Лениво отчитывал, не от души, а для галочки, потому что требовало начальство, чтобы рабочих отчитывали, пропесочили за пьянство на производстве, за прогулы, за фальшивые больничные листы, за брак.
  - Ну что с тобой поделаем, Лёха, опять пьяный за станок встал, словно без алкоголя твоя кровь превратится в мармелад, - Дмитрий Борисович поправил очки, левая дужка стерта - не густо у Дмитрия Борисовича с деньгами, на новые очки не хватает, или жена всё зажилила и пропивает с молодым любовником Кузьмой. - Сколько раз говорили тебе и всем: не пейте перед работой, не пейте, окаянные.
  После работы - хоть залейтесь проклятой, а перед работой и во время рабочего дня - ни-ни, чтобы рот на замок, как у золушки в подвале.
  Оно вам надо? Сердце стучит на повышенных оборотах, до инсульта - один шаг рукой подать, глаза слезятся, из носа капает, руки дрожат, как у гнилой обезьяны. - Дмитрий Борисович не понаслышке, не по книжкам знал, когда тяжело в алкогольном угаре, будто бомбу проглотил. - Состояние нестабильное, а ты за работу, как на бабу.
  Нет, пьяный ты на бабу бы не полез, Лёха, а за станок встал, словно бедная маленькая сиротка, которую дома отец бьет сапогом по голове.
  - Рабочая династия! - Лёха смотрел на фарфоровую статуэтку "Пастушка" с отколотой головой. - Дед мой пил, отец пил, предки пили, и я пью, но в меру, знаю, потому что - опыт поколений.
  На работе я не пью, и перед работой не злоупотребляю, Дмитрий Борисович.
  Кто вам на меня настучал, кто поклеп возвел, что я пьяный к станку подошел, как балерина подходит к зрителям?
  Я не балерон, я - рабочий, и не работаю в пьяном состоянии.
  - Не пьяный, не пьяный, - Дмитрий Борисович в досаде махнул рукой, подошел к окну, открыл форточку, впустил свежий резкий алмазный воздух: - Я не автодорожный инспектор с полосатой палкой между ног.
  От тебя разит водкой, пивом, причем - "Жигули барное", не самый плохой выбор, а сверху добавил, чую что недавно - портвешка три семерки?
  Я угадал?
  Я прав, или я прав, Лёха?
  - Три семерки уже не те, Борисович! - Лёха ловко уходил от прямого ответа - так лисица выскакивает из-под гусеницы танка. - Раньше три семерки крепили до девятнадцати градусов, а теперь - десять-двенадцать как сухой компот.
  Вкус оставили прежний, запах тоже, а градус понизили, словно мы дети малые без штанишек.
  - Врут, везде врут, - Дмитрий Борисович согласился, снова сел в кресло, затертое, с дырами и пятнами, но - символ власти, как скипетр и держава царя. - Молоко из порошка гонят, масло из нефти, колбасу из сои, портвейн и тот сгубили, как молодое дерево сожгли на корню.
  Раньше ругались, что коньяк клопами отдаёт, а портвейн из подметок старых сапогов варят.
  Может быть, может быть, но клоп лучше, чем синтетика, и, если коньяк с клопами, то кто этот коньяк осудит, если он натуральный, потому что на клопах настоян.
  Я пил чешское пиво; в бутылке маленькие улитки жили, чтобы люди видели - пиво живое!
  И портвейн раньше живой, хоть из подметок, но какие подметки, какие сапоги - блеск, натуральные, наилучшие сапоги шли на портвейн.
  А сейчас что? Что я спрашиваю, сейчас?
  Любая балерина выпьет портвейна, стакан три семерки и пойдет отплясывать на вечеринке с голубыми поэтами.
  Раньше стакан портвейна с ног бабу валил, а теперь портвешок, как водичка - никого не свалит, не развеселит, не ублажит, словно бледные угловатые худые белые лица заменили на черные круглые жирные хари, - Дмитрий Борисович ударил кулаком по столу, но тут же вспомнил, что вызвал Лёху для журьбы, а сам ударился в воспоминания о портвейне и былых временах, когда женщины от одного стакана пьянели и ложились штабелями, как шпалы на железной дороге. - Трудовая дисциплина!
  Да, трудовая дисциплина и рабочая гордость, как на золотой миле.
  Но где рабочая гордость, если ты, Лёха, с браком работаешь, как бракованный кобель.
  - Я план перевыполняю, Дмитрий Борисович!
  Передовик труда, у меня переходящее знамя на станке часто болтается, хотя и проку от него немного, меньше, чем от премии.
  Нет, знамя - пустячок, но приятный, как голая девка по телевизору.
  - План перевыполняешь, но восемьдесят процентов брака у тебя, Лёха, в плане.
  Мы закрываем пока глаза на брак, как на войну в Китае закрываем.
  Брак, он и в Африке брак, если бананы тухлые.
  Раньше, при товарище Сталине, тебя бы за брак расстреляли у Кремлевской стены, а сейчас - по головке гладят, переходящее знамя на станок отмечают, словно Кантария и Иванов на Берлинскую стену залезли.
  Страна от твоего брака не разорится, несколько литров нефти, проданные в Чехословакию, покроют твой брак.
  А один запуск ракеты перекроет брак всего завода - вот то-то и оно, то-то и оно.
  Бракованные детали пойдут на переплавку - металлургам на радость.
  - Во как!
  - Да, Лёха, во как!
  Пьешь на производстве!
  Сачкуешь, работаешь спустя рукава...
  - План перевыполняю!
  План по браку перевыполняешь, трудовая кость!
  Все я прочитал в твоем взгляде затуманенном парами алкоголя.
  Возможно, что у тебя мысль перебежать к китайцам, на китайские заводы по пошиву верхней одежды и нижней обуви.
  В отчаянии я обдумывал ситуацию, когда все рабочие сбегут на Запад, Восток, Север и Юг, а в цехах воцарятся пауки, величиной с собак и крысы тигровые с зубами и клыками.
  Видел я в фильме огромную крысу и испугался, что она меня съест.
  Когда возникла мысль покончить с разгильдяйством, леностью, злоупотреблениями на производстве, я разволновался и почти не удивился, что обнаружил себя в женской раздевалке.
  И знаешь, что я увидел в женской душевой, Лёха?
  Увидел, пока меня не прогнали взашей, а Настюха так пендаля дала на прощание - не пожалела, что я ошибся адресом, а по причине плохого зрения мало что увидел, хотя и в очках, протертых до дыр.
  Смысла нет укорять рабочих, если они смотрят на мир моими глазами, без жестокости к своим товарищам, но с презрением к балеринам и чудовищным людям, которые с утра до вечера танцуют на улицах, а девушки у них в коротких юбках и без нижнего белья.
  Пусть лучше брак на производстве, чем пляски и песни бесовские.
  Ах, что это я о браке заговорил: брак - плохо, и ты, Лёха, работай без брака, а то премии лишим.
  - Без премии нельзя, Дмитрий Борисович! Зарплата с Гулькин нос, а премия - тоже маленькая, но звучит красиво.
  Если в бутылку нальют бурду и назовут её бормотухой или паленкой, то бурда в глотку не полезет.
  Но, если в бутылке та же бурда, а обзывают её наилучшим французским коньяком, то выпьем с радостью.
  Так и премия - маленькая, но эффект от неё, как от французского коньяка из стопки, которую подносит балерина в пуантах.
  - Балерина - хорошо, и французский коньяк - отлично, но не наши они, не наши! - Дмитрий Борисович пригладил волосинки на макушке, словно гладил себя за разумные речи. - Без премии, конечно, никого не оставим, иначе чудовищная боль истерзает моё сердце, и я перейду на позорное положение вши поднарной.
  Вши на заводе искоренены, но я часто думаю о них: бедненькие животные, беззащитные, словно редиска в урагане.
  Стукнешь вшу о станок - она и развалится, несчастненькая.
  Слезки невидимые капают из малюсеньких глазенок, сумасшедшие мысли бродят в голове вши, а она, как ни пиши - родная, потому что - заводская.
  Помню, как прислали нам на производство в Киров вшивую девку, только что после колонии, короткостриженую, но желанную до боли в мозжечке.
  Может быть, не так хороша девка, как я видел её - смотрю с высоты лет, но тогда для меня она - символ трудового счастья.
  Варвара - краса, короткая коса.
  На зоне их коротко стригли, а про косу я выдумал, потому что волосы у Варвары быстро росли.
  За что загремела на кичу по малолетке - не знаю, не спрашивали тогда, потому что - неприлично, как без ушей по Красной площади пройти.
  Сейчас отсидкой гордятся, а тогда - позор, вымазанное калом лицо.
  Подкатывал я к Варваре, робко подкатывал, помогал, напильники ей приносил самые лучшие, как в маникюрных кабинетах.
  Но чувствовал, и ясным солнышком меня озаряло, что Варвара долго на заводе не продержится, что с её тюремными замашками и великосветским воспитанием лучше в яслях или в школе, чем на заводе.
  Я задавался вопросом: если Варвара столь красивая и желанная, то почему не стала проституткой, или почему не зовёт меня в жены, потому что я - перспективный, и у меня комната своя в жилом доме, где с утра до вечера играет гармошка, как в филармонии.
  Лучше бы Варвара застрелила меня, или намотала мои волосы... нет, волосы у меня тоже короткие в те времена... намотала бы мой халат на деталь, и меня бы с чувствами разорвало, как в хлопушке на Новый Год.
  Конечно, я понимал, что Варвара, хотя и судимая, но стоит выше меня на социальной лестнице, потому что у неё сиськи и вагина, а у меня только - мошонка и красный нос.
  Но с исключительностью молодого бойца трудового фронта я боролся за внимание девушки, и вся моя жизнь, недоразвитость в смысле политической подготовки на том шаге меня поддерживали, как ты вчера поддерживал Серегу, чтобы он после смены не упал на холодные плиты.
  Я бы убил Варвару, если бы нашел в себе силы, но она перевыполняла план, и работала без брака, поэтому я не убил её, а подготавливал свой следующий шаг, величайший по разврату.
  Возле завода стояла забегаловка, шалман, рыгаловка - вроде бы негласная, нельзя в то время было по кабакам рабочему человеку шариться, не то, что сейчас.
  Но в то же время партия и правительство понимали, что лучше рабочий выпьет в заводском шалмане, чем пойдет на сторону - а на стороне и до измены Родине в пользу японцев недалеко.
  В шалмане я бы напоил Варвару портвейном три семерки, добавил бы пива, а затем бы сделал предложение руки и сердца - так Махмуд женится на гареме Султана, а затем поджигает гарем.
  О разврате я не думал, потому что - честный и неопытный в разврате, словно в школу не ходил и Филиппка Толстого не читал.
  Разврат проник в сердце Варвары еще в колонии, и я чувствовал его, представляя механические движения, но только после свадьбы - так папуас не касается козы в Лунные ночи.
  В намеченные день я набрался храбрости и после профсоюзного собрания пригласил Варвару в шалман под предлогом перекусить за мой счет картошкой с селедкой.
  Варвара пошла легко, словно ожидала от меня предложения - так под гипнозом инки идут на алтарь ацтеков.
  Я упустил инициативу, и Варвара сама командовала в шалмане, подливала себе и мне, пила лихо, с девичьими замашками, как комиссар Фурманов.
  Никакой любви ко мне, ни интереса, ни толчка души в мою сторону, словно я - электрический шкаф, а не молодой парень с мечтами и вознесениями под облака.
  Я страдал, да я тогда страдал, но не знал, потому что мало опыта общения с красивыми опытными девушками, не знал, что дальше делать, словно ударился головой о станину.
  От страха я пил одну за другой; Варвара не отставала, и казалось иногда, что она пьет сама с собой, в одиночестве, в тайге, где бродит её любовник - бурый медведь.
  В сказках часто медведи забирают к себе женщину, живут с ней, как муж с женой, и бабы не жалуются на мужа-медведя.
  Возможно, что и Варвара на зоне валила лес, а любил её сзади медведь.
  Но мои домыслы уплыли в водке, и я вырубился тогда, позорно напился, а у Варвары, как я потом понял - лишь легкое опьянение, равное трезвости водителя дальнобойщика.
  Через неделю после нашей встречи (а я рассчитывал, что через пару недель повторю заход к Варваре) она уехала в Москву на конгресс бывших заключённых, перевоспитавшихся на заводе.
  В Москве Варвара попала в балетное училище - тогда можно в любом возрасте, а сейчас только с трех лет, после пеленок сразу в балерины.
  Окончила училище и дальше - в Австралию на должность прима-балерины ихнего театра плясок и балета.
  Вот так судьба закручивает, Лёха!
  Варвара в Австралии сгинула без меня, живет, танцует, я с ней недавно по интернету переписывался, а - хули толку мне, с залысинами? - Дмитрий Борисович криво усмехнулся, высморкался в руку, вытер руку о кресло. - Не подумай, Лёха, что я жалею, что остался на заводе, а не двинул в танцоры вслед за Варварой.
  Не променяю свой завод даже на любовь!
  Ах, да! Зачем я тебя вызывал, Лёха?
  - О трудовой дисциплине, о пьянке на производстве говорил, Борисович, слова кидал бриллиантами.
  Укорял меня, говорил, что нельзя так, чтобы пил на производстве и брак гнал, как пургу.
  Да и сам я понимаю!
  - Что ты понимаешь, Лёха?
  Ничего ты не понимаешь, но кость свою держишь высоко.
  С Настюхой ты долго болтал у станка, когда она профсоюзные взносы собирала, как зерна пшеницы на спирт.
  Никто не работал, следили за вами, а Сергей Георгиевич аж живой в гробу перевернулся.
  Молодец ты, Лёха!
  Завод гордится тобой! - Дмитрий Борисович извлек из шкафчика ополовиненную бутылку водки "Праздничная", разлил по стаканам, как свою молодость разливал.
  Выпил первый, вытер губы рукавом, смотрел в окно, словно ждал, что в белых одеждах появится балерина Варвара.
  Лёха выпил, крякнул, тоже по-рабочему вытер губы рукавом:
  - Во как!
  
  
  В ЕДИНОМ РАБОЧЕМ СТРОЮ, ВО КАК
  
  На Первомайскую демонстрацию двинули дружно, словно в колхоз.
  Давно вышли из моды Первомайские демонстрации по стране, но рабочий класс держится за демонстрации, как за последнюю деталь.
  В едином рабочем строю вышагивали рабочие завода, интеллигенция; и лица интеллигентов не отличались от лиц уборщиков и рабочих - так картины Репина не отличаются от картин бурлаков на Волге.
  Приняли перед демонстрацией хорошо, и с собой взяли, потому что - холодно и по традиции.
  На первых маевках рабочие пили и гуляли, но разве это рабочие?
  Интеллигенты под рабочих косили, а потом всю власть захватили, как сапогами затоптали идею.
  Сейчас, наоборот - даже интеллигенты - рабочие, и не нужны им бабы заморские и балерины в пачках, а только подавай своё, черную кость.
  Серега, Колька, Митяй и Лёха шли рука под руку - чтобы не упали, и еще с ними - Настюха, а Елена присоединилась чуть позже.
  Сначала Елена думала примкнуть к интеллигентам, потому что сама - прослойка между интеллигенцией и рабочими, но затем решила, что с интеллигентами, хоть и весело, но не до упаду, и интеллигент по пьяни не схватит, не начнет приставать действиями, а пустит слюни и будет рассуждать о соловьях и розах.
  Серега, Колька и Митяй о розах не знают, но нальют и схватят, аж до глубины маточной продерет дрожь.
  Пошло, гадко, но необходимо и тянет, тянет, как затягивает на коленчатый вал.
  Серега перебрал, висел на руках, но мыслил четко, будто с профсоюзной трибуны зачитывал доклад о бедственном положении сталеинструментальщиков Новой Зеландии:
  - Да неужели это правда, что я свалился в выгребную яму, где опарыши и голодные крысы?
  У нас на заводе чистые туалеты заменили на выгребные ямы с дыркой в досках?
  Стыд и позор родному Отечеству, потерявшему чистоту духа!
  Неужели мы впали в порок, и я не выпью чистого белого на брудершафт с Настюхой!
  Настюха! Ты где, певица наша канареечная!
  - Здеся я, рядом! - Настюха без насмешки, даже с любовью смотрела на пустые озера глаз Сереги - так вампир таращит красные буркалы на привидение. - Туалеты у нас на заводе - прежние, Серёга, а воняет от тебя, как от кошки.
  Ты нечаянно сделал в штаны, но застирал самостоятельно, дружок.
  Честь тебе и хвала, потому что ты мужик хозяйственный: сам обгадился, сам и обмылся, как в крематории. - Настюха подмигнула Серёге, и нет в её словах неправды и литературной иронии, потому что от чистого сердца говорила; не жалела Серегу - а что его жалеть, когда ему хорошо!
  - Крематорий! Мыло! - отозвался Андрей Иванович из планового отдела - корабль на корабле. Андрея Ивановича также, как и Серегу, поддерживали под руки друзья, но друзья-плановики. - Преемственность классовых корней, перетекание из пустого в более пустое, но тара - золотая.
  Не может того быть, чтобы китайцы купили наш завод с душевыми и столовой, где котлеты из хлеба вкуснее, чем из мяса.
  Если я до сих пор еще не сошел с ума, то только благодаря производственному плану: он для меня - и папа, и мама в юбке.
  Разве в здравом рассудке тот, кто пьет водку не по плану?
  А, если женщину любит не по плану - разве это порядок геометрический, мать его итить!
  И, если я упаду в гроб живой, а крышка надо мной хлопнет, и гвоздь сам по себе забьется, то - тоже по плану.
  Мы поем, пляшем, руками машем, а в уши дует из разбитого окна, - всё по плану!
  Пил я с приличной женщиной на брудершафт, и по плану думал, что она пойдет со мной в постель.
  Женщина в кабаке, знаете, что оказалось под юбкой?
  Ладно бы - подсадка, которая разводит клиентов на деньги - откуда у меня деньги, я с собой в кабак больше тысячи рублей не беру, потому что знаю - сколько взял, столько в кабаке и оставлю, либо - клофелинщица, но я клофелинщиц не интересую, по той же малооплачиваемой причине.
  Без денег разрешила под юбку руку засунуть; ладно бы я поклялся интересной фразой взять её в жены, то она бы в мыслях себя вознесла до первой леди в гареме, и не убила бы меня ради другого молодого любовника в отравленной рубашке, но без моих заверений и клятв разрешила.
  Я поднял восстание, обрадовался, прозвучал, как фраза дьявола, который любит, чтобы нарушали план, чтобы война помешала производственному процессу.
  Рука под юбку скользнула, а там, разумеется, что нет нижнего белья: порядочные женщины в кабак нижнее белье не надевают - так смелый полицейский не натягивает бронежилет, когда ложится спать с женой.
  Под юбкой у приличной женщины - мужские причиндалы, как у осла.
  Время, веянья, мода, но причиндалы зачем?
  Я потом свою руку драил, как Сидорову козу, как ржавое ружье.
  Пью тоже по причине нервного расстройства, а не по празднику!
  Слава труду!
  Мир! Труд! Май!
  - Мир! Труд! Май! - Лёха подхватил громко, вытащил фляжку, отхлебнул и пустил по кругу, словно трубку Мира Чингачгука.
  - Мир! Труд! Май! - заводчане громыхали: и нет санкций против России, нет войны на Украине, нет ненависти к россиянам от всех наций с бледными лицами, пусть даже бледные лица черного цвета.
  Рабочий класс широко шагает, глубоко пашет, пока не упадет!
  Вдруг, Лёха почувствовал сильнейший рывок - так захватывает наживку пудовый сом и тянет, тянет в омут.
  Лёху вырвало из рядов трудящихся, потащило в хилый лесок, словно волосы на голове старого зека.
  Настюха вела Лёху, не отпускала, держала крепко за руку, словно она - змеелов, а Лёха - змея.
  Они зашли за широкий тополь, Настюха почти швырнула Лёху к дереву, прижала и крепко-крепко целовала его в губы со страстью молодой кобылицы.
  Лёха сначала стеснялся, но не от неопытности стеснялся, а потому, что не ожидал, что Настюха, которая грезила о карьере певицы международного масштаба и не давала поводов для ухаживания, сейчас сама налезала, как стружка с детали падает на станину.
  Девушка оторвалась, но Лёху держала не губами, а руками, боялась, что он убежит под грохот Праздничных барабанов.
  - Не пугайся, Лёха! Лови миг удачи!
  Я просто так тебя захотела, мелькнуло - и взяла напрокат, как катер на подводных крыльях.
  Постоим, выпьем, пообжимаемся - какой же праздник рабочий без этого? - и своих догоним, снова в строй.
  Я себя на тебе не погублю, потому что у меня впереди звездная дорога эстрадной певицы, а ты останешься на заводе, оттого, что воли в тебе нет.
  Воли нет, а сила мужская в избытке, словно ты не рабочий, а - электрошкаф. - Затем Настюха внимательно посмотрела в глаза Лёхи, положила правую руку его себе на левую грудь, а левую руку - на правую ягодицу.
  Лёха перевел взгляд на грудь Настюхи, дико вскрикнул от радости - миг, но зачем думать о завтрашнем дне, если, может быть, завтра халат намотает, а сегодня - праздник и будущая эстрадная певица жаром пылает.
  С увлечением Лёха набросился на Настюху, мял её, пробовал на зуб, всасывал - так молодой теленок скачет по весеннему клеверу.
  Настюха дарила жар своего тела жар-птицы, но говорила, говорила, потому что - женщина:
  - Утром я пела, я всегда пою по утрам и вечерам, но без сырых яиц пою.
  Врут, будто сырые яйца влияют на голос положительно.
  На желудок сырые яйца влияют отрицательно, сальмонелла их побери.
  Присела на диванчик - дай думаю, пропущу рюмашку перед работой, а потом сама же себя по рукам - хлоп: нельзя - я певица и рабочая девушка, как резиновая Зина.
  Рюмка потянет за собой другую рюмку, а потом - и карьера певицы - поминай, как звали кладбищенской сторожихой.
  Сидела, размышляла, собиралась с мыслями, при этом чувствовала, что поражена в сердце печалью, но нет объяснения удивительной печали - так утка никогда не объяснит кабану почем фунт лиха.
  Ложь мне от меня же, но во спасение лжи и меня.
  Тут мне на ногу утюг свалился со стола, холодный утюг и непонятно по какой причине упал, словно перезревшая груша.
  Если бы я жила в Африке, то сказала бы - перезревший банан.
  Утюг меня привел в чувства, и я вспомнила: сегодня Праздник, нет работы! Огого!
  Можно и по маленькой, а потом - на демонстрацию!
  Все выветрится, улетит через феромоны.
  Для себя живем!
  Иыых!
  Подайте мне вороных!
  Разгони, Лёха, мою кровь!
  Пусти на волю душу, потому что опасность неминуемая боится рабочего класса!
  Наливай Лёха, по полной!
  Мы не в Турции!
  Тискай же меня, Лёха, тискай! - Настюха закинула голову и захохотала так звонко, что белки полетели с дубов и тополей.
  
  Через двадцать минут Лёха и Настюха догнали товарищей, встали в, уже поредевший и падающий, строй - так кулик возвращается на родное осушенное болото.
  Митяй сидел на земле и радостно улыбался Солнцу!
  Серега спал, Елена что-то со стаканом в руке доказывала краснолицему, как закоротнувший гвоздь, Коляну.
  Елена быстро налила и протянула стакан Настюхе, а Колян подал Лёхе бутылку - пей из горла, как гусь.
  Праздник окутал трудящихся, и стало на душе Лёхи легко, воздушно, словно не праздничные шары в небе летели в стратосферу, а он, Лёха, со станком поднимался в Рай для рабочих.
  Лёха выпил, посмотрел на Настюху и широко, по-рабочему улыбнулся:
  - Во как!
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  НА АВТОБУСНОЙ ОСТАНОВКЕ, ВО КАК
  
  Лёха ждал двести восьмой автобус, пришел по рас-писания к шести сорока пяти, а автобуса нет - так банщик по расписанию намыливает клиенток.
  В шесть сорок пять Лёха успевает к началу смены на заводе, своей смены, даже с гаком время остается, как у балерины перед выступлением.
  По телевизору Лёха видел, как балерины готовятся к выступлению: натягивают чулки, пудрят носы, подводят глаза, особенное внимание уделяют глазам и бровям, по-тому что сисек и писек у балерин нет, ну, может быть, письки и есть, где-то спрятаны под панталонами, а сисек - точно нет, только грудные мышцы, как у пловцов.
  "Балерины малюют лицо, рисуют его: брови, глаза, тонкие губы, и губы у балерин под стать отсутствующим сиськам, словно природа всё стерла с лица нарочно, а ба-лерина компенсирует пустоту лица, будто угольщица, или Донбасский рабочий.
  Рабочий уголь добывает, а балерина пляшет для него - врут все газеты и телевидение, потому что балерина пляшет ради себя и денег, для богатых клиентов и знатных женихов пляшет, а с рабочих еще и деньги берет за пляски.
  Встала бы на место рабочего у токарно-фрезерного станка, или в шахту в бадье её опустили бы, как Василису Прекрасную в колодец Тахура, вот там бы и сплясала.
  Когда Сталин всех сажал, то, наверняка, и балерин в лагеря ссылал до кучи - любил товарищ Сталин балерин, но неугодных или надоевших ссылал - так вышвыривают паршивую кошку во двор.
  За что вышвыривал балерин на мороз в лагеря, к го-лодным собакам и татуированным вертухаям?
  За надоевшие танцы с подниманием ноги выше голо-вы?
  За грубость и нечуткость в постели?
  За политические интриги с американскими и английскими шпионами в клетчатых штанах?
  Что делала худая балерина на Севере, на лесоповале, где лес ногами валят?
  Танцевала? Вот тебе и танцы в бараке около параши, особенно, когда без сисек.
  Пусть танцуют, лишь бы мои деньги не брали, а так еще за свои выступления требуют денег, словно поднима-ние ноги для Родины дороже, чем резьба на прутке.
  Я на автобусной остановке сейчас мерзну, а балери-на, возможно, мимо меня на официальной машине Боль-шого Театра от любовника едет и поет в автомобиле, гото-вится к киноконцертной деятельности.
  Балерины от своих любовников получают БМВ, по-тому что БМВ официально признана машиной балерин Большого Театра, а балероны на кутасе скачут у любовни-ков - ХА-ХА-ХА-ХА!
  Автобус в шесть сорок пять не пришел, зараза, наверно, балерин развозит по странам Африки и Азии.
  Если в шесть пятьдесят семь не подойдет, то мне уже в напряг время, на проходной побегу, иначе опоздаю, как на поезд.
  Не велика беда, но, если встал вовремя, то из-за бале-ринского автобуса опаздывать - неправильно и обидно, словно я шел на свадьбу, а мне балерина дорогу перебежа-ла в коротких панталонах и затем вылила на голову ушат с помоями из столовой Большого Театра.
  В фильмах показывают, как из ведра помои вылива-ют на голову - а каково, это на самом деле? Неприятно? Больно?
  Во всем балерины виноваты - деньги требуют, за мои деньги по любовникам катаются, а в автопарке не хватает бензина, в стране нет нефти, и всё из-за балерин, потому что: сцену им подогрей, одежду новую подари, ботинки танцевальные сшей, румяна и белила для макияжа предоставь бесплатно, ресторан для их удовлетворения открой, бесплатную медицинскую помощь дай-дай.
  Тьфу! Безобразие, и из-за этого безобразия я без ку-рева, потому что вчера не купил, а сегодня последнюю в туалете скурил, будто три года голодал на Сахалине.
  Я вам не обезьяна на веревочке, чтобы без курева ждал автобуса, который по расписанию не ходит - подлец его шофер в рваном ватнике, похожем на шкуру змеи.
  Балерины корчатся на сцене в костюме лебедя, а в цирке циркачки змеей шелестят.
  Курят, пьют, здоровье не берегут, поэтому на арене или на сцене тяжело дышат, а по вечерам и по утрам - клизма.
  Клизма для балерин и циркачек - обязательна, пото-му что выкидывает лишние килограммы: вечером - перед рестораном клизма освобождает место в желудке, а утром - вымывает ночной пир - так соловей прочищает глотку песней.
  Почему я плохо думаю о деятельности балерин, буд-то они враги рабочему человеку, враги без татуировок, на БМВ?
  Может быть, балерины даны нам для равновесия, для компенсации токарно-фрезерного дела?
  Сейчас я думал о балеринах, ругал их за тунеядство, за безалаберность, за неправильный образ жизни, ругал, поэтому не замечал холода и табачного голодания.
  Балерины отвлекли меня, спасли миллиарды нервных клеток, которые восстанавливаются спиртом - так богач Рокфеллер восстанавливает богатства за счет негров Алабамы.
  Но где же балерины и остальные труженики большо-го города с канализацией, по объему превышающей тече-ние реки Волга.
  В Астрахани Волга, и в Москве - Волга, но канализационная Волга из дерьма, рвоты и мочи.
  Над всем: над Волгой, над канализацией Москвы с дигерами кружат балерины в белых тапочках, белых пла-тьях и в панталонах, что так невыгодно обтягивают ма-ленькие крепкие ноги.
  Артист Райкин потешался над рабочим человеком, иронизировал, будто я, слесарь, не понимаю иронии, гово-рил со сцены, что балерину надо привязать ногой к дина-мо-машине, пусть ногой крутит электричество стране.
  Что плохого в том, если балерина с пользой прокру-тится, а не в постели американского владельца супермар-кета.
  В постели балерина тоже пользу России приносит, снимает с богатого деньги, и пускает их в оборот нашей страны - крутит динамо-машину, а из неё не электриче-ство, а доллары летят.
  Хороший народ балерины, но не по моим деньгам и не возьмет балерина от меня сигаретку, потому что я Яву курю, а она - длинные сигариллы, как член у гориллы, то-же коричневый и с красным на конце.
  Тьфу, гадость, слышали бы мужики мои мысли о го-риллах, опустили бы меня у станка, как бабу в прорубь бы бросили без трусов.
  Рабочая честь, порядок... - Лёха, пригляделся, щелк-нул пальцами от радости: - О! Бычок, чинарик, окурок, по-чти целый, словно песня о пионерских кострах.
  Костры горели, пионеры у костров пели, а потом че-рез костры прыгали белорусские парубки и дивчины, лю-бовь у костра делали.
  Семь ноль три, и второй по расписанию двести вось-мой не пошел, будто в берлогу упал.
  На дороге сибирские медведи на радость цыганам с балалайками и американцам вырыли берлоги, и в берлоги падают мои двести восьмые автобусы, а легковые автомо-били богачей объезжают берлогу по могилам Перовского кладбища.
  Упал в берлогу - сломал ногу.
  Почему народ к остановке не подходит, с одной сто-роны - мне привольно, чем со старухами толкаться и ню-хать их после утренней ихней каши, похожей на блевотину пацана.
  Почему старухи завтракают кашей с творогом, слов-но поджигают в себе склад с бочками с сероводородом?
  Животы у старух пучит, бабки изливают кашу на со-седей по автобусу и по автобусной остановке, словно хо-дили в школу, затем в институты и техникумы, затем - в Собес только для каши и упреков.
  Очень нехорошие дела творятся в желудках старух после творога и каши - гуманитарной помощи пенсионе-рам.
  Собак лучше бы кушали и кошек, чем каши и сигаре-ты.
  Сигареты едят и мочу свою пьют с лицом на Восток - якобы жеваный табак и моча помогают при запорах, все равно, что птица чайка поможет "Титанику".
  Нет народа - мне проще, никто не осудит, что я под-нял окурок, как опустился на дно городской канализации, - Лёха присел, быстро схватил окурок, вытер его о штани-ну, внимательно осмотрел фильтр: - "Ротманс", баба ку-рила, по помаде на фильтре вижу, как Шерлок Холмс чи-тал по следам биографию своей матери.
  Курить - здоровью вредить!
  Молодая, или старая баба курила, словно в себя запал вставила?
  Наверно, молодая, потому что старые берегут себя - так старая кляча не потянет воз с картошкой.
  Не подцеплю ли с окурка дурную женскую заразу: СПИД, сифилис, триппер, молочницу?
  Мужчины молочницей болеют, как звери? - на вся-кий случай Лёха опалил кончик фильтра огнем зажигалки - по давнему детскому поверью убивал микробов, сифи-лис, триппер, СПИД и молочницу. Когда кончик фильтра почернел, словно негр в Донецкой угольной шахте, Лёха вставил его в рот, закурил, с удовольствием затянулся - так перед смертью старый зэк пьёт чифирь. - Халява! Бес-платно курю и ни у кого не клянчил сигаретку, а бомжи и малолетки попрошайничают, потому что нет в них нашей, Социалистической, смекалки.
  Окурок - знатный, баба перед автобусом выкинула закурила, а тут автобус выскочил, как рояль из кустов.
  Баба не пожадничал, не затушила окурок пальцами, а смело щелчком отшвырнула, словно свою Судьбу откину-ла на нары.
  Богатая баба, кто знает - может быть, - балерина из Большого Театра.
  Вчера закружило её, пошла в кабак с деньжистым иностранцем с прыщами на ягодицах, а в кабаке иностра-нец признался, что он - импотент, или - голубой, а бале-рину снял ради интереса - так папуас гадает на внутренно-стях слона.
  Отужинали, а балерина потребовала продолжение банкета, потому что не имеет права уйти из ресторана раньше времени - подружки засмеют, скажут - "Не заин-тересовала ты мужичка, значит - бесперспективная, как консервная банка из-под горошка!"
  Во как!
  Хахаль ейный ушел баю-баюшки, а балерина сняла себе официанта, за свои деньги сняла и поехала к нему на хату в общежитие метростроя на "Выхино", будь оно во-век благословенно, как сказал Есенин.
  Есенина убили, а его похвала "Выхино" помогла ба-лерине выйти из щекотливой ситуации - так опытный ма-стер вместо нового резца ставит старый.
  Утром балерина обнаружила себя в тухлой постели, в нищей съемной квартире, вот и рванула на автобусную остановку, словно за ней бежали все продюссеры Мира с Нобелевскими лауреатами.
  На остановке - либо автобус подошел, либо тачку поймала - балерины - богатые - об окурке не подумала, вышвырнула с гневом, как бывшего ухажера, и - ту-ту на полусогнутых ногах враскаряку в Большой театр на репе-тицию.
  Во как!"
  Лёха докурил чинарик до фильтра, сидел долго, ждал автобуса, а автобус не пришел, словно ему прокололи ши-ны рэкетиры из Казани.
  
  
  В КУРИЛКЕ, ВО КАК
  
  В рабочий полдень Лёха зашел в курилку, пожал ру-ку товарищам, кого не видел, бросил пару шуток стандарт-ных, получил в ответ дюжину еще более стандартных, вы-бил из пачки сигарету "Ява", прикурил от зажигалки Михи и присел на обшарпанный стул, словно в театре.
  На старом диване сидели: Миха, Колян и Ванёк, а ря-дом с ними - баба, новенькая, но уже потрепанная жизнью, как иномарка в хорошем состоянии гаражного хранения.
  Баба курила приму, хохотала шуткам мужиков, раз-махивала руками, вела себя свободно, словно только что получила должность генерального директора завода.
  - Настюха у нас, новенькая, учетчица-налетчица. Только срок отмотала, и сразу - на завод, в трудовую ис-правительную команду. - Миха затушил сигаретку о по-дошву, аккуратно вставил за ухо - на следующий перекур: - Мы пойдем по маленькой трахнем, Лёха, - Миха под-мигнул Лёхе, и все в курилке понимающе засмеялись - так смеется после получки бухгалтер завода Антон Семенович.
  - Я сегодня не пью, разве, что после смены-измены, - Лёха предупредил следующий вопрос Михи - пойдет ли Лёха с ними по маленькой чарочке водки или вина - так ходят на реку гуси в надежде, что поймают карася. - Таб-летки принимаю от кашля, аллергенные, от них задница чешется и на лобке сыпь, как у сифилитика.
  Если не пью - то ни сыпи, ни чесотки, а как выпью - так жуть, будто Белоснежка и семь гномов у меня оруду-ют.
  - Я тоже сегодня не пью, - Настюха ответила, хотя её и не спрашивали, словно большой грудью на танк шла. - Голос у меня; в певицы пойду, а от водки голос садится, как вошь на длинный волос.
  - А от курева не садится голос у баб? - Лёха уди-вился, достал из кармана складной стаканчик, дунул в него - так саксофонист прочищает саксофон перед игрой на похоронах.
  - Чё? А это? Ерунда на постном масле! - Настюха махнула рукой, словно прогоняла вопрос-моль.
  - Во как! - Лёха с благодушием курил, следил за разговором, стряхивал пепел в плевательницу, словно уби-рал черный Магнитогорский снег.
  - Тогда всё путём! Лады! - Колян первый вышел из курилки, а Лёха подумал: "Пили бы здесь, как в столовой.
  Куда пошли? Зачем пошли?"
  - Фифти-фифти! Пуки-пуки, - Ванёк засмеялся и с Михой ушли, словно на разведку в немецко-германские поля.
  Лёха и Настюха остались вдвоем, словно на смотри-нах: ладная баба, лет тридцати с небольшим, грудастая, стройная, наверно от голода в тюрьме, с короткой стриж-кой и нахальным взглядом терьера.
  - Сидела, значит? - Лёха закинул ногу за ногу, пус-кал кольца, следил, как кольцо прошло в кольцо - высший пилотаж.
  - Ага! За пьяную драку! - Настюха не робела, отве-чала ровно, но не как на допросе, а, словно в ресторан за-шла по случаю получки.
  - Во как! - Лёха прикурил от папироски следую-щую, но Настюхе не предложил: захочет баба - сама по-просит закурить, или она только свои смолит, как паровоз братьев Черепановых.
  Настюха докурила, выбросила чинарик, но не уходи-ла из курилки - привольно ей здесь, не то, что в тюремном бараке, похожем на просроченную колбасу.
  Распирало девушку, разговора хотела, потому что разговор новый, вольный, словно ветер в Караганде.
  - Ко мне вертухай на киче клеился, немолодой, но и не старый, пень-пнем! - Настюха смотрела на левое плечо Лёхи, будто черта на нём искала. Голос у девушки моло-дой, но с хрипотцой, что так модно в ресторанах Праги: - Я ему не дала - нафига мне он сдался, с коростой под но-сом и деревенскими манерами старого петуха.
  Я артисткой стану, знаменитой, звездой, а вертухай - кто, он, вша поднарная?
  Обезьяна он - нищая без перспектив, без продюсер-ского таланта, без связей в столице, где каждый шаг от-слеживается видеокамерами и шпионами грузинских бар-сеточников.
  Вертухай бесплатно бабу захотел, денег ему жаль на бухло и на кабак, а тут - женщины под боком, в ватниках и сапогах, словно мы не бабы, а - кони, ну, которые в сапогах кони.
  Если бы мне кум своё покровительство предложил, старый импотент, то куму я бы не отказала, под кума бы легла, потому что у него и связи, и положение, и карцеры с холодными стенами.
  Свою бабу, жену, кум в карцер не бросит, и лохмачам не отдаст на растерзание, а чужую бабу - нате, пожалуйста, наше вам с кисточкой, папуас.
  Интересный мужчина кум, а вертухай - чмо поганое, даже ухаживать не научился, сразу в койку баб тянет, словно на рыбалку вышел.
  Я ему отвечаю отказом, но лицо глиной и сажей не намазывала - так намазывали белорусские девки перед приходом немцев, боялись, что немцы снасильничают.
  "Петя, Петенька, ты наш, - я на всякий случай верту-хая потрепала по подбородку - вдруг, выстрелит в меня из ревности, - Ты, разумеется, всех баб на зоне своими счита-ешь - так цыплят считают на птицефабрике.
  Впрочем, на пику я не лезу, а ты не знаешь всей сущ-ность моего дела, словно три года в школу ходил, а потом гусей пас.
  Я не виню тебя в умышленном насилии над лично-стью, и никогда не обвиню, но мне не по понятиям под те-бя ложиться - так Королева не ляжет с конюхом.
  После тюрьмы я стану певицей; завод - взлётная площадка для певиц, потому что после смены - кабак, а в кабаке богатые дядьки-покровители, всем девушкам день-ги дают на раскрутку голоса.
  Я - звезда эстрады: цветы, поклонники, Максим Галкин, "Мерседес" эска правительственного класса - в нем премьер-министр ездит, как на дородном жеребце.
  Я на сцене, а тут приходит мне малява с предъявой, или просто - дурное письмо, что я на зоне с вертухаем спала, с нищим, дурным, бесперспективным, как пересох-шая река в Ашхабаде.
  Мои акции на эстраде сразу упадут, как падает у им-потента.
  Вольно, если я сама на себя тебя напустила, и не в обиде, как обиженный петух.
  Например, выпила водки, запила чифирем и легла под тебя по недоразумению, в недосмотре - так делопро-изводитель обвиняет себя в нерасторопности и неумении перекладывать бумаги с одного конца стола на другой.
  По своей воле - не вышло бы между нами распри, черная кошка не пробежала бы и даже без ссоры, во вза-имном согласии, без оскорблений и уязвленного самолю-бия молодой перспективной певицы, что не носит нижнего белья.
  Я, может быть, и внимания не обратила на твои дур-ные манеры, но как подумаю о будущем на эстраде, так у меня матка ниже колена опускается, словно я гирю в себя засунула.
  Мнительность и моя неправда здесь ни при чем, хотя ты в досаде, оскорбленный моими грубостями и отказом, не упустил бы случая и начал бы надо мной дело по стро-ганию бревна.
  Все это покажется посторонним бабам в бараке не совсем благородным - так кошка ощипывает курицу.
  От меня ты подцепил бы дурную болезнь, хотя я прошла медосмотр, но на зоне, когда девушка спит с дру-гой девушкой - всякие микробы между нами пробегают на зеленый свет.
  Без оправданий, без гнева и раздраженного самолю-бия, то есть - типа, мы все благородные, в Монте-Карло пальцы веером под юбки графиням и Принцессам засовы-ваем, но есть же в твоей душе тупого непроглядного кре-стьянина естественное брюквенное начало, человеческое, а слухи о том, что ты козу эбал, и дочь козы эбал - кто в это поверит, если не пойдет по этому потешному поводу реклама в газетах и на телевидении?
  Главное в жизни, Петя: что я сделаю после кичи, и как ты пойдешь по жизни до пенсии, где тебя встретит смерть с косой.
  Я бы приняла от тебя деньги за секс, но ты не дашь, а я тебе подарю микроба.
  Прибавим к нашему положению щекотливое поло-жение, когда в бараке обнаружили стойбище вшей, так ты швырнешь меня на пол и затопчешь сапогами на три раз-мера больше положенного".
  Я сказала всё это вертухаю, и он от меня отстал - так отлетает березовый лист с ягодицы банщика деда Махму-да. - Настюха многозначительно посмотрела в глаза Лёхи, подмигнула ему, словно продавала яблоки и замолчала.
  Лёха тоже молчал, курил, думал, смотрел в глаза Настюхи, искал в них Правду.
  Он докурил, поднялся со стула (стул неподобающе скрипнул, издал дурной звук).
  Лёха потянулся, зевнул:
  - Во как!
  
  
  НАПИЛЬНИК, ВО КАК
  
  С утра в голове плясали балерины, бегали коты по сухому тростнику, а во рту - туалет и балеринам и котам.
  Лёха с трудом держался на ногах после вчерашнего, переживал в очередной раз, что губит здоровье, ругал себя, обещал, что теперь - только в меру алкоголь и сигареты, похожие по яду на гадюк.
  За переживаниями Лёха уронил напильник на холод-ный бетон заводского пола - так девушка роняет честь до свадьбы.
  - Во как! - Лёха смотрел на напильник, но не под-нимал его - тяжело в голове, на душе и во всех членах, словно мумию ночью делал сам из себя.
  Мимо проходил Степаныч с ведром в левой руке и щеткой-сметкой в правой - регулировщик движения на производстве:
  - Тяжело, Лёха?
  - Ага! - Лёха наклонился к станине, опирался, слов-но любимую девушку вытащил из болота.
  "Почему Степаныч не поднял мой напильник, - разве это трудно, когда коллега коллеге помогает на заводе - так моравские братья помогали друг другу, и младогегельянцы помогали, не знаю кто они, но слово смешное, как и Копенгаген.
  Если бы мимо проходил могильщик с Востряковско-го или Островецкого кладбища, то могильщик поднял бы мой напильник, потому что могильщики знают цену вещам и людям - на произвол судьбы не бросят ни напильник, ни человека в гробу.
  Спортсмен прыгун с шестом тоже поднял бы напиль-ник и сунул мне в руки, потому что спортсмены - бедовые ребята, особенно - с шестом; привыкли к шесту, каждый раз его поднимают, оттого и напильник подняли бы.
  Балерина, вот балерина - другой человек, не подняла бы мне напильник, потому что балерины - гордые, как чайки, им, балеринам, только деньги подавай и зеленые БМВ,
  Почему зеленые, словно трава в Белоруссии?
  Потому что балерины, по определению, сами зеле-ные, неопытные в жизни.
  Балерина по глупости подумала бы, что я нарочно швырнул напильник на пол, чтобы она подняла, а юбка на ней задралась бы, и я на панталоны якобы посмотрел.
  Не нужны мне панталоны балерины, ничего они не стоят для рабочего человека, потому что рабочему челове-ку нужны рыбалка, грибы, отдых в рабочий полдень, рука товарища, а не панталоны балерины.
  Балерины, они - врушки, словно три года проходили азбуку в первом классе Новгородской школы искусств.
  Балерина меня обвинит, если я попрошу, чтобы напильник подняла и вложила мне в руки, словно грамоту берестяную Царь вручает гонцу.
  Балерина скажет, что, пока она поднимает напиль-ник, я сбегаю в раздевалку, или в машину балерины, и украду её деньги - так подумает балерина, потому что со-весть потеряла в балетном училище, где нетрудовой пот.
  Хиханьки им да хаханьки, а работа стоит, и пусть ба-лерина будет уверена в совершенном моём почтении к напильнику, но не к ней, оттого, что она меня полагает че-ловеком нечестным, из-за того, что в ресторан "Максим" не приглашу, но деньги её украду.
  Балерина думает, что украду, а я не украду, потому что, если от станка отойду, то упаду, как Геракл, который потерял связь с матерью Землей.
  Дурное подумает обо мне балерина, потому что я - рабочий человек с ржавыми мозолями на руках, а, если бы я управлял банком, или продавал бы свои пароходы, то ба-лерина не оболгала бы меня из-за напильника, оттого, что полагает богачей честными людьми, словно у каждого бо-гача в штанах докторская колбаса.
  Сейчас найду балерину и объявлю ей в рабочий пол-день, что её мысли о том, что я украду деньги - необосно-ванны, и пусть она со своим иском катится в колхоз, там балерину обоснуют по первое и тридцать первое число.
  Благородные они, в белых тапочках, меня обвиняют в воровстве, а сами по карманам богачей шарят, когда богач шампанское пьет в ватерклозете на своей яхте. - Лёха снова посмотрел на напильник на полу, скукоженный, словно его убили в доменной печи. - Где балерины в тапочках и юбках выше ягодиц?
  Вот то-то и оно, то-то и оно!
  Не приехали к нам балерины, не дают бесплатные концерты, не поднимают напильники, потому что - гор-дые, по Государственным Думам заседают с пивом и пля-шут голые на столах в думских кулуарах и столовых.
  Кулуар - надо же придумали: будуар, кулуар, это для балерин только, а для нас - раздевалка и курилка, где Настюха рассказывает о вертухаях и шконках со вшами.
  Что же со мной жизнь сделала, если балерина для меня напильник не поднимет, потому что к нам на завод не приедет в розовом БМВ?
  Пойду и объявлю директору завода и главному бух-галтеру, что незаконно, когда в рабочий полдень балерины к нам не едут, словно мы их заколдовали в избушке Бабы Яги.
  У балерин тоже рабочий полдень: они к нам, а мы к ним в театр на сцену с напильниками, потому что - рекви-зит.
  Но не у всех напильники, я, например, свой не возь-му, потому что он упал, свалился незаконно, и никто его не поднимает, потому что напильник мой.
  Не заслужил я несправедливости, потому что всегда осмотрителен и у балерин по гримеркам не крал, оттого, что не знаю, что у них драгоценное, а что - безделушки, пшик, реквизит.
  Положительно не обворовал бы балерину, потому что все богатства принадлежат народу: зачем бы я у себя крал, когда всё моё, даже напильник, что обиделся на меня, а я у него не попрошу прощения, потому что он - неодушевленный".
   Лёха перевел взгляд с патрона на напильник, долго смотрел, и напильник расплылся в прыгающем зрении, па-дал далеко в детство, когда Лёха, еще молодой, неопыт-ный, потому что - пацан, затачивал напильник на бордюр-ном камне.
  Старший товарищ Пудила - кличка у него - Пуд, но звали его - Пудила, вернулся из тюрьмы, отмотал срок, много пил и также много поучал всех, словно ходил в тюрьму не за наколками, а за мудростью Чингисхана.
  Пудила рассказывал, что порядочные люди в тюрьме изготавливают заточки - затачивают напильники до острого края.
  Заточка легко входит в лёгкие, как штык-нож от Ка-лаша.
  С заточками связаны почти все легенды тюремной жизни - так старик на старости лет вспоминает, что не по-любил быка, когда имел возможность и желание.
  Пудила учил, что напильник затачивают на камнях - долго затачивают, хоть год, хоть - два: в тюрьме времени хватает, как на часовом заводе.
  Чем дольше зэк работает над заточкой, тем больше души в неё вкладывает, а душа в заточку - обязательный компонент, без которого заточка не войдет в горло врага.
  Лёха послушал Пудилу, потому что Пудила - стар-ший товарищ, и затачивал на бордюрном камне заточку - два дня затачивал, будто подрядился на уборку картофеля в совхоз.
  Заточка рушила камень, портила бордюр, но душа Лёхи в неё не переходила, слишком тяжелая сталь, зака-ленная, Советская - врагу бы в лоб эту заточку, а не в ру-кав товарищу.
  Лёха плюнул на труд, выкинул напильник, отрекся от заточки - так Царь отрекается от Царицы с бородавкой на носу.
  Пудила журил Лёху, ставил ему на вид, говорил, что не по понятиям Лёха отрекся от заточки, неудовлетвори-тельно себя ведет.
  Лёха слушал Пудилу, верил в его искренность, смот-рел на дырки в его ботинках и отвечал, что ещё не все ре-шено, что у пацанов не только один путь- к заточкам, но ещё и интересы в высших сферах - девушки, а, если при-знаться открыто и публично, без хитростей, то девушки дороже заточки, потому что без заточки зэк - просто чело-век, а без девушки зэк вызывает подозрение, словно его опустили в корзине в парашу.
  Пудила не соглашался с Лёхой, но пацаны вскладчи-ну купили Пудиле водки, а себе - пиво, что равнозначно подписанию мирного договора безо всяких европейских хитростей и азиатских оговорок на погоду и нашествие колорадского жука.
  Когда выпили, то обратили внимание на Женьку Красовскую: она уже долго стояла молча, держала в руках бидончик с квасом - доступная и недоступная девушка.
  Пудила, как увидел Женьку, так вздрогнул от негодования, обвинил её, что она подслушивает и не по теме на одной хате с пацанами, хотя хата - лужайка перед домом.
  Женька от наглого обвинения и поведения Пудилы потухла, словно он плеснул в лицо серной кислотой.
  Девушка пожевала нижнюю губу и ответила Пудиле с той нежностью в голосе, с которой оскорблённая честь требует справедливости в Гаагском суде:
  - Гм! Ты слишком много выпил, Пудила, но не предложил даме, а я бы взамен угостила вас квасом.
  К твоему оскорблению присоединяется и высокий стиль, грубая манера, с которой ты не рассмотрел меня це-ликом, не увидел во мне девушку, вероятно, давал друзьям возможность понять, что заточка для тебя дороже жизни, а это - фамильярность, и она не ответит на все вопросы, которые перед тобой поставит жизнь.
  Я до ненависти не люблю тех парней, которые меня не любят, и все силы отдаю на то, чтобы победила нена-висть, пусть даже, через любовь в стогу сена.
  Не воображай, Пудила, что ты сейчас меня про-учишь, потому что я - девушка, и у меня нет мошонки между ног.
  Зато у меня две собаки, волкодавы, и они ждут дома, в будке моего сигнала - Фас!
  Впрочем, в детской комнате милиции тебе многое посоветуют, что отчасти решит твои нигерийские, потому что не заметил, что у меня душа белая, проблемы.
  Женька Красовская пошла, но по-девичьи не могла уйти просто так, без последнего слова, а последнее слова девушки не всегда - слово, а, иногда - дело.
  Женька наклонилась, поправила тапочек, но накло-нилась нарочно низко и с вывертом ягодиц, чтобы платье подлетело на миг и оголило ягодицы, белые, нетронутые летним Солнцем, потому что спрятаны под тряпками - так Луна прячется за тучку.
  Пудила засмеялся, захохотал, хлопал ладонями себя по ляжкам, выбивал тюремную пыль:
  "Может быть, я слишком груб по фене, но Женька опозорилась!
  Она говорила, мы её слушали, развесили уши, а, ко-гда она гордая своей речью, пошла, то нечаянно показала нам голый зад, наверно, потому голый, что не надела на него трусы, а трусы мокнут в корыте.
  Обсикаюсь от смеха, всем расскажу, пацаны, что Женька Красовская забыла трусы дома!
  ХА-ХА-ХА-ХА-ХА!"
  Лёха тогда тоже смеялся над незадачливой невезучей Женькой - надо же, трусы забыла.
  О заточке уже не думали, Пудила подобрел, распла-вился от водки.
  На следующий день пацаны о Женьке Красовской, которая забыла дома трусы, рассказали хохму другим па-цанам и девкам, словно награждали золотыми деньгами себя и слушателей.
  Прошло лето, ушло вместе с мыслью о заточке и с трусами Женьки Красовской.
  Иногда ночами Лёха вспоминал под шум листьев яб-лоневого сада встречу с Красовской, и смутное, неясное мужское подозрение вставало в мозжечке колом:
  "Добрейший ли Пудила, когда говорил о заточках?
  Что человек решает сам, а что за него решают дру-гие?
  Думала ли Женька Красовская о своём Бущудем, ко-гда без трусов поправляла тапочку на смех пацанам?
  Может быть, трусы у неё были, но - тонкие, стринги, незаметные сзади, потому что полоска входила между яго-диц?
  Если - стринги, то смысл заточки терялся, как уходи-ли симпатии к Пудиле и к фиолетовому крепкому вину".
  Лёха у станка вспомнил Женьку Красовскую без тру-сов, или в стрингах, Пудилу, напильник - где они все?
  На кладбище домашних животных, на свалке?
  И в чьих никотиновых легких застряла заточка Пудилы?
  Женька Красовская вышла замуж за генерала или дома учит математику по Мордковичу, до сих пор учит, потому что человек счастлив до сентиментальности, когда открывает книгу, а в книге - непонятные формулы.
  Напильник под ногами после воспоминаний Лёхи о детстве не приблизился, не прыгнул на станину или в кар-ман, словно раньше жил железной жизнью, а теперь умер.
  Где сейчас изготавливают напильники? В Китае или на подпольном Челябинском заводе заточек имени Леньки Пантелеева?
  Лёха вспомнил, что индусы долго всматриваются в свой пупок, пока не заметят вокруг него сияние звезд.
  Может быть, если смотреть на напильник, то он вос-парит, взлетит, словно ведьма в повести Гоголя "Вий?
  Взлетит, полетит, испугает балерину, что приехала, несмотря на запрет любовника, и танцует среди станков "Лебединое озеро"?
  Лёха глядел на напильник до рези в глазах, до боли в переносице - так учитель разглядывает синяк под глазом отличницы.
  Напильник терял очертания, иногда, кажется, подни-мался над бетоном пола, но Лёха промаргивался, и напильник возвращался на свое место, иллюзия, обман, привидение напильника.
  Он, даже, словно обрел глаза, уши и клыки, подмиг-нул Лёхе, и Лёха мотнул головой, отчего лес и звери в го-лове взбунтовались ураганом и чумой.
  Лёха плюнул на напильник, но попал себе на боти-нок, словно косой снайпер инвалид по зрению стрелял по Президенту США.
  - Во как!
  
  
  В АВТОБУСЕ, ВО КАК
  
  Лёха опоздал на автобус на шесть сорок пять на три минуты, пришел в шесть сорок восемь.
  "Золушка тоже опоздала, но все равно вышла замуж за Принца.
  Следующий в шесть пятьдесят семь, не опоздаю на завод, приду впритык, как в спину штык.
  Где я потерял три минуты, словно пропил их в шал-мане на Курском вокзале?
  Когда кошелек искал - так почему вчера не проверил, не положил в карман? или, когда Антоныч у меня сигаретку стрельнул, стрелец, а по гороскопу - козел, наверно.
  До "Дикси" три минуты ходу, а он попрошайничает, словно не сосед, а - Манька на большой дороге.
  Антоныч из себя хитреца-мудреца корчит, а на сига-ретах экономит".
  Лёха озлоблялся, но, вдруг, как бультерьер из спаль-ни французского министра-капиталиста, появился двести восьмой - нежданный, но радость несущий, зеленый с бе-лым и чистым светом фар.
  Автобус шел прицепом за шесть сорок пятым и до шесть пятьдесят семь, поэтому почти пустой - три челове-ка не в счет, потому что люди начинаются от роты.
  Лёха пролез под турникет - у рабочего человека нет денег на проезд в общественном транспорте, а у балерин денег много, и у депутатов много, но ни балерины, ни де-путаты в автобусах и троллейбусах не поедут, потому что - депутата не переизберут на другой срок, если он в авто-бусе на работу поехал, а балерину не возьмет замуж аме-риканский миллионер с фермы, где у свинюшек розовые пятачки: не правильно, если балерина в белых панталонах, плясальной косынке и пачке в автобусе толкается.
  Лёха подумал и сел на переднее место - для инвали-дов и матерей с детьми, словно менял правила жизни.
  "Кто из ребенка вырастет: враг народа?
  Из инвалида никто не вырастет, и пользы от инвали-дов Государству нет, только - расходы на ненужного чело-века, у которого нос на боку.
  Мерси боку!
  С этого момента лучшие места в автобусе - для рабо-чих, тружеников села и городской интеллигенции с потер-тыми портфелями и очками минус сто!"
  Лёха наслаждался видом - смотрел на дорогу, мыс-ленно помогал водителю в нелегком деле вождения авто-буса с инвалидами: водитель - еще не рабочий, но уже не интеллигент и не балерина.
  Две остановки никто в автобус не заходил, а на тре-тьей вошла тётка - не тетка, баба - не баба: толстая жен-щина, или девушка с красным лицом, короткими краше-ными в белую солому волосами и вислыми щеками.
  Женщина недолго думала, присела напротив Лёхи - передние и задние места - друг против друга, чтобы пас-сажиры смотрели в глаза и выбирали между службой на флоте и поездкой в автобусе, где на задних сиденьях пьют пиво "Жигули барное" и "Девятка крепкое".
  Женщина смотрела в глаза Лёхи, и он отвечал ей прямым взглядом, полным ненависти и неприкрытого ду-шевного разлада.
  Лёха негодовал, что женщина не пошла на другие свободные места - автобус пустой, а нарочно села и за-крыла бульдожьим лицом прекрасный вид на дорогу впе-реди автобуса - так в кинотеатре перед финальной сценой девушка залезает на тумбочку перед экраном и загоражи-вает голым телом главного артиста.
  Женщина тоже негодовала, или таблетки с творогом в ней играли, но она мысленно укоряла Лёху за то, что он оскверняет места для пассажиров с детьми, престарелых и инвалидов без пенисов.
  "Дорогуша! Ты не составляй мне компанию и ничто не говори, иначе черти тебя поднимут на руки и вышвыр-нут из транспортного средства.
  Ты, наверняка, мать-героиня, или инвалидка по ожи-рению и обмену веществ.
  Вы говорите, что у вас плохой обмен веществ, поэто-му вас распирает, словно вы проглотили бочку с известкой, но на самом деле, наоборот, вы обжираете трудовой народ и детей Анголы, кушаете, жрете, пока поджелудочная железа не лопнет, и обмен веществ очумеет от постоянного поедания морепродуктов, каш, творогов, колбас, сыров, Белорусского масла, Вологодской сметаны, Костромского хлеба.
  Кирдык своему обмену веществ делаете сами, после чего чувствуете себя отвратительно, недобро смотрите на рабочий люд, а сами не работаете, словно вам щетку-сметку между жирных ягодиц вставили.
  Вы нашли дурачка, женили на себе, сделали ему ре-бенка, а потом жиреете, жиреете, оттого, что вас раскарм-ливают, словно свинью на убой.
  Свой жир вы оправдываете тем, что сидите дома, глядите за ребенком, словно он улетит на Луну.
  Цыгане у вас детей воруют, а вы жизни за брюхом не видите, на мнение мужа плюете, потому что муж ночью тайком смотрит порнофильмы с худыми балеринами в главных ролях.
  Если вас муж бросит - а кто с тобой сживется, то вы и без него со своими залежами неполезного жира прекрас-но проживете с булкой в одной руке, и со стаканом кефира - в другой, регулировщицы движения гениталий мужчин.
  Кто знает, зачем ты села напротив меня - сосешь мою энергию, мою жизнь, пиявка крупнокалиберная?"
  Лёха не заметил, как последние мысли произнес вслух, словно бочку с порохом взорвал под Кремлем.
  Женщина напротив ждала свары, поэтому ответила быстро, глотала слова, сжирала их - так каннибал от голо-да грызет свою ногу,
  - Кто ты, чтобы я с тобой разговаривала и сосала у тебя, пусть даже, энергию
  Заморыш, Кащей Бессмертный с пергаментным ли-цом пропойцы.
  Ты меня не знаешь, и я тебя никогда не полюблю, ту-пую образину, и несет от тебя Красной Москвой - пил ты её, или на голову ведро вылил - меня не интересует, чтоб ты сквозь пол автобуса прошел и провалился в канализа-ционный люк.
  Женщина колыхнула добром, полностью закрыла для Лёхи горизонт, словно опустила занавес в пьесе Мольера.
  Лёха пересел бы на другое место, но ягодицы болели - вчера поскользнулся - Настюха масло пролила у станка, грохнулся на зад, словно петух на курицу.
  И женщина возрадуется, что победила - не только прекрасный вид загородила своей не прекрасной физионо-мией, но и словами опустила рабочего человека в сортир.
  Лёха представил, как полюбил бы эту женщину, как мял бы её пухлые груди и целовал в тонкие ниточки губ, а за губами - жерло вулкана, зубы монстра.
  Женщина варила бы каждый день по бочке щей, и из щей торчали бы головы баранов, быков и коз с печальны-ми вареными глазами.
  По вечерам после ужина женщина бы включала теле-визор и смотрела балет и последние новости, искала бы среди знаменитостей своих бывших любовников с толсты-ми цепями на шеях.
  Балерина, конечно, она балерина, но в прошлом, как окаменевшие кости чукотского мамонта.
  Балерины наглые, потому что - востребованные, как сосиськи с горчицей.
  Балерин опекают, балуют, отдают им последние деньги и квартиры, а в ответ балерины только злятся, им кажется, что любовники экономят на них, даром пользу-ются худыми телами с вывороченными ступнями и мосла-ми, как в украинском борще после бомбежки.
  У балерин со временем развивается комплекс непол-ноценности, даже, если балерина вышла замуж за Прези-дента или миллиардера, или за президента-миллиардера.
  Балерине кажется, что - мало, мало, что она достойна БОльшего, Всего космоса, Мира, Председателя Правления Галактик.
  Когда мечтает, балерина много кушает от волнения и пропускает тот момент, когда жировые складки закрывают глаза - на сцену уже не берут с излишками жира; на тан-цульках другие балерины поджимают - голодные, худые, с алчными взглядами и мечтами о Председателях Вселен-ной.
  Толстые балерины уходят на покой, оседают в авто-бусах на местах для лиц пожилого возраста, матерей с детьми и инвалидов с наглыми взглядами и золотыми перстнями.
  С накопившейся злобой балерины глядят в автобусах на рабочих мужчин и не прощают им, что мужчина не Председатель всех Вселенских банков с алмазными Планетами и золотыми Созвездиями.
  Мысль о том, что перед ним сидит неудавшаяся, по-этому озлобленная толстая балерина, освежила Лёху, раз-веселила, и в этой мысли Лёха нашел оправдание себе и её взгляду; лучше, когда женщина наглеет по внутренним своим причинам, из-за своего комплекса неполноценности, чем из-за вида рабочего человека, у которого башмаки стоптаны, и стоптаны не на сцене Большого Театра, а у станка с тусклыми болтами и шпинделями.
  Лёха изловчился, закинул ногу на ногу - для храбро-сти и самоутверждения - так горец Гивико закидывает за спину украденную овцу Долли.
  Женщина с неодобрением смотрела на физкультуру Лёхи, трясла щеками, но ничего не говорила, потому что по поверью - у каждого рабочего за пазухой спрятана ку-валда, а на груди - щит против ударов.
  Женщина по-прежнему загораживала обзор спереди, и Лёха взглянул в окно, направо, на мутную улицу, где бабки и тележки преобладали, как сахар в сахарном песке.
  Бабушка с клетчатой тележкой поправила платок, по-смотрела на Лёху с той стороны аквариума, плюнула в его сторону и дальше покатила тележку за едой.
  Толстые ноги бабки похожи на ноги женщины напротив, но Лёху в тот момент больше озадачил плевок старушки: зачем старая плюется сквозь новые вставные зубы?
  Кому предназначен плевок? Ему?
  Толстой тетке напротив?
  Или - плевок в пустоту, а бабка не видела ни Лёхи, ни толстую, предположительно раньше - худую, и также предположительно - балерину напротив Лёхи?
  Если бабка просто плюется, то венок ей от внуков в утешение.
  Если плюнула на Лёху со значением, из презрения к его лицу, то - плевок на рабочую честь; не смешно, а - грустно, когда в бывшей стране рабочих и крестьян старая революционерка плюется в сторону рабочего, который на станке вытачивает железный хлеб.
  Может быть, бабка в Революцию воевала на стороне Колчака, а в голодные годы спекулировала хлебом, копила золото и воровала колоски с полей, где крестьянин полил землю кровью?
  Чем бабка с тележкой лучше балерины с Лунообраз-ной физиономией и пристальным взглядом в душу Лёхи?
  С огромным трудом толстая женщина напротив за-кинул ногу на ногу, при этом задела штанину Лёхи, вроде бы нечаянно, но Лёха знал - нарочно, специально в ответ на его закидывание ноги - так завистливая собака лопнет от обжорства, но у кошки еду съест.
  Два оскорбления в течение двух минут: плевок ста-рушки, а сейчас Лёха не сомневался, что бабка плюнула в его сторону из презрения к рабочей специальности, не баб-ка, а - Каплан с тележкой; второе оскорбление - вызыва-ющее поведение бывшей балерины, нынешней инвалидки по ожирению - нога на ноге, при этом сдирание штанины Лёхи.
  Штанина не новая, не чистая - откуда у рабочего че-ловека чистые новые брюки в обтяжку?
  Педики из Амстердама щеголяют в новых брюках: не пашут, не сеют, не строят, не занимаются общественным строем, а живут на всем готовеньком - суши, крабы, виски, наркотики, девушки со СПИДом и без.
  Лёха не гомосексуалист, даже если бы захотел, а же-лания нет и не возникнет у станка, то его бы не приняли в гомосексуалисты, оттого не взяли бы, не влили в своё об-щество, что Лёха - рабочий, а для гомосексуализма необ-ходим внутренний эстетизм, которого у рабочего в курил-ке не найти со спичками Борисовской фабрики.
  Лёха перевел взгляд с опоганенной ногой женщины брючины на нос бывшей балерины - так охотник в пампа-сах водит дулом ружья, выбирает жертву: абориген или - тигр.
  Женщина спокойно выдержала осуждающий взгляд Лёха, словно ждала склоки, даже растянула губы в улыбке - чуть-чуть, вроде бы незаметно, для окружающих, но Лё-ха заметил, потому что знал, что женщина издевается, по-этому корчит лицо, словно в театре теней в Токио.
  Если балерина, то плясала раньше в Токио, веселила богатых Японцев с рыбой фугу в кармане.
  Японцы размахивали флагами, а балерина танцевала, и ветер от флагов задирал её танцевальные юбки Кармен.
  В Японии балерина, наверняка, сходила с любовни-ком в театр кабуки; куда еще в Японии пойти, как не в ка-буки?
  Больших знаний в кабуки не получила, но лицо рас-тягивает, как змея в гриме.
  Не бросит своего занятия балерина никогда, не уйдет из балета, даже, если вес превышает два центнера, как у быка.
  Балерина пойдет в театр толстых танцовщиц - Лёха видел, как жирные тетки танцуют балет на потеху одним публикам и на радость, похотливую, с прищуривание глаз и посинением век - других зрителей.
  Одни потешаются, а другие развлекаются, полагают балет толстых теток - современным модным течением, большим искусством.
  В Японии мало толстых теток, поэтому Японцы с го-товностью приглашают жирных теток из США, где на каждом углу, на каждом шагу человек с избыточным ве-сом, и из России, где мода на толстых женщин только начинается в связи с генномодифицированными продукта-ми, похожими на муляжи с картин Великих Фламандских художников.
  Лёха представил, как толстая тетка, что сидит напро-тив, танцует в Японии, а под ней прогибаются доски сце-ны, потому что японская сцена не рассчитана на балерин больше сорока килограммов каждая.
  Не раз и не два русские растолстевшие балерины пролетят сквозь сцену Японского театра, пусть кабуки, или не кабуки, а - суши театра.
  Злость за тонкие доски пола женщина в автобусе вы-плескивает на Лёху, он в этом уверен, не выдержал при-стального взгляда толстушки, опустил глза на её ботинки - удобные, но ужасающего вида, Луноходы, дутики, похо-жие на мешки для мусора.
  "Да, я вчера запорол деталь, много что вчера про-изошло по моей вине, и не всё хорошее - так добродетель-ный отшельник иногда ругается недобрыми словами в ад-рес черта.
  Чем особенно я прогневал Судьбу, за что Судьба мне подсунул толстую злую тетку; женщина меня не знает, но ненавидит, сама не осознает за что я попал в её немилость, но я для неё - сгусток тьмы, плебей, сборище всех поро-ков, за это меня тётенька и гнобит, как мыши гнобят кота на макаронной фабрике.
  Бабка с тележкой тоже меня возненавидела, терро-ристка со стажем.
  Но злость бабки неприцельная, со сбитой мушкой, а толстая тетка сразу увидела во мне врага балета, насильни-ка над действительностью, рабочего парня, а с рабочими у балерин разговор короткий: "Пошел вон, дурак грязный и нищий!"
  Заслужил я порицание и укоризну женщины с избы-точным весом, по заслугам в меня бабка плюнула с той стороны аквариума!
  Не просто так, ох, как всё непросто!
  Вот то-то и оно, то-то и оно!"
  Женщина напротив встала, пошла к выходу, при этом теснила Лёху, как собаки теснят баранов в пропасть.
  Она отдавила Лёхе ноги, но он терпел, оттого, что за-служил, потому что совершил грех вчера, или много гре-хов, а много грехов, это - один очень большой грех, как снежинки скатываются в комок для Снежной бабы.
  Женщина кулем выпала из автобуса, Лёха следил за ней, и, когда автобус тронулся, осмелел и произнёс тихо, но отчетливо:
  - Во как!
  
  
  В ЛЕЧЕБНИЦЕ, ВО КАК
  
  Лёха простудился, лечился водкой - внутрь и расти-ранием, и, наверно через кожу много алкоголя вошло в те-ло, потому что Лёха чувствовал себя отвратительно, будто на нем всю ночь станки возили на оборонное предприятие.
  Утром Лёха измерил температуру - тридцать восемь и пять, выпил водки, позвонил на завод, отпросился в ле-чебницу и с недовольством поплыл в поликлинику, к терапевту, словно искал бальзам долголетия.
  В регистратуре Лёха отстоял вечность, почти всю жизнь, но потому что - рабочий человек, терпел, относил-ся к стоянию в очереди с пониманием: в стране кризис, не хватает лекарств, врачей - всё идет на гуманитарную по-мощь дружественным странам.
  Старушка под триста килограммов мертвого веса распекала регистратора - тоже старушку, но в пять раз ху-дее, и значит, из одной пациентки по весу выходило пять регистраторш.
  Пациентка ругала регистраторшу по делу - затеря-лась карточка в недрах поликлиники, как теряется вишне-вая косточка между ягодиц толстухи.
  Очередь нетерпеливо ждала, но не поднимала бунт ни против посетительницы - потому что, возможно что, толстая бабушка съела карточку свою, сжевала, да и забы-ла о ней; не ругали и регистраторшу, оттого, что медики теряют карты, или растапливают карточками больных ка-мины в зимние вечера.
  - Посмотрите на полу, под шкафом, может быть, вы подложили мою карту под ножку шкафа, чтобы он не сва-лился на вас, когда чаи гоняете с женихами, - бабушка по-учала регистраторшу, но в раж особый не входила, разо-гревала себя для ругани с врачом: - Не воруете, не лижи-те пятки, не низкопоклонничаете, не интригуете, потому что никто вам не даст воровать, и нечего воровать в поли-клиниках, кроме анализов сифилитиков.
  Если бы дали возможность, то вы бы Королеве Ан-глийской подол целовали, но до королевы вас не допустят, а до моей карты допустили, и вы в унитаз её спустили, по-тому что ни денег, ни славы вам моя карта не даст, а она тяжелая, со всеми болезнями и справками, поэтому вы её выкинули, чтобы не мешала вам, не оттягивала руки.
  Вот умру, попляшете на моей могилы, хотя - не до-ждетесь.
  Молчите, не говорите, потому что знаю ваши оправ-дания и добрые советы - так советует палач приговорено-му к смерти, советует вымыть шею перед повешением.
  - Не знаете, а говорите, женщина в годах, - опытная регистраторша не теряла профессиональных навыков, губкой впитывала ситуацию. - Встаньте на моё место, вмиг свои жиры растрясете на голодных хлебах.
  Из милости работаю, людям помогаю почти задаром, потому что моя зарплата - тьфу, на неё.
  Карточка ваша мне даром не нужна, не теряли мы её, а вы её потеряли, домой взяли и засунули в стиральную машинку.
  Не говорите о моих делах и обязанностях, пока я вас не спрошу, не учите деликатности, вы же не учитель тан-цев.
  - Вы тоже не учительница, и даже не повар, потому что завидуете моей фигуре, а она ценится в Индии на вес медной проволоки, - старушка с трудом извлекла из недр тела огромный носовой платок - и раздался трубный зов Великого Суда: - Вы в молодости играли на гитаре, меч-тали, что поедете в США и охмурите местных фермеров в шляпах и с телками в постели.
  Я говорю не о телках бычьей породы, а телками при-личные женщины обзывают неприличных женщин, я имею на это право, потому что знаю о вас всё.
  Не сложилась судьба у медички, не поехали вы в США, и гитару забросили, распилили на щепочки для ко-выряния в зубах.
  В зубах ковыряете слишком часто, поэтому теряете амбулаторные карты больных людей.
  Где моё счастье, где история моей болезни?
  Не рыскайте глазами по сторонам, вы же не рысь, а - медицинский работник в белом халате убийцы.
  Впрочем, оставим белый халат в покое, он вам при-годится в магазине, когда вас продавцы узнают и заброса-ют тухлыми помидорами.
  На счету убийц много человеческих жертв, а на ва-шем счету - огромное количество потерянных амбулатор-ных карт, а в каждой карте - судьба человека с большими глазами.
  Я не охотница за мужчинами с большими глазами, но иногда употребляю молдавских мальчиков.
  И не округляйте лицо в удивлении, я вас видела - шли под ручку с толстым кавказцем - не сын же он вам, а - любовник с усами и видами на квартиру.
  Знаю, что он в уши вам дул - о любви распинался, а вы верите, поэтому хохотали до изнеможения, до отслойки сетчатки.
  Конечно, самый большой подвиг московской ста-рушки - выйти замуж за жителя Средней Азии, или Кав-казца и отписать ему все своё имущество, чтобы оно не отошло к постылым детям и противным внукам, которые не моют ноги бабушке.
  Вы - невеста, и, если не найдете мою карточку, то я отобью у вас жениха с усами, пусть Достоевский и Тол-стой отдыхают со своими слабыми сюжетами.
  Станете мне прислужницей, бабушкой на побегуш-ках, бесплатно будете работать у меня по дому, лишь бы только ваш бывший жених на вас посмотрел, и слово лас-ковое молвил об отвисших грудях.
  Никаких великодушных чувств у меня нет, может быть, гаденько играю, но всё из-за моей карточки, и её по-лучу любой ценой, даже ценой вашего семейного счастья с баранами в прихожей.
  Не надоело вам, милая, мучить меня подозрениями, что вы держите карточку в столе и нарочно испытываете меня, словно загадали, чтобы я во время разговора с вами усохла от голода и жажды?
  Если я умру от голода, то вы умрете от досады, что не добили меня до конца, как добивают эскимосы раненого тюленя.
  Не дождетесь, не оголодаю, не умру, и с места этого не сойду без своей карты - как не сошла Жанна де Арк с костра. - Старушка извлекла из тележки батон докторской колбасы, творог, пакет с кефиром - будто шла на войну с китайцами. Она разложила еду на полочке, откусила от ба-тона, запила кефиром, жевала и смотрела в глаза регистра-торши, словно выбирала: с каким соусом они лучше бы пошли на жаркое. - Скушаю всё, а потом, с новыми сила-ми не умру, а пойду за вашим женихом.
  - Вы нарочно меня оскорбляете, потому что я - стройная, березку делаю по утрам, танцую под фонограм-му Пугачевой, и вы завидуете моей изящности, словно я - балерина театра пенсионеров, - регистраторша нервно хлопнула рукой по столу, разлила чей-то анализ мочи, но не заметила, а размахивала рукой, словно помелом (капли мочи летели через окошко на колбасу толстушки): - Жду, когда вы подавитесь, но, видно, не дождусь, потому что глотка у вас разработана на слонах, пища в неё провалива-ется и попадает в преисподнюю вашего желудка.
  Представляю, как страдают сантехники, когда каж-дую неделю меняют вам треснувшие унитазы.
  Только из любви к утонченным жителям Кавказа, к их неповторимому внутреннему миру, сотканному из де-ликатной дорогой материи, я отступаю на этот раз, но в следующий раз, когда я выйду замуж за Гивико - у него Замок в Грузии - я не пощажу вас! - регистраторша доста-ла из ящика стола пухлую карточку, килограммов на во-семь макулатуры, швырнула в кефир толстой посетитель-ницы: - Следующая, - и тихо, но слышно даже в конце очереди, прошептала, - тварь!
  К окошку подошла беременная девушка с лицом иг-рушки из Японского магазина.
  Девушка подкрасила губки, не обращала внимания на требовательные взгляды конкурентов по очереди, провела языком по линии губ и затем только произнесла в окошко, словно делала одолжение регистраторше:
  - Мне нужен талон к гинекологу, к самому лучшему мужчине, потому что я - малолетка!
  АХАХА-ХА-ХА! - девушка согнулась в смехе под взглядом регистраторши, смеялась, но затем ударила себя ладошкой по животу, ойкнула, будто проглотила ежа: - Не смотри на меня грозно, старая вобла в очках минус ты-сяча.
  Я в эту минуту тебе не прошмандовка с улицы, а - пациентка с паспортом гражданки Российской Федерации.
  Счастья, хочу счастья себе, и счастье моё в ребенке.
  По возрасту я еще на учете в детской поликлинике, но у них нет акушера, а - надо бы: и акушера, и гинеколога и венеролога.
  Представляешь, тётенька, мне сейчас пятнадцать лет, а, когда стукнет по темечку тридцать три, моему ребенку исполнится восемнадцать, словно он украл лишние годы в Мэрии города Москвы.
  В тридцать пять я - ягодка свежая - старикам бес-платно не отдамся, а ребенок по Конституции Российской Федерации обязан меня содержать, потому что ему больше восемнадцати!
  ХА-ХА-ХА!
  Все будут меня содержать: Государство - потому что я красивая, молодая и перспективная инвалидка; ребенок - оттого, что я обязую его через суд содержать меня; любов-ники - потому что обязанность любовника содержать кра-савицу.
  Оставь на минуту бычий вид, тетушка, не пыхти па-ровозом, у тебя еще не всё так плохо в жизни, как у покой-ников на кладбище.
  Я слышала, что у тебя жених кавказец - поздравляю с праздником любви.
  Купи палатку, езжай с женихом на природу на стан-цию "Жаворонки", жарь шашлыки из просроченной бара-нины: в киосках на рынках продают просроченное мясо - его маринуют, обрабатывают, подкрашивают, поэтому оно никогда не тухнет.
  Меня на тухлом мясе не купишь, знаю, потому что я - Королева ночных клубов!
  В мои пятнадцать лет я перепробовала мужиков, пар-ней и дедов больше, чем ты видела в своей жизни амбула-торных карт больных.
  Ты думаешь, что я шалава? Да?
  Но я решила, что выйду замуж, как только нагуляюсь - лет в сорок пять, потому что в сорок пять лет американ-ские тетеньки задумываются о первом ребенке и свадьбе.
  Опять на меня искры из твоих глаз летят, словно у тебя в голове ад кромешный.
  - Жду, когда вас перекосит от счастья, - регистра-торша протерла очки листком из истории болезни. - Я вам напишу талончик на сдачу крови на СПИД и тропическую гонорею.
  Берегите здоровье будущего малыша, мамаша. - Ре-гистраторша отдала с опаской бумаги беременной мало-летке, и осветила улыбкой старичка задохлика, но с сереб-ряной тростью в зубах, как у пса Полкана: - Что вам надобно, миляга?
  - К ушнику мне, к ЛОРу, - старичок выплюнул трость, засмеялся заливисто, тонко, как смеются полевые командиры армии Чада. Он вытирал слезы смеха, очередь терпеливо ждала - почет и слава уважаемым ветеранам труда. - Молодежь нынче не та пошла, не та, поэтому ни-чего о прошмандовке не скажу, - старичок кивнул головой в сторону уходящей беременной девушки (она нарочно громко пела). - Я своим внучкам не позволяю подобного, иначе - наследства лишу! АХАХАХАХАХ!
  Друзья - да, счастья друзьям и подругам, не эфирного счастья без плоти и крови, а душевного счастья с костями и мясом.
  Чем больше мяса на костях у девушки на груди, тем выше она ценится на рынке рабынь в Азии.
  Аллегория, когда девушку сравнивают с птичкой, но оскорбление, когда - с крокодилихой или бегемотихой.
  Я бы предложил порядочным девушкам приличное содержание, но чтобы - не гуляли на сторону, не делали массаж молодым танцорам.
  Знаю я этих танцоров - лишь бы яйца кинули в чужое гнездо.
  На Пироговском водохранилище я три дня назад ка-тался на своем катере: и катер у меня, и "Мерседес", и дача на берегу со своим причалом и баней для балерин.
  Часто ко мне балерины ездят, любят мой дом, моё радушие и гостеприимство с вином и солёными огурцами.
  Я на катер сел, завел мотор, удочки проверил, а бале-рины выскочили из бани и сиганули ко мне в катер, как на подводную лодку "Наутилус".
  Зачем балерины на рыбалке?
  Ответьте мне: зачем нужны бабы на рыбалке, осо-бенно голые бабы - от них Солнце бликует и пугает оку-ней. - Старичок поднял указательный палец правой руки, с торжеством посмотрел на очередь, снова обратился к регистраторше, как к судье пятого ранга в Китае. - Я сказал балеринам, что они сумасшедшие, потому что голые и без грудей.
  Они в ответ смеются, фотографируют, раскачивают катер - пугают меня.
  Много балерин, я даже со счета сбился, словно в школу с Филиппком не ходил.
  Балерины раскачали катер и опрокинули его к едре-ней матери!
  ХИ-ХИ-ХИ-ХИ-ХИ!
  Думал, что они и меня утопят, но вытащили, сделали искусственное дыхание в рот, а в уши забыли, прокляту-щие.
  Пусть ваш ушник мне воду из ушей выкачает насо-сом, будь он неладен. - Старик с карточкой отошел, за ним подошел негр с синей кожей и фиолетовыми глазами, словно участвовал в конкурсе "Здравствуй, семицветье".
  Афрорусский перепутал поликлинику с юридической консультацией, долго выпытывал у регистраторши, как выгнать из квартиры белую наглую любовницу и её матушку.
  За афророссиянином - женщина на запись к хирургу на извлечение посторонних предметов из влагалища.
  Когда очередь дошла до Лёхи, он стушевался, поник под прицельным суровым взглядом регистраторши.
  Ни двухсот килограммов лишнего веса у Лёхи нет, ни любовницы, ни любовника с Кавказа, ни катера, ни беременности, ни белых любовниц с квартирами.
  Руки, мозолистые руки рабочего человека с незапят-нанной репутацией слесаря.
  Регистраторша взглянула на руки Лёхи, на мозоли и увидела в них своё босоногое детство, позорное, потому что упала в речку с нечистотами.
  Лёха силился, придумывал, к какому врачу пойдет на осмотр болезни и за больничным листом, но регистратор-ша опередила его, словно весами Фемиды по темечку уда-рила:
  - Уходите, мужчина! Вы пьяны!
  Лёха опустил глаза, сдерживался, чтобы не броситься к дверям, будто догонял зайцев в метро.
  Не пьян он; ну разве что - чуть-чуть выпил для здо-ровья, против температуры - не таблетки же пить.
  Но регистраторша - женщина, чуткая женщина, а женщина всегда знает, что мужчина утром выпивает, по-тому что не пошел на работу, оттого - праздник.
  Лёха развел руками у окошка регистратуры (сзади напирал животом дедушка в майке Микки Мауса), пошел к выходу:
  - Во как!
  
  
  ВОЕННОЕ ДЕЛО, ВО КАК
  
  После смены покурили с работягами, выпили на по-сошок и разошлись - каждый в свою приличную сторону.
  Лёха брел к станции электрички - сегодня в метро муторно, поэтому лучше - поверху до Выхино, а дальше - на автобусе до дома, как в пионерский лагерь.
  Штормило, но Лёха гордый, потому что не допился до слёз, как Миха, и не свалился, как Колян, упорно дер-жал направление, словно хвост птицы Счастья в руках за-жал.
  Около станции - шалман, а около шалмана - мужики курят, нормальные трудяги по виду, не шелупонь, не бале-роны.
  "Зайду, возьму чашечку кофе, - Лёха уговаривал се-бя, но ноги уже выбрали правильный путь, а руки толкну-ли дверь шалмана. - Кофе снимает алкогольную головную боль, тонизирует, специализирует.
  Кофе без сахара, потому что сахар вреден для здоро-вья - так шутят американские актрисы".
  - Два пива "Жигулевское барное", селедку под шу-бой, бутерброд с селедкой и луком, и сто пятьдесят "Пу-тинки". - Лёха с удивлением услышал свой голос, когда заказывал кофе.
  Кофе в заказе отсутствовал, словно его вырвали щипцами, как гнилой зуб.
  После пива, селедки и водки Лёха постеснялся и кофе не заказал, потом закажет, когда придет время Икс.
  Лёха аккуратно донес поднос с яствами до столика, присел лицом к окну, чтобы люди за окном веселили - так в дорогом ночном клубе господ миллионеров веселят ба-лерины после работы на сцене.
  За окном никто не дрался, торговали с лотков чепу-хой, поэтому Лёха отвернулся и смотрел в зал в надежде на представление с Петрушкой и Марьей Ивановной.
  За соседним столиком боком к Лёхе выпивал и заку-сывал молодой майор, военный, поэтому - красавчик и мечта женщин, которых первый муж оставил с ребенком на руках.
  На столе у военного не водка, а - коньяк в бутылке; не бутерброды с селедкой и луком, а - шашлык и оливье.
  Лёха наливался классовой ненавистью, чувствовал себя крестьянином перед самураем.
   В армии Лёха не служил по причине плоскостопия, словно забеременел, первый в мире беременный мужчина.
  Сначала - потешно, когда друзья отлынивали от ар-мии, косили под дурачков, но после армии, когда пришли - сразу выросли в глазах девушек, а Лёха не вырос, так и остался простым пареньком с сигареткой за ухом.
  Военный смачно выпил из пластикового стаканчика, закусил коньяк бараньим боком, чавкал, как собака пово-дырь.
  Лёха бросился бы с кулаками на военного, но пони-мал, что правда не на стороне рабочего: полиция встанет на защиту майора, а не слесаря с синяком под глазом.
  И майор укатал бы Лёху с нескольких ударов, это Лёха отлично понимал, потому что горбатился у станка, пил дурное вино на производстве, а майор в это время об-жирался в казармах шоколадом, икрой и качал бицепсы на станках, на которых девушки развивают грудные и яго-дичные мышцы.
  Лёха с трудом себя сдерживал, запивал пиво водкой, и наоборот, водку пивом.
  Майор казался Лёхе морским гадом, выходцем из бо-лот преисподней, где сера, зубовный скрежет и Горгоны Медузы со змеями на головах.
  После очередного глотка военный предстал перед Георгием в образе сатаны с козлиными глазами и копыта-ми скаковой лошади.
  Сатану кружкой пива по голове не оглушишь, ногой не раздавишь - упадешь под стол.
  Лёха придумывал для военного всякие гадости: май-ор в бане прелюбодействует с прапорщиками и солдатами срочной службы; майора судят за воровство казенного имущества; майор на службе, а его жена крутит роман с полковым оркестром.
  Мысль о женщине майора, о его любовницах еще сильнее испортила настроение, словно Лёха нарочно сва-лился в сортирную яму.
  Сначала Лёха наслаждался своими видениями, но за-тем, после мысли о дамах красавца майора, у которого и деньги, и военное обмундирование, и чин и красота - опу-стили Лёху на дно.
  Ни станки, ни рабочая закалка не помогали, и Лёха пил, заказал ещё пива и еще водки, на закуску денег не хватало, а майор, словно нарочно, в усмешку над Лёхой, прикупил себе три бутерброда с красной икрой.
  Лёха казалось, что майор находил удовольствие в из-девательствах над рабочим, с цинизмом, со сладострасти-ем опытного гомосексуалиста срывал с Лёхи маску добро-душия и наслаждался моральным голодом простого слеса-ря.
  Лёха искренне презирал себя за противоположность блестящему майору, плакал над своей судьбой, и слезы го-рохом летели в пиво и в тарелки.
  Он понимал, что пьянка добром не закончится, что с каждой минутой злоба убивает миллиарды нервных кле-ток, а алкоголь уничтожает сиксилиарды клеток печени, но ничто с собой не мог поделать, потому что уйти из кабака просто так, где пиво и вино, где люди и майор - выше сил.
  Лёха все переносил с твердостью надфиля, чувство-вал, что решается его дело о чести и достоинстве рабочего с вареным вкрутую яйцом в кармане (яйцо Лёха купил в заводской столовой, на закуску)
  Разве возможно переносить чмоканье майора, блеск его жадных глаз, жадных до коньяка и отдыха, его пылкие всхлипывания над шашлыком?
  Вдобавок майор понимал, что он - центр мира в шалмане, и это понимание усиливало его вину перед Лё-хой.
  Лёха сморкался в салфетку, ерзал на стуле, пыхтел, и как ему казалось, вызывал смех в глубине майора, его пре-зрение, презрение и смех прикрытые, неявные, но поэтому - ещё более обидные, чем хохот с тыканьем пальца в гор-тань.
  Лёха откусил от бутерброда с селедкой и луком, и се-ледка его окрылила, дала другое виденье мира, словно Лё-ха проглотил пилюлю правды.
  В свете Правды военный получил статус мученика, а Лёха - бая, падишаха.
  Взгляд на майора с другой стороны, и Лёха предста-вил, что майора сегодня выгнали со службы - иначе бы майор не пошел в шалман для рабочего люда и мелких во-ришек.
  Майор проштрафился, его демобилизовали, без пен-сии, без льгот, без учета заслуг.
  Майора сегодня же бросила любовница балерина, ко-гда он позвонил ей и искал слов утешения в телефоне - так обезьяна в холодильнике ищет бананы.
  Без средств к существованию, без любовницы, без стажа по выслуге лет майор на последнее пьет и закусыва-ет, понимает, что завтра пойдет по помойкам и составит конкуренцию трущобным котам.
  Котам лучше - у них хвост трубой, а у майора хвост спереди повиснет от кислой капусты из помоек.
  Наружность его покроется пятнами, появится дурной запах изо всех щелей, вежливость исчезнет, потому что в ней пропадет смысл.
  Милая простота, за которую майора любил командир полка, провалится в сеть городской канализации, француз-ская откровенность сменится грубой площадной бранью - так гусар меняет жеребца на козу.
  Невинность длинных ресниц красавчика отвалится с коростой, возвышенные девочки станут обходить бывшего майора за версту, а он пьяный от палёной водки, будет строить им гримасы, изливать душу бомжихам.
  Лёха расчувствовался, болел душой за майора, и уже готов пойти к нему с распростертыми объятиями и слова-ми утешения, но тут дверь, словно пылесосом засосало.
  В шалман вплыла, грациозно подняла ногу, перекру-тилась вокруг своей оси балерина в дорогой собольей накидке, короткой юбке и туфлях на высоченном каблуке, словно с высоты смотрела на грешную Землю.
  - Анатолий! Ты удивил меня, без двух дней подпол-ковник.
  Зачем ты в этом неожиданном месте, откровенном, как рана между ног балерона?
  К чему все эти... ну как их...
  Пойдем, посидим в приличном месте, с людьми, а не с карикатурами на картинах Пикассо.
  Я сегодня так танцевала, ах, как я танцевала без разо-грева - даже потянула себе низ живота - в Усадьбе по-смотришь у меня...
  Балерина подняла грузного майора, потащила, словно балерона из БМВ.
  Лёха ринулся к столу военного, хотел схватить бу-тылку с остатками коньяка, но не успел - опередили бо-родатые парни.
  Лёха аккуратно сложил в салфеточки остатки тра-пезы со своего стола, выпил всё без остатка, вышел из шалмана и долго смотрел на майора и балерину, как они возятся около бордового "Порше", похожего на ле-тающего бегемота.
  - Во как!
  
  
  ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ, ВО КАК
  
  Лёха праздновал свой день рождения в кругу сослу-живцев, на заводе, в раздевалке - не так, как балерины празднуют именины богатых любовников.
  С утра выпили, закусили: мужики пошли к станкам, а Лёха остался в раздевалке, потому что ему не положено сегодня за станок - вроде и на работе, но и не работает - так начальство поощряло работников, но не распускало их, не давало прогулять.
  На столике друзей ожидали: водка, пиво, рыба, лук, картошка, хлеб, консервы - всё, как в лучших домах Китая.
  Лёха сидел на скамейке, прислонился спиной к двер-це шкафчика и хохотал после вчерашнего и сегодняшнего, а также в ожидании продолжения праздника.
  - ХА-ХА-ХА-ХА-ХА! АХАХАХА!
  Гуляю, за свои гуляю, потому что имею право оттого, что приношу пользу Родине.
  Господа богатые кутят, а я праздную, и в празднике вся правда рабочего человека, - Лёха отхлебнул "Жигули барное", закашлялся, вытер рот промасляной тряпкой для пола - никто не видит, поэтому можно. - Сегодня началь-ство ко мне снисходительно, а Степаныч премию выписал, поэтому я пью, и буду пить, доволен собой и обществом - так собака радуется хорошему хозяину и миске с костями.
  Вчерашняя женщина, не помню её имени, доконала меня до слез, главное, чтобы я не подхватил от неё дурную болезнь.
  С кем пришла баба? Почему я на неё полез без справ-ки из медвытрезвителя?
  Что пили? Куда пропали шесть тысяч рублей?
  Иногда девка мило трогала меня, но вроде бы я озлоблялся, потому что в голове шумело, а ноги в холоде, как у Дзержинского.
  Забуду, не скажу никому о своем позоре, который все видели, но вряд ли кто помнит, словно бомбу атомную у нас в комнате взорвали.
  К бабам и водке больше не подойду ни на шаг - ненавистны они мне: баба и водка.
  Водка противна пасторальными этикетками.
  Почему на этикетках не изображают Сусанну Хорва-тову в момент купания в реке?
  Сусанна Хорватова на закуску? - Лёха замолчал, пил и представлял водку с фотографиями Сусанны Хорватовой в бане.
  Сусанна Хорватова приходила в воображение, и даже рашпиль в волосах её не портил.
  Лёха думал, как приласкал бы легендарную писа-тельницу, автора множества пособий для женщин "Как купаться голой".
  Он бы прикинулся министром-капиталистом, затума-нил бы Сусанне Хорватовой голову, сводил в ресторан, потом в баню, и затем на спортивном автомобиле иностранного производства - во Дворец.
  Сусанна Хорватова в машине высунула бы язык, ды-шала на стекло и обещала бы Лёхе сюрприз... разве сле-сарь под маской министра не достоин сюрприза от женщи-ны с костями и мясом?
  Откровенные видения распаляли Лёху, он уже доса-довал, что напрасно не взял телефон вчерашней женщины - хотел, но забыл под волной водки и пива.
  Что делать, если в раздевалке нет никого, а видения мучают пошлыми картинками.
  Настюха не хуже Сусанны Хорватовой, и в бане Настюха пела бы песни, потому что мечтает о карьере гру-дастой певицы.
  Но Настюха - заводская девушка, к ней подход осо-бый, не то, что к балеринам и Сусаннам Хорватовым.
  Балерине деньги только покажи, она за тобой побе-жит, как собачка, даже спляшет на столе.
  Балерина - огонь, но нужно огонь поддерживать пач-ками денег, иначе огонь потухнет или перекинется к дру-гому истопнику.
  Настюха тоже побежала бы за деньгами, но могла и в лусало: отберёт деньги и осмеет, как продавца арбузов.
  Лёха думал о своей откровенности - нет никакой от-кровенности, нет выдающихся черт и харизмы миллиарде-ра.
  С любопытством он поднял рубаху и глянул на жи-вот, без кубиков пресса, без глянца культуризма - живот, как живот, на него балерина не ляжет, а, если и позарится, то не меньше, чем за тысячу долларов США.
  На тысячу долларов США Лёха лучше бы купил ты-сячу бутылок "Жигули барное".
  После тысячи бутылок любая женщина с вокзала по-кажется Сусанной Хорватовой или примой балериной.
  Лёху всегда занимало сочетание слов "прима-балерина", потому что сигареты "Прима" - понятно, а балерина сигарета - неясно, как без света у станка.
  Свет в цехе иногда отключали, сверху, ради эконо-мии, и рабочие у станков работали при свете станочной лампы на станине - так швея мотористка в темноте вяжет кольчугу великому князю Игорю.
  - Куда спешим? Почем убегаем от работы и бежим к любовницам или в шалман? - Лёха допил бутылку, от-крыл другую - так юный географ открывает для себя стра-ны Африки. - Пьяный лучше, чем трезвый, потому что трезвый думает о водке, а пьяный о водке не думает, пото-му что она уже у него в желудке и в стакане.
  Нет мыслей о водке у пьяного, как нет мыслей о любви с Сусанной Хорватовой у Сусанны Хорватовой.
  Дружба рабочего человека крепка, как эпоксидная смола, и эту дружбу не разрушат даже купальщицы с Су-санной Хорватовой во главе.
  Подумаешь - голая баба купается, эка невидаль, мар-сианская летающая тарелка интереснее ягодиц голой бабы.
  Но почему же, когда прилетела тарелка на Красную площадь - почему они все на Красную площадь летят? - большинство зевак фотографировали парад нудисток, а не мертвых инопланетян?
  Может быть, среди инопланетян много своих Сусанн Хорватовых, которые написали десятки книг о купании голыми, без чешуи и без панциря в серных озерах, но ино-планетян засекретили, а Сусанна Хорватова не скрывает секретов своего тела от мужчин.
  Чувствительная девушка, а, если её недобрый чело-век встретит и ударит топором по спине между лопаток - знатоки называют область между лопаток девушки - ко-шачье место! - Лёха взглянул на кошку Мурку, Мурка во-ровала селедку со стола, но воровала с достоинством рабо-чей кошки.
  Лёха засмеялся совпадению кошачьего места на спине женщин с кошкой Муркой.
  Он следил за кошкой, смотрел на неё со сладкой дре-мой, словно вызывал у себя желание к животным.
  Но рабочему человеку связь с животными противо-показана, только - с канарейками, поэтому Лёха погрузил-ся в свои мысли о птицах.
  Год назад он ловил чижей в Серебряном Бору, где много елок и попадаются приличные откормленные чижи-ки.
  Чижик на птичьем рынке не дорого ценится, но хоть какая-то копейка с него идет, на пиво и на колбасу хватит.
  Птичка маленькая с клювом и лапками, чирикает, пыжится, словно банкир в тюремной камере, а пользы от неё больше, чем от курицы.
  В Серебряном Бору Лёха долго стоял с сеткой около лица, водил руками по шершавой коре, ждал, когда кора снимет головную боль - так димедрол снимает усталость.
  Кора не помогала, и через пять минут Лёха пинал де-рево, ругал его дрянными словами, обзывал Буратиной, а затем - папой Карло.
  Не так обидно, что головная боль не ушла, а обидно, что Лёха чувствовал себя несостоявшимся шаманом, лека-рем без диплома, и лекарь сам себя не вылечит.
  Нога выбивала дробь по дереву, отчего Лёха прихо-дил в уныние, словно хоронил ногу.
  Вдруг, из-за дерева вышла обнаженная девушка в туфлях на невысоком, но и не на низком каблучке - удоб-ная обувь для флирта и прогулок по лесу, где мужчины ле-чат головную боль корой живых деревьев.
  - Вы молодой человек, не буяньте в лесу, словно вас завели на ключик или поставили между ног алкалиновые батарейки, - девушка подула на наколку на правой руке - роза и кинжал, топнула ножкой, почесала под левой грудью. - Нельзя так, невозможно возмутительно, когда вы бьете дерево живое, уничтожаете в нём душу - так немецко-фашистские захватчики уничтожали Белорусских партизан.
  Давайте с вами уговоримся: вы сейчас сядете на зем-лю, я присяду вам на ноги, или прижмусь к дереву, и вы поведаете мне свои печали и тоску, что привели вас в лес, к священному дереву, а все деревья в лесу - священные, и они загораживают от нас Солнце.
  У меня под правой грудью родинка, посмотрите на неё, клоповидную.
  Люди боятся рака, а я не боюсь ни рака, ни СПИДа, потому что меня спасает живая сила природа.
  Мы - натуристы, приходим в лес, разоблачаемся до основ, как позволяет нам мать-природа, прислоняется к деревьям и плачем - кто плачет душой, то глазами.
  Видите мои невидимые слезы? Они в черепе, а не на лице!
  Деревья забирают нашу боль и взамен отдают берё-зовый сок и липовое лыко.
  Нас, натуристов, много, иногда деревьев не хватает, но сегодня в лесу я одна, хотя этот факт не позволит вам рубить деревья ногами, словно вы не человек, а - Желез-ный Дровосек с масленкой на голове.
  Я вам кое-что высказываю, намерена взять вас в му-жья, потому что я девушка свободная, хотя и люблю дере-вья больше, чем людей.
  Но будьте любезны, выслушайте меня, оцените мой ум, здоровое тело - внутренности тоже здоровые, но внут-ренности я вам не покажу - стыдно и тяжело, когда нож разрезает живот, а из живота вываливаются фиолетовые кишки, похожие на крашеную ливерную колбасу.
  Настолько ли вы терпеливы, чтобы выслушали меня до конца, историю моей жизни и историю моей будущей жизни с шампанским, березовыми рощами и кораблями.
  Когда мы купим яхту, то на яхте посадим деревья, чтобы по утрам приходить к ним без одежд и питать тело от пальм в кадушках.
  В нашем загородном доме, в спальне я тоже посажу деревья - дубы, они дадут тебе силу мужскую, а мне - дол-голетие и жёлуди палёные для супа. - Девушка взяла Лёху за руку, а он молчал, потрясенный сценой и удрученный головной болью, из-за которой потерял половину слов натуристки.
  Пышные волосы на её лобке напоминали мох Черни-говского леса.
  Девушка приняла молчание Лёхи за робость и поце-ловала его в лоб - так целуют покойника в гробу:
  - Не держите на меня зла, друг мой милый.
  Я же хочу добра нам и нашим детям, которые окон-чат музыкальное училище по классу фортепиано.
  Наружность у меня потрясающая, а, когда в меня войдет сила трех елок, то я расцвету розовым кустом.
  По существу дела вы ожидаете от меня плотской любви, я знаю, потому что все мужчины хотят от женщин любви, это особенно заметно в метро в час пик.
  Но я с вами разговариваю языком, а не жестами, и язык не скажет о любви лучше, чем дерево.
  Моя бабушка Ирина Валерьевна разводила свиней в деревне - занятие благородное и нужное людям.
  По утрам и вечерам я приходила в свинарник и дер-гала свинок за розовые рыльца.
  Пятачки у них сопливые, влажные розовые и всегда в потешном движении, как маленькие двигатели в головке феи Флоры.
  Однажды боров Борис пробежался по моей тонкой ножке и отдавил её, как блин.
  Я плакала не только от боли, но и от ужаса, что меня опозоренную свиньей, никто замуж не возьмет.
  Я бы смолчала перед женихом, не рассказала, что бо-ров Борис пробежал по моей ноге, но, если человек выхо-дит замуж или женится, то обязан рассказать партнеру обо всем самом постыдном, что совершил и совершит.
  Я вас презираю сейчас, но через несколько минут по-люблю с милой простотой леса, с откровенностью нагой девушки.
  Вы узнаете все мои шалости, детские капризы и слу-чаи в гипермаркетах, когда я воровала по карманам.
  Мы упадем под деревья, сговоримся и сольемся в экстазе, подкрепленном запахами леса.
  После акта любви мы подбежим к деревьям за до-полнительной порцией энергии, слижем с коры силу леса, и с возвышенными мыслями сядем за бутылку вина в бли-жайшем ресторане.
  Мужчина, вы богатый? Вы кем работаете?
  Лёха ответил натуристке, что он небогатый, что он работает слесарем на заводе.
  Девушка сначала не верила, затем молча потрясенно колотила руками по земле, поднимала в воздух опавшие листья, и побежала, наконец, от Лёхи в лесную чащу, свер-кала ягодицами, словно белыми подушками.
  Лёха подумал о себе, что он недобрый человек, по-тому что оскорбил натуристку, перечеркнул её Судьбу, но потом похвалил, что откровенен не только перед девуш-кой, но и перед собой и перед лесом.
  Кошка прошла по раздевалке, как и воспоминание о ловле чижей - так уходят в небытие детские фантазии о песнях на сцене Большого Кремлевского Дворца Съездов.
  Лёха разглядел на полу шелуху от семечек, другой мусор, пошел в угол, взял веник и совок, долго подметал, затем отнес мусор в туалет, спустил в унитаз, словно смыл плохое со дня рождения.
  Когда он вернулся в раздевалку, то кошка доедала большую рыбину со стола.
  Лёха крякнул, открыл бутылку пива, отхлебнул и счастливо улыбнулся - так улыбается Нобелевский Лауре-ат в копании бомжей:
  - Во как!
  
  
  В БУЛОЧНОЙ, ВО КАК
  
  По дороге домой Лёха заскочил в булочную самооб-служивания - большой магазин с невысокими ценами на хлебобулочные изделия.
  Лёха спешил к телевизору, но хлеб нужен - четвер-тинка "Бородинского" на закуску к пиву, а пиво - к футболу - так девушка примерят наряды на выпускной ве-чер.
  Путь к черному хлебу лежал через белый - сначала, белые, а потом - черные, как в США.
  Лёха пробежал мимо полок с булками, с ватрушками, с печеньями и тортами, добежал до черных хлебов, рука уже брал половинку "Бородинского", Лёха взглянул на ру-ку и задумался, словно выпал патрон из обоймы.
  Рука меньше, чем рука деда, а дед поднимал своими руками Страну, хотя страна стояла, как и тысячу лет назад, но её поднимали, и те, кто учавствовал в переходных пе-риодах - герои, как белки, что выжили после пожара в ле-су.
  Дедушка Прокоп одной рукой поднимал тележку с молоком, а второй рукой грозил внучкам, чтобы не шалили с яблоками.
  "Руки, мои рабочие руки!
  Вы не только свет в окошке, но вы и хлеб тунеядцам и подзатыльники ученикам.
  Без рабочих рук страна не участвовала бы в чемпио-натах по футболу!".
  Лёха опустил половинку "Бородинского" обратно на полку, словно отказывался от своей тюремной пайки.
  Что-то свербело в мозгу деревенским сверчком, тя-нуло назад, обратно, к другим полкам.
  Лёха прислушался к чувствам: в голове шумело, го-лова, поэтому - не лучший сейчас советчик, а тело, ноги - вот кто скажут.
  Лёха прикрыл глаза, затем снова открыл, расслабил колени, опустил руки вдоль тела - так опускает руки обе-зьяна в клетке.
  Ноги повели Лёху обратно, руки помогали, расталкивали покупателей, и Лёха шёл тараном, словно брал приступом Измаил.
  Наконец, ноги замерли и Лёха обнаружил себя перед полкой с крупными белыми хлебами, круглыми и аромат-ными, пышными и потусторонними, словно булки упали с неба.
  От удивления язык Лёхи пересох руслом реки Аму-дарья.
  Две белые большие, почти круглые булки смотрели на Лёху с полки, будоражили воображение, напоминали о себе белизной и жаром.
  Недаром память остановила, не зря ноги понесли об-ратно к полкам с белым хлебом - так несется кошка за мелкой собакой, и во взгляде кошки горит месть за всех обиженных собаками кошек.
  Лёха поднял голову, значительно осмотрел булки со всех сторон, сравнил их с булками матери, когда мама пек-ла пироги.
  Булки вихрем унесли Лёху в детство, к теплой до-менной печи отца и белым музыкальным рукам мамы.
  Мама, от природы - поэтесса, на кухне часто пела за рюмочкой бургундского вина.
  Она рассказывала маленькому Лёхе о своих потеш-ных похождениях, прикладывала пальчик к губам в конце рассказа, и требовала, чтобы Лёха дал клятву, что не рас-скажет папе о маминых проказах, промолчит даже под пыткой, когда иголки засовывают под ногти.
  Лёха проникался тайной мамы, но пыток боялся, как кот боится малины.
  Он тайком, когда оставался дома один, открывал ко-робку со швейными принадлежностями, перебирал катуш-ки, пробовал на зуб нитки, и останавливался на иголках разного диаметра и длины.
  Иголки манили войной, пытками, подвалами КГБ, где засовывают напильник в заднепроходное отверстие, словно измеряют температуру тела подопытного.
  Лёха представлял себя на месте палача, как он засо-вывает жертве иголки под ногти, а жертва - мама или па-па... очень мило и вдохновляюще.
  После воображаемых пыток щеки Лёхи розовели, Лёха тяжело дышал, чувствовал в себе силы, которые впо-следствии назовет силами производственными и направит на перевыполнение плана на заводе.
  Иногда воображал себя жертвой, а палач - сантех-ник дядя Коля в очках минус сто.
  Дядя Коля часто ремонтировал сантехнику в их квар-тире, но после его ухода вместо одной проблемы возника-ло несколько: если менял поплавок в сливном бачке, то че-рез день отваливался шланг подводки, а на месте нового краника оказывался старый (дядя Коля умело менял новую сантехнику на старую - новую продавал владельцам, а за-тем опять снимал и замещал ржавыми, потрепанными де-талями).
  Дядя Коля умер от водки - так все говорили, но Лёха знал, что дядю Колю убили жильцы на отчетно-выборном собрании старосты дома.
  Били сантехника долго - бабки, деды, молодежь, ма-тери с младенцами и беременные девушки.
  Избивали ногами, сантехническими трубами, гаеч-ными ключами, и после собрания останки дяди Коли смы-ли в унитаз, как прошлогодние щи.
  Мама тоже била дядю Колю, чтобы он не выдал их маленькую шалость - так белка заметает за собой следы хвостом.
  На девятый день после смерти дяди Коли Лёха под-слушал разговор мамы и папы, словно в омут окунулся без штанов.
  Мама кричала на папу, обзывала, говорила, что он бездельник, импотент, косоглазая вша поднарная.
  Папа вяло оправдывался, сваливал все беды на своих родителей, что родители сделали его уродом на уровне Франкенштейна.
  Затем мама ударила папу ногой в пах, присела на ди-ван, закинула ногу на ногу, наблюдала, как папа змеей корчится на полу, курила и жалобно шептала:
  "Я уверена, что ты называешь меня в вагонах метро и поездов дальнего следования грешницей, шалавой, проституткой подзаборной, развратницей, матерью порока и скверны, а из ушей у меня идет адский дым.
  Яблоко греха упало Адаму на шею и стало Ада-мовым яблоком.
  Если бы я рассказала тебе о своих пристрастиях, меч-тах, планах на будущее и тайных вкладах в сбербанке, где старушки владеют пароходствами и издательствами, но владеют не фактически, а - по деньгам, что скопили на сберегательных книжках; и, если бы ты мне рассказал о способах подправки чертежей, о копании могил по методу индийских жуков могильщиков, а также добавил бы тем-ных пятен биографии Амундсена и своей биографии, ко-гда ты в армии воровал кукурузную муку, а полковая ша-лава в звании майора заставляла тебя плясать голым на столе, то от всех наших откровений земля бы сошла с ор-биты, моря и океаны залили бы материки, а дно морское с кладами и сокровищами, затонувшими батискафами и "Титаником" высохло, и кальмары в ужасе, в предсмерт-ной агонии били бы щупальцами спортсменов пловцов, что посуху переплывали бы бывшие океаны.
  Но мы держим в себе самое гадкое, а наилучшее от-даем детям и соседям, потому что так требуют светские условия и приличия, похожие на законы царя Хаммурапи.
  Сядь ко мне на колени, дорогой мой муж, не скажу, что мои колени - комфортное седалище для твоих худых ягодиц, но просто я так предохраняю себя от внезапной вспышки твоего гнева, иначе ты побежал бы на кухню, развратничал бы там с печеной картошкой, откровенничал бы с киселем и капустой, а затем с мясницким ножом до-бежал бы к моему телу и душе, угрожал бы геенной огнен-ной, похожий в своей пылкости и гневе на добродушного гнома кастрата и его двух собачек скотч терьеров".
  Мама привстала и показала свои прелести папе, что-бы папа перешел с одной колеи на другую, как поезда из России переходят на платформы поездов Европы.
  Нет, булки в булочной отличались от булок мамы; Лёха даже ткнул пальчиком в булку - теплая, словно ма-мины булки, но в то же время под корочкой - так булки девушки скрываются под таинствами брака.
  Другие, чужие булки в булочной, но Лёху они мани-ли, как бык приманивает крокодилов.
  Лёха мучительно долго вспоминал, искал оправдание себе и булкам, стучал открытой ладонью по лбу - так дознаватель уголовным кодексом Российской Федерации бьёт по голове подозреваемого в краже ниж-него женского белья.
  Вдруг молния мысли о булках пролетела из одного угла черепа Лёхи, в другой, оставила дымный след, и по почерку, по написаниям огненными буквами, как древний Библейский царь, Лёха прочитал письмена воспоминаний.
  Булки в булочной поразительно напоминали булки кадровички Елены, как сейчас модно - молодая мать с ребенком, а муж сбежал.
  Елена подрабатывала в цехе уборщицей, подкармли-вала дитя, потому что романтика половых отношений рас-сеялась, когда Елена выяснила, что на внебрачного ребен-ка нужны деньги, причем - большие, а на эти деньги Елена могла бы шубу сшить и в казино ходить за приключениями.
  Елена обычно убирала в цехе между рабочими сме-нами, а Лёха задержался, с напильником шел по своим де-лам, или напильник держал на случай оправдания, если встретит Пантелеевича - вроде бы при делах, потому что с напильником.
  Но вместо Пантелеича Лёха наткнулся взглядом на ягодицы Елены, обтянутые белым хрустящим медицин-ским халатом.
  Почему кадровичка Елена одевала белый медицин-ский халат, а не синий халат уборщицы - загадка для Лёхи, и, может быть, для других пытливых умов рабочих; возможно, что Елена нарочно нарядно одевалась даже на уборку производственных помещений - искала нового па-пу для своего внебрачного ребенка.
  Кто позарится на синий и черный халат уборщицы?
  Даже тараканы мимо пройдут с фанфарами и корзи-ночками для сбора крошек.
  На белый халат, особенно, если молодая женщина в тон халату выбелила волосы - кто-нибудь и западет, попа-дет в хитрые сети любви и домоседства - так физкультур-ник падает в яму с водой.
  Лёха не считал себя исключительным мужчиной, наоборот, полагал и гордился тем, что - серый, не выделя-ющийся из толпы - серых на голову не укорачивают.
  Он остановился тогда у наклоненной Елены (она тряпкой водила по полу), и на полу Лёха заметил смятую пачку от сигарет "Родопи", а "Родопи" давно не продают, значит, кто-то из работяг в своё время купил несколько ящиков на ядерную зиму, и докуривает с отвращением: "Родопи, чтоб драло в ж...е".
  Лёха вспомнил датскую поговорку, засмеялся около наклоненной кадровички-уборщицы, затем захохотал, словно ему щекотали павлиньим пером среднее ухо.
  Елена продолжала работу, потому что время - доро-го, а Лёха, или другой подглядывальщик доложит началь-ству, что Елена пренебрегает обязанностями уборщицы, ведет разговоры с посторонними людьми, вместо того, чтобы щеткой сбивала грязь с плафонов.
  - Вы справедливо судите меня, милый рабочий, мне кажется, что я помню ваше имя - Лёха! - Елена сказала, повернула к Лёхе личико, и на нём на миг мелькнуло наглое выражение девушки из ночного клуба. - Я скверно поступаю, что трачу своё свободное время на подработку на должности уборщицы производственных помещений.
  Но Судьба выбирает нам путь, и мы не свернем с нашего пути, даже, если сломается каблук на туфле.
  Впрочем, не беспокойтесь, - Елена шваркнула тряп-кой по башмаку Лёхи (Лёха подумал, что на зоне за подоб-ное Елену убили бы, а шваркнутого, опущенного половой тряпкой, загнали бы под нары и опустили по понятиям). - Я не полагаю себя виноватой, что переспала с Анатолием и Мабукой - не знаю, от кого родился Валерочка, но он похож на всех моих парней, которых помню, и что-то неуловимое от тех, кого не разглядела в темноте.
  Вышел ли конфуз, спросите вы у меня с целью зата-щить в постель, и я оправдаю ваш порыв, потому что муж-чина всегда хочет женщину, пусть женщина даже - поло-мойка.
  Возможно, вы очистите свою совесть, если возьмете меня в жены, а моего ребеночка усыновите - так поступа-ют благородные люди, и в новом ребенке хранят гадкие свои тайны.
  Вы же ищете во мне тайну, и свою тайну в меня вло-жите, как в железный сейф.
  Соблюдайте правила приличия и до свадьбы не смот-рите пристально на меня и в меня, вы же не аудитор и не фокусник.
  Если я много говорю, то плюньте на меня с презре-нием; девушки опытные любят, когда мужчины их унижа-ют, а мужчины получают удовольствие от унижений, когда станут стариками.
  Лёха хмыкнул; булки Елены притягивали своей зага-дочностью, родными краями, где девушки без одежд раз-гуливают по пляжам.
  Ни полового влечения, ни восторженности Лёха не испытывал, когда наблюдал булки кадровички-уборщицы, а только - туман, тайна женских булок.
  Елена поняла молчание Лёхи, по-своему, по-женски: женщина, когда мужчина замолкает, уверена, что он влю-бился в неё, замолчал, пораженный красотой.
  - Вы думаете, что я падшая, потому что ни с того ни с сего веду с вами откровенные беседы в белом халате, под которым нет нижнего белья?
  Мои прелести вы узнаете после свадьбы, а сейчас стоите, словно выпили две "Гжелки" и захмелели на сено-вале с коровой.
  Наблюдайте за мной, как в планетарии, и, когда при-дет время, сделайте мне предложение руки и сердца. - Елена плюхнула тряпку в ведро, словно утопила аиста в Белорусском болоте.
  Она яростно протирала полы, а Лёха думал о булках молодой стройной женщины - стройной не от хорошей жизни, при хорошей жизни женщины наливаются истомой и жиром, размышлял о деликатности Елены - она могла тряпкой по лицу... у девушек так приятно.
  Лёха представил, что женится на Елене, усыновит её сына, возможно, что чернокожего Валеру, и каждый день перед чаем в постели будет рассматривать булки жены.
  Что за чувства возникнут: поэтические, сладкие, хо-рошие, или, наоборот, Лёха выбранит булки, назовет их конфидентом любовных интрижек, измен, стремлений найти лучшего мужа, чем он, а он - только пересадочный пункт, площадка для взлета Елены и её дальнейшего поле-та - птица с булками.
  - Мужчина, отойдите, мешаете пожилым людям с ограниченными возможностями, - очень пожилая женщи-на с лицом пустыни Сахара оттолкнула Лёху, вывела из воспоминаний, и он чуть не сшиб полку с тортами "По-лёт". - Я за тобой слежу, пьяный ты, на булки смотришь - украсть хочешь.
  Мне ни к чему, не мой магазин, воруй, но, как пред-ставлю, что ты купишь булки, принесешь домой и вопь-ешься в них зубами, так дрожу от негодования и цинизма твоего.
  Я всю жизнь учила детей литературе в школе, и по глазам вижу беспокойство, особое сладострастие, маску порока, робкий стыд, и всё это сосредоточено в тебе, по-тому что ты - хам.
  Не только литературой я поднимала страну, но тан-цевала в любительском кружке балет - "Лебединое озеро" лихо отплясывала с закидыванием стройных ног.
  Многие люди, далекие от искусства, называли наши танцы кабацкими, потому что балерины нашего театра нижнее белье не надевали.
  Мы не носили нижнее не из-за глубокомысленной беспринципности и разврата, а исключительно для провет-ривания промежностей, что во время танца покрываются потом, а потом дурно пахнут, даже испанский тальк не по-могал.
  Отойди, я возьму булки себе, хотя они мне не нужны, но так я избавлю тебя на время от пороков и цинизма. - Старушка взяла с полки булки, забрала с ними воспоминания о Елене, руками мяла мечты и тайны.
  Лёха купил половинку "Бородинского", пошел домой без булок и всю дорогу качал головой и повторял:
  - Во как! Во как! Во как!
  
  
  НА ДИСПАНСЕРИЗАЦИИ, ВО КАК
  
  Ежегодная диспансеризация с освобождением на день от работы - радость, или беда.
  Каждый год работники завода на медкомиссии рас-сказывали и показывали врачам свои болячки или здоровье - так штангист хвастается перед балериной горой мускулов на ягодицах.
  Для молодых рабочих диспансеризация - радость, потому что - отгул, можно выпить, поговорить в компа-нии, в поликлинике в туалете поржать над девками.
  Для пожилых работников медосмотр - трагедия, так как по состоянию здоровья могут освободить от занимае-мой должности и списать на помойку пенсии с яблоками и домино.
  Лёха не опасался диспансеризации - так волк в ку-рятнике не боится лягушек.
  Здоровье - практически здоров, для должности сле-саря - в самый раз, как на голову керогаз.
  Глазника Лёха прошел легко, не разглядел с утра - глаза слипаются - только две последние строчки.
  Глазник строго посмотрел на Лёху, но затем выраже-ние укоризны и журьбы сменилось пониманием - так по-года меняется на Мадагаскаре:
  - Употребляете? - окулист старательно дышал в сторону от Лёхи.
  - По праздникам немного, - Лёха привычно соврал, и тоже отвернулся, дышал в сторону, пугал взглядом тара-канов.
  Глазник подписал направление, не сходил с ума, не заснул, и за это Лёха его мысленно похвалил, назвал фре-зеровщиком от медицины.
  Ушник выяснил, что слух у Лёхи притупленный, но от заводского шума, слегка, словно Лёха ушами две строч-ки не слышал.
  - Употребляете? - ушник отвернулся и дышал в сторону, на клизьму для вымывания пробок из ушей.
  - По праздникам, почти не употребляю, - Лёха с интересом рассматривал грязную плевательницу, в которой лежали окурки сигарет и папирос.
  Ушник тоже пролетел со свистом, словно болт над станком.
  Лёха воспрял духом, медосмотр проходил в темпе бального танца, и к обеду - свобода и шалман с пивом, рыбой и дружескими разговорами: кто в цехе самый луч-ший, а кто - самый дурак.
  Около двери следующего кабинета Лёха задержался, из кабинета с хохотом выскочил молодой слесарь, но уже подающий надежды с красным носом Витёк.
  Витёк, красный, как креветка в борще, хохотал, нарочно зажимал одной рукой рот, а другой рукой с кар-точкой прикрывал причинное место, словно не в одежде, а голый загорает на пляже в Серебряном Бору.
  - ГЫЫЫ! Лёха, там девка молодая в яйца лазит, рассматривает в лупу, как у воробья.
  Я думал, что она сумасшедшая, или выдумала рас-сматривание гениталий для своего удовольствия, потому что глядит с видимым удовольствием, а она говорит, что важно, чтобы каждый работник с пониманием относился к своим обязанностям, тогда и лобковых вшей ни у кого на производстве не будет.
  Врачиха недавно окончила институт, поэтому рабо-тает с усердием, дерматолог, мать её так и разэдак.
  Медсестрой у неё на подхвате Ильинична, пенсио-нерка, так Ильинична голову воротит, нарочно в окно смотрит, но не на мужские штуки.
  Иди, Лёха, иди, только хозяйство своё у врачихи не оставь на разведение, - Витёк снова захохотал, вызвал ин-терес у парней около другого кабинета - так морской ко-тик подзывает самку тюленя.
  Витёк пошел к парням с интересной новостью, а Лёха застыл у дверей, не решался войти, хотя очередь его, и сзади напирали, подталкивали, требовали отойти, если Лёха передумал, словно на вилы напоролся на уборке картофеля.
  - Следующий, - из кабинета окатило звонким деви-чьим голосом, и сигнальная красная лампа втолкнула за-гипнотизированного Лёху в кабинет - так инструктор вы-брасывает из самолета новичков парашютистов.
  Лёха вошел, почувствовал, что ноги подкашиваются, как после пяти бутылок "Девятка крепкое".
  Молодая, не старше двадцати пяти лет, врачиха пи-сала что-то в карточку; её длинные волосы лежали на пле-чах, и у Лёхи мелькнула мысль, что в волосах этих много вшей.
  Разумеется, что у аккуратной врачихи, по профессии вшевыводительницы, вшей нет, но, если она так интересу-ется мандавошками, то воображение рисует вшей и в её волосах.
  Ильинична скользнула взглядом по Лёхе, зевнула - не нужны ей мужики, свой - Афанасьич еще хорош.
  Врачиха, не глядя на Лёху, протянула медным голо-сочком:
  - Раздевайтесь до трусов!
  Лёха возликовал: Витька заставили снять трусы, а ему - только до трусов, как стыдливому балерону.
  Чувствует молодая врачиха, что у Лёхи нет и не мо-жет быть мандавошек, потому что следит за собой Лёха, особенно тщательно моется и дезинфицирует (если не за-будет) после встречи с девушками.
  Лёха разделся до трусов, подумал, а, если бы не надел сегодня трусы под брюки?
  Вот стыд, вот позор, словно бадью с помоями на го-лову вылили в заводской столовой.
  Но трусы чистые, Лёха подозревал, что до трусов разденут, а дальше его воображение не шло, потому что не нужно, когда слесарю врачи между ног без причины загля-дывают, словно вертухаи, которые в заду ищут деньги.
  Врачиха с серьезным и глубокомысленным видом академика педагогических наук встала из-за стола, граци-озной походкой балерины подплыла; волосы её летели бе-лыми голубями, и не похожа она на врачиху, а так - чисто-сердечная кадровичка или молодая помощница слесаря.
  Лицо белое, ухоженное, без следов порока, без тени ночных клубов, но только в уголках губ застыла улыбка молодого специалиста венеролога.
  Врачиха запустила тонкие пальцы в волосы Лёхи, шевелила, выискивала вшей - но в ежике волос вше не удержаться, как на корабле в бурю.
  Затем девушка провела пальцами по коже Лёхи, при этом ни один мускул на лице её не шевельнулся, словно она гладила доску для гроба.
  Лёха подумал, что также врачиха запускает руки в волосы женщин, старух, стариков и нет ей интереса до личности, а интересуют её только вши, будто она жената на клопе.
  Если бы она стала женой Лёхи, то он бы не воспри-нимал бы врачиху, как женщину, а относился к ней, как относится шофер-дальнобойщик к попутчице.
  Впрочем, Лёха не уверен в своих чувствах, и никогда у него не было жены врачихи, и другой жены, даже кадровички не было.
  - Чисто, - врачиха выдохнула, а затем выплеснула новый приказ - так командир полка огорошивает спящих солдат и офицеров: - Спустите трусы, мужчина. - Ника-кого особого выражения глаз, будто в глазницы залили расплавленное серебро.
  Лёха трусы не снимал, стоял завороженный, будто ждал последний дилижанс на Лондон.
  Наступил момент истины, подошла под ноги, а затем поднялась выше колен черта, за которой - новая жизнь, позор, унижения, и ничего иного, кроме позора и униже-ния в медицинском кабинете
  В седьмом классе Лёха тоже стоял перед выбором: герой, или не герой, но серая личность с проницательным взглядом.
  С пацанами пошли на речку, взяли на пятерых три бутылки "Агдам"а, и счастливы в непорочном детстве - так радуются только моряки и виолончелисты.
  Погода прекрасная, портвейн гадкий, вонючий, лез обратно из горла, но его пили, потому что других вкусов не знали, и портвейн издевался над личностью, как Европа смеется над Россией.
  Тимоха показал наколку: ему старший брат на плече вытатуировал орла с пистолетом в клюве.
  Брат Тимохи ходил в тюрьму, знает правила наколки, так что татуировка вызывала жгучую зависть у ребят, а Лёха подумал, что когда вырастет, когда сядет в тюрьму, то обязательно на правом плече наколет танк, а на левом - голую девушку с корзинкой.
  Пили "Агдам" за дружбу, за татуировку Тимохи, за всё хорошее, что случится в жизни молодых ребят с доб-рыми словами и светлыми, как у альбиносов, чувствами.
  "Агдам" быстро закончился, сельмаг далеко, да и де-нег нет, будто деньги улетели в дальние края, где ананасы и папуасы.
  Около речки в поле стоял трактор, настоящий трак-тор из железа, а не из фанеры, как сейчас делают китайцы для нужд Российского сельского хозяйства.
  Виталик предложил, но при этом долго думал, пыт-ливо смотрел в глаза товарищей, проверял перед нелегким делом:
  "Давайте у трактора сольем горючее и по маленькой выпьем?
  Люди пьют денатурат, пьют одеколон, корвалол, а мы - керосин, потому что - белые люди.
  Не помрем, а, если худо станет - то два пальца в рот, для очищения организма от вредных веществ".
  Пацаны задумались, но "Агдам" помогал, и Лёха с сомнением спросил, как на уроке обществознания:
  "Трактор на керосине ходит, как самолет?
  Может, в трактор солярку заливают?
  В солярке и в керосине свинец, а свинец вредный, от него под глазами круги".
  "Свинец, не свинец! Опа дрица, ца-ца! - Тимоха за-смеялся и похлопал Лёху по правой ягодице, будто снимал пыльцу юности. - Мы же по маленькой, а потом - выблю-ем - так плюют верблюды в пустыне.
  Если верблюд сожрет гадость, то немедленно её вы-плюнет, пусть даже в харю надсмотрщика.
  У них надсмотрщики ходят в красных туфлях с за-гнутыми концами, будто волшебники!
  Тьфу на них!" - Тимоха сплюнул под ноги Лёхи - так вышло, не специально.
  Авторитетный орел с пистолетом на плече Тимохи завершил дело, и пацаны пошли к трактору, как на осен-ний бал летчиков дальней авиации.
  Около машины во всей красе спал сельский механи-затор: классический парень с вихрами и красным носом деда Мороза.
  Парень храпел, а на губах его сидели три жирные зе-леные мухи с выразительными фасеточными глазами.
  Мухи сказали Лёхе о многом: о близком конце сель-ского механизатора, но вслух Лёха свои догадки не выска-зал, иначе пацаны назвали бы его колдуном, наваляли по первое число, хотя и не сожгли бы на костре, потому что уже не принято сжигать колдунов.
  "Во как! - Лёха догадался, потрогал щеку механиза-тора правым кроссовком. Кроссовок старый, грязный, но механизатор не обидится, потому что не узнает. - Напился горючего и дрыхнет в страду деревенскую.
  У него бухла полный бензобак, как у беженца мешок полон хлебными корками".
  Ребята слили в литровую банку горючего из бензоба-ка: воняло отвратительно, хуже, чем в сортире с хлоркой.
  Банку с пойлом пустили по кругу - так индейцы за-пускают трубку Мира в полет.
  Сначала по глоточку, на пробу, а очередь Лёхи - по-следний, и он надеялся, тянул время, что когда до него дойдет чаша, то на первом глотнувшем - Витьке уже ска-жется действие горючего из бака трактора.
  Пацаны цедили сквозь зубы:
  "Нормалёк!"
  "Терпимо!"
  "Можно жить!"
  "Лафа!"
  Вот тогда Лёха встал на черту между прошлым и бу-дущим, черту, за которой - адское пламя и хохот из без-дны, где голод, мор, болезни и дурные пороки; но по жела-нию Судьбы пороки, голод и мор обернутся благоденстви-ем здоровьем и богатством.
  Никто не знает на шаг вперед, и Лёха не знал: пить горючее или не пить?
  Перед глазами промелькнули газеты с сушеными ли-стьями яблони - первые сигары; Алёна в резиновых сапо-гах и короткой юбке; пёс Шарик над неподъемной костью коня.
  Лёха сделал шаг - глоток керосина, свободы, равен-ства и братства с товарищами.
  Выжили, кроме Виталика, он залпом из жадности до-пил остатки, будто три года не видел жижи.
  Детство, веселое детство с денатуратом и керосином.
  Сейчас, в медицинском кабинете возмужавший и за-матеревший Лёха задумался: имеет ли смысл испытывать Судьбу ещё раз - перейти черту повторно?
  Один раз повезло, но один раз - не педераст, а второй раз?
  Если он снимет трусы перед молодой врачихой, то навсегда останется эпизод на коре головного мозга - так отпечаток ступни полицейского остается в жидком бетоне надолго.
  Врачиха забудет Лёху, не вспомнит и других, более ярких пациентов: людей не вспомнит, а вшей запомнит навсегда, и найдет во вшах утешение в старости.
  Лёха в старости, когда медсестра подаст ему немощ-ному, больному стакан воды вспомнит: и врачиху, и позор со сниманием трусов, оттого, возможно, и покинет жизнь раньше срока.
  Раздумья затянулись резиновой лентой.
  Врачиха не торопила Лёху, давала ему возможности найти себя в медицинском кабинете.
  - Вы справедливо судите и наобум не скидываете трусы, как поступают молодые неопытные слесари, - вра-чиха улыбнулась своему, далекому, выражение её лица - мягкое, домашнее. - Вы думаете о своем, ненавидите Пра-вительство за то, что оно сделало вас слесарем, а не Пре-зидентом или, на худой конец, банкиром с красными штиблетами.
  Поверьте, мужчина, в красных штиблетах нет особо-го шика, если к ним не приложится черный "Мерседес".
  За мной ухаживал банкир, но не самого высокого ранга, а так - плюшка с миллионами долларов США.
  Я честная девушка, поэтому не шла с ним в рестора-ны, не ездила на хату, а проводила время в парке, или на скамейке около метро, где мы обсуждали планы на буду-щее и осуждали людей, которые, как городские свиньи, бросают мусор мимо урны.
  В один не прекрасный день банкир сделал мне пред-ложение руки и сердца с довеском денежного содержания наших будущих детей и любовников.
  Я думала долго, очень долго, больше рабочего дня, а затем попросила банкира, также как и вас прошу сейчас, чтобы он снял трусы.
  Жених по-своему истолковал мою просьбу, потому что на его лице мелькало выражение самолюбие со смета-ной цинизма и сумасшествия.
  Повторяю, что я - скромная девушка, поэтому не знала и не знаю, о чем думал жених, когда я попросила его снять трусы, но, кажется, что он не думал о садах Семира-миды.
  Я люблю сады Семирамиды, обожаю их, представ-ляю, что я древняя царица Семирамида и отдыхаю в вися-чих садах, загораю почти обнаженная, потому что древний воздух и солнечные лучи омолаживают без того молодую кожу. - Врачиха, вдруг пробежала вокруг Лёхи, сделала ещё два круга, при этом раскраснелась, как шаловливая школьница, глаза её сияли, щеки горели: - Вот так я бы бегала по садам висячим с вишнями и грушами, на кото-рых любуются японцы в кимоно.
  Но нет висячих садов Семирамиды, они канули в ис-торию вместе с бочками черной икры.
  Правительство думает о пандусах для инвалидов, о школах с музыкальным уклоном, но не подумало о вися-чих садах по плану Семирамиды, садах, где каждый чело-век почувствует себя в Раю, словно из рога изобилия по-сыпали золотой пылью.
  Мой жених снял трусы - дорогие трусы от Калвина Клейна, и под трусами я увидела безобразие, ужас и мрак бездны с адским хохотом.
  Три лобковые вши, представляете: три вши!
  Вши и венерино созвездие сифилиса - пятнышки и прыщи постыдные.
  Откуда банкир принес заболевание и вшей? Он же не бомж из подворотни, похожей на Триумфальную арку в городе Париж.
  Я высказала банкиру всё, что думаю о политике бес-принципных мужчин, которые шастают по помойкам, вы-искивают самых вшивых и больных бомжих, а, может быть, и бомжей - я не знаю вкусы богатеньких.
  Жених ответил без тени смущения, что вшей и сифи-лис выведет за один, день, как кредит даст Анголе.
  Я же порвала с женихом, не вышла за него замуж, потому что вши, сифилис не совместимы со званием Рос-сийского чистого врача венеролога. - Врачиха подмигнула Лёхе, как другу по несчастью: - Снимайте, снимайте же трусы, мужчина.
  - Я еще не готов морально, не чувствую в себе сил перейти черту робости, - Лёха держался за резинку трусов - так улитка присасывается к стенке аквариума в зоопарке. - Не доходите до зверства, хотя вас травмировал ваш же-них с сифилисом и вшами, похожими на железные опилки.
  Опилки притягиваются к магниту, а вши к лобкам людей, грязных не только телом, но и мыслями.
  - Обстановка кабинета пугает вас, поэтому вы разо-злены и держите на меня камень за пазухой, - врачиха медленно потянула трусы Лёхи вниз (Лёха не сдавался, держался за резинку Судьбы). - Но поймите меня, честную незамужнюю женщину: я не имею возможности принимать пациентов на дому, где бы вы чувствовали себя расковано в домашней непринужденной, как в загородном кафе, обстановке.
  Моя больная мама - не помеха, но кодекс врача, дело чести, клятва Гиппократа не на нашей стороне, словно я предала Родину.
  Вы не отплатите мне злом за добро, если я сниму с вас трусы и осмотрю на предмет вшей и венерических за-болеваний!
  Мои действия профессионального медицинского ра-ботника избавят вас от необходимости самому принимать решение о переходе черты робости и надежд - так поли-цейский берет на себя вину за извержение вулкана на Кам-чатке.
  Я буду вам обязана, и не только из обыденной веж-ливости, но из-за реликтового стыда, который кроется за гадкой маской нравственной цинизма человекообразной обезьяны в вашем атавизме.
  Люблю обезьян, обезьяны в цирке катаются на соба-ках, а в Японии обезьяны по улицам разгуливают в соло-менных шляпках и соломенных плащах.
  Потешно: обезьяна в плаще из соломы!
  Соломенная обезьянка, как соломенный бычок.
  - Для что вы мучаете меня? - Лёха не удержал тру-сы, врачиха ловко стянула с него, сорвала через ступни и помахала трусами в воздухе, а Лёха ладошками закрыл стыд и срам: - Вы показываете на мне свою профессио-нальность, а я проницательно вижу, что вы имеете и дру-гие интересы, например - скрытая камера.
  После осмотра, когда вы глазами пощупаете мои ге-ниталии, вы засмеетесь, а я предвижу ваш смех - зарази-тельно показной, для кинокамеры, и скажите, а рукой по-машете в сторону вешалки: - ХАХАХА! Вас снимала скрытая камера!
  Улыбочку, пожалуйста! ХАХАХА-ХА-ХА!
  Ради скрытой камеры вы рассказали о женихе, о его лобковых вшах и сняли с меня трусы, словно с индейца содрали скальп.
  Вы поступаете так, как велит вам служебный долг и долг перед телезрителями: и осмотр пациента проведете, и поставите шариковой ручкой "Паркер" жирную галочку в моей истории болезни, и с телевидения за участие в пере-даче "Скрытая камера" получите гонорар и славу.
  Я же рабочий, не получу ничего, кроме нравственно-го падения в сортирную яму, где опарыши белого цвета.
  С другой стороны, вы же меня осмотрите бесплатно, потому что диспансеризация - бесплатная, выдадите мне путевку в жизнь, на продолжение работы в должности сле-саря, так что - равновесие, но рук с гениталий я не уберу, не в силах.
  Искусство древней Греции и других стран Мира по-казывает стыдливых женщин с одной рукой на лобке - так принято, так нас в школе учили, хотя я не женщина, но ру-ки мои на гениталиях, и они лежат там по генетической памяти.
  Вероятно, мой предок или несколько предков попали в ситуацию, когда руки на гениталиях - обязательны, вы-званы случаем, к которому необходимо, чтобы гениталии закрыли руками, как футболисты поступают во время штрафного удара.
  - Генетическая память - широкий вопрос, и вы не напрасно его затронули, потому что с ним дрогнула и струна в моей душе, - врачиха говорила серьезно, глаза её подернуты дымкой воспоминаний. Но вдруг, будто заяц лапками ударил по глазам, врачиха переменила тон на добродушный: - Вы упомянули прежде, чем сказали о ге-нетике, вы затронули вопрос скрытой камеры.
  Да, у меня не раз возникала мысль снимать прием пациентов на скрытую камеру для потомков.
  Что узнают о нас наши потомки: фильмы? останкин-ские телебашни? французские шарманки?
  Это все несерьезно, а прием рабочих в медицинском кабинете венеролога - жизненно важно, и для потомков, несомненно, интереснее, чем картинки из Камасутры.
  Я купила камеру китайского производства, но она сломалась, и я теперь коплю на новую камеру, компакт-ную, но в то же время с высоким разрешением, а она - до-рогая, как золото на мировом рынке.
  Скрытые съемки в моем кабинете - познавательно для науки; я дома по записям прочту эмоции пациентов на осмотре, что станет полезным для моей дальнейшей карье-ры, а я поступлю ещё и на психолога.
  Венеролог-психолог - новое в Российской меди-цине.
  Флаг России давно поменялся, но остается новым, и я считаю полоски: правильно ли - на русских, или на французских они местах?
  Вы не снимали трусы, а трусы ваши - флаг, но иного, не российского цвета.
  Полагаю, что только пираты развешивали черные флаги, а у вас на трусах нет черепа с костями, так что они не пойдут на пиратский флаг для увеселения пиратов и их барышень.
  Не люблю пиратских барышень, потому что они - дурного поведения, и, наверняка, все с венерическими бо-лезнями и лобковыми вшами.
  Представляете, вы сейчас выйдете из поликлиники, довольный медосмотром, найдете на улице красивую ба-рышню в белом свадебном платье или в норковой дорогой шубке Царицы.
  У меня нет денег на шубку, и в скором времени не заработаю, потому что коплю на камеру для скрытой съемки - так повар копит деньги на новый котел вместо дырявого старого.
  Вы поцелуете барышню, а с барышни на вас прыгнет вша залетная!
  Ужас! Ужас!! Ужас!!! - врачиха прикрыла глаза ла-дошками, затем жалобно, но с настырностью протянула: - Мужчина, у вас трусы пиратские, ну, уберите, уберите ру-ки с гениталий.
  Что вы там от меня прячете запретное?
  Ваша скромность наводит меня на дурные мысли, что вы непременно прячете лобковых вшей и сифиломы - чем дольше стоите, прикрывая срам, тем больше у меня подозрений - так каннибалы варят миссионера.
  Мой бюст обвиснет от старости, пока я жду вас, осанка сменится, вырастет горб, а ноги растолстеют, и ве-ны надуются, как змеи.
  Сейчас я посмотрю на вас строго, величаво и недо-ступно для простых слесарей.
  Вы почувствуете на себе мой леденящий взгляд, он вас запугает, и грозная добродетель слетит с вас вместе с робостью. - Врачиха пристально взглянула Лёхе в глаза, будто карала его за убийство судьи, пропустившего апел-ляцию.
  Лёха не поддавался на взгляд врачихи, держался за гениталии и проклинал медицину и испанских конкиста-доров, которые изобрели сифилис и подарили его индей-цам Южной Америки.
  Врачиха перехитрила Лёху, она, посмотрела в окно, Лёха проследил за её взглядом, будто в окно рвался вам-пир, и тут же сильно, двумя ладошками девушка ударила Лёху по ушам (которые недавно осматривал ушник).
  Лёху контузило, он почувствовал себя в тракторе, а трактор подорвался на мине времен войны, и из бензобака хлещет алкогольный керосин.
  В ушах звенело Ростовскими колоколами, Лёха ма-шинально схватился за уши:
   - Ай, больно!
  Молодая врачиха упала перед Лёхой на колени, слов-но молила царя о пощаде.
  Она жадно смотрела на редкие волосики на лобке Лёхи, на сам лобок, на пенис - нет ли сифилом?... и Лёха, когда на миг открыл глаза, понял, что самые добрые и са-мые жестокие геи Амстердама, а также проститутки даль-нобойщицы, шаромойки и директора заводов, включая бухгалтерию и плановый отдел, признали бы высочайший профессионализм врачихи.
  - Одевайтесь! Все у вас чисто и благородно, как на похоронах на Красной площади, - врачиха мигом потеряла к общению с Лёхой интерес, пошла к столу, присела и писала в его карточке положительный отзыв - так учитель даёт характеристику школьнику в тюрьму.
  Лёха надел трусы, оделся, воровато схватил карточ-ку, попрощался с холодной врачихой и выскочил за дверь, будто приём пошел по второму кругу.
  - Во как! - Лёха сообщил очереди и в глубокой за-думчивости пошел к туалету - так скрипач идет к роялю.
  
  
  В ТЕАТРЕ, ВО КАК
  
  Настюха пока не нашла себе продюсера миллионера, или покровителя на час.
  Она не унывала - тюремная закалка - школа жизни.
  В пятницу утром Настюха подошла к, работающему за станком, Лёхе и прокричала в ухо, так как бобина шуме-ла несмазанная (Михалыч истратил солидол на свою ма-шину, не подумал о заводе, словно продал его Англича-нам):
  - Лёха! Сегодня ты пойдешь со мной в Большой Те-атр, на балет!
  "Лебединое озеро"!
  - А? Не слышу, милая! - Лёха показал на ухо, в гро-хоте не услышал бы и рев пикирующего бомбардировщи-ка.
  Станок не выключал - не хватало ещё, чтобы ради разговора с женщиной прерывался производственный процесс.
  Страна загибается в международных санкциях, кор-чится в предродовых муках, а Настюха мешает выйти де-тали из станка.
  - "Лебединое озеро" сегодня, пойдешь со мной, - Настюха не отступала, потому что не привыкла, и нет у неё хода назад, не возвращается, потому что так запрограммирована матерью и отцом.
  - Не слышу, - Лёха схитрил, он часть сказанного услышал, но не верил своим ушам, словно в них залили олово.
  Неужели, возможно, чтобы сложились столько не-приятностей в одну корзину: не хотел Лёха с Настюхой, не желал - не нравилась она ему, а также люто ненавидел Лё-ха балет и балерин с балеронами, как классовых врагов.
  - Мировое искусство, бля, - Настюха выключила станок (Лёха с неудовольствием посмотрел на задохнув-шийся резец - так заяц на полном ходу влетает в болото).
  Она удивила Лёху, поставила морально на колени, принудила также морально, но от этого факта у Лёхи на душе стало еще тяжелее - хлебать парашу, а парашей Лёха называл балет и театры в целом.
  Он понимал, что в современном обществе в центре Москвы без балета невозможно, как без дорогой черной автомашины "Мерседес".
  Но то - центр Москвы, а Лёха в центр ездил редко, нет в центре заводов, одни только балероны, которые вы-зывали у Лёхи осеннее чувство тоски.
  Настюха не поставила Лёху перед выбором, потому что не желала Лёхи, а желала его сопровождение, оттого что в театр одной - западло, с подругой - еще западлее, словно две шлюхи пришли на поиски клиентов, или два синих чулка наслаждаются искусством, а мужики им не нужны.
  И то, и другое Настюху не устраивало, впрочем, её всё не устраивало, потому что уже второй месяц ищет миллиардера, а он спрятался, не приходит на помощь бу-дущей звезде эстрады.
  - Я тебя не спрашиваю, Лёха, хочешь или не хо-чешь, - Настюха барабанила пальцами по кожуху, сильно стучала, и Лёха представил, что если Настюха пальцами ударит в кадык - смерть на месте, как от пули Калашнико-ва. - В театрах собираются пидоры, миллионеры, а мне наплевать на гей ориентацию, мне деньги нужны, и поверь, Лёха, раскручу на деньги миллиардера, он сделает из меня звезду не хуже Пугачевой.
  Может, и тебе денег за службу отвалю, потом... по-сле славы...
  Начинающие певицы ловят лохов миллиардеров по кабакам, по театрам, а затем разводят на продюссерство - так клофелинщицы разводят клиента на сказки.
  Нафиг ты мне нужен, Лёха, как мужик, если что - скажу, что ты мой брат, одну не пускаешь в театр, опаса-ешься, что красавицу сестру украдут.
  АХАХАХАХА! - Настюха хохотала долго и заливи-сто, поэтому Лёха поверил, что она и миллиардера разве-дет на продюссирование, и деньги заработает, и эстраду покорит с голыми ногами - сила смеха равна силе мышц и ума.
  Лёха, как ни странно, после заявления Настюхи, что он ей не нужен, успокоился, но чувство лёгкой, словно пух гуся досады, что остальные парни Настюхе нужны, а он не нужен, летало, впрочем, не особо огорчало.
  Вечером Лёха с чекушкой водки "Праздничная" в ле-вом кармане и с бутылкой портвейна в желудке пришел на свидание, как в бой.
  Два часа пыток в театре Лёха выдержит, если заснет по-партизански.
  Настюха оделась в театр сногсшибательно, как в пивную: короткое красное платье, красные туфли на каб-луках до неба, и прическа - выше крыши.
  Ничто не шевельнулось у Лёхи ниже пояса, и он по-чувствовал себя импотентом, хотя с другими девушками (подругами по кабакам) мог и желал.
  Он пришел в своём лучшем, потому что - един-ственном, костюме коричневого цвета, застиранной белой рубашке и черных ботинках (проплешины на ботинках Лё-ха закрасил фломастером).
  Настюха придирчиво осмотрела Лёху, усмехнулась - будущая эстрадная дива, и произнесла с чувством правды:
  - Неееее! На моего родного брата ты не тянешь, как не долетел до Луны.
  Я красивая, ухоженная, перспективная, словно Сол-нышко, а ты - зачуханный работяга с окраины.
  Скажу, что ты мой двоюродный брат, из деревни, сельским механизатором работаешь из последних сил, се-мью содержишь и трех свиней.
  - Кто же тебя возьмет в певицы и даст миллиард, если у тебя брат зачуханный? - Лёха осмелел, проявил смекалку - портвейн помог, словно придал ума в три ком-пьютера. - Ты бы меня приодела, обула, к стилисту своди-ла, одеколонами за пять тысяч рублей пузырек побрызгала, чтобы собаки мой след не взяли. - Лёха иронизировал, хо-тя не знал понятия "ирония" - так пианист стучит по кла-вишам и не догадывается, что также в древности стучал по клавишам другой пианист - Бетховен.
  - Нет у меня денег на всяких, - Настюха кривила лицо, думала с трудом, и каждая мысль находила отраже-ние в движении мышц лица - так змея ползет по груди спящей красавицы. - Никакой ты парень, Лёха.
  Если работяга, то зарабатывай деньги, пей, гуляй с девушками, дебоширь, попадай за нарушение обществен-ного порядка в полицию, купи блатную кепку, вставь зуб золотой.
  Не как рабочий выглядишь, Лёха, и не интеллигент-но.
  Пожалуй, что будем играть роль незнакомых в теат-ре, как Ромео и Джульетта в общественном туалете Рима.
  - Я тогда домой пойду, - Лёха обрадовался, ощупал чекушку в кармане немодного пиджака - так Джеймс Бонд берет в руку пистолет. - Ты второй билет продай, деньги возьми себе на эстраду.
  Я простой человек, не Труфальдино, поэтому на жизнь смотрю с практической точки зрения, как мужик с бородой и фигой в кармане.
  - Фигу ты себе оставь, Лёха! - Настюха гневно сверкнула глазами, стиснула зубы, провела пальцем по пухлым губам, словно проверяла - не украли ли: - Не освобождай себя от пут и обязанностей, пока я жива и приношу обществу пользу.
  Ты, конечно, не понимаешь ситуацию, потому что у тебя ума нет и перспектив, словно твои чувства украли.
  Ты тоскуешь по водке, но не видел идеалов и добро-детели миллионеров.
  Если я сказала, что нельзя мне одной в театр, то пой-дешь со мной, как койот за марабу.
  Сразу беги на свое место, садись, снимай пиджак - мой кавалер миллионер, а он обязательно будет, иначе, за-чем я потратила зарплату на билеты? - издалека примет тебя за моего брата из деревни: белая рубашка, она и в де-ревне и в Монте-Карло - белая рубашка.
  Пиджак, штаны и штиблеты не видны, если ты си-дишь и кривишь рот в восторге от искусства.
  Возвращаемся к легенде, но чуть меняем - ты теперь просто мой брат, не из деревни, а городской, интеллигент-ный - только рот не раскрывай и свою одежду не показы-вай - сразу линяй, как я тебе махну рукой от миллионера.
  На, выпей, дружок на дорожку и за успех моего дела! - Настюха мудрая, достала из дамской сумочки чекушку водки "Праздничная" (подружка чекушки Лёхи), щедро отхлебнула и протянула бутылку Лёхе, как руку помощи.
  Лёха выпил залпом, вытер губы и повеселел - театр временно не казался монстром, а балерины и балероны на сцене не вызовут чувство стыда за Родину.
  В театре Настюха деловито купила себе программку, на Лёху деньги не потратила, а он и рад - не нужна ему программка, как лисице не нужны рога.
  С программкой Лёха станет похож на писателя, а пи-сательство и поэзия - позор для мужчины, гейство и лес-биянство.
  Лёха вознамерился пойти в буфет, он помнил из ки-но, из детства, что в театр все ходят ради театрального бу-фета, который манит сильнее, чем светящиеся трусы тан-цовщицы.
  Настюха задержала Лёху за руку, словно буксир на Московском водохранилище.
  - Постой, я же сказала - не мельтеши, как сурок.
  Спрячься в зале и сиди тихо со своими манерами и одеждой комбайнера.
  Не напрягайся, Лёха, не конь на пашне.
  В Большом Театре цены в буфете дороже золота: за один бутерброд с колбасой отдашь недельную зарплату.
  Лёха покорно прошел в зрительный зал, с трудом нашел своё место - в глазах играли водка с портвейном, и с чувством исполненного долга перед пыткой опустился в удобное, потому что дорогое, кресло.
  Соседи ещё не пришли, наверно, заседали в дорогом буфете, словно праздновали годовщину своего первого миллиарда.
  Лёха, как в заводской курилке, огляделся по сторо-нам - не подсматривают ли за ним, - ловко извлек из кар-мана чекушку, свинтил пробку и сделал два быстрых обильных глотка, будто три дня не пил молока.
  Быстро закрутил пробку и опустил бутылку обратно в карман, в своё гнездо.
  Жизнь вставала на рельсы, поэтому Лёха прикрыл глаза и представил, что он не в ненавистном театре, а в за-водской курилке с пацанами воровато пьет пиво "Жигули барное".
  - Позвольте, я пройду на своё место, мужчина, - го-лос вывел Лёху из сна или раздумий, за воротник рубашки притащил в театр. Худая старушка с фиолетовыми волоса-ми - парик, или на её совести парикмахерская - улыбалась Лёхе, искала в нем собеседника и друга на час театра. Лёха приподнялся, пропустил леди, надеялся, что она выпьет и заснет, как ион, но бабушка наступала словами-танками: - Люди тоскуют по идеалам, а где идеалы, когда Миром правит эгоцентризм - гадкий, порочный эгоцентризм, по-хожий на щупальца ската.
  Я права, или я права?
  (Лёха в ответ качнул головой, потому что мудрых слов он не знал, и язык не повиновался на сто процентов.)
  Чем сильнее балет, чем выше творчество, тем тоньше ноги у балерин и изящнее балероны.
  Я давно наблюдала за степенью деградации балерин на фоне балеронов - так утка чахнет на фоне фазана.
  Даром не платите за любезности, за угождение и тщеславие, у кого ум, тот увидит, насколько плохи жен-щины по сравнению с мужчинами.
  Я не отрицаю балерин, уважаю за прыжки, но мне гадки сальные улыбки невежд мужского пола, которые рождены самцами, но превращаются в кашу, когда перед ними балерина.
  Тоску по детству я редко чувствую, но иногда, когда музыка души входит в резонанс с музыкой театра, члены мои расслабляются, и я плачу, да, я плачу, молодой чело-век.
  Вам, может быть, известно чувство, когда грязный разврат очищает лучше, чем поддакивание дуракам с крас-ными носами?
  Что люди находят в цирке? Клоунов? Диких зверей или лилипутов?
  Люди находят в цирке разврат, темные потайные си-лы и испражнения животных.
  Зачем люди ходят в цирк?
  Чтобы разврат вошел в них - вот зачем они идут и покровительствуют циркачам своими деньгами.
  Не раззадоривайте меня своими ответами, вы же на моей стороне и полагаете, что приличный человек обязан заплатить за настоящий театр, а не пожертвует деньги на обезьян и циркачей с красными носами и большими бо-тинками: большие ботинки вызывают угрызения совести, и люди в больших ботинках не становятся государственными чиновниками.
  Балет, балет, балет! - старушка захлопала в ладоши, вывела Лёху из ступора - так в тюрьме заключенного бу-дят пинками.
  Лёха приоткрыл глаза - щелочки, амбразуры, обна-ружил, что Настюха ещё не пришла, а представление пошло, уже щекотало нервы физкультурницами, которые почему-то называли себя балеринами.
  Занимаются физкультурой на сцене, поднимают но-ги, размахивают руками, прыгают - разве это искусство с нарисованной на картине купающейся Сусанной Хорвато-вой?
  Лёха аккуратно прикрыл уши ладошками, чтобы шум музыки не портил нервные окончания в ушах, но всё равно мелодия долетала, а также доходили до мозга восторженные крики зрителей, которые презирали водку "Праздничная".
  Представление шло уже минут пятнадцать, Настюха не прилетела на своё место, и душа Лёхи потребовала до-бавки водки - так официант в ресторане требует новый фартук.
  Старушка с фиолетовыми волосами сидела слева и восторженно смотрела на сцену (Лёха нарочно на сцену не глядел), поэтому бабка не должна заметить фокусов Лёхи с чекушкой.
  "Если я незаметно стукну бабку кулаком в висок, убью её, то она не заметит, как я пью водку, - Лёха пошу-тил сам с собой, словно готовился к "Камеди клаб". - Но ведь, не ударю человека, бабка - не бобина и не станина.
  Правильно Настюха сказала: ни рыба я, ни кальмар".
  В огорчении Лёха не заметил, как достал бутылку, хлебнул, чуть не поперхнулся без закуски - будут прокля-ты дорогие буфеты в театрах.
  Старушка, вроде бы ничего не заметила, охала и аха-ла в ответ прыжкам физкультурников по сцене.
  Лёха спал чутко, поэтому не пропустил антракт - вскочил, как на бой с горящим планом.
  Он вышел на свет, прошел в туалет, постоял у жен-ского туалета, но Настюху не нашел, словно её украли в рабство на Кавказ.
  С чувством выполненного долга Лёха направился к выходу из театра - плевал он на второй акт: не рабочие по сцене ходят, а - прыгуны и прыгуньи.
  Но около входа, где дежурили огромные охранники, Лёха стушевался: вдруг, спросят, почему покидает храм искусства, не украл ли? не убил ли старушку с синими во-лосами?
  Лёха обозвал себя нехорошим словом за робость и вернулся в зрительный зал, как на каторгу.
  Допил водку и заснул до конца представления - так спит часовой на военной вахте, так спит вахтер в будке, так спит суфлер в провинциальном театре.
  После театра Лёха ехал в метро домой, находился в подвешенном состоянии: водки нет, время позднее - не купишь.
  Около подъезда встретил Коляна и Митяя, они уго-стили, и Лёха поплыл, как на ладье Харона.
  - Лёха ты откуда, нарядный, как ёлка? - Колян хо-хотнул коротко, и по-рабочему ясно, не то, что театраль-ные бабки.
  - Не поверите! В театре! - Лёха на всякий случай не упомянул о Настюхе - кто её знает, вдруг, девке не понра-вится откровение, а она сейчас с миллиардером, как в зо-лотой карете.
  - Во как! - Митяй почесал затылок, а Колян с пере-пугу налил по новой - так Дед Мороз приманивает новую Снегурочку.
  - Во как! - Лёха повторил, махнул рукой и засмеял-ся пробегающему псу с колбасой в зубах.
  
  
  В РАЗДЕВАЛКЕ, ВО КАК
  
  После обеда Лёха остался на минутку в раздевалке, присел на скамейку, прислонился спиной шкафчику, вы-тянул ноги и посмотрел на свой ботинок, похожий на аме-риканский крейсер "Вашингтон".
  Ботинок с тупым носом, но не как у американских командос, и даже не похож на русские ботинки в сельской местности, но по теории выдерживал кислоту и удар дю-жим молотом по ноге - так обнаженная девушка на ну-дистком пляже героически выдерживает внимание муж-чин.
  Лёха пошевелил пальцами в ботинке, пальцы легко ходили, но в то же время не чувствовали себя в пещере неожиданностей - ботинок по размеру, всё в нем нормаль-но, как в нормализованном молоке.
  Около ботинка Лёха заметил пятно на полу, пятно не от машинного масла, но и не от крови - бурого цвета с красными звездочками, похожими на кусочки моркови.
  Возможно, что - морковь, и пятно от кетчупа - Лёха часто закусывал кетчупом, серьезно доказывал, что в кет-чупе содержится все, что необходимо для закуски, полно-ценного питания после принятия водки: соль, сахар, крах-мал, помидоровый сок, перец, лук, крахмал, мука, перец болгарский, чеснок и, возможно, что глаза семги.
  Про глаза сёмги Лёха придумал для смеха, но Лёха не уверен, что нет глаз сёмги в кетчупе: если американцы кушают рыбу с вареньем, то почему в сёмгу не положат кетчуп, а в кетчуп - глаза сёмги.
  Балерины сёмгу кушают каждый день, а слесари ин-струментальщики сёмгу употребляют только в наборе к пиву - набор дешевле стейка, филе сёмги, и на филе не всегда деньги найдутся, а, если и найдутся, то лучше эти деньги потратить на другие цели - опять же на бухло, чем на рыбу, дорогую, потому что красного цвета, как флаг бывшего СССР.
  В СССР балет ценили, и билеты на балет распределя-ли по предприятиям, словно пайки хлеба и баланду в тюрьме.
  Балерин в тюрьмы не сажали, потому что балерина до тюрьмы не дойдет: её приголубит сначала следователь, потом - начальник УВД, затем - судья, а потом - министр.
  Балерины привычные к ухажёрам, потому что в балет пошли только из-за ухажёров,- так говорили на заводе, и Лёха верил словам старших товарищей.
  Балерины в мыслях даже в курилке достали, Лёха за-кинул ногу на ногу, недовольно наморщил лоб, будто да-вил вшей складками кожи.
  Балерины - больной вопрос для рабочего человека: вроде бы балерина доступна, как продажная девушка - плати деньги и вези балерину на Канары и веди в ресторан, но в то же время балерина недоступна, словно фея из сказки - летает, порхает, а не возьмешь, потому что ни денег нет на неё, ни обхождения, ни костюма для похода в ресторан.
  Лёха поразился своему открытию: каждая девушка - продажная, но на каждую - своя цена.
  На одних девушек цена настолько высока, что де-вушки всю жизнь ходят в старых девах, а затем улетают в Сочи и живут под пальмами, словно сухопутные крабы.
  - Во как! - Лёха стукнул себя ладошкой по левой коленке, словно сдавал экзамен на шамана. - Расскажу пацанам и девахам, что все девушки продажные, но, если нет денег, то и не купишь.
  Во как! - Лёха чуть было не побежал с открытием в цех, но лень - удобно в курилке, разморило, ноги не идут, как у балерины после банкета.
  Мысль о том, что даже балерина пойдет с ним в ре-сторан, а потом полетит на Канары, окрылила Лёхи, слов-но он привязал крылья от горного орла.
  С деньгами Лёха получит любую прыгающую бале-рину, но вопрос - захочет ли Лёха отдавать деньги бале-рине, или купит другую дорогую женщину, когда озоло-тится - так в магазине, у покупателя деньги имеются, но он проходит мимо товара молча.
  Если не балерина, то кто?
  Дальше простой балерины фантазия Лёхи долго не отходила, потому что даже в мечтах он трудно представ-лял, что разбогатеет до невозможности и пойдет за покуп-кой женщин.
  Наконец, заслонка в голове упала, и Лёха пред-ставил, что он купил бы не просто балерину, а - прима-балерину, самую главную в балете, как пахан на киче.
  Но прима-балерина - значит - опытная, поэтому - старая, не первой свежести, вот в чем философский вопрос выбора балерины.
  Зачем переплачивать за старое мясо, если рядом про-дается свежее и по низкой цене, доступной даже для мил-лиардера с красным золотым перстнем на указательном пальце.
  Лёха указал бы пальцем с перстнем на балерину, назвал бы цену, и балерина побежала бы за Лёхой на конец света, где белые медведи делят льдины по по-нятиям.
  Но опять же - просто балерина - не престижно для миллиардера Лёхи, а прима-балерина - друзья засмеют, что взял пожилую вместо молодой, словно потерял глаза у станка.
  Выше прима-балерины - балерина-депутатка Госу-дарственной Думы Российской Федерации, будто бы в других странах существуют Государственные Думы - так зачем добавка - Российская Федерация?
  Депутатка обойдется в другую сумму, дороже, чем просто прима-балерина в стоптанных тапочках, которым завидуют узбеки.
  Но опять же, если прима-балерина в возрасте, то де-путатка - и подавно, девушка только для разговоров, как безногий философ Дзы.
  Лёха давно мечтал о девушке для разговоров, об ум-ной женщине, но пока не находил, словно искал грибы под снегом.
  Опять светлая мысль, но другая, порадовала и пора-зила Лёху: если он не встречал ещё умных женщин для долгого познавательного разговора, то значит, эти женщи-ны дорого стоят, и с простым рабочим парнем разговор не начнут, оттого, что слесарь не заплатит нужную сумму за общение с философичкой.
  Лёхи бросило в жар, как французский каштан.
  Если он разбогатеет, то не просто балерину купит - опять же вопрос, балерину приму, или балерину приму-депутатку, но она уже в возрасте, - а приобретет в гипер-маркете, где продаются женщины, возьмет за деньги кра-савицу балерину умную, с университетским образованием.
  Лёха от волнения ковырялся в ухе и чуть не достал из ушной раковины барабанную перепонку - так старичок ковыряется в зубах и выдергивает челюсть.
  Прима-балерина депутатка Государственной Думы, умная, с университетским образованием - красота, пре-стиж для рабочего парня, но, сколько же ей лет стукнет в обед - сто? двести?
  Школа балета - раз, пять лет в университете - два, работа до пота с бешенной усталостью до должности при-ма-балерины - три.
  От женщины останется оболочка, со словами и мощ-ными ногами динозавра.
  Зачем оболочка, если вместо умной женщины можно взять книжку из библиотеки: глаза заболят от чтения при свете керосиновой лампы, лучины и свечи.
  Лёха потерял присутствие духа, укорял себя за мысли по кругу, и нет конца и выхода из денежной ситуации, оказывается и богатые тоже плачут: возьмут молодую балерину на содержание, а молодая - не престижно, потому что не депутатка, не прима-балерина, не с университетским образованием, не философичка.
  Если умная, рассудительная балерина, депутатка, то - в возрасте, опять же непрестижно, как в болоте.
  Что пацаны скажут в курилке?
  Засмеют пацаны и уйдут вместе с молодыми, ну не балеринами, а мечтающими о карьере балерины, девушка-ми, похожими на весенние цветы.
  Лёха раздумывал, даже сменил положение ног, чтобы кровь пошла по другим руслам, как река Амударья вливается по новому руслу в Днепр.
  Кровь забурлила, и Лёха вышел из тупика, разорвал цепь мыслей о балеринах - так медведь срывается с цепи, но не убегает в тайгу, а насилует цыгана.
  Пусть не балерина, тогда - Английская Принцесса - она тоже может заниматься балетом, к тому же - её в дет-стве обучат философии и с рождения присвоят титул с по-жизненным содержанием и местом в Парламенте.
  Английская Принцесса выйдет по деньгам для про-стого рабочего миллиардера Лёхи дороже, чем прима-балерина депутатка с университетским образованием из Москвы, где продают картошку из Чернобыля.
  Прима-балерин депутаток философичек много, а ан-глийских принцесс - меньше, словно их побил град.
  С английской Принцессой Лёха войдет в курилку, похвастается перед пацанами, и они от зависти лопнут, словно мыльные пузыри на детском утреннике.
  В детском саду Лёха любил мыльные пузыри, часто их запускал, а строгая воспитательница Нина Ивановна отнимала у Лёхи пузырек с мыльной пеной, говорила, что мыльные пузыри портят пол, мебель и ухудшают здоровье работников детского сада и детей.
  Лёха плакал, чувствовал от Нины Ивановны запах алкоголя с чесноком, этот запах преследовал Лёху всю жизнь, как собаку овчарку преследует хвост.
  Пацаны, если и не лопнут от зависти, потому что Лё-ха придет с английской балериной принцессой филосо-фичкой, депутаткой, то напьются от зависти до чертиков.
  Пацаны напьются, а девки, возможно, выдерут ан-глийской принцессе волосы, надают ей пинков, и Лёху ногами укатают до больницы - так разминаются бойцы правозащитного сектора.
  Настюха, Елена, и другие заводские подруги не ценят Лёху сейчас, но оценят, когда он небрежно завалится в курилку с английской принцессой, мстительной, злой, но благоразумной с надеждой на тихое семейное счастье со знатным миллиардером.
  Настюха ненавидит богачек, поэтому изобьёт ан-глийскую принцессу балерину за дорогую одежду.
  Елена страдает комплексом неполноценности, пото-му что подрабатывает уборщицей в цехах, оттого и назовёт причину ненависти - классовая ненависть к балерине принцессе, месть за эксплуатацию милилардов китайцев и всех чернокожих американцев.
  Но на суде девки скажут, что из ревности таскали ан-глийскую принцессу по полу в курилке и прижигали ей груди сигаретками - так опытный иглоукалыватель нахо-дит нужные места на теле пациенток.
  Красиво, но английская принцесса, возможно, ока-жется далеко не красавицей - нет свежей крови в англий-ской семье, поэтому родится баба с длинным носом, кото-рый ей отрежут ради красоты на косметической операции, но кому нужна молодая девка с оперированным носом Бу-ратино?
  Миллиардеру Лёхе не нужна, опять же пацаны за-смеют, а девки её не побьют, пожалеют, некрасивую, и Лё-хе посочувствуют, что хуже брака на производстве.
  Если же английская принцесса балерина депутатка окажется красавицей, как Сусанна Хорватова в бане, то Лёха все равно будет мучиться: "Почему женился на Принцессе, если денег хватает на королеву мать?"
  Королева мать намного богаче Принцессы, но и старше на сотню лет, поэтому у неё нос, хотя и опериро-ванный, но вырос до носа Пиноккио.
  С Королевой престижнее, по деньгам она, но пацанам не понравится, словно заколдовали.
  Поддержит ли Королева умную беседу с Лёхой, под-нимет ли ногу выше головы, потому что каждая балерина поднимет ногу выше головы - проветривает себя и при-влекает внимание богатых самцов - так фазаниха замани-вает фазана в брачное гнездо.
  Даже, если балерина королева поднимет ногу к голо-ве, как поступает балерина Волочкова, а балерина Волоч-кова еще не королева, то понравится ли Лёхе, жениху ко-ролевы, вид её панталонов?
  Все бабушки носят белые или серые панталоны, ино-гда с кружевами, а у английской королевы - всегда кру-жева, потому что - престижно и дорого, как в Амстердам-ском казино.
  Ничего у Лёхи не выходило в мечтах с балеринами, Королевами, и он озлобился, как злился в детстве, когда друзья не давали откусить от яблока.
  Лёха в далеком прошлом бегал за Серёгой, требовал яблоко, даже кидал камень в спину Серёги, но не попал, будто руки росли не из плеч, а из яблони.
  Обида за яблоко прошла до сегодняшнего дня и до-полнительным камнем легла на мечты о балерине.
  Лёха смутно ощущал неудобство, будто его ушибло напильником, или защитный кожух слетел со станка, а ха-лат намотался на вал.
  Черная тоска пиявкой сосала тело, не помогало даже пятно на бетонном полу, не отвлекало больше на балерин-депутаток, на английских королев, на вечные муки с философичками, толстыми, хотя и балерины, но их на тракторе не объехать, не развязать узел страданий - деньги в мечтах есть, а Королева Английская не нужна.
  Лёха не заметил, как в волнении до крови расковырял прыщ на щеке, словно искал клад на лице.
  Кровь из прыща - жертвенная кровь в честь мечт о балеринах философичках депутатках запеклась, словно Лёха только что брился и думал о Сусанне Хорватовой и булках уборщицы Елены.
  Лёха молча обзывал балерин странными алчными со-зданиями - так мстил за свою несостоятельность даже в грезах.
  Он гонял их мысленным строем на плацу, требовал, чтобы английские принцессы поднимали ноги выше голо-вы, иначе их не возьмут в охрану Мавзолея Ленина.
  Одна балерина с крепкими икрами в мечтах Лёхи во время обеда уронила ложку, наклонилась, и Лёха с востор-гом заметил, что у балерины под танцевальной юбкой-пачкой нет нижнего белья.
  Но восторг не сексуальный, а восторг - поразитель-ный, оттого, что Лёха сейчас в мечтах накажет балерину, что действовала не по Уставу Вооружённых Сил.
  Если, вдруг, нагрянет враг, а балерина с ложкой, но без трусов - кто ответит?
  Народ ответит, народ, который вскормил балерину?
  Или ответит английская принцесса, что ужесточила санкции против русских, оттого, что много в Парламенте распекала Россию, и в Россию не поступает нижнее жен-ское английское белье с монограммами королевского Дво-ра.
  Лёха представил, как заставляет балерин носить нижнее белье, а по вечерам они разводят в тазиках сти-ральный порошок, поласкают грязные тряпки - балерина даже в армии обязана ежедневно стирать своё белье, иначе армия из высокоорганизованной структуры скатится до уровня кооператива с сомнительной репутацией.
  При перерасходе стирального порошка "Дося" (сви-ное рыло на коробе) Лёха отнимет у балерин коробки с по-рошком, балерины разрыдаются, а Лёха со смаком бросит коробку в стенку, чтобы балерины видели, насколько Лёха справедлив и вспыльчив, потому что - рабочий парень.
  В армии деньги не нужны, и балерины в армии, пусть даже прима-балерины запаса, или балерины философички - лейтенантихи запаса, или - английские пленные принцессы с длинными носами - все трудятся, и никто не отвернет нос от командира, от Лёхи в чине подполковника.
  Путь к успеху, оказывается, лежит не через покупку балерины за деньги, а через покупку военного чина и при-зыва балерин в армию - всех балерин, которые поднимают ногу выше головы.
  Балероны в армии не нужны, от балеронов в армии нет проку, как тухнет капуста, и заяц бежит мимо неё к свежему клеверу.
  Лёха уже решил, что нашел выход, устроит новую жизнь в армии, когда станет миллиардером, но что-то плу-товское мешало, стояло комом в мыслях на пути к радости.
  Дверь в раздевалку распахнулась, будто ураган "Ка-рина" пришел в гости в Россию.
  - Лёха! Подъем! Рабочий день - кирдык, пора в шалман! - Митяй ввалился, счастливый, будто только что беседовал с красавицей молодой прима-балериной фило-софичкой депутаткой.
  Митяй извлек из правого кармана помятую фотогра-фию голой девки из журнала, поржал над фотографией - так жеребец ржет над соловьем.
  Лёха на миг представил на месте Митяя, или хотя бы под руку с ним идеальную балерину с шаловливым взгля-дом и задорными грудками, но затем сплюнул, будто про-глотил жука-скарабея.
  Внимательно осмотрел Митяя, не нашел в нем и ря-дом с ним прима-балерину депутатку философичку и про-изнёс с протяжным выдохом:
  - Во как!
  
  
  НА ПРОФСОЮЗНОМ СОБРАНИИ, ВО КАК
  
  После смены председатель профсоюза Сергей Ники-форович погнал свободных рабочих на собрание - так пас-тух гонит стадо к обрыву.
  Уйти нельзя - премии лишат, как снеговика носа.
  Может быть, премия и не светит, но всё равно боязно и неприятно, когда за ерунду деньги отдают - не в публич-ном же доме рабочие, и не в шалмане.
  Лёха обреченно подумал, что шалман сегодня вече-ром пролетает, как фанера по столярному цеху.
  Но не шалманом единым жив человек - пиво можно и в магазине взять, а дома - чем не шалман, если душа просит.
  Окрыляло и то, что другие пацаны не убегают, даже смеются, словно в кабаре пришли бесплатное.
  Когда шум в зале приутих - но не до тишины, а так - на холостых оборотах бобина крутится, Сергей Никифоро-вич постучал ложечкой по графину с водой, поправил очки на носу и начал длинную, двухчасовую речь о роли рабочего класса в современном обществе и на заводе в частности, где много учетчиц, и не все надевают нижнее белье.
  Через пять минут Лёха уже отчаянно зевал, вывора-чивал челюсть, даже не закрывал рот ладонью - не до при-личий, когда глаза слипаются, и в своём коллективе мож-но, ведь не на приеме с балеринами.
  Колька, Серега и Митяй разливали незаметно от ора-тора, пили, и лица их, красные, стали фиолетовыми.
  Лёха не завидовал, но принял бы, и друзья угостили бы, но слишком далеко сели друг от друга - не подумал Лёха, не смекнул, что у парней всегда найдется, как у де-вушки за пазухой.
  Настюха сидела рядом с выпивающими, но не пила, а смотрела грозно и осуждающе, как положено будущей эстрадной диве.
  Лёха почесал за ухом, похлопал негромко по коленке, заложил ногу на ногу, затем переложил, выпрямился, сгорбился, проморгался - на этом развлечения закончились, словно цирк уехал навсегда в США.
  Еще несколько минут Лёха крепился под гипнозом Сергея Никифоровича, но понял - не дотянет до конца со-брания, упадет, заснет, а это неприемлемо, потому что вы-делит Лёху из толпы заводских парней, из коллектива.
  Голова падала водопадом, глаза опускались ведром в колодец, и тут Лёха увидел надписи на спинке кресла пе-ред собой - так перед отшельником в пустыне на песке по-являются письмена.
  Скучающие рабочие до Лёхи - а кресла давно не ме-няли в актовом зале - оставили свои заметки на память и в назидание потомкам.
  Сначала Лёха рассматривал рисунки: картинки с мужскими половыми органами он сразу отбросил за нена-добностью и пошлостью - гадко, непотребно и не интерес-но смотреть на профсоюзном собрании на то, что видишь каждый день у себя.
  Но фигурки женщин, а все женщины изображены без одежд, обрадовали Лёху, и он даже причмокнул от удо-вольствия.
  Английская Королева от посещения Палаты Лордов не получает больше впечатлений, чем простой рабочий от созерцания картинок на спинке кресла.
  Неумелой рукой - рисовал явно не художник по при-званию - шариковой ручкой изображена обнаженная жен-щина с руками и ногами, чтобы не возникло сомнения, что она - здоровая, а не инвалидка.
  Схематично нарисованы груди до пупка с палочками сосков.
  Лёха даже покачал головой в легком негодовании: если пацан рисовал женщину, то зачем ей пририсовал гру-ди старухи - висячие, и даже на картинке дряблые, словно их высушили на Солнце.
  Он на рисунке уменьшил бы груди, округлил до си-ликоновых форм - пусть на рисунке, но красиво, как Джо-конда в бане.
  Джоконду Лёха раньше любил, любовался, даже на стену повесил репродукцию из журнала - Джоконда.
  Но очкастые профессора испортили Лёхе настроение и Джоконду, когда по радио объявили, что существует версия, будто Джоконда - мужик, одетый бабой.
  Профессора могли и соврать ради репутации и исто-рической полемики, но неприятный осадок в душе Лёхи остался, словно на дне океана радиоактивные отходы.
  Мужик Джоконда, или женщина - теперь не важно, как и не важна судьба нарисованных женщин.
  Лёха дальше оценивал нарисованную женщину, от-метил, что ноги у неё длинные, и это хорошо, а бедра кру-тые - тоже полезно для глаз мужчины и здоровья женщи-ны.
  Лобок густо заштрихован - от души, пацан не пожа-лел чернил, возможно, что ручку украл у председателя со-брания.
  Да, лобок нарисованной женщины не подкачал, вид-но, что пацан, хоть и неумеха в рисовании, но душу вло-жил, сгорел за рисунком.
  Лицо нарисованное - схематичное, волосы длинные, и в длине волос Лёха тоже нашел художество и положи-тельное - так Мцыри в горах находит стихи Лермонтова к Гончаровой.
  Нарисованная женщина смотрится в целом неплохо, патриотично, даже вызывает некоторое шевеление в мозгу, но что-то (кроме нудного голоса Сергея Никифоровича) тревожило Лёху, будто расческой водили по зубам.
  Он испытывал дискомфорт, сердце грызла тоска, и щеки краснели за художника, словно Лёха заплатил ему за работу.
  Лёха внимательно осмотрел рисунок и вздохнул с облегчением, будто план перевыполнил.
  Рука художника дрогнула, и он нарисовал неровную талию - с одной стороны меньше, с другой - больше, буд-то срисовывал с натуры сколиозную инвалидку.
  Никакой натуры на заводе нет, потому что завод, а тем более - актовый зал - серьезно, не хихоньки-хаханьки с голыми девками.
  Художник рисовал либо по памяти, либо создавал абстрактный образ женщины.
  Лёха не пожурил художника, и перевел взгляд на другую нарисованную женщину - на коленях, как собака.
  Здесь художник не старался, возможно, что он - тот, кто нарисовал женщину с перекошенной, как Пизанская башня, талией.
  Лёха видел Пизанскую башню на картинах, но она не произвела большого впечатления - напильник и то интереснее, чем башня, что падает.
  Нет в Италии больше интересных мест, поэтому по-казывают падающее здание, похожее на водокачку.
  Женщина на картинке стояла в позе собаки, груди её опять же безобразно свисали почти до пола, а лицо похоже на морду гиены.
  Лёха присмотрелся - чернила те же, что и на нарисо-ванной с перекошенной талией, а это значит - один ху-дожник безобразник, передвижник и ухудшатель женщин.
  Если взялся за рисование обнаженной женщины, то не уродуй её, без художников достаточно уродок на ули-цах.
  Лёха послюнявил палец, провел по картинке, но слюна и палец рабочего человека не сотрут вековые чернила Советской шариковой ручки - искусство, пусть даже корявое - бессмертно.
  "Может быть, другая картинка порадует новизной, свежестью и мастерством исполнителя?
  Если я с утра до вечера даю стране план, то почему парни после работы на профсоюзном собрании не помога-ют мне, не дают план по нарисованным голым женщинам?
  У меня нет таланта к рисованию голых женщин, по-этому я не рисую, но рассказываю так, что парни хохочут, будто им водку подожгли".
  Другая картинка - русалка - обрадовала Лёху, словно новую спецовку получил.
  Возможно, что русалку изображал бывший балтиец, хотя и не мастер рисования, но за три года службы на фло-те рука уверенно изображала русалок - даже Пикассо от-дыхает.
  Рыбий хвост с тонко прорисованной чешуей красиво изгибался - так изгибается человек-змея на арене цирка на Ленинских Горах.
  Спереди, под пупком русалки, небольшое темное - так художник наметил половой орган русалки, но без пош-лости нарисовал, а с любовью к животным и русалкам.
  Груди русалки умеренно большие, но не безобраз-ные, не карикатурные.
  Лёха мысленно осудил карикатуристов, которые хотя и хорошо рисуют, но в комиксах для смеха украшают женщин пивными бочками вместо грудей.
  Волосы у русалки длинные, и это правильно, потому что не видел еще Лёха русалок с короткими волосами.
  Короткие волосы - позор женщины, а русалку с ко-роткими волосами подводный царь задушил бы мощными руками, а затем проткнул бы трезубцем.
  Личико у русалки миленькое, круглое, как у смазли-вых учетчиц, но никак не удлиненное, не киношное.
  На правом плече русалки художник изобразил якорь, небольшой, но проработанный до малейшей черточки, словно русалка - не главная в картине, а она - фон для яко-ря.
  Лёха усмехнулся, представил, как он живет с русал-кой, как она ползает по квартире, оставляет за собой мок-рые следы, а Лёха вытирает их тряпкой из "Ашана", слов-но полотер бесплатный.
  "И кровать русалка намочит не по понятиям.
  Нет, не нужна мне русалка в жены, не нужна!
  Рабочий человек и простой женщиной счастлив, словно сметаны объелся.
  Пусть с русалками живут богачи, у которых в доме огромный бассейн с рыбами и морской водой.
  Для богача русалка - утеха, как медведь с цыганом.
  Для рабочего человека русалка - обуза, женщина с ограниченными возможностями".
  Лёха зажмурился, представил на миг себя с русалкой, ухмыльнулся и открыл глаза, словно заново родился в Пятнадцатой Московской городской больнице.
  Следующая нарисованная женщина поразила Лёху до глубины души, остановила его дыхание - так струя из аэрозольного баллончика останавливает сердце астматика.
  Почти обнаженная женщина на картинке, но не со-всем обнаженная, а как бы прикрытая прозрачной корот-кой юбкой, но все равно обнаженная смотрела со спинки кресла на Лёху без вызова, без робости, без подобостра-стия, но и без особой любви и преданности.
  Женщина должна любить, но эта нарисованная не любила, чем принижала своё природное предназначение.
  На голове - маленькая корона, значит - Принцесса.
  Лёха осторожно провел пальцем по нарисованной фломастером короне - не выпуклая ли, не гравировка ли, как на подстаканнике?
  Но корона не выпуклая, а мастерски нарисована вы-пуклой, будто художник только для того пошел на завод, а затем - на профсоюзное собрание, чтобы рисовать на спинках кресел девушек в выпуклых коронах.
  Нарисованная стояла на мысочках, на ножках - пу-анты, с ленточками, как у первоклассницы.
  Лёха ходил на балет, видел балерин, и не сомневался, что художник в порыве страсти и любви к искусству изоб-разил балерину.
  Но рабочая кость не позволяла нарисовать одетую балерину, в пачке и майке, как пловчиху через индийский океан.
  Рабочие парни одетых женщин на спинках кресел в актовом зале не рисуют, словно сняли с глаз шоры.
  Художник умудрился - нарисовал на балерине (а что - балерина, так Лёха нашел еще одно доказательство - поднятые красиво над головой тонкие руки) легкую про-зрачную юбочку, похожую на ветер.
  Лифчика на балерине нет, но маленькая, потому что балеринья, грудь смотрится не пошло, а вызывает легкую грусть, недоступность - так сосиська на витрине вызывает у голодного бродячего пса меланхолию.
  Нарисованная девушка поразила Лёху, обрадовала, вызвала в нем бурю чувств, словно шел из шалмана и по-дрался с обезьянами.
  Лёха крутанул головой, ударил себя ладонями по ко-ленкам, будто искал на коленках балерину:
  "Надо же! Во как! И в юбке, и в пуантах, и в короне, а совсем голая пляшет! Даже п...да видна!"
  Лёха вдруг обнаружил себя в пустом колодце, со страхом поднял глаза: Сергей Никифорович молча с уко-ром смотрел на него со сцены, будто сокол осуждает жир-ную мышь за воровство колосков с полей.
  В зале подозрительная тишина - так тихо в цеху, ко-гда отключают электричество.
  Все в зале повернули головы к Лёхе, рассматривали с интересом: одни с осуждением, другие - с одобрением.
  Лёха понял, что, когда разглядывал нарисованную красавицу балерину, то произнес громко: "Надо же! Во как! И в юбке, и в пуантах, и в короне, а совсем голая пля-шет! Даже п...да видна!", поэтому в величайшем смуще-нии опустил голову и тихо сказал:
  - Во как!
  
  
  В ШАЛМАНЕ, ВО КАК
  
  После трудового дня Лёха заглянул в шалман около платформы электрички на Новой.
  Серёга, Колька и Митяй обещали подойти через час - у них дело - поехали в "Ашан" за дешевой водкой.
  Лёха ждал, пил пиво средней цены и думал о том, что ручка у напильника треснула: либо новый напильник в хозчасти бери, либо эту ручку синей изолентой перемо-тать, как мумию.
  - Как так? Вы думаете, что они не смогут, потому что - импотенты политические?
  Вы, наверняка, знаете их подноготную? - к Лёхе по-дошел сильно выпивший мужчина в костюме, белой ру-башке, галстуке в горошек и бордовых штиблетах, как у Элвиса Пресли на Том Свете.
  Под мышкой у мужчины рыжий кожаный портфель (Лёха видел подобные портфели в старинных кино), в ру-ках поднос, полусъеденный и полувыпитый, как пожилая невеста выпита другим.
  - Опомнитесь! Как вы не примете новую реальность с Дягилевским балетом и Шопенгауэрским те-атром?
  Срамота, помилуйте, братец, срамота! - мужчина смотрел в Лёху, разговаривал с ним, но, очевидно, прини-мал за другого, за своего приятеля спорщика из интелли-гентной среды, где мужчины девушек по попке не похло-пывают в рабочий полдень.
  Лёха глядел на интеллигентов свысока: разве интел-лигент отработает смену и даст стране железяку, нужную в быту и на производстве конфет?
  Интеллигент пьет кровь из рабочего класса и трудо-вого крестьянства, но пьет с умом, как пиявка, и называет своё кровопийство просвещением.
  Интеллигент погрозил Лёхе пальцем, протер галсту-ком запотевшие, как окна в бане, очки:
  - Ничего особенного о нём не знаю, словно у меня мозги вырвали с корнем.
  Но как она решилась на подобное безрассудство, за-чем потеряла родовые корни и поставила себя на одну сту-пень с узницей из склепа?
  Проклятый олень с золотыми рогами - сколько еще чужих бед он поднимет на рога и затопчет копытами, ве-личиной с дом?
  Помяни моё слово, братец, всё сбудется, всё пойдет путём, но не тем путем, которым шел товарищ Ленин, а путем пойдет околоточным, таинственным, особым, вы-годным подлецам и особым людям с экстренными надоб-ностями.
  Видел ли ты кабана в лесу, милейший?
  - Кабана видел, секача! - Лёха влился в разговор мутной струей портвейна. - Кабан кабану рознь.
  Кабана не только видел, но и подстрелил, как в очко попал.
  Глистов много в кабане, мясо надо жарить долго на адском огне.
  - Ха! Да не того ты кабана видел, голубчик, не того!
  Я решительно не понимаю и спрашиваю своё сердце: похож ли настоящий рыцарь на кабана со свиным рылом?
  Попрекни меня, пожури, милейший, но подругой мальчишки я никогда не стану, даже, если он тяготится любовью мужней жены.
  Унижения, обиды, сила страсти и охлаждение чувств испытал я, когда упал в Терек.
  Ненужная речка Терек - течет, бурлит, холодит, а толку в ней - ноль без палочки.
  Вот Волга, матушка Волга, она - река от края и до края, во всю ширь, во всю осетровую глотку.
  Пойду в бурлаки, выйду на Волгу, как гаркну:
  "ОГОГОГО!"
  Вороны от моего крика разлетятся в стороны, а чайки замертво упадут.
  Никто не назовет мой крик преступлением, потому что я знаю основы основ, а планировка парков развивает склонность моего мышления к скульптурам.
  Эстетически не оценивай меня, парень, не жури, по-тому что все эстеты - педерасты.
  Знаешь ли ты, что предметная, непосредственно-изобразительная сторона является доминирующей по сравнению с художественной идеей, а все идеи - тьфу на них!
  Срамота!
  Не знаешь? И правильно, что не знаешь, от знаний индюки дохнут в полях.
  Голодные индюки, а им много пищи нужно, чтобы разжирели, как американские индейцы или индейки.
  Свет в очах померкнет, но индейка американская от-даст свою жирную лапу коммивояжёру или Рэмбе.
  Предрекаю тебе встречу с Рэмбо, но и на Рэмбо плюй!
  Рэмбо со своим кинжалом и индейским луком не по-мог бы ей и крысам, что живут в подвале, словно эмигран-ты из Африки.
  Выхожу из лифта, а она уже стоит у дверей, словно березка белая выросла на придверном коврике.
  Я бы прогнал её, но с удивлением заметил, что шубка у неё королевская, горностаевая (я видел эти шубки на картинах, да и то Короли не в шубках, а в позорных накидках, потому что денег на шубку не хватило).
  Комета к земле летит, всю воду высосет комета, ли-шит человечество атмосферы и жизни, но не думал я в тот миг о комете, а размышлял: кто же купил ей эту шубку? за какие её заслуги наградил шубкой? и сколько денег в пересчёте на голодных детей и стариков Поволжья эта шубка стоит?
  Но старики Поволжья - беззубые и кривые, а с ними дети с выпученными животами ушли из головы, когда я вспотел от волнения, потому что порядочные девушки в шубках не расхаживают, а, если и накидывают дорогую шубу, то на голое тело.
  Куда она пришла и зачем, если я по цене намного ниже шубки из горностая?
  Возможно, шла она к своему мужу, то есть ко мне, а затем забыла на пороге, что в шубке из горностая на голое тело, и задумалась о своей судьбе и о моих рогах северного оленя.
  Из рогов чукчи добывают порошок для усиления по-лового органа, а москвичи из оленьих рогов дома строят.
  Смотрит на меня, улыбается, а у меня чуть ли не бе-лая горячка начинается повторно: презентация, диссерта-ция, встреча с директором, вечеринка, корпоратив - когда только работаем? когда стране искусство даем?
  Я присел на ступеньку, хотя штаны у меня дорогие, из бутика Пьер Карден, словно я принц Уэльский.
  Что в этих принцах? Бегают голые по отелям, прика-лываются, а весь мир на них зубы скалит и флагом отмаш-ку дает на взлет "Боинга".
  Сидел я на ступеньках, пока попа не отмерзла, а за-тем завалился на бок, упал, потому что центр тяжести в те-ле сместился, в голову перешел, как у носорога.
  Рог у носорога небольшой, но заметно отличается от рога бегемота, потому что у бегемота рога нет.
  Бегемоты злые, мать их, затопчут большими свиными ногами.
  Отдыхаю на боку, силы собираю, но, чтобы значимо лежал - с укором и немым вопросом в очах смотрю на неё и жду, чтобы она открыла дверь в квартиру и позвала меня за собой, или втащила, а затем рассказала историю шубки из горностая.
  Я бы зажег свечку - потешно мы свечки зажигали на коллоквиуме, освещали, просвещали: нам электричество отключили за неуплату, а мы свет несем свечками, даже чуть не спалили ценнейшие труды и скрипку Монмарти.
  Скрипка, нет, не похожа она на скрипку, даже на го-лую виолончелистку не похожа.
  Приезжал мой друг из Канады, деньгами сорил, словно курей кормил.
  Всё показывал, как он хорошо в Канаде устроился дровосеком, или гомосеком.
  Друг повел меня в сауну, и виолончелистку голую заказал, как высший шик.
  На балерину голую денег у него не хватило, а на виолончелистку - в самый раз, словно три дуба продал.
  Я просил пригласить поэтесс - намного дешевле они виолончелисток и душевнее.
  Но на поэтесс друг не согласился, а, когда решился, то деньги - фью, улетели хваленные, и никакой он не бо-гач канадский, а - бедняк.
  Против моей докторской диссертации его канадская пила "Френдшип" не пилит.
  Чуть я не заснул тогда на лестнице, когда на шубку смотрел и виолончелистку вспоминал с небольшой гру-дью.
  Грудью она по струнам водила - смешно, но никако-го эстетического удовольствия я не получил, потому что ошпарился кипятком.
  Нет, не похожа в шубке на виолончелистку, потому что шубка - вторая кожа с шерстью, и была она лицом бледная, а губы накрашенные, ярко красные, словно пила кровь молодого лорда Джастина.
  Наша модель Водопьянова, как вышла один раз за лорда замуж, так у неё по жизни и покатили женихи мил-лиардеры, в очередь стояли, потому что миллиардер про-стую девушку не возьмет, ему только после другого мил-лиардера подавай.
  Но девушки по сравнению с искусством - ноль, и в прямом смысле, что ноль без палочки, потому что у деву-шек ТАМ пусто, вакуум, как у Венеры Милосской.
  Это меня видения напугали, не привидения, а - видения кошмарные.
  Иногда, когда я болею, я крепко держу себя за руку, чтобы сам от себя не ушел в расстройстве и потрясении нервами - так колдун вуду видит себя со стороны.
  После дня искусства я долго болел, но болел не поэ-зией и не прозой, а болел неподвижным вглядыванием с усиленными попытками сообразить и исполнять свои мысли обыкновенно, как в книгах.
  Думал я, а она в своей шубке смотрит на меня с вы-ражением восторга и мучительного страха, присущего сту-денткам на экзаменах.
  Я решился на лестнице, что завтра же схожу к нарко-логу и спрошу его о смысле жизни с девушкой, с женой, которая уходит в никуда и из ниоткуда возвращается в горностаевой шубке на голое тело.
  - Жена наставила тебе рога, а ты в запой ушел, ин-теллигент? - Лёха не жалел мужчину, не испытывал к нему дружеских чувств, но разговаривал с ним на равных, потому что одного мужского пола. - Больше закусывай, на других баб посматривай, тоска тогда и уйдет, как стружка с детали.
  Если бы ты работал на заводе, то понял бы меня сра-зу, а так - пройдут годы, горностаевая шубка твоей жены истлеет, у тебя борода вырастет и выпадет, и ты поймешь, что бобина для мужчины значит больше, чем баба.
  - Вы, бедное создание, меня смеете принимать за слабую особь, что не в силах постоять за честь жены в шубке! - интеллигент разозлился, теребил галстук, но в драку с рабочим не лез, понимал, что кулак сильнее искус-ства. - Вы не смотрИте на меня, как на голодающего кро-кодила; я только с виду слабый, а ум интеллигента он намного прочнее ума рабочего.
  Вы же не знаете Пастернака, а я Мольера в подлин-нике наизусть знаю, словно у меня не мозг, а - быстродей-ствующий компьютер.
  Я вас на дуэли, милейший, сражу наповал стрелой не Амура, а - пития.
  Питие есть веселие на Руси! И только мы, интелли-генты понимаем правильно питие, пригубляем, а не как вы - бадьями сивуху кушаете.
  ХА-ХА-ХА-ХА!
  Интеллигент налил в пластиковый стаканчик на до-нышко пиво, чуть-чуть прикрыл дно, словно стеснялся за трудовую интеллигенцию.
  Лёха щедро, без спроса долил стакан интеллигента доверху водкой и прямым рабочим взглядом, взглядом, ко-торый сокрушал скульптуры голых баб в Зимнем Дворце, уничтожал интеллигента.
  Интеллигент дрогнул, махнул рукой, а затем в бес-шабашной решительности, словно брал урок музыки у Ба-ха, выпил стакан до дна!
  - Вы поможете мне исправиться, братец! - интел-лигент мягко улыбнулся, снова погрозил пальцем - так учительница грозит пальчиком физруку.
  Он упал мягко, по-интеллигентски раскинул руки, будто убитый красноармеец.
  Лёха допил пиво из бутылки интеллигента, почесал себе за ухом (нет ли вшей?):
  - Во как!
  
  
  В ДУШЕВОЙ, ВО КАК
  
  После смены Лёха принял немного на грудь с Сере-гой, Колькой и Митяем, пошел в душевую - сегодня вспо-тел и прокоптился у станка, как поросенок на вертеле.
  В душевой кабинке кто-то фломастером написал на стене свежую мысль "Анатолий Маркович - гад", и Лёха подивился - надо же, не поленился парень, взял под душ с собой фломастер - так браконьер на охоту берет плюшево-го зайца для приманки медведя.
  Лёха голый стоял под душем, закрыл глаза от удо-вольствия, приглаживал волосы и фыркал буйволом в ин-дейской резервации.
  Когда он открыл глаза, то обнаружил, что на него пристально смотрит кадровичка Елена (по совместитель-ству уборщица), похожая в своем гневе на евнуха из гаре-ма падишаха.
  Елена в белом халате уборщицы, в резиновых тапоч-ках, в желтых резиновых перчатках (Лёха вспомнил - сан-технические) озиралась на швабру, но мило и естественно, словно не в мужской душевой, а на гребном канале чемпи-онка России по гребле на байдарках.
  Лёха смутился, прикрыл руками низ живота, будто прятал дурную болезнь.
  Он ждал, что Елена протрет пол и уйдет в свою рабо-ту, дальше по цехам и душевым с грязными полами.
  Но молодая девушка не уходила, а внимательно осматривала Лёху, словно с него мерку на гроб снимала или на свадебный костюм.
  "Полюбила меня Елена, проняло её, - Лёха подумал с неудовольствием, потому что Елена ему не нравилась, и особенно - её сын от неудавшегося жениха, который сей-час спокойно делает других детей другим женщинам. - Таскается, на любовь нарывается, молодая горячая кобы-лица.
  Что любовь? - пыль между ног.
  В цеху пыль полезная, трудовая, а любовь - пыль пу-стая, ненужная, потому что невидимая, как заноза в попе.
  Нашла девка время и час, пришла к голому мужику в душ, ждет, когда я на неё напрыгну, как щеголь набрызги-вает на балерину на сцене.
  Отдастся мне со страстью, а потом зарыдает, скажет, что я её соблазнил, обесчестил - это рожавшую женщину, и теперь, как честный человек должен взять в жены и усы-новить ребенка, словно я только что откинулся с кичи и мне нужна хорошая репутация семьянина.
  Ладно бы - балерина, а то - кадровичка-уборщица без стажа.
  Балерин я не люблю, но они в глазах общества что-то, да и стоят; большие деньги люди за балерин платят, а за уборщицу денег никто не даст, потому что уборщица по индийской системе каст стоит ниже полицейского.
  Под халатом, небось, ничего Елена не надела, чтобы не мешало нам, и процесс прошел быстро, без запинки, и никто бы не прервал нашу добрачную любовь.
  Бабы думают, что весь мир для них создан со звезда-ми и Луной.
  Хорохорятся, выпендриваются бабы, особенно в шалмане после смены, а как до дела дойдет, до рабочего станка, так станину от щетки-сметки не отличит, словно гуталином глаза залила".
  Шутка о том, что баба не отличит станину от щетки-сметки, рассмешила Лёху, и он тихонько захихикал, как вуерист в кустах.
  Но затем устыдился своего смеха подпольного:
  "Что обо мне подумает Елена, когда я голый под ду-шем смеюсь, словно наступил на сальник.
  Подумает, что я над её внешностью и чувствами хо-хочу.
  Женщины всегда думают плохое, когда мужчина смеется, и кажется бабам, что мы, мужички, только тем и живем, чтобы на них внимание обращать и смеяться по каждому их прыщику.
  Дуры бабы!"
  Лёха удержал смех, решил, что перебьет взгляд Еле-ны своим взглядом, и долго, пристально смотрел ей в глаза - так прокурор смотрит в глаза подсудимого миллионера.
  Елена взгляд не отвела - понятно, что к свадьбе гото-вится, поэтому крепится, будто винт в неё стальной вкру-тили.
  Лёха оробел, отвел взгляд, смотрел на ноги Елены, нормальные ноги, женские, и заканчиваются, наверняка, нормально потому что Елена родила ребенка.
  Кадровичка, уборщица, но не балерина и не виолон-челистка.
  Лёха вспомнил интеллигента из шалмана, когда ин-теллигент хвастался, что для него и его друга в сауне голая виолончелистка музыку извлекала из виолончели.
  "Почему у нас на заводе, в раздевалках, или у станка не прохаживаются голые виолончелистки? - хмельная мысль пошла под корни волос, и Лёха еще сильнее захме-лел. - Одна виолончелистка на всех работяг: мы под ду-шем смываем усталость после рабочего дня или ночи, а она голая на пластиковом желтом табурете - пластиковый, чтобы в душевой не намокал - наяривает Шуберта на вио-лончели.
  Искусство принадлежит народу, а кто народ? как не рабочие парни с мозолистыми руками.
  Мозоли мы набили не на печатных машинках, а у станка с прибылью, как сказал в своё время бородатый Карл Маркс.
  Карл Маркс умер, а его борода живет в памяти рос-сиян. - Мысль о голой виолончелистке взбодрила Лёху, и он уже смотрел на Елену со стороны искусства: вдруг, Елена оканчивала музыкальную школу по классу виолон-чели?
  По классу фортепиано - не подойдет, потому что пи-анино в душевую не влезет, а, если затащат, то намокнет, как черепаха в супе.
  Виолончель тоже намокнет, но она быстрее высох-нет, чем пианино, потому что пианино слоноподобное, а виолончель бабаподобная.
  Женщины быстро обсыхают, как флаги на кораблях. - Лёха задумался, даже приложил руки ко лбу, тер виски в поисках ответа на вопрос: "Нужна ли голая виолончелист-ка в заводской душевой?", но спохватился и снова при-крыл стыд и срам руками: - Нет! Баба с виолончелью - не по-рабочему, не по-заводски, всё равно, что корову приве-дем в цех.
  Корова полезная, от неё молоко, но и корова вредна для рабочей атмосферы.
  Суровые наши лица, щетки-сметки, станки, грохот, швеллеры, салазки, маховики, солидол - разве это совме-стимо с голой виолончелисткой?"
  Лёха в досаде на себя за то, что допустил мысль о ви-олончелистке в душевой, отвернулся от Елены "Когда же она уйдет по своим делам, невеста?", колупал пальцем ды-рочку в кафеле, словно просеивал золотоносную руду.
  Он вспомнил, как много лет назад на него смотрела девочка в нескучном Саду, где летают мухи и под кустами валяются окурки.
  Лёха молодой, смелый наслаждался природой и надеялся, что из кустов вылетит фея, которая наметит жизнь в волшебное русло реки Амударьи.
  Река Амударья притягивала Лёху загадочностью и далью, будто Луна упала с неба и убегает от Лёхи на ко-ротких тонких ножках.
  Фея из кустов не вылетела, но вышла девушка с пронзительно голубыми глазами цвета молодой бирюзы.
  В музеях бирюза старая, ощупанная, окислившаяся, а в глазах девушки - молодая, словно бирюзу протерли ка-меной тряпкой с серной кислотой.
  Девушка встала перед Лёхой и смотрела ему в глаза, как и Елена сейчас смотрит, будто вынимает душу и под-писывает свадебный контракт.
  Лёха стушевался в Нескучном Саду, разволновался - никогда раньше его девушки так явно не кадрили, словно он не юноша, а - разносчик обувного клея.
  Но он нашел в себе смелость, собрал со дна души храбрость и улыбнулся девушке, ясно и солнечно улыб-нулся, будто пробивал взглядом морскую волну.
  Девушка не ответила на улыбку, ни один мускул на её ровном с небольшим количеством прыщей лице не ше-вельнулся.
  Лёха улыбнулся шире, и его улыбка уже не та ис-кренняя, а новая, заискивающая, потому что сглупил с первой улыбкой - так школьник по ошибке выпивает вме-сто компота чернила.
  Но и на широкую заискивающую улыбку девушка не ответила, словно презирала Лёху за то, что он с утра выпил две бутылки пива "Жигулевское".
  Лёха не смел, волновался, не начинал разговор скле-енным языком.
  Девушка тоже молчала, а затем, после пяти минут простоя, пошла влево, налетела на столб, ударилась лбом в камень и завопила дурным голосом со вставками матерных слов:
  "Да помогите же, ироды, слепой девушке!
  Вшивая бабка куда-то провалилась, лучше бы в ад!
  Наверно, с мужиками водку хлещет, а обо мне забы-ла.
  Собака-поводырь не забыла бы, а родная бабушка за-была!".
  Девушка оказалась слепая, как пень в Белорусском лесу.
  В душевой Лёха подумал на миг, что Елена тоже ослепла и не видит его, а кажется Елене, что стоит она по-среди цеха или на улице под дождем.
  Лёха провел рукой перед глазами Елены, снимал пе-лену страха и венец безбрачия.
  Женщина немедленно взорвалась, словно пузырь с перегретой водкой:
  - Зачем же ты дошел до зверства, Лёха?
  Рабочая жилка, заводское поведение, а руки распус-каешь, словно последний музыкант.
  Ты гадость написал на кафеле? Признавайся?
  Если ты, то на, стирай, - Елена сунула в руки Лёхи половую тряпку с дырками, словно её моль под водой съе-ла. Коричневая жижа брызнула на живот Лёхи: - Бес-стыдник! Голый перед женщиной красуешься, извращенец.
  Веришь, что можешь хорошо со мной зажить в заго-родном твоем доме.
  Не дождешься, маньяк со стажем.
  Теперь я знаю, кто хлеб в заводской столовой не до-едает и кошкам и голубям скармливает, словно они лучше голодающих детей Новой Зеландии.
  Лучше бы ты отравился, чем выставлял себя на позор и на посмешище в мужской душевой, когда туда вошла порядочная уборщица, труд которой ты не уважаешь.
  Знаю, что написал на стенке гадость какой-то дурак, проходимец и нехристь.
  На тебя сначала не подумала, но ты так долго смот-рел на меня, не стыдился своей наготы и даже мерзко хи-хикал маниакально, и я поняла - ты, ты написал "Анато-лий Маркович - гад".
  Хотя Анатолию Марковичу за семьдесят перевалило, и во многие салоны эротического массажа его не пускают, но ты его мизинца на ноге не стоишь.
  Дай тебе в руки молоток, так ты бы в душевой все разрушил, испоганил, а затем бы и меня убил молотком в темечко - так активисты партии зеленых убивают живоде-ров.
  У каждого человека много естественных потребно-стей, а у тебя только - естественные гадости.
  Что вылупил на меня зенки, вандальные?
  Три стену, три, а я посмотрю на тебя сзади, какой ты герой с дырой.
  Елена замахнулась на Лёху шваброй, он быстро от-вернулся и приложил тряпку к надписи, тер "Анатолий Маркович - гад" и тихо шептал, чтобы кадровичка-уборщица Елена не услышала:
  - Во как! Во как! Во как!
  
  
  НА ОТДЫХЕ В КУСКОВСКОМ ПАРКЕ, ВО КАК
  
  В воскресенье Лёха пошел на прогулку в парк куль-туры и отдыха в усадьбу Кусково.
  В саму усадьбу Лёха не заглянул - денег на билет жалко, лучше их на пиво потратить, но по дорожкам с со-баками гулял, а затем присел на скамейку с видом на пруд.
  Сидение на скамейке имело двойную мужскую цель: отдых и ожидание шальных девушек, которые подсажива-ются на скамейки к мужчинам.
  К Лёхе за всю его жизнь девушки не подсаживались на скамейку, наоборот, уходили, когда он присаживался и начинал разговор о погоде и рабочей смекалке Буратино.
  Но надежда не умирает, как не умер Терминатор, и пассивное кадрение успокаивало - вроде бы не бегаю на охоту за бабами, а, если сами придут на поклон, то - не от-кажу, если ростом выше метлы и лицом чище снега.
  Около скамейки присела собака с умным взглядом певца и композитора Анатолия Венерского.
  Собака без надежды смотрела на пустые руки Лёхи, возможно, ждала, что он упадет с сердечным приступом, и тогда ей достанутся человеческие мозги на обед.
  Но Лёха пять минут не умирал, и пес побежал по парку в поисках более перспективной еды с большими мя-систыми грудями.
  Лёха сплюнул в досаде, подумал, что собака, навер-няка, кобель, а не сучка и даже обрадовался, что не испу-гался собаки.
  Если на бобину намотает рабочий халат - страшно, и собака - страшно.
  Но страшно не по интеллигентски, как интелли-генты боятся собак, чтобы собака не занесла в тело микробов и бешенство, а боялся Лёха собак по рабочему - так великан опасается, что ненароком наступит на карлика.
  Лёха любил собак, но без раздумий пнул бы собаку в голову, если собака зарычит или набросится на него, как на кусок мяса.
  Интерес к собаке пропал, и Лёха посмотрел на стари-ка, довольно неопрятного, с большой клетчатой сумкой в которой звенело.
  Старик облизывал свои руки, затем зашел в раздевал-ку для купальщиков, наверно по нужде зашел.
  Возможно, что старик настолько болен, что справля-ет нужду через каждые пять метров, и за боль старика у Лёхи заболела голова, а потом отошло.
  В раздевалку забежал пацан, послышался мат старика и хохот парня, пацан выбежал с красным лицом и хохотал, словно проглотил грушу.
  Старик вышел из раздевалки со спущенными до ко-лен штанами, подошел к Лёхе и долго смотрел на него, как на восьмое чудо света с золотой короной.
  Он подтянул штаны, но ширинку не застегнул, и клок грязных трусов (бело-синее с гжельскими райскими птицами) торчал, словно хвост енота.
  - Ты видишь? Свет в моих очах видишь, парень?
  В душу мне посмотри, а не в штаны! - мужчина не наглел, говорил больше униженно, чем с пафосом - так нищий просит, чтобы палач намылил веревку.
  Лёха не обиделся на полубомжа, достал из кармана бутылку водки, со вздохом налил в свой пластиковый ста-канчик одноразовый, как девушка в кино:
  - Все притворяются, дядя, - Лёха протянул стакан старику, а сам жадно отпил из горла, словно три года не пил воду. В глазах стало светлее, а на душе - теплее, как будто пришла любимая неизвестная девушка. - Не корчи из себя трудягу и бомжа, мужик.
  У тебя на лбу университет написан, и не Дружбы народов Университет, где обучают правильному обхожде-нию с наркотиками, а - Московский или Ленинградский университет с бородатыми профессорами.
  Рабочего парня не проведешь, мы не коты приблуд-ные.
  Прошлого года один, как и ты, забулдыга, уверял ме-ня, что он из трудового крестьянства, а сам телегу от хому-та не отличит, словно ему в глаза корова плюнула.
  Сшей себе нормальный костюм, купи газету "Изве-стия", отдыхай по лавочкам в парках - старушки любят интеллигентных старичков с бородавками под носом.
  - Разгадал ты меня, рабочий человек, - мужчина выпил и сразу захмелел - водка легла на вчерашнее или на сегодняшнее недавнее - так девушка ложится под жениха и во время акта любви вспоминает его имя. - Историк я по образованию, кандидат исторических наук, мать их етить.
  Вот то-то и оно, то-то и оно! - историк испытующе посмотрел на Лёху - не вскрикнет ли Лёха в удивлении великом, не пожмет ли историку руку за подвиг на ниве науки, не схватится ли руками за голову и побежит в парк? (Но Лёха с безразличием снова глотнул из бутылки, и кажется, что этот процесс ему дороже всех исторических диспутов мира). - Я покажу тебе свои монографии, грамо-ты, похвальные листы от Президентов различных геогра-фических и биологических обществ, где девки не пляшут на столах.
  Что толку от моих знаний общества "Знание", если я под конец жизни остался один и даже гвоздь в бетонную стенку не вобью.
  Бью по гвоздю, бью, а он гнется и в бетон не входит.
  Знаю, что гвоздь в дерево забивают, а в бетон он не пойдет, но бью, потому что полагаю себя умнее рабочих, оттого, что книжки читал, а рабочие книжки на самокрутки пускают.
  Вот то-то и оно, то-то и оно!
  Ты водку пьешь на природе, не закусываешь, так именно представляют рабочего человека обыватели, и я представляю, и, что самое удивительное и реалистичное, что правильно представляем - классически на скамейке в парке водку пьешь, потому что рабочий.
  Но кто осудит тебя, кто бросит в тебя камень мелово-го периода?
  Правильно, оказывается, что водку пьешь на скамей-ке в парке, и в этом твоя высшая историческая сила, по-ступательное движение от простого к сложному, движение вперед.
  Если общество устроено по правилам, по понятиям исторических корней, то нет в обществе недопониманий, нет преступлений и проституток нет с пьяницами.
  Но это не означает, что люди не пьют, а девушки не продают себя за деньги, а значит другое - и пьют, и про-дают себя девушки за деньги, только называется это про-тестом против серых будней, самовыражением, свободой тела и мыслей.
  Если в Амстердаме менеджер накурится, напьется и завалится в постель с менеджером своего пола, то никто не назовет его пьяницей, наркоманом и гомосексуалистом с радужным задом.
  А у нас - выпил стакан, и тебя уже заклеймили пья-ницей, позором, а позор ли это?
  Больший позор, когда мужчина на склоне лет остает-ся один, потому что нет навыков вбивания гвоздя в стену; не умею менять унитазы, не оклеиваю квартиру обоями, под которыми прячутся старые газеты с передовиками производства.
  Стыдно мне, и жена от меня ушла к крестьянину, настоящему пахарю на тракторе - у него подсобное хозяй-ство со свиньями.
  У свиней мокрые рыла, и свиньи этими рылами дви-гают, хрюкают и сопли через них пускают.
  Вот то-то и оно, то-то и оно!
  - Во как!
  - Да, во как! - мужчина почесал за ухом, достал блоху с интересом на неё посмотрел, смял в пальцах, от-бросил, как Ленин отбрасывал мысли о диктатуре буржуа-зии. - Елизавета Васильевна, жена моя бывшая, кандидат наук, музыковед, интеллигент в энном поколении, корен-ная москвичка, на старости лет бросила меня, историка, бросила своё всё старое и умчала с крестьянином в Рос-сийские поля под Курском.
  Никогда бы не подумал, а она - тем более, в розовых ночных рубашках.
  Прислала фотографии, где она в ватнике, в пуховом платке, в кирзовых сапогах в грязи, а рядом - коровы и свиньи, словно её сослуживцы с рогами и копытами.
  Дышат фотографии не безысходностью, а новой жиз-нью, словно из фотографий выходят эмпатические лучи направленного на пенис действия.
  Я бы сам ушел в деревню, но носки потерял, и никто меня не зовет на хозяйство, а одному, без коров и свиней в деревне тягостно, словно в колодец упал, а в колодце ведьмы живут.
  Зачем я историк, если гвоздь в стену не забью, словно мне руки китайцы жидким азотом залили. - Мужчина опустил голову на грудь, пьяно зарыдал и захохотал одновременно, словно смешивал компот с селедочным маслом. - Вот то-то и оно, то-то и оно!
  - Во как! - Лёха снова отпил из бутылки, он сегодня не закусывал, и знал, что утром, а, может уже и ночью, станет очень плохо, потому что без закуски, и оттого, что после парка еще одну бутылку водки возьмет, как новую жену.
  Вторая пойдет под щедрую закуску, но исторической правды, что первая шла без закуси организм не простит. - В жизни всякое случается, даже девки голые купаются.
  В деревне мы подглядывали с пацанами, как девки голые купаются, а потом друг дружку обтирают.
  Вот посуди, дядя, что в этом мистического, когда ба-ба раздевается догола?
  Ничего нет, кроме анатомии, и эту анатомию мы ви-дели и видим постоянно, но каждый раз она освежает мозг, и чувствуем себя, словно космонавты.
  Я бы полетел в космос, но на туризм в космосе у ме-ня денег не хватит, откуда я возьму двадцать миллионов долларов США за один полет?
  Рабочий в мою смену двадцать миллионов долларов и за сто лет не заработает, а через сто или двести лет - если бы я не пил, не курил, не кушал, не платил за квартиру, не платил бы налоги, то с бородой и с трясущимися ногами - нафига мне космос.
  Я так полагаю, что космос он везде: и у меня в цехе около станка, и в квартире, и даже здесь космос.
  Но здесь я могу закрыть глаза, и в квартире своей мо-гу с закрытыми глазами лежать на кровати и мечтать о премии, но около станка - ни-ни, глаза не закрою, упаду пьяным на пол, но глаза открыты, потому что - опасно, как на мине.
  Во как!
  Ты гвоздь в стену вбивай, вбивай - не отказывайся от своих мечт, как товарищ Бауман не отказался от революции.
  Много килограммов гвоздей уйдет у тебя на бетон - бетон старый очень крепкий, но рано или поздно, может через год, ты вобьешь гвоздь в стену, потому что каждый гвоздик по чуть-чуть разрушит бетон - так белка разруша-ет зубы о каменные орехи.
  На руках появятся, лопнут, снова нальются, опять лопнут и, наконец, затвердеют трудовые мозоли.
  Гвоздь - не библиотека Ивана Грозного, к гвоздю особый подход нужен, как к рабочей кошке.
  Бродячую кошку все бьют, поэтому кошка близко к себе не подпускает, но и её приручить можно, как гвоздь.
  Собака - более доверчивая - хоть пытали её, хоть би-ли, хоть лапы калечили камнями и в тисках, но собака все равно на ласку подойдет, потому что у собаки в крови - любовь к человеку.
  И даже, если собака через свою любовь погибнет, то она знает, почему погибла, отчего совесть её, не затума-ненная ни каторгой, ни ссылками, ни декабристами и гу-манностью, позволила подойти к убийце.
  Гвоздем тоже убивают, особенно, если гвоздь в висок или в ухо, или в глаз.
  Не думай, дядя, что гвоздь слишком просто, как твои книжки с картинками, где мужики без трусов копьями по-трясают.
  Помню, как целое лето я с товарищами дома дере-вянные дачникам строил, словно пахал землю без тракто-ра.
  Пилы, молотки, гвозди - друзья наши без баб.
  Бригадиром у нас - Миха, нормальный парень, и дев-ки его привечают - не любят, но ценят и привечают, а не любят, потому что у Михи изо рта несет, как из помойки.
  Миха зубы чистит, но с желудком у него непорядки, как на демонстрации около Кремля, вот и воняет из желуд-ка нечистотами.
  Миха гвоздь в деревяшку забивал с одного удара - хрясь молотком, бум - и гвоздь по шляпку.
  Он нас научил, и я тоже гвоздь молотком с одного удара забиваю, но в деревяшку, а не в бетон, потому что я не историк.
  Миха говорит, что труднее всего гвоздь забить не сверху вниз, а прямо, например, в березу - тут нужна сно-ровка, как в горах на горных лыжах.
  Но и эту науку мы осилили, потому что рабочие па-цаны с мозолистыми пятками.
  - Вот то-то и оно, то-то и оно!
  - Да, вот то-то и оно, то-то и оно!
  Приехал я после шабашки, а дядя Коля во дворе по-просил, чтобы я детишкам грибок починил деревянный - фанера отошла от основания, от палки, к которой прибита - так невеста липнет к чужому мужу.
  Дядя Коля инвалид, ему ногу оттяпали по пьяни на киче, но не хвастает, пальцы веером не ставит, хотя иногда несносный, словно год в Царь-Колоколе просидел без еды.
  Он прибивал фанерку к палке, стучал молотком, прыгал на одной ноге и матерился так, что негры в Африке, наверно, покраснели от стыда за Россию.
  "На-ка, Лёха, - дядя Коля меня подозвал по совести, - прибей фанеру, забей один гвоздь - и достаточно, пить пойдем на радостях".
  Я принял из рук дяди Коли старый молоток на дере-вянной ручке - так молодой зек принимает от пахана чаш-ку с чифирем.
  Гвоздь ржавый, кривой, с затупленным концом - дя-дя Коля из экономии его откуда-то выдернул и прибивал этим уродом фанерку.
  Я гвоздь на камне выпрямил кое-как и попытался прибить фанерку - пять минут мучился, пальцы себе от-бил, а гвоздь ни на миллиметр не входит, словно в бетон, или я - импотент.
  Дядя Коля кроет меня отборным матом - опять же для негров в Африке, смеется, говорит, что руки у меня не из того места растут, и не верит, что я одним ударом на стройке гвоздь забивал, словно козла на алтаре в Иеруса-лиме.
  Молоток со шляпки гвоздя соскальзывает, по паль-цам бьет, я тоже в ответ матерю и дядю Колю, и молоток, и его гвоздь старый ржавый и кривой, как и сам дядя Коля.
  Почти невозможно забить гвоздь скошенным молот-ком, круглым от старости, сбитым и в фанеру на весу.
  Я объясняю дяде Коле премудрости столярного дела, что нормальный гвоздь нормальным молотком фирмы "Ествигн" я забил бы с первого раза, а перед этими молот-ком и гвоздем я бессилен, сконфужен, и мыслю в обратном направлении.
  Гвоздь так и остался, я от злости отшвырнул никчем-ный молоток - так обезьяна выкидывает шкурку от банана.
  Дядя Коля надо мной смеется, детям и старушкам рассказывает, что я слабак, что гвоздя не вобью, а мужики, которые гвозди не вбивают, бабам не интересны.
  В довершение моего позора пришел Серега, сильно под градусом, а Серега - два центнера мышцы, и с двух ударов забил гвоздь, прибил фанерку детям на радость, а мне на позор.
  Я видел, что Серега и без молотка пальцами гвоздь вдавит, хоть в фанеру, хоть в бетон, хоть в Марианскую впадину.
  - Вдавит гвоздь пальцами, забьет гвоздь в бетон? - историк покачнулся на скамейке, рыгнул, с уважением по-смотрел на утку, потому что утка - водоплавающая, а каждое плаванье - мастерство. - Серега твой - настоящий рабочий парень!
   А ты, не обижайся, не мужик, если гвоздь в фанеру не забил!
  Вот то-то и оно, то-то и оно! - мужчина захрапел, за-снул сном неизвестного бурильщика нефти.
  Лёха сплюнул под ноги, выкинул пустую бутылку под лавку и со злостью произнес:
  - Во как!
  
  
  ОКОЛО СТАНКА, ВО КАК
  
  После обеда, когда Лёха включил переднюю переда-чу на станке, подошла Настюха в синем отутюженном ха-лате.
  Настюха - своя, в доску, как парень, но мечтает о ка-рьере эстрадной звезды, певицы Кремлевского масштаба.
  - Лёха, я собираю профсоюзные взносы на вечерин-ку профсоюзных деятелей и членов заводского комитета, - Настюха перекрикивала шум станка и других станков, словно около водопада звала любимую собаку Мими. Го-лос у Настюхи звонкий, окрепший на тюремной баланде (Настюха недавно откинулась с кичи). - С тебя, Лёха, тридцать шесть рублей сорок восемь копеек.
  Давай и распишись, где галочка! - Настюха протяну-ла Лёхе ведомость - так расторопная невеста протягивает родителям богатого жениха икону для благословения.
  Лёха с утра с Серегой, Колькой, Митяем и Пашкой принял в раздевалке - на рабочий день зачин, поэтому настроение с подъемом, задорное, живое, как у щенка.
  Настюха и без алкоголя выглядит шикарно, а после выпитого - Королева эстрады и Красоты Солнечной Си-стемы, хотя не во вкусе Лёхи.
  - Ах, Настюха, где галочка, там и палочка!
  Палочка колбасы брауншвейской!
  ХАХАХАХА!
  - Ты, Лёха, зубы не скаль, а подписывай и деньги давай в общую кассу.
  Мы же не бандиты, мы - профсоюзная организация рабочих, поэтому деньги в общак отстегиваем своевремен-но и по понятиям.
  Неловко мне смотреть, как ты глазеешь на мои сись-ки. - Настюха сделала грозное лицо, но пробивались лучи-ки довольства (Лёха отметил её красоту, заигрывает, а за-игрывание только беременным моржихам не нравится).
  - С превеликим удовольствием, Настюха! Курица кудахчет, свинья хрюкает, а я пою от счастья.
  День, день сегодня выдался знаменательный!
  АХАХАХА!
  Какие у вас ляжки!
  Какие буфера!
  Нельзя ли вас полапать
  За двадцать три рубля?
  ХАХАХ-ХА!
  Песня поется.
  - Ты, Лёха, не балуй!
  Не очень тут! - Настюха с видимым сожалением, что вынуждена не принимать хихоньки и хаханьки Лёхи, шут-ливо ударила его по руке ведомостью - так барышня заиг-рывает с гусаром. - Я Сергея Георгиевича уважаю, поэто-му с другими лясы не... - Настюха забыла, что бывает с лясами - точат ли их, разводят ли их, как мосты, поэтому свернула красивую фразу, - лясы - нет ляс!
  - Сергей Георгиевич? Завхоз? - Лёха удивился и развеселился еще больше, словно увидел раздавленного лошадьми курьера. - Ему в обед сто лет!
  И жена у него, и дети, а не стоит - он нам сам расска-зывал в курилке, что освободился от почетной обязанности по курам топтаться.
  Во как!
  - Сердцу не прикажешь! - Настюха гордая, потому что - оригинальная, оттого, что любит старого женатого импотента, вознесла себя на Олимп. - Сергей Георгиевич - не зубоскал, он - положительный со всех сторон, поэто-му - не смей, Лёха, не смей!
  Шуточки свои прибереги для шалав подзаборных, а я - будущая Звезда!
  - Во как! Звезда!
  Ладно, оставлю шуточки в знак почтения к сединам Сергея Георгиевича, повезло ему, как крейсеру Авроре! - Лёха снял улыбку, смотрел серьезно, но в душе бегали озорные кошки. - Вглядываюсь я в станину и прихожу в восхищение, словно меня медом облили!
  Прекрасная станина, и счастлив тот, кто на ней на са-лазках - туда-сюда, туда-сюда!
  - Я же просила, Лёха! Без пошлостей! - Настюха надула губы - так по её мнению (она видела в фильмах) обижаются порядочные девушки на пошлости ухажеров с усами и тросточками. - Не заглядывайся на мою станину, не тебе на ней работать!
  - Я не на тебя смотрю, Настюха, - Лёха округлил глаза (откуда только смелость пришла? из бутылки со сме-лым джином?). - На свой станок смотрю, любуюсь, он - лучше любой бабы, и станина блестит, манит меня, манит, к работе зовет.
  Что станина, вот коробка подач - да - никому не даст, а мне дает, потому что я - хозяин агрегата.
  Одному - кооператив, другой тащится оттого, что - хозяин банка, а я - хозяин станка.
  Да, коробка она - огого! Передачи у неё - агага! - Лёха рассуждал о коробке передач, а смотрел на бедра Настюхи, словно искал в них солидол.
  Девушка понимала второй смысл, кусала губы, ушла бы давно, но как уйти, если Лёха комплиментами замысловатыми сыплет, как горохом из банки.
  Если бы прямо домогался, то - другое дело, ушла бы, даже хвостом на прощание вильнула, как русская псовая борзая.
  - Не о моей ли коробке передач ты говорил? - Настюха на всякий случай спросила, иначе язык бы засох. - Знаю я твои шуточки, Лёха!
  Говоришь о коробке передач, а намекаешь, что я тебе дам!
  Не дождешься! Я уже говорила, что не дождёшься?
  Не помню, но повторяю - не дождешься!
  - О чем ты, Настюха? - Лёха щеткой-сметкой ски-нул опилки на пол - Елена уберет, потому что вторая став-ка у неё - уборщица. - Коробка передач - да, манит меня, но на то я и мужчина, рабочий, чтобы имел интерес к ко-робке передач, как скрипач обожает свою скрипку.
  Ты же не обвинишь Сергея Георгиевича за то, что он с любовью смотрит на накладные, словно не бумажки с цифрами, а твои фотографии, когда ты на нудистком пля-же.
  - Ты подглядывал за мной на нудистком пляже, Лё-ха? - Настюха чуть не выронила ручку, но вовремя вспом-нила, что она девушка - свободная, открытая и певица: - Низко и маньячно, Лёха!
  Фу! Мужик прячется в кустах, где битые бутылки, какашки, бумажки и всякая другая нечисть.
  - Не подглядывал я за тобой, Настюха, когда ты на нудистком пляже загорала, искала миллионеров.
  Знаю, что все девки, рано или поздно, раздеваются догола на пляже.
  Любите вы, когда на вас, голых, мужики смотрят.
  Если мужик разденется, то вы гоните его санными тряпками, а сами - огого!
  Как поршни ходите голые по песку!
  - Много ты знаешь о нудистких пляжах, Лёха!
  И не все мужчины вызывают отвращение, а, серьез-ные, наоборот, притягивают порядочных девушек, даже, если серьезному мужчине давно за... за...
  Сергей Георгиевич, например, не вызвал бы у меня отвращения, если бы голый пришел на нудистки пляж и угостил меня и Ленку коньяком.
  Нет, лучше без Ленки, а то мужики падки на других баб, особенно, если баба с ребенком, прижитом от афро-американца или кубинца.
  Сергей Георгиевич, если бы показал...
  - Настюха, а хочешь я тебе прямо сейчас, на рабо-чем месте свой шпиндель покажу? - Лёха раздухарился, щеки горели, пальцы бегали по станине, перебирали новые стружки - так слепой музыкант перебирает струны чужой гитары, а думает, что играет на своей. - Мой шпиндель не хуже шпинделя Сергея Георгиевича, хотя, у Сергея Георгиевича, шпинделя, возможно, нет.
  - Ты обнаглел, Лёха? - Настюха со злостью топнула ножкой, словно проверяла бетон на прочность или искала пустоты до центра Земли. - Почетного члена коллектива оговариваешь, собой хвастаешь, как павлин и всё из-за за-висти, потому что я люблю Сергея Георгиевича, а не тебя в затрёпанном халате.
  От тебя несет перегаром, словно ты не слесарь, а - грузчик на ликеро-водочном заводе.
  - Не перегар, а - запах свежей заготовки! - Лёха от-вернулся от Настюхи и дышал на щетку-сметку. - Что ты так взбрыкнула, как коза на мыловарне?
  Вот шпиндель, - Лёха ткнул пальцем в деталь на станке, - а Сергей Георгиевич за станком сто лет уже не стоит, поэтому у него и шпинделя нет, и шпиндель не сто-ит... не стоит на станке.
  Странная ты девка, Настюха!
  Я тебе о деталях станка толкую, а ты все на Сергея Геннадьевича переводишь и на свои красоты, словно у ме-ня других нет дел, кроме как ты и Сергей Георгиевич.
   Представляю, как ты взбрыкнёшь, когда я скажу о своем винте ходовом и валике.
  Ты скажешь, что я намекаю, что винт под бабкой - не важно - передней или задней.
  А валик - тоже под бабкой, чтобы винт хорошо хо-дил.
  Во как!
  Не ищи пошлостей в станке, Настюха!
  Никак он не связан с твоей анатомией, и даже, если я зафиксирую заднюю бабку и ослаблю ходовой винт...
  А затем подниму фартук и положу руку на ста-нину...
  - Анастасия! Почему так долго? Ты забыла о своих прямых обязанностях? - Сергей Георгиевич, потому что опытный бабник, хотя уже и немощный, почувствовал эротическую волну от Лёхи, почуял еще из своей каморки, поэтому подошел быстро, насколько позволяла подагра: - Стоишь и стоишь у станка Алексея, человека рабочего от дела отвлекаешь, будто песни ему поешь на прослушива-нии программы "Голос".
  - Или шпиндель протирает голыми руками, - Лёха сказал без улыбки, наклонился к станку, как к карпу.
  Сергей Георгиевич иронию понял, но против иронии даже палач не пойдет, потому что иронию не подловить.
   Но и уйти без назидания он не мог, если уже подо-шел - то говори, так старые воры блюдут правило: "Достал нож - режь", а старые пердуны: "Открыл рот, высунул язык - говори!"
  - Последствия простоя обнаружатся, когда на проф-союзном собрании увидят недовыполнение плана, словно Лёха спал во время рабочего дня.
  Нужно работать, потому что без работы стране опас-ность неминуемая, сродни атомной войне.
  Может быть, детали наши и не так важны для страны, но важно то, что каждый занят своим делом, на месте, и место это учтено в полиции.
  Без работы Лёха пошел бы в парк и задушил бы ста-рушку, отнял у неё пенсию и пропил.
  В какой степени обнаглеет человек, если без работы пропьет пенсию старушки, уже бездыханной; она лежит в яме, язык высунут, лицо посинело, потому что у покойни-ков от удушья синеет лицо.
  Я бы содрогнулся от ужаса, и содрогнулся, когда увидел, что слишком долго Анастасия собирает у твоего станка, Лёха, профсоюзные взносы, словно нашла поляну с опятами.
  Конечно, я не знаю, сколько ты, Лёха, сегодня с утра выпил, но чую - выпил и немало, а потом ты цели пресле-дуешь - не скажу, что заигрываешь с Анастасией - девуш-ка она серьезная, будущая звезда эстрады, поэтому на ме-лочи не разменивается, оттого, что понимает: молодо - зе-лено, а старый конь, хоть борозды не испортит, но приго-дится, пока не умер.
  Не знаю, но обнаруживаю в себе талант к обнаруже-нию, и этот талант страшнее, чем гнев нашей поварихи Зинаиды Петровны.
  Еще немного, и я бы выдал руладу, но профсоюзная деятельность к руладам не очень благосклонна, мы не в немецкой деревушке, где немцы находят утешение в рула-дах с утра до вечера.
  Немцы, мало их переколошматили в сорок пятом, а они еще лезут, нарождаются, и помогают им в рождениях африканцы и вьетнамцы в соломенных шляпах.
  Никогда бы зимой в Подмосковье не поехал на лы-жах в соломенной шляпе, не поеду, а вьетнамец поедет и получит со своей шляпы дивиденды, потому что девушки молодые, красивые (быстрый взгляд на Настюху. (Настюха сосала дорогую авторучку "Паркер")) обожают все непотребное, новое, интригующее, в том числе и соломенные шляпы вьетнамцев, а заодно со шляпой, и самих вьетнамцев.
  Вьетнамец не отличит кнопку включения и выключения главного электродвигателя станка от кнопки лифчика балерины, но никто за это вьетнамца не укорит, потому что он в экзотической соломенной шляпе.
  Читал я, что у японцев обезьянки на ярмарке разгу-ливают в соломенных шляпах и соломенных плащах - стыд и срам, стыд и срам!
  Тьфу, на них, а ещё на Курилы смотрят, как на кро-вать с гейшей.
  Где это видано, чтобы человек или обезьяна в соло-менном плаще разгуливал при всём честном народе?
  Если я в цех приду в соломенном плаще и в соломен-ной шляпе, то меня сожгут вместе с плащом и шляпой, по-тому что - удобно, оттого, что солома прекрасно горит.
  Знал бы, где подожгут - соломки бы постелил.
  Спору нет, скомпрометировал я тебя, Лёха, однако до суда дело не дойдет из-за твоих излишеств и острот, как у Петрушки.
  Петрушку деревянного в балагане бьют, а ему - всё нипочем; нос у Петрушки длинный, красный, неприлич-ный, но выживает Петрушка и носом трясет после побоев.
  Но как я всё это понимаю в конце смены?
  Не ошибаюсь ли в расчетах, когда провожу ревизию на складе?
  На что намекала ты, Анастасия, когда говорила, что у тебя расстегнулся лифчик?
  Действительно ли повара приготовят сегодня котле-ты из рыбы, а не из картошки с ароматизатором рыбы?
  И кто я по жизни, а имя моё настоящее какое?
  Раньше имена настоящие знали только отец и сын, а теперь настоящими именами в ведомостях расписываемся, словно гулящие мужики с острова Борнео.
  Кошмар! Ужас! Ужас!!!
  Ждете ли вы от меня новые тапочки в раздевалку?
  Как работать, чтобы станок не сгорел, и в цехе не произошла катастрофа? - Сергей Георгиевич замолчал, многозначительно погрозил Лёхе пальцем, словно отгонял привидение.
  Настюха с победой взглянула на Лёху "Вот как Сер-гей Георгиевич отшил тебя, поставил на место, Лёха!".
  Она взяла Сергея Георгиевич под локоток, пошла от станка и от Лёхи, уходила в заводскую легенду.
  Лёха постучал по электрошкафу - не выскочит ли крыса:
  - Во как!
  
  
  В ПРОФИЛАКТОРИИ, ВО КАК
  
  В пятницу вечером загрузились в автобус и поехали в заводской профилакторий "Звезда" на отдых и укрепление здоровья!
  Лёху штормило - слишком много и быстро пили пе-ред автобусом, да на голодный желудок, без закуски, после рабочего дня - так капитан "Титаника" пил на брудершафт с пиратом.
  Лёха занял выгодное место у окна, рюкзак поставил между ног и посмотрел в окно: "ОГОГО! Впереди два дня отдыха и две ночи Крестоносные!
  Красотища! Музыка, разговоры с правильными кол-легами, бабы с красными лицами свои в доску!
  Бухла - море Иерусалимское, потому что теплое и соленое!"
  В глаза плеснуло теплое море, Лёха представил, что он на необитаемом острове, но остров необитаемый нахо-дится в лесной зоне около профилактория, недалеко от по-ля с турнепсом.
  Вокруг зима, холод, турнепсы и охотники с заинде-вевшими борзыми собаками, а у Лёхи на острове - станки и туземки, туземки и щетки-сметки.
  Туземки похожи на Елену, Настюху, Верунчика, Лёльку, Зинку и других заводских баб, словно им лица нарисовали химическим карандашом.
  Лёха посмотрел на рюкзак, на туристические ботин-ки: рабочие, но и к туризму приспособлены - ни яд их не возьмет, ни гвоздь, ни кислота.
  На необитаемом острове с туземками ботинки не нужны, но и не помешают - вдруг, тарантулы со змеями накинутся?
  Руку под тростниковую юбку туземке, а в ногу змея жалит?
  Нет, лучше в ботинках, как по горной местности на танке.
  Необитаемый остров - прекрасно, на нем можно и год прожить без войны и без хлеба с корочкой.
  Но кто тогда за станок встанет?
  Без станка жизнь Лёхе не мила, и не нужны туземки, если они со щеткой-сметкой не справятся.
  Подметают ли туземцы полы в хижинах?
  Если подметают, то - зачем? Полы-то земляные, а землю с земли не снимают - смысла нет, как нет смысла в головомойках перед бурей.
  Но, если не подметают, то грязь, мусор веками утрамбовываются, и нет интереса ходить, а особенно - па-дать после пьянки на замызганную землю, куда справляли нужду поколения туземцев.
  Ладно бы - туземок, но туземцы, мужики - слишком уж подло, западло.
  Пока Лёха на острове бананы кушает, и кокосовые орехи о головы туземок разбивает, к станку нового рабоче-го подведут, что недопустимо, как водка на Люберецком конном дворе.
  Как это так - станок - женщина, любимая женщина, а к ней другого, так это - измена, рога вырастут, если другой слесарь за станок встанет и поимеет его под фартуком.
  Свой, рабочий парень встанет, потому что умеет, а туземец не подойдет к станку, оттого, что нет навыка работы с передними и задними бабками, даже штангенциркуль туземец не поднимет.
  "Как они, папуасы, живут без профтехобразования? - Лёха удивился, смахнул с ботинка шелуху от семечек "Мартин". - На островах ни железа нет, ни прядильной промышленности, ни ткацких производств, ни химических комбинатов, ни общепита, а туземцы обуты, одеты, сыты и пляшут по ночам у костров с брагой.
  Откуда они берут одежду, сталь и ботинки на каблу-ках?
  Не сеют, ни пашут, а поют и пляшут.
  Туземец у станка, если и проживет до конца смены, то останется без рук и без ног, как дурачок после крушения поезда.
  Сам себя просверлит, высверлит, на зубы резьбу нарежет!"
  Лёха засмеялся, представил папуаса в юбке и с ко-сточкой в волосах у станка с напильником в зубах.
  Напильник в зубах смешно и не обидно, потому что не смеются же люди над кольцом в носу папуаса, и над напильником не посмеются, и над щеткой-сметкой - ниче-го в ней смешного нет, потому что волосы папуаски с ост-рова жесткие, как щетина щетки-сметки.
  Лёха потрогал рюкзак - на месте, да и кому он ну-жен, и никуда не денется из автобуса, где много потных ног.
  "Во как! - Лёха, словно громом пораженный щелкал пальцами, он представлял папуаса за своим станком и пе-реживал без хлеба и соли. - Я в профилакторий, а папуас - за мой станок, электрощиток папуасу под юбку".
  Лёха выдумал папуаса и уже в него верил, увидел от-четливо с напильником и штангельциркулем.
  После смены папуас пойдет в душ, а к нему за-бурятся Настюха и Елена - ладно бы просто пришли, а обидно, что бабы не первого сорта, Лёхе не дали любви, а папуасу дадут, хотя папуас в рабочем деле - ни ногой в зуб.
  Лёха переполнился сухой угрозой - так трещит гро-зовая туча, но дождь еще не пошел.
  Пришла мысль, что рюкзак гармонирует с ботинка-ми, и гармония эта не просто так, а дана сверху, с линии Судьбы, где много непонятного, но, когда непонятное вы-страивается в цепочку, то из него рождаются заводы, фаб-рики, цеха, общественные столовые и профилактории с песней у костра.
  Необыкновенная должна прийти причина, чтобы бо-тинок гармонировал с рюкзаком, и всё вместе ехало в про-филакторий с Лёхой, не почему-то просто так ехали его ботинки и рюкзак, а оттого, что они - собственность Лёхи, его рабы, как русские рабы на услужении чеченских кре-стьян.
  У станка без специальной рабочей обуви нельзя, а папуас не наденет ботинки, даже, если ему посулят козу с колокольчиками.
  Может и наденет, но в ботинках долго у станка не простоит, а в кроссовках простоял бы, потому что кроссов-ки в кино разрекламированы, в кроссовках танцуют, а в рабочих башмаках с подковками, со стальным мыском - не натанцуешь рэп, да еще ногой себе же яйца отобьешь.
  Балерина надела бы рабочие ботинки и при крайней нужде стала бы к станку, и даже производственный план бы дала, как дает любовь английскому менеджеру средне-го звена.
  Потому что балерина - своя, рабочая, хоть не снару-жи, но внутри, и видна в ней рабочая закалка, оттого, что балерина целый день стоит у потешного станка.
  Балеринские станки Лёха презирал, и над бале-ринами посмеивался, когда они называли свои репетиции работой у станка, но балерина бы норму выполнила, а папуас - он бы выкатил буркалы, кричал бы "Атуна-матана! Атука-банана!", но к шпинделю бы не прикоснулся, а от передней бабки бы бежал до самого дальнего австралийского или африканского моря - кто знает, где папуасы живут.
  Жили на острове, но их смыло китайской волной.
  Папуасские бабы живут на выдуманном острове в профилактории "Звезда", а сами папуасы бродят по свету - так цыгане расхаживают с медведями на цепях.
  Померещилось Лёхе, что нога у него из бумаги, а башмак из картона, и из детства выплыло дурацкой назва-ние папье-маше.
  Что за папье-маше? Папе - Машу?
  Любили на Руси красивые слова, чтобы за словом стояла пустышка, но красиво сказано - так описывают ко-ролевича иностранным послам, а королевич в это время в грязи со свиньями валяется.
  Время вроде бы застыло, когда Лёха проверял - бу-мажная ли у него нога; не бумажная - из крови, кости и мяса нога, и ботинок на ней настоящий, рабочий, а не оже-релье из улиток, как у папуасов.
  Но папуаски - должны ли они работать у станка, как работала бы балерина, если бы голодала в Блокаду Сама-ры?
  Можно папуасок устроить уборщицами в цеха: Гоге-ны всякие и Родены ради папуасок бросали цивилизацию, а Лёха бросит папуасок на производство.
  Рождаемость в России низкая, русские давно пере-шли в категорию национального меньшинства России, вот пусть папуаски помогут, если балерины отказываются ро-жать.
  Что это за девка, если прыгает, танцует, а о детях го-ворит, что не станет рожать, потому что дети балету поме-ха.
  Работе в цехе дети не помеха, а балету и песням - помеха?
  Во как!
  Лёха подумал о том, что он знает большой секрет о своих ботинках, и секрет непременно спрятан в рюкзаке, а, возможно, что в рюкзаке - целая Галактика со звездами и рубинами.
  Если в кино Галактику спрятали в кулон, то в рюкзак она подавно влезет, а в Галактике все ответы на секреты: почему папуасы не работают за станками на заводе?
  Обрадуется ли Елена, если её место уборщицы на подработке возьмет папуаска с золотым кольцом в носу?
  У Елены нет золотого кольца на пальце, и она много раз намекала Лёхе и другим парням, что за золотое кольцо она бы, возможно, сменила гнев на милость.
  Но не дарят мужики золото Елене - не дураки же они, чтобы сокровища Земли на бабу цепляли.
  Лёха, вдруг, осознал, что очень устал от размышле-ний о папуасах, о балеринах, о ботинках и рюкзаке, столь необходимых на отдыхе.
  Он вытер обильный пот рукавом, отметил, что авто-бус остановился, поэтому широко вздохнул перед долго-жданным отдыхом в профилактории - так конь вздыхает перед яслями с овсом.
  Коллеги выгружались из автобуса; Лёха подхватил рюкзак, и довольный, что протрезвел, а потому можно без опаски весь отдых пить, вышел из автобуса.
  Около колеса возился Митяй, и Лёха отметил, что у Митяя нездоровый цвет лица, что плохо, а Лёха себя чув-ствует великолепно, и наверняка лицо сияет здоровьем и трезвостью.
  - Митюха! Оттянемся! Не горюй! Выпьем, отдох-нем! Шашлычок под водочку!
  - Отдохнули уже, Лёха! Не прикалывайся! Ну, у те-бя и силища, аж завидки берут!
  - Отдохнули? - Лёха осмотрелся по сторонам и вздрогнул, словно станок на ногу упал. - Автобус стоял у проходной завода, но никак не в профилактории "Звезда", до которой три часа езды. - Не понял, что за шутки, Ми-тяй?
  - Шутки? Два дня и две ночи не просыхали!
  Ты жару давал, всех подгонял - еле живые, ждем, ко-гда о станок обопремся! - Что, не помнишь, Лёха?
  Куда уж помнить, даже страшно, если вспомнишь - разрыв сердца получишь.
  - Как разрыв сердца? Я ничего не помню: сели в ав-тобус, а потом сразу вылезли, будто нас тротилом подго-няли.
  Я думал, что приезжали в "Звезду".
  - А понаехали в тризду! - Митяй присел, погладил себя по головке, успокаивал, словно только что выступил с речью перед сенаторами США. - Ты пел, плясал...
  - Не пою и не пляшу, не умею!
  - С девками зажигал, аж земля горела.
  Елена тебе по морде съездила - неужели не пом-нишь, горелый?
  Ты ей юбку порвал!
  - Елене? Юбку? Я Елену боюсь, как огня в цеху.
  - Елена - что! Ты с Валькой ушел в лес, а потом она на карачках приползла, красная, как мухомор, в белых пятнах, но счастливя до смерти.
  Говорит, что ты лучше всех в её жизни!
  - С Валькой? С какой Валькой? Из столовой?
  - Ага, из столовой, и из лесу, и отовсюду она.
  - Так ей же за шестьдесят, и страшная, как суп-пюре.
  - Ты, Лёха, на страшноту не смотрел, а бабы тебя зауважали, что человека осчастливил.
  Уважают теперь и ненавидят, потому что их обошел.
  Но бабы - ерунда!
  Василию Аароновичу удочки сломал, надувную лод-ку продырявил горящим суком и вконец напоил Василия Аароновича в гроб, хотя Василий Ааронович до того дня вел трезвый образ жизни отшельника из пустыни.
  - Я?!!
  - Головка от передней бабки!
  Ты, Лёха - молодец, завидую я тебе!
  Герой завода, итить твою мать!
  Сергея Георгиевича целовал, говорил, что уста у него сахарные, отцом родным и сахар-медовичем называл.
  А я ведь много не помню - наверно, и другое проис-ходило, как в сказке о Страшиле!
  - Стыыыыдноооо!
  - Ничего, Лёха, сейчас твой стыд Валька подогреет, к тебе идет, улыбается, словно Луну продала китайцам.
  Жених и невеста! Тили-тили тесто!
  - Я?!! - Лёха взглянул на Вальку, похожую на фею с благородными целыми зубами и золотым сундуком.
  Развернулся на каблуках любимых ботинок, быстро пошел к остановке автобуса, как к спасительной шлюпке, что привезет его на остров с настоящими папуасками.
  - Во как!
  
  
  ЖИЗНЬ-СМЕРТЬ, ВО КАК
  
  Намотало, намотало халат - как ждал с первого под-хода к станку, так и дождался Лёха.
  Сплоховал, не подготовился, поставил себя выше ра-бочей дисциплины и техники безопасности труда с дви-жущимися механизмами, словно попал под деся-типудовую балерину.
  Утро не предвещало беды: завтрак с яичницей, бу-тылкой "Жигули барное" и стаканом кофе, похожим на гуталин.
  На густом кофе знахарки гадают девкам на Судьбу, а Лёха пил гущу и не жаловался до сегодняшнего дня, а надо было бы, как в бане без подруг.
  Если бы внимательно посмотрел на гущу, провел бы по ней пальцем, стряхнул, то, возможно, возникли бы сло-ва на кофейной гуще: "Не иди на работу! Внимательней у станка, иначе халат намотает, и тебе - каюк!"
  Не читал Лёха по кофейной гуще, но предчувствие томило, поджимало, и наступающая беда дала о себе кос-венно знать, когда в автобус вошли контролеры-шакалы.
  Лёха ездил без билета: рабочему человеку не полага-ется бесплатный проездной на все виды транспорта по Москве, даже на один вид транспорта не дают, демократы толстые.
  Полицейским раздают проездные, водителям, маши-нистам - тоже проездные бесплатные, и чиновникам - бес-платный проезд по городу Москве, а рабочий парень - шиш с маслом, даже, если парень уже не парень, а - ма-стер, передовик труда (иногда), словно амеба в городе, а не человек в жестких ботинках и с мозолями по всему телу.
  В автобусах Лёха ездил бесплатно, словно птица бе-лая лебедь, и сегодня вспомнил, что только у одной птицы лебедь - пенис, а у других птиц пениса нет, даже у страуса нет пениса, и у попугая Жако нет пениса и других причиндалов.
  Самкам пенисы не положены, а самец без пениса, все равно, что станок без станины.
  У контролеров пенисов нет, потому что они - самки, женщины, но две женщины очень мощные и с требова-тельными взглядами, словно не зайцев в автобусах ловят, а вышли на охоту на чеченских боевиков.
  В метро Лёха всегда платил, потому что в метро за турникетами вертухаев больше, чем на красной зоне.
  Но в автобусах пролазил под турникетами - слы-ханное ли дело за билет - двадцать шесть рублей туда и еще двадцать шесть рублей после смены обратно домой - так проститутка ездит по клиенту туда-обратно, но за туда-обратно она получает деньги и не платит.
  Балерина на сцене тоже бегает туда-обратно, но её туда-обратно отличаются от туда-обратно Лёхи, хотя по-хожи на туда-обратно проститутки.
  Никто не платит, только рабочий платит за всех, даже за толстых теток с инвалидностью от ожирения.
  Почему толстые тетки живут на хребту рабочего че-ловека, как рыба минога присасывается к тощей сайре?
  Утром Лёха имел с контролерами неприятный разго-вор, испортил нервы себе и контролершам - штраф в тыся-чу рублей для рабочего - неподъемная сила, больше зар-платы за день, и Лёха лучше согласится головой в сортир, чем на штраф в тысячу рублей.
  Контролерши понимали, что Лёха не заплатит ни штраф, ни за проезд - рабочий вид у Лёхи, но требовали, потому что страдала их репутация, как вертухаек, а верту-хайка от своего не отступит, потому что за ней правда дру-гих вертухаев, и ей необходимо выйти замуж за богатень-кого Буратину, а богатенького лоха можно развести только силой воли.
  Но Лёха не богатый, поэтому контролерши беседова-ли с ним вяло, ругались, и высадили, как они считали, на нужной им остановке, хотя Лёха уже приехал на свою - баш на баш, как в японском филиале офиса "Тойота": кон-тролерши лицо не потеряли, и Лёха не заплатил за проезд.
  Спасло Лёху и то, что от него разило вчерашним и добавлен аромат жигулевского сегодняшнего - так модни-ца на духи от Диор напыляет духи от Версаче.
  Контролерши ничто не возьмут от выпившего рабо-чего, похожего на шпиндель.
  Вроде бы выиграл, но выигрыш похож на выигрыш в лапту - сил потрачено много, нервы дрожат, а впереди трудный рабочий день у станка и в курилке, где Настюха поет.
  Вспомнил бы Лёха кофейную гущу, когда подходил к станку, вспомнил бы и контролерш с огромными, как чу-гунные болванки, буферами.
  Но помешали Серега, Колька и Митяй - налили по стартовой, накатили, и к станку Лёха подходил веселень-кий, но никакой.
  Обо всем он подумал за долю секунды, а глаза фик-сировали намотавшийся халат; сердце отстукивало по-следние секунды жизни, как у минера на сработавшей мине.
  Зрение прояснилось, и Лёха не хотел, чтобы оно про-яснилось от алкоголя, а желал, чтобы красиво стало ясно перед смертью, в один миг, когда все вокруг озарено пре-красным Райским светом.
  Лёха знал, что попадет в Рай, потому что только ра-бочие попадают в Рай - иначе неправда на Земле перейдет в неправду на Небесах.
  Вся жизнь перед смертью проносится за одно мгно-вение; Лёха с жадностью смотрел картинки из своей жиз-ни, понимал, что последнее, что он увидит, а затем рывок - халат выворачивает, Лёху бросает под раздачу на станок - отрывается правая рука, затем - клок из груди, бьет током, как на электрическом стуле.
  В фильме "Миры смерти" Лёха видел, как казнили негра - он изнасиловал восьмидесятилетнюю старушку ей на радость - на электрическом стуле.
  Станок - не электрический стул, станок - родной, как жена, которой у Лёхи нет, и не было, словно она ушла еще до его рождения, ушла со слепым музыкантом Коро-ленко.
  Через миг Лёха упадет окровавленный на бетонный пол, забрызгает остатками жизни все вокруг, но не сильно, потому что от одного рабочего много крови не выплеснет, как из трехлитровой банки с квасом не выскочит енот.
  Уборщица по совместительству, Елена замоет следы крови, возможно, что с ругательствами замоет, потому что работа - сверхурочная, грязная, неблагодарная, как китай-ские телефоны.
  Но до того момента, как щетка-сметка Елены и её по-ловая тряпка уберут остатки Лёхи, он вспомнит всё - так Рэмба вспоминает любовниц, с которыми не переспал.
  Детство - всё детство у Лёхи болел живот, и это са-мое главное и в то же время неприятное воспоминание, потому что с больным животом в газету "Известия" на работу не возьмут.
  Лёха не мечтал о карьере журналиста, но, если бы мечтал, то больной живот бы помешал, как старушке ме-шает в автобусе её избыточный вес.
  Дальше картинки пошли быстрые, отчетливые, но несвязанные по времени и пространству - так в сверхсве-товой ракете пилот видит на потолке свою третью ногу.
  Кусты, в кустах Лёха и Борис, его друг - подсмат-ривают за купающимися девчонками, похожими на берез-ки.
  Есенин не врал, да, девушки - березки.
  Голые девчонки разочаровали Лёху, потому что он надеялся на большее, оттого, что тайна девичьего тела тер-зала давно, и казалось, что обнаженная девушка - волшеб-ница, а тут - непропорциональные тела, неэстетичные (Лёха не знал в то время значение слова "эстетичные", но сейчас ему показалось, что он всегда все знал) заросли на лобке, как ворс на сидении автомашины "Белаз".
  Тонкие ручки; не длинные, потому что без туфель на каблуках, ноги; излишне круглые попы, как шары на Пер-вое мая.
  Тут же выплыло в последний миг жизни Первое мая - праздник труда, профессиональный праздник рабочих, хотя к этому празднику примешались и балерины без тру-сов и художники в полосатых носочках и шляпках с пером.
  На Первое мая всегда празднично и холодно, ветре-но, вот поэтому Лёха не любил Первое мая, как ребенок разлюбил мёртвую кормилицу.
  Первое мая - беретик, и беретики Лёха не любил, и сандалики ненавидел и ненавидит сейчас, и рубашки в клетку не любит, потому что в клетчатых рубашках разгу-ливают только разумники, которые вынесли муку с мель-ницы.
  После картинки Первого мая в мозгу всплыло вооб-ражаемое, никак не картинка из жизни, а картинка из раз-мышлений, розовых, как лепесток сирени.
  Всю жизнь Лёха размышлял о балеринах: иногда с негодованием о них думал, иногда - с тоской, а иногда за-думывался об их потусторонней сущности.
  Балерины не из нашего мира, тем более, никогда не войдут в касту рабочих и крестьян, как собака не встанет за штурвал.
  Лёха представил, как он женился на балерине с вы-вернутыми стопами, словно попала в медвежий капкан.
  На свадьбе эстеты и рабочие; эстеты в разных одеж-дах, но с голубым оттенком, а рабочие в строгих черных костюмах и в белых рубашках, как лидеры партии "При-днестровье".
  Рабочие приглашены со стороны Лёхи, а эстеты - друзья жены-балерины с мертвыми глазами.
  Эстеты ведут умные разговоры, чинно берут рюмки двумя пальчиками, нарочно вставляют длинные заумные фразы, чтобы рабочие ничто не поняли - так баре разгова-ривали при крепостных на французском языке.
  Но почему-то на стороне рабочих веселье, безудерж-ное пьяное разгульное, и девки грудастые, румяные, пре-красно вопящие, словно цапли на болоте.
  После застолья (Лёха видит в последний миг жизни) комната для новобрачных: кровать под балдахином, пото-му что апартаменты съемные, как снимают девушку на час.
  Жена балерина раздевается медленно, она привыкла к вниманию - медленно, но разделась раньше, чем Лёха, что застыл со шнурком.
  Без одежды балерина поблекла, словно поганка после трех часов на сковородке.
  Ноги короткие, но очень сильные с ярко выраженны-ми икрами и выпуклыми, словно их под линзой поставили, ягодицами.
  Талии нет, а грудная клетка узкая, и руки тонкие, морковные.
  Лица у всех балерин одинаковые, и Лёха даже в меч-тах не определит лицо тонкое, но с голубыми слабыми глазами, а волосы в пучке, светлые, невыразительные, словно на них не хватило краски.
  Грудей у балерин нет и быть не может, потому что работа съела груди.
  Балерина голая поднимет ногу к голове; балерины специально поднимают ногу, иначе не имеет смысла вся их жизнь, которая - подготовка к подниманию ноги в спальне.
  Дальше - картинки выдуманной жизни с балериной женой: пить только украдкой, секс по расписанию, веселья нет, потому что у балерин всегда дурное настроение, как у собаки со смещёнными позвонками.
  Лёха представил на месте балерины Настюху - гру-дастую, формастую, с густыми волосами на голове, а ТАМ Лёха еще не видел; Настюха поймет, когда Лёхе нужна опохмелка, сама поднесет стопарик и огурчик, похожий на зеленую шишку.
  Огурец пробудил другую картинку - Лёха после пер-вой получки отставляется в кругу новых друзей рабочего, как поршень, коллектива.
  Пили каждый из своего стакана, но соленый огурец пускали по кругу - так раньше князья пускали братину с пивом.
  Огурец большой, мятый, тускло невыразительный, как глаз выдуманной жены-балерины, но сочный, из него сок брызжет.
  Лёха благодарен огурцу за соленый сок, иначе пер-вый же стакан паленой водки вышел бы обратно, как учет-чица уходит от бухгалтера.
  Выпил водки, запил жижей из огурца - это ли не лучшее воспоминание жизни одинокого человека?
  Другие воспоминания менее яркие: Лёха стоит спи-ной к бетонной стене столовой - так Миклухо-Маклай прислонился к пальме, на которой сидели папуасы с коко-сами.
  Кокосов нет, но папуасов восемь штук, все по Лёху - бить ему лицо, прописывать в армии.
  Лёха намотал на руку ремень, пряжкой наружу, как кастетом с символом Государства.
  Деды, хоть их и восемь, не спешат, потому что видят: Лёхе нечего терять, кроме родного завода.
  Если покалечит или убьет кого, то и на зоне выживет: не блатарем, не опущенным, а - мужиком почетным, как переходящее красное знамя.
  Мужики везде в цене, хоть в армии, хоть на киче, где в баланде плавают мыши с печальными очами.
  Дрогнули деды, не прописали Лёху, испугались за свои черепа, за кадыки, за печенки и кости - так цыпле-нок-табака боится, что потеряет лицо.
  Лёха поднимает руку в воспоминаниях, смотрит на пряжку, а здесь, в сегодняшнем дне взирает на замотав-шийся халат, окутанный мистикой.
  Халат подмигивал Лёхе, хлопал ресницами в сума-сшедшем темпе, обманывал призрачными мечтами, хватал звезды с неба.
  Лёха видел свою смерть, но смерть за пуленепроби-ваемыми стеклами - стучалась, но не проходила до Лёхи и с обидой шипела, а Лёха смотрел на смерть с этой сторо-ны, обливал её презрением, даже плюнул ей в лицо, но не попал - слюна упала на ботинок, как знак бесчестия.
  Вроде бы пора, слишком много Лёха передумал в по-следний миг, хотя на то он и последний миг, чтобы в нем вся жизнь скакала галопом по ипподрому.
  - Лёха! Ты - герой, передовик труда! Всю смену от-стоял у станка, даже на перекур и на обед не отошел, слов-но тебя приклеили! - Миха похлопал Лёху по плечу, слов-но писал завещание на свою неродившуюся дочь. - Если тебе плохо, то я помогу, и накатим по трудовой стопочке?
  - Не плохо мне, а очень хорошо! - Лёха легко снял халат, убрал от станка, как волос Рапуцентель. Непонятно: запутывался ли халат, успел ли выключить Лёха станок, если халат затянуло, или не затягивало, и станок Лёха даже не включал, словно нашел более высокий смысл в работе, чем включение станка.
  Жизнь перед глазами пролетела не за один миг, а медленно прошла на кривых ножках балерины за одну смену.
  Лёха с Митяем пришли в раздевалку, а там - свои ра-бочие мужики: налили, выпили, и Лёха только после пер-вой отошел, словно отморозился:
  - Во как!
  
  
  ОТЧЕТ, ВО КАК
  
  Дмитрий Борисович вызвал Лёху к себе в кабинет и отчитывал, как школьника на уроке географии в школе од-на тысяча шестьсот два.
  Лениво отчитывал, не от души, а для галочки, потому что требовало начальство, чтобы рабочих отчитывали, пропесочили за пьянство на производстве, за прогулы, за фальшивые больничные листы, за брак.
  - Ну что с тобой поделаем, Лёха, опять пьяный за станок встал, словно без алкоголя твоя кровь превратится в мармелад, - Дмитрий Борисович поправил очки, левая дужка стерта - не густо у Дмитрия Борисовича с деньгами, на новые очки не хватает, или жена всё зажилила и пропи-вает с молодым любовником Кузьмой. - Сколько раз гово-рили тебе и всем: не пейте перед работой, не пейте, окаян-ные.
  После работы - хоть залейтесь проклятой, а перед работой и во время рабочего дня - ни-ни, чтобы рот на за-мок, как у золушки в подвале.
  Оно вам надо? Сердце стучит на повышенных оборо-тах, до инсульта - один шаг рукой подать, глаза слезятся, из носа капает, руки дрожат, как у гнилой обезьяны. - Дмитрий Борисович не понаслышке, не по книжкам знал, когда тяжело в алкогольном угаре, будто бомбу проглотил. - Состояние нестабильное, а ты за работу, как на бабу.
  Нет, пьяный ты на бабу бы не полез, Лёха, а за станок встал, словно бедная маленькая сиротка, которую дома отец бьет сапогом по голове.
  - Рабочая династия! - Лёха смотрел на фарфоровую статуэтку "Пастушка" с отколотой головой. - Дед мой пил, отец пил, предки пили, и я пью, но в меру, знаю, потому что - опыт поколений.
  На работе я не пью, и перед работой не злоупотреб-ляю, Дмитрий Борисович.
  Кто вам на меня настучал, кто поклеп возвел, что я пьяный к станку подошел, как балерина подходит к зрите-лям?
  Я не балерон, я - рабочий, и не работаю в пьяном со-стоянии.
  - Не пьяный, не пьяный, - Дмитрий Борисович в досаде махнул рукой, подошел к окну, открыл форточку, впустил свежий резкий алмазный воздух: - Я не автодо-рожный инспектор с полосатой палкой между ног.
  От тебя разит водкой, пивом, причем - "Жигули бар-ное", не самый плохой выбор, а сверху добавил, чую что недавно - портвешка три семерки?
  Я угадал?
  Я прав, или я прав, Лёха?
  - Три семерки уже не те, Борисович! - Лёха ловко уходил от прямого ответа - так лисица выскакивает из-под гусеницы танка. - Раньше три семерки крепили до девят-надцати градусов, а теперь - десять-двенадцать как сухой компот.
  Вкус оставили прежний, запах тоже, а градус пони-зили, словно мы дети малые без штанишек.
  - Врут, везде врут, - Дмитрий Борисович согла-сился, снова сел в кресло, затертое, с дырами и пятнами, но - символ власти, как скипетр и держава царя. - Молоко из порошка гонят, масло из нефти, колбасу из сои, портвейн и тот сгубили, как молодое дерево сожгли на корню.
  Раньше ругались, что коньяк клопами отдаёт, а порт-вейн из подметок старых сапогов варят.
  Может быть, может быть, но клоп лучше, чем синте-тика, и, если коньяк с клопами, то кто этот коньяк осудит, если он натуральный, потому что на клопах настоян.
  Я пил чешское пиво; в бутылке маленькие улитки жили, чтобы люди видели - пиво живое!
  И портвейн раньше живой, хоть из подметок, но ка-кие подметки, какие сапоги - блеск, натуральные, наилуч-шие сапоги шли на портвейн.
  А сейчас что? Что я спрашиваю, сейчас?
  Любая балерина выпьет портвейна, стакан три семер-ки и пойдет отплясывать на вечеринке с голубыми поэта-ми.
  Раньше стакан портвейна с ног бабу валил, а теперь портвешок, как водичка - никого не свалит, не развеселит, не ублажит, словно бледные угловатые худые белые лица заменили на черные круглые жирные хари, - Дмитрий Борисович ударил кулаком по столу, но тут же вспомнил, что вызвал Лёху для журьбы, а сам ударился в воспомина-ния о портвейне и былых временах, когда женщины от од-ного стакана пьянели и ложились штабелями, как шпалы на железной дороге. - Трудовая дисциплина!
  Да, трудовая дисциплина и рабочая гордость, как на золотой миле.
  Но где рабочая гордость, если ты, Лёха, с браком ра-ботаешь, как бракованный кобель.
  - Я план перевыполняю, Дмитрий Борисович!
  Передовик труда, у меня переходящее знамя на стан-ке часто болтается, хотя и проку от него немного, меньше, чем от премии.
  Нет, знамя - пустячок, но приятный, как голая девка по телевизору.
  - План перевыполняешь, но восемьдесят процентов брака у тебя, Лёха, в плане.
  Мы закрываем пока глаза на брак, как на войну в Ки-тае закрываем.
  Брак, он и в Африке брак, если бананы тухлые.
  Раньше, при товарище Сталине, тебя бы за брак рас-стреляли у Кремлевской стены, а сейчас - по головке гла-дят, переходящее знамя на станок отмечают, словно Кан-тария и Иванов на Берлинскую стену залезли.
  Страна от твоего брака не разорится, несколько лит-ров нефти, проданные в Чехословакию, покроют твой брак.
  А один запуск ракеты перекроет брак всего завода - вот то-то и оно, то-то и оно.
  Бракованные детали пойдут на переплавку - метал-лургам на радость.
  - Во как!
  - Да, Лёха, во как!
  Пьешь на производстве!
  Сачкуешь, работаешь спустя рукава...
  - План перевыполняю!
  План по браку перевыполняешь, трудовая кость!
  Все я прочитал в твоем взгляде затуманенном парами алкоголя.
  Возможно, что у тебя мысль перебежать к китайцам, на китайские заводы по пошиву верхней одежды и нижней обуви.
  В отчаянии я обдумывал ситуацию, когда все рабочие сбегут на Запад, Восток, Север и Юг, а в цехах воцарятся пауки, величиной с собак и крысы тигровые с зубами и клыками.
  Видел я в фильме огромную крысу и испугался, что она меня съест.
  Когда возникла мысль покончить с разгильдяйством, леностью, злоупотреблениями на производстве, я развол-новался и почти не удивился, что обнаружил себя в жен-ской раздевалке.
  И знаешь, что я увидел в женской душевой, Лёха?
  Увидел, пока меня не прогнали взашей, а Настюха так пендаля дала на прощание - не пожалела, что я ошибся адресом, а по причине плохого зрения мало что увидел, хотя и в очках, протертых до дыр.
  Смысла нет укорять рабочих, если они смотрят на мир моими глазами, без жестокости к своим товарищам, но с презрением к балеринам и чудовищным людям, которые с утра до вечера танцуют на улицах, а девушки у них в коротких юбках и без нижнего белья.
  Пусть лучше брак на производстве, чем пляски и песни бесовские.
  Ах, что это я о браке заговорил: брак - плохо, и ты, Лёха, работай без брака, а то премии лишим.
  - Без премии нельзя, Дмитрий Борисович! Зарплата с Гулькин нос, а премия - тоже маленькая, но звучит кра-сиво.
  Если в бутылку нальют бурду и назовут её бормоту-хой или паленкой, то бурда в глотку не полезет.
  Но, если в бутылке та же бурда, а обзывают её наилучшим французским коньяком, то выпьем с радостью.
  Так и премия - маленькая, но эффект от неё, как от французского коньяка из стопки, которую подносит бале-рина в пуантах.
  - Балерина - хорошо, и французский коньяк - от-лично, но не наши они, не наши! - Дмитрий Борисович пригладил волосинки на макушке, словно гладил себя за разумные речи. - Без премии, конечно, никого не оставим, иначе чудовищная боль истерзает моё сердце, и я перейду на позорное положение вши поднарной.
  Вши на заводе искоренены, но я часто думаю о них: бедненькие животные, беззащитные, словно редиска в ура-гане.
  Стукнешь вшу о станок - она и развалится, несчаст-ненькая.
  Слезки невидимые капают из малюсеньких глазенок, сумасшедшие мысли бродят в голове вши, а она, как ни пиши - родная, потому что - заводская.
  Помню, как прислали нам на производство в Киров вшивую девку, только что после колонии, короткостриже-ную, но желанную до боли в мозжечке.
  Может быть, не так хороша девка, как я видел её - смотрю с высоты лет, но тогда для меня она - символ тру-дового счастья.
  Варвара - краса, короткая коса.
  На зоне их коротко стригли, а про косу я выдумал, потому что волосы у Варвары быстро росли.
  За что загремела на кичу по малолетке - не знаю, не спрашивали тогда, потому что - неприлично, как без ушей по Красной площади пройти.
  Сейчас отсидкой гордятся, а тогда - позор, вымазан-ное калом лицо.
  Подкатывал я к Варваре, робко подкатывал, помогал, напильники ей приносил самые лучшие, как в маникюр-ных кабинетах.
  Но чувствовал, и ясным солнышком меня озаряло, что Варвара долго на заводе не продержится, что с её тю-ремными замашками и великосветским воспитанием луч-ше в яслях или в школе, чем на заводе.
  Я задавался вопросом: если Варвара столь красивая и желанная, то почему не стала проституткой, или почему не зовёт меня в жены, потому что я - перспективный, и у меня комната своя в жилом доме, где с утра до вечера иг-рает гармошка, как в филармонии.
  Лучше бы Варвара застрелила меня, или намотала мои волосы... нет, волосы у меня тоже короткие в те вре-мена... намотала бы мой халат на деталь, и меня бы с чув-ствами разорвало, как в хлопушке на Новый Год.
  Конечно, я понимал, что Варвара, хотя и судимая, но стоит выше меня на социальной лестнице, потому что у неё сиськи и вагина, а у меня только - мошонка и красный нос.
  Но с исключительностью молодого бойца трудового фронта я боролся за внимание девушки, и вся моя жизнь, недоразвитость в смысле политической подготовки на том шаге меня поддерживали, как ты вчера поддерживал Сере-гу, чтобы он после смены не упал на холодные плиты.
  Я бы убил Варвару, если бы нашел в себе силы, но она перевыполняла план, и работала без брака, поэтому я не убил её, а подготавливал свой следующий шаг, вели-чайший по разврату.
  Возле завода стояла забегаловка, шалман, рыгаловка - вроде бы негласная, нельзя в то время было по кабакам рабочему человеку шариться, не то, что сейчас.
  Но в то же время партия и правительство понимали, что лучше рабочий выпьет в заводском шалмане, чем пой-дет на сторону - а на стороне и до измены Родине в пользу японцев недалеко.
  В шалмане я бы напоил Варвару портвейном три се-мерки, добавил бы пива, а затем бы сделал предложение руки и сердца - так Махмуд женится на гареме Султана, а затем поджигает гарем.
  О разврате я не думал, потому что - честный и не-опытный в разврате, словно в школу не ходил и Филиппка Толстого не читал.
  Разврат проник в сердце Варвары еще в колонии, и я чувствовал его, представляя механические движения, но только после свадьбы - так папуас не касается козы в Лун-ные ночи.
  В намеченные день я набрался храбрости и после профсоюзного собрания пригласил Варвару в шалман под предлогом перекусить за мой счет картошкой с селедкой.
  Варвара пошла легко, словно ожидала от меня пред-ложения - так под гипнозом инки идут на алтарь ацтеков.
  Я упустил инициативу, и Варвара сама командовала в шалмане, подливала себе и мне, пила лихо, с девичьими замашками, как комиссар Фурманов.
  Никакой любви ко мне, ни интереса, ни толчка души в мою сторону, словно я - электрический шкаф, а не моло-дой парень с мечтами и вознесениями под облака.
  Я страдал, да я тогда страдал, но не знал, потому что мало опыта общения с красивыми опытными девушками, не знал, что дальше делать, словно ударился головой о станину.
  От страха я пил одну за другой; Варвара не от-ставала, и казалось иногда, что она пьет сама с собой, в одиночестве, в тайге, где бродит её любовник - бурый медведь.
  В сказках часто медведи забирают к себе женщину, живут с ней, как муж с женой, и бабы не жалуются на му-жа-медведя.
  Возможно, что и Варвара на зоне валила лес, а любил её сзади медведь.
  Но мои домыслы уплыли в водке, и я вырубился то-гда, позорно напился, а у Варвары, как я потом понял - лишь легкое опьянение, равное трезвости водителя даль-нобойщика.
  Через неделю после нашей встречи (а я рассчитывал, что через пару недель повторю заход к Варваре) она уехала в Москву на конгресс бывших заключённых, перевоспи-тавшихся на заводе.
  В Москве Варвара попала в балетное училище - то-гда можно в любом возрасте, а сейчас только с трех лет, после пеленок сразу в балерины.
  Окончила училище и дальше - в Австралию на должность прима-балерины ихнего театра плясок и балета.
  Вот так судьба закручивает, Лёха!
  Варвара в Австралии сгинула без меня, живет, танцует, я с ней недавно по интернету переписывался, а - хули толку мне, с залысинами? - Дмитрий Борисович криво усмехнулся, высморкался в руку, вытер руку о кресло. - Не подумай, Лёха, что я жалею, что остался на заводе, а не двинул в танцоры вслед за Варварой.
  Не променяю свой завод даже на любовь!
  Ах, да! Зачем я тебя вызывал, Лёха?
  - О трудовой дисциплине, о пьянке на производстве говорил, Борисович, слова кидал бриллиан-тами.
  Укорял меня, говорил, что нельзя так, чтобы пил на производстве и брак гнал, как пургу.
  Да и сам я понимаю!
  - Что ты понимаешь, Лёха?
  Ничего ты не понимаешь, но кость свою держишь высоко.
  С Настюхой ты долго болтал у станка, когда она профсоюзные взносы собирала, как зерна пшеницы на спирт.
  Никто не работал, следили за вами, а Сергей Георги-евич аж живой в гробу перевернулся.
  Молодец ты, Лёха!
  Завод гордится тобой! - Дмитрий Борисович извлек из шкафчика ополовиненную бутылку водки "Празднич-ная", разлил по стаканам, как свою молодость разливал.
  Выпил первый, вытер губы рукавом, смотрел в окно, словно ждал, что в белых одеждах появится балерина Вар-вара.
  Лёха выпил, крякнул, тоже по-рабочему вытер губы рукавом:
  - Во как!
  
  
  В ЕДИНОМ РАБОЧЕМ СТРОЮ, ВО КАК
  
  На Первомайскую демонстрацию двинули дружно, словно в колхоз.
  Давно вышли из моды Первомайские демонстрации по стране, но рабочий класс держится за демонстрации, как за последнюю деталь.
  В едином рабочем строю вышагивали рабочие заво-да, интеллигенция; и лица интеллигентов не отличались от лиц уборщиков и рабочих - так картины Репина не отличаются от картин бурлаков на Волге.
  Приняли перед демонстрацией хорошо, и с собой взяли, потому что - холодно и по традиции.
  На первых маевках рабочие пили и гуляли, но разве это рабочие?
  Интеллигенты под рабочих косили, а потом всю власть захватили, как сапогами затоптали идею.
  Сейчас, наоборот - даже интеллигенты - рабочие, и не нужны им бабы заморские и балерины в пачках, а толь-ко подавай своё, черную кость.
  Серега, Колька, Митяй и Лёха шли рука под руку - чтобы не упали, и еще с ними - Настюха, а Елена присо-единилась чуть позже.
  Сначала Елена думала примкнуть к интеллигентам, потому что сама - прослойка между интеллигенцией и ра-бочими, но затем решила, что с интеллигентами, хоть и ве-село, но не до упаду, и интеллигент по пьяни не схватит, не начнет приставать действиями, а пустит слюни и будет рассуждать о соловьях и розах.
  Серега, Колька и Митяй о розах не знают, но нальют и схватят, аж до глубины маточной продерет дрожь.
  Пошло, гадко, но необходимо и тянет, тянет, как за-тягивает на коленчатый вал.
  Серега перебрал, висел на руках, но мыслил четко, будто с профсоюзной трибуны зачитывал доклад о бед-ственном положении сталеинструментальщиков Новой Зе-ландии:
  - Да неужели это правда, что я свалился в выгреб-ную яму, где опарыши и голодные крысы?
  У нас на заводе чистые туалеты заменили на выгреб-ные ямы с дыркой в досках?
  Стыд и позор родному Отечеству, потерявшему чи-стоту духа!
  Неужели мы впали в порок, и я не выпью чистого бе-лого на брудершафт с Настюхой!
  Настюха! Ты где, певица наша канареечная!
  - Здеся я, рядом! - Настюха без насмешки, даже с любовью смотрела на пустые озера глаз Сереги - так вам-пир таращит красные буркалы на привидение. - Туалеты у нас на заводе - прежние, Серёга, а воняет от тебя, как от кошки.
  Ты нечаянно сделал в штаны, но застирал самостоя-тельно, дружок.
  Честь тебе и хвала, потому что ты мужик хозяй-ственный: сам обгадился, сам и обмылся, как в кремато-рии. - Настюха подмигнула Серёге, и нет в её словах не-правды и литературной иронии, потому что от чистого сердца говорила; не жалела Серегу - а что его жалеть, ко-гда ему хорошо!
  - Крематорий! Мыло! - отозвался Андрей Иванович из планового отдела - корабль на корабле. Андрея Ивановича также, как и Серегу, поддерживали под руки друзья, но друзья-плановики. - Преемственность классовых корней, перетекание из пустого в более пустое, но тара - золотая.
  Не может того быть, чтобы китайцы купили наш за-вод с душевыми и столовой, где котлеты из хлеба вкуснее, чем из мяса.
  Если я до сих пор еще не сошел с ума, то только бла-годаря производственному плану: он для меня - и папа, и мама в юбке.
  Разве в здравом рассудке тот, кто пьет водку не по плану?
  А, если женщину любит не по плану - разве это по-рядок геометрический, мать его итить!
  И, если я упаду в гроб живой, а крышка надо мной хлопнет, и гвоздь сам по себе забьется, то - тоже по пла-ну.
  Мы поем, пляшем, руками машем, а в уши дует из разбитого окна, - всё по плану!
  Пил я с приличной женщиной на брудершафт, и по плану думал, что она пойдет со мной в постель.
  Женщина в кабаке, знаете, что оказалось под юбкой?
  Ладно бы - подсадка, которая разводит клиентов на деньги - откуда у меня деньги, я с собой в кабак больше тысячи рублей не беру, потому что знаю - сколько взял, столько в кабаке и оставлю, либо - клофелинщица, но я клофелинщиц не интересую, по той же малооплачиваемой причине.
  Без денег разрешила под юбку руку засунуть; ладно бы я поклялся интересной фразой взять её в жены, то она бы в мыслях себя вознесла до первой леди в гареме, и не убила бы меня ради другого молодого любовника в отрав-ленной рубашке, но без моих заверений и клятв разрешила.
  Я поднял восстание, обрадовался, прозвучал, как фраза дьявола, который любит, чтобы нарушали план, что-бы война помешала производственному процессу.
  Рука под юбку скользнула, а там, разумеется, что нет нижнего белья: порядочные женщины в кабак нижнее бе-лье не надевают - так смелый полицейский не натягивает бронежилет, когда ложится спать с женой.
  Под юбкой у приличной женщины - мужские при-чиндалы, как у осла.
  Время, веянья, мода, но причиндалы зачем?
  Я потом свою руку драил, как Сидорову козу, как ржавое ружье.
  Пью тоже по причине нервного расстройства, а не по празднику!
  Слава труду!
  Мир! Труд! Май!
  - Мир! Труд! Май! - Лёха подхватил громко, выта-щил фляжку, отхлебнул и пустил по кругу, словно трубку Мира Чингачгука.
  - Мир! Труд! Май! - заводчане громыхали: и нет санкций против России, нет войны на Украине, нет нена-висти к россиянам от всех наций с бледными лицами, пусть даже бледные лица черного цвета.
  Рабочий класс широко шагает, глубоко пашет, пока не упадет!
  Вдруг, Лёха почувствовал сильнейший рывок - так захватывает наживку пудовый сом и тянет, тянет в омут.
  Лёху вырвало из рядов трудящихся, потащило в хи-лый лесок, словно волосы на голове старого зека.
  Настюха вела Лёху, не отпускала, держала крепко за руку, словно она - змеелов, а Лёха - змея.
  Они зашли за широкий тополь, Настюха почти швырнула Лёху к дереву, прижала и крепко-крепко цело-вала его в губы со страстью молодой кобылицы.
  Лёха сначала стеснялся, но не от неопытности стес-нялся, а потому, что не ожидал, что Настюха, которая гре-зила о карьере певицы международного масштаба и не да-вала поводов для ухаживания, сейчас сама налезала, как стружка с детали падает на станину.
  Девушка оторвалась, но Лёху держала не губами, а руками, боялась, что он убежит под грохот Праздничных барабанов.
  - Не пугайся, Лёха! Лови миг удачи!
  Я просто так тебя захотела, мелькнуло - и взяла напрокат, как катер на подводных крыльях.
  Постоим, выпьем, пообжимаемся - какой же празд-ник рабочий без этого? - и своих догоним, снова в строй.
  Я себя на тебе не погублю, потому что у меня впере-ди звездная дорога эстрадной певицы, а ты останешься на заводе, оттого, что воли в тебе нет.
  Воли нет, а сила мужская в избытке, словно ты не ра-бочий, а - электрошкаф. - Затем Настюха внимательно по-смотрела в глаза Лёхи, положила правую руку его себе на левую грудь, а левую руку - на правую ягодицу.
  Лёха перевел взгляд на грудь Настюхи, дико вскрик-нул от радости - миг, но зачем думать о завтрашнем дне, если, может быть, завтра халат намотает, а сегодня - праздник и будущая эстрадная певица жаром пылает.
  С увлечением Лёха набросился на Настюху, мял её, пробовал на зуб, всасывал - так молодой теленок скачет по весеннему клеверу.
  Настюха дарила жар своего тела жар-птицы, но гово-рила, говорила, потому что - женщина:
  - Утром я пела, я всегда пою по утрам и вечерам, но без сырых яиц пою.
  Врут, будто сырые яйца влияют на голос положи-тельно.
  На желудок сырые яйца влияют отрицательно, саль-монелла их побери.
  Присела на диванчик - дай думаю, пропущу рюмаш-ку перед работой, а потом сама же себя по рукам - хлоп: нельзя - я певица и рабочая девушка, как резиновая Зина.
  Рюмка потянет за собой другую рюмку, а потом - и карьера певицы - поминай, как звали кладбищенской сторожихой.
  Сидела, размышляла, собиралась с мыслями, при этом чувствовала, что поражена в сердце печалью, но нет объяснения удивительной печали - так утка никогда не объяснит кабану почем фунт лиха.
  Ложь мне от меня же, но во спасение лжи и меня.
  Тут мне на ногу утюг свалился со стола, холодный утюг и непонятно по какой причине упал, словно пере-зревшая груша.
  Если бы я жила в Африке, то сказала бы - пере-зревший банан.
  Утюг меня привел в чувства, и я вспомнила: сегодня Праздник, нет работы! Огого!
  Можно и по маленькой, а потом - на демонстрацию!
  Все выветрится, улетит через феромоны.
  Для себя живем!
  Иыых!
  Подайте мне вороных!
  Разгони, Лёха, мою кровь!
  Пусти на волю душу, потому что опасность немину-емая боится рабочего класса!
  Наливай Лёха, по полной!
  Мы не в Турции!
  Тискай же меня, Лёха, тискай! - Настюха закинула голову и захохотала так звонко, что белки полетели с ду-бов и тополей.
  
  Через двадцать минут Лёха и Настюха догнали това-рищей, встали в, уже поредевший и падающий, строй - так кулик возвращается на родное осушенное болото.
  Митяй сидел на земле и радостно улыбался Солнцу!
  Серега спал, Елена что-то со стаканом в руке доказы-вала краснолицему, как закоротнувший гвоздь, Коляну.
  Елена быстро налила и протянула стакан Настюхе, а Колян подал Лёхе бутылку - пей из горла, как гусь.
  Праздник окутал трудящихся, и стало на душе Лёхи легко, воздушно, словно не праздничные шары в небе ле-тели в стратосферу, а он, Лёха, со станком поднимался в Рай для рабочих.
  Лёха выпил, посмотрел на Настюху и широко, по-рабочему улыбнулся:
  - Во как!
  
  
 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  Е.Флат "Хранитель дракона" (Попаданцы в другие миры) | | А.Елисеева "Заложница мага" (Любовное фэнтези) | | В.Крымова "Смертельный способ выйти замуж" (Любовное фэнтези) | | М.Атаманов "Искажающие реальность-2" (ЛитРПГ) | | Л.Миленина "Полюби меня " (Любовные романы) | | А.Мур "Мой босс - демон!" (Любовное фэнтези) | | Н.Князькова "Новогодний диагноз" (Короткий любовный роман) | | Е.Васина "Ева для Инквизитора" (Приключенческий роман) | | О.Герр "Желанная" (Попаданцы в другие миры) | | О.Обская "Невеста на неделю, или Моя навеки" (Любовное фэнтези) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Арьяр "Академия Тьмы и Теней.Советница Его Темнейшества" С.Бакшеев "На линии огня" Г.Гончарова "Тайяна.Влюбиться в небо" Р.Шторм "Академия магических близнецов" В.Кучеренко "Синергия" Н.Нэльте "Слепая совесть" Т.Сотер "Факультет боевой магии.Сложные отношения"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"