Он прижимает меня к стене и шипит от неудовольствия. Проделанная работа слишком хороша? Что не так? Кошусь на чистоту в стенах этого богатого и благополучного на первый взгляд дома. Слишком светло? Белоснежная кожаная мебель, сливочный ворс ковра, сотканного лучшими мастерами. Стекло, хрусталь и пластик, освещенные солнцем.
С клиента капает смола - такая же скапливается в ранах сосен по весне, золотясь на ярком солнце. Он злится и указывает на мраморный пол, который шесть часов назад был залит бурой кровью.
- Слишком, - рычит прямо в лицо. - Я заказывал Филла, а приехал ты...
Трепыхаюсь, и крылья за спиной становятся тяжелее.
Ради чего заказывают чистильщика, если волнует не уборка? Закрываю глаза и вижу капсулы с ангелоподобными существами. Сколько еще? Сколь высока плата, столь обесценивается душа.
- Вас для чего выращивают? Ты дебил крылатый? - вопрошает мужчина, а я стараюсь пожать нелепо плечами. Нас создают из специальной смеси... Для чего, понятия не имею, но в городе чистильщиков много. Мы нужны, чтобы снимать грязь и расщеплять ее - в доме или вот тут, где бьется сердце заказчика, - неважно.
- Ты не Филл, ты понятия не имеешь, как выполнить правильно задание. "Ковриком не отделаться", - харя хозяина квартиры на одной из самых престижных улиц самого престижного района становится непередаваемо изменчивой. Сколько грязи накопилось в этом человеке! Филлу было тяжело - разгребать наращенные пласты, счищать проступки и грехи, изменять линии реальности, чтобы не задеть другие.
- Вы опять приглашали проституток, - я стараюсь придерживаться инструкции, но хозяин прижимает меня к стене и сдавливает горло. Так, что остается только хрипеть. И давиться своей беспомощностью, которая и есть сила.
- Я каждый день кого-то приглашаю. Говори, - он трясет меня, как тряпичную куклу, почти ударяя затылком о только что отмытую от кровавых рук стену. - Говори, мерзость проклятая... Тебя зря что ли в пробирке выращивали? Я убивал? Я убивал или нет...
Пытаюсь сосредоточиться. Крылья встают за спиной колом, болезненно вжимаясь в лопатки.
- Ты убивал, - говорю тихо, - и прошлой ночью...
Мой клиент разжимает тиски и оседает на ближайшее кресло. В луже крови вчера лежала его жена. В луже крови топтались гости, которые всю ночь пили, трахались и баловались коксом, не замечая трупа. Она тоже была игрушкой, разве что купленной не в магазине, потому что ходила и говорила, а еще называлась "жена", хотя была предназначена лишь для удовлетворения сексуальных потребностей этого мерзавца. Важнее развлечение? Да, для этого общества все так - правильно лишь то, что приносит удовольствие.
- И ты был пьян, - добавляю еле слышным шепотом.
Он кивает. Теперь гнев сменяется на апатию. Сколько стоит его свобода от содеянных поступков? В год чистильщики могут разбирать лишь отдельные завалы больших дел - тут грязь постоянна, как налет. Слишком огромные средства рождают предложения на разгул, где потребление, где индустрия развлечений - это бог.
- Я поработаю за Филла, - стараюсь говорить ровно, но трясусь и начинаю чистить слой за слоем, снимая грехи и воспоминания с этого урода. Он насилует, он ворует, он лжет, он клевещет, он убивает так долго... Меня затопляет болью. Меня колотит, а на лице господина постепенно расцветает блаженная улыбка.
- Да, - бормочет он. - теперь я вижу - ты ангел. Ты пришел меня спасти, - почти детская наивность пугает после маски ярости.
Но клиент и правда чист теперь и избавлен от гнета прошлого. Дело сделано, и я могу уходить прочь, не оглядываясь и не стесняясь того, что меня тошнит. Уже за порогом квартиры я достаю пакет для рвоты и опорожняю желудок. Оседаю по стеночке и протягиваю ноги от усталости. Филл умер вчера, не выдержав очередной чистки. Мы все умираем. Потому нас штампуют, как горячие пирожки. Не больше года... Мне тоже осталось не больше года, а пласты все толще. И значит, у чистильщиков хватит работы. Сколько я еще выдержу, неизвестно. У меня не осталось надежды на жизнь, но ведь это неважно - погибнет моя душа.