# Мертвая невеста

Галина Липатова

Как и его товарищи по Корпусу, Оливио Альбино совсем недавно покинул ряды кадетов и сделался младшим паладином. Теперь ему предстоит попробовать справиться с первым самостоятельным делом...

Мертвая невеста


По традиции в Паладинском Корпусе каждый проходил через два посвящения. Первое было самым главным, во время него юноши давали обеты и получали божественную благодать... или не получали, и тогда покидали Корпус навсегда. Второе именовалось Посвящением Меча - кадеты получали право носить меч и называться паладинами. Иногда бывало, что кто-то его не проходил, и тогда такому кадету приходилось либо уйти в Инквизицию, либо стать священником. Позором это не было, просто считалось, что человек для паладинства не годен, но зато отлично годен для другой службы. Но все равно все кадеты ждали этот обряд со страхом и нетерпением.

Ждал и Оливио Альбино, причем ждал дольше других - ведь в Корпус он пришел на целых полгода раньше, чем его сотоварищи по кадетству. Его могли бы провести через этот обряд и одного, конечно, и его наставник, старший паладин Джудо Манзони, даже предлагал, но Оливио сам попросил отложить. Во-первых, хотел пройти второе посвящение вместе с друзьями, во-вторых... побаивался неудачи. Не то чтоб у него были причины опасаться, что он не сможет получить меч, но... Оливио считал себя невезучим.

Посвящение меча Оливио прошел успешно, как и все его друзья, по какому случаю они решили гульнуть в хорошей, дорогой траттории, и отправились в "Адмирала Бонавентуру", где подавали блюда плайясольской кухни. Оливио оставил там сумасшедшую для него сумму в сорок реалов, но не пожалел. Давно не был на родине, а в этой траттории всё было плайясольским - и обстановка, и мозаики на полу, и росписи на стенах, посуда на столах, еда, меню на плайясольском, и даже подавальщики были одеты по-плайясольски и говорили с выразительным акцентом, не оставлявшим никакого сомнения в том, где они родились и выросли. Оливио даже мог различить по их выговору, из каких именно мест провинции Плайясоль они происходили. В общем, вечеринка прошла хорошо, ностальгические чувства свежеиспеченного младшего паладина Альбино были в какой-то мере удовлетворены, так что о деньгах он не жалел.

Ощущение праздника осталось с ним и наутро следующего дня, потому Оливио пребывал в отличном настроении, что у него случалось редко. И оно не испортилось даже тогда, когда вечером его вызвал Джудо Манзони и сообщил, что ночью Оливио предстоит идти на первое в его жизни самостоятельное настоящее паладинское задание.

- Что нужно делать, сеньор Джудо? - только и спросил младший паладин.

Наставник вручил ему заявку:

- Сам понимаешь, на сложные и очень опасные задания мы вас не посылаем. На скучные и слишком простые - тоже, вам ведь надо учиться, опыта набираться. Так что задание будет интересным и вполне тебе по силам.

Оливио развернул заявку. Была она довольно короткой, он быстро прочитал ее всю, посмотрел на наставника:

- Беспокойники в большом склепе аллеманской диаспоры... И специально оговорено, чтоб паладин был не аллеманцем. Странно.

- Вот и выяснишь на месте, в чем там странность, - сказал Джудо Манзони. - Придется тебе там, Оливио, провести ночное бдение по всем правилам. Помнишь же, мы с тобой не так давно на старое кладбище для того же ходили - ну вот. Иди, собирайся. И на кухню забеги, пусть поварята тебе завернут с собой что-нибудь перекусить.


В Фартальезе проживают люди не только из всех провинций Фартальи, есть здесь и многочисленные иммигрантские диаспоры, в том числе аллеманская. Фартальцы - все без исключения, из какой бы провинции они ни происходили - аллеманцев не очень-то любят, и вполне заслуженно. Даже мартиниканцы, потому что на север через пролив от Мартиники лежит Гольдкюст, островная колония Аллеманской империи, постоянный источник беспокойства и всяческих проблем. Понятное дело, что переселившиеся в Фарталью аллеманцы потому и сбежали из своего Шоненфатерланда, что жить им там совершенно не хотелось, но... В общем, не любили в Фарталье аллеманцев. Потому частенько аллеманские иммигранты всячески старались побыстрее "офарталиться", бывало, что даже фамилии своим детям переиначивали или переводили. А другие, наоборот, стремились свою аллеманскость подчеркнуть, держались обособленно, жили чуть ли не закрытыми общинами и даже покойников старались хоронить рядышком. Оттого и имелся на Лаврентино, главном кладбище Фартальезы, большой подземный склеп для богатых членов аллеманской диаспоры, а над ним - обычные места для могил аллеманцев попроще. Эта часть кладбища была огорожена от остальной территории ажурной чугунной решеткой, украшенной кованными розами. На воротах в сторожке обычно сидел сторож-аллеманец, и паладинов сюда вызывали крайне редко, хотя, как подозревал Оливио, нехорошие вещи в аллеманской части кладбища творились не реже, чем вообще на любом старом кладбище. Просто аллеманцы старались решать по возможности любые проблемы своими силами. Или же приглашать паладинов-аллеманцев - в столице служили двое таких.

Сторож сам вышел навстречу паладину, быстро огляделся и поманил его в сторожку. Оливио пожал плечами и зашел.

Сторож закрыл ставни, и только после этого сказал:

- Вечер добрый, сеньор паладин. Уж простите, что с такими осторожностями, но не хочу, чтоб кто из наших дознался раньше времени, что я паладина позвал.

- В чем дело, зачем такая тайна, почтенный? - Оливио присел на простой деревянный стул и достал заявку. - Вы прислали заявку о беспокойниках в склепе, и оговорили, что паладин должен быть не-аллеманец. Почему?

- Ах, сеньор! Знаете же, наши очень не любят посторонних в свои дела втягивать, - вздохнул сторож. - А тут еще и дело очень деликатное, неприличное. Так я на всякий случай решил, пусть человек со стороны будет. Чтобы совсем непредвзятый был и на наши приличия не заморачивался. И, сами понимаете, поэтому родня покойницы, то есть беспокойницы, знать ничего не знает и не должна бы, ну, по возможности.

Оливио вздохнул. Любовь аллеманцев к соблюдению того, что они считали "приличиями", порой переходила всякие границы разумного.

- Понятно. Ну что ж, давайте перейдем к делу. Почему вы решили, что в склепе - беспокойник?

- Ну а чему там еще быть? - удивился такому вопросу сторож. - Беспокойники - это самое распространенное безобразие на всех старых кладбищах, вам ли не знать. Сколько я тут служу, так одни только беспокойники из всей нежити и появляются. Призраки еще вот и прах летучий. Вампиров ни разу не видел, кладбищенских червей, хвала богам, тоже, как и упырей-трупоедов. Но это точно не призрак, хотя холодом и веет. Призраки - они же прозрачные, а покойная фройлин Адельгейда - нет.

- Ясно. А вы ее сами видели? Или кто-то вам рассказал?

- Видел, вот как вас, - вздохнул сторож. - Ох как я перепугался!!! Подметал я вчера ночью в зале, где гробницы семейств Шнайдеров, Бруненхаймов и Вайсманнов, раньше там всегда спокойно было. Вот они, на плане склепа, видите? Четвертый перекресток и направо... Вот я там подметал, и тут вдруг плита на гробе Адельгейды сдвигается, и фройлин во гробу встает, вот как каменная - прямо стоймя. Руки на груди скрещены поверх букета лилий, лилии уже увядшие, а она сама - ну как живая. И разложением не воняет, нет. Только холодом жутким потянуло так, что у меня в спине и коленях заныло. И вот встала она во гробу, глаза открыты, волосы словно под ветром шевелятся... а потом в воздух поднялась и принялась вот так стоя, на две ладони от пола, по залу летать... дальше я уж не видел, бежать бросился что было сил и дверь за собой захлопнул.

- Такие подробности... - недоверчиво протянул Оливио, пристально глядя на сторожа и пытаясь понять, привирает или говорит правду. Этому умению Оливио уже научился, только было оно пока слабым и не всегда срабатывало. - Как же вы это разглядели?

- Так ведь в склепе везде лампады горят, моя работа и в том состоит, чтобы за ними следить и масло доливать. Семьи покойников за это отдельно платят.

- И они не погасли, когда беспокойница встала? - удивился младший паладин.

- Не погасли, - кивнул сторож.

Оливио отметил это про себя и продолжил спрашивать:

- А днем вы в склеп ходили после того?

- Страшно было, но все-таки ходил, - вздохнул аллеманец. - Четки на шею намотал, амулетами обвешался... Но там спокойно было. Даже крышка на гробе Адельгейды лежала как положено. Сдвигать ее и проверять, там ли она, я не стал, сами понимаете. Вернулся в сторожку и заявку написал. Знаете... говорят... говорят, будто Адельгейда нехорошей смертью умерла. Отец ее сказал, что она внезапно, во сне от сердечного приступа. Но мало кто поверил... Адельгейду последние три года редко на людях видели, и никогда - саму, только с отцом ее и братом. А вид у нее был несчастный и измученный. Люди шептались - принуждают девушку, видно, к замужеству против воли, среди наших такое бывает. Особенно если жених богатый в Аллемании нашелся. Шнайдеры хоть и давно уже тут живут, но за некоторые аллеманские обычаи крепко держатся... они могли девушку попытаться заставить. И когда она внезапно померла, то моя невестка сказала - мол, отравилась, бедняга, или что еще с собой сделала. А такие люди, если правильные обряды не провести, да не отмолить за них хорошенько, после смерти покоя не знают.

- Понятно, - сказал Оливио, хотя на самом деле понятного было мало. Описанное на беспокойника не очень-то походило. - Придется ночное бдение провести у гроба покойницы.

- А вы не боитесь? - поежился сторож.

- Я же паладин, - пожал плечами Оливио. - Это моя служба.

- Что-то больно вы молоды, - недоверчиво оглядел его сторож. Оливио удерживал каменную физиономию. - Ладно, видно, если вас прислали - значит, знают, что делают. Идемте.


По правде говоря, Оливио побаивался. Он очень не любил склепы и беспокойников, хотя, конечно, никогда об этом не говорил и старался никак этого не показывать. Но наставник знал. Как знал и то, что Оливио может куда больше, чем о себе думает - потому и дал ему такое задание. До сих пор интуиция не подводила старшего паладина Джудо, и его ученик надеялся, что не подвела и на этот раз.

Аллеманская часть кладбища была ухоженной и чрезмерно упорядоченной, всё словно по линейке сделано: вход в подземный склеп, оградки могил, церковь, дорожки... Идеальная геометрия. Деревья и кусты тщательно выстрижены в виде кубов и шаров. На могильных памятниках нигде никакого мха, лишайника или чего-то подобного, все трещинки старательно замазаны, дорожки посыпаны песочком, всё будто ненастоящее. Даже жутко сделалось.

Паладин и сторож спустились по широкой лестнице ко входу в склеп, и сторож отпер тяжелые двери большим ключом. Сказал:

- Запирать, пока вы там, не буду. Надеюсь, покойники не разбегутся, а грабители не заберутся...

Оливио с серьезным лицом кивнул и пошел внутрь.

Аллеманцы хоронили своих мертвых по старому обычаю, когда-то, до принятия Веры, бытовавшему и на фартальских землях. У каждого рода была своя гробница - укрепленное подземелье с каменными ящиками, куда помещали покойников, а затем закрывали их тяжелыми, хорошо подогнанными плитами. Сыновей клали к отцам, дочерей к матерям, и в одном таком ящике могли покоиться останки нескольких поколений. Потом так стали хоронить только аристократов, да и сам обычай изменился: перед похоронами нового покойника останки предыдущего сжигали прямо в каменном гробу, и нового "обитателя" клали на свежую золу, а на могильной плите высекали еще одно имя. В Фарталье этот обычай сохранился в основном среди представителей древних родов, да и то далеко не везде. А вот в Аллемании он всё еще бытовал, и не только среди аристократии, вообще любой достаточно богатый род имел собственную гробницу. Простая земляная могила и деревянный гроб - удел бедняков, изгоев и безродных, так считали аллеманцы. Так что большой многокамерный склеп столичная община аллеманцев содержала в идеальном порядке. Оливио даже светошарик не пришлось из кармана доставать - в длинном сводчатом коридоре, в который выходили короткие ответвления, ведущие к отдельным залам, горели масляные лампады, а из-за решетчатых дверей этих залов доносились запахи олибанума и можжевеловой смолы, тлевших в курильницах. Склеп ко всему прочему еще и отлично вентилировался, в отличие от тех двух, в которых Оливио приходилось бывать прежде, когда наставник учил его разбираться с призраками и беспокойниками.

Младший паладин вошел в легкий транс и прибег к мистическому зрению.

В мистическом смысле чисто здесь, конечно, не было. Само собой, аллеманцы, даже те, кто продолжал тайком исповедовать Измененное Откровение, постоянно приглашали священников проводить здесь поминальные и очистительные службы, так что по-настоящему опасной нежити в этом склепе никогда не водилось. Но бывали тут и призраки, и беспокойники, и летучий прах. Сейчас Оливио не чуял и не видел ничего такого. И это ему казалось странным - ведь если сторож действительно видел беспокойницу, вставшую из гроба, то некротические или демонические эманации тут должны быть. Сторож по крайней мере верил в то, что видел. А беспокойники бывают только двух видов: либо восставшие мертвецы, то есть классическая нежить, либо захваченные бесформенным демоном мертвые тела. В том и другом случае в склепе в мистическом плане должно смердеть либо нежитью, либо демонами. А не смердело. Младший паладин списал это на свою неопытность и слабо развитое еще чутье, и решил, что уж в том зале, где сторож всё это и наблюдал, он точно учует хоть что-нибудь.

Решетчатые чугунные двери залов не запирались на ключ, только на засовы с акантами. Этого считалось достаточным, чтобы мертвые, если что, не смогли выбраться. Но паладинская практика свидетельствовала, что нежить очень изобретательна, если хочет добраться до живых... Оливио отодвинул засов и вошел в зал. Это была квадратная, довольно большая сводчатая камера, не так давно построенная. Вдоль трех стен стояли на невысоких фундаментах каменные гробы с тяжелыми крышками. Между ними под стенами на кованных железных подставках стояли большие курильницы и лампады. Ароматный дым олибанума, смешанного с можжевеловыми смолой и кедровыми опилками, сизыми полосами висел в воздухе и медленно уходил вверх, в узкие вентиляционные ходы.

Первым делом Оливио наложил на дверь и вентиляционные отверстия запирающие печати от нежити и демонов. Затем медленно оглядел помещение мистическим зрением и поморщился: здесь всё полыхало синим, словно тут кто-то регулярно творил мощные заклятия. На зеленоватое свечение следов некромантии это не походило. Отпечатков демонского присутствия тоже не наблюдалось. Вздохнув, Оливио собрал маны сколько смог (по правде сказать - очень немного), и медленно выпустил ее туманом, чтобы попробовать подсветить следы колдовства. Если тут творили заклинания, то от них должны были остаться хоть какие-то отпечатки.

Нового он ничего не увидел. Никаких четких линий, никаких структур, хоть отдаленно похожих на заклинания. Паладин такого не ожидал - это было необычно. Он подергал сережку-колечко в правом ухе и задумчиво сказал себе под нос:

- Вот черт. Выглядит, словно тут просто тянули и тут же сбрасывали ману. И всё... Но откуда ее тянули? Склеп-то построен по всем правилам, линий силы тут нет, только тонкие ниточки и рассеянная мана... Иначе б тут беспокойники толпами бегали. Кто-то принес амулет-накопитель и высвободил ману из него? Зачем? Чтобы свободная мана воздействовала на мертвецов? Куда проще было бы поднять зомби обычным способом...

Рассуждая, он оглядел помещение, подошел к самому крайнему справа ящику с плитой без надписей, уселся на него и достал из кармана сверток с перекусом, который ему наскоро собрали поварята на кухне. Снял перчатки, развернул бумагу. Внутри оказались два куска хлеба, между которыми были положены добрый шмат желтого дырчатого сыра и толстый ломоть ветчины, щедро намазанный горчицей. Паладин принялся ужинать, между делом разглядывая погребальный зал и мистическим зрением, и обычным.

Вдоль правой от входа стены тянулась надпись аллеманским алфавитом: "Бруненхаймы". Стену напротив входа украшала надпись "Шнайдеры", а ту, у которой на пустом гробе пристроился Оливио - "Вайсманны". Гробов здесь было по пять штук на каждое семейство. У Бруненхаймов и Шнайдеров заняты были только три, у Вайсманнов - четыре. На первый взгляд все здесь лежали спокойно, паладин не уловил ничего подозрительного. А вот на второй, уже дожевывая остатки хлеба, Оливио вдруг заметил, что один из гробов семейства Шнайдеров как-то слишком сильно отсвечивает синим в мистическом плане. Словно... словно там внутри находится мощный накопитель маны.

Аккуратно сложив бумагу, Оливио сунул ее в карман, надел перчатки и подошел к подозрительному гробу. Так и есть - на крышке виднелась свежая, недавно выбитая надпись: "Адельгейда Шнайдер, 10 мая 1220 - 10 мая 1239". Неделю назад умерла, да еще в свой день рождения. Оливио проникся к покойнице искренним сочувствием, и ему очень захотелось с этим делом разобраться. Не нравилось ему ни то, что он услышал от сторожа о семье девушки, ни то, что здесь, в гробнице, творилось. А творилось что-то странное. Не должно из нормальной, порядочной могилы так нести магией!

Оливио призадумался. По-хорошему бы надо сдвинуть плиту и посмотреть, что там внутри. Будь он опытным старшим паладином, как его наставник, то не пришлось бы - увидел бы всё, что надо, и сквозь камень. Но до такого мастерства Оливио было еще очень далеко. Вздохнув, паладин уперся в крышку, поднатужился... И тут вдруг услышал в коридоре негромкие шаги. Мгновенно приняв решение, он юркнул в угол, погасил там лампаду и присел между двумя каменными гробами. Отводить глаза его уже учили, и даже неплохо получалось, но все-таки ему сначала надо было увидеть того, кому глаза отводить.

Скрипнула чугунная решетчатая дверь, и в зал зашел худощавый высокий юноша в модном кафтане с большим воротником и такими же обшлагами. Из-под кафтана топорщились пышные рюши белого жабо и виднелись крупные пуговицы камзола. Штаны, чулки и башмаки на парне тоже были столь же модными, как и треуголка с серебристой бахромой и коротким плюмажем белых перьев. А на лицо он был самым натуральным аллеманцем, прямо пробы негде ставить.

Молодой аллеманец паладина не заметил. У Оливио создалось четкое впечатление, что не заметил бы и если б паладин не прибегал к отведению глаз - слишком он был сосредоточен на чем-то своем. Так что Оливио решил понаблюдать, что тот будет делать и зачем вообще сюда пришел.

Аллеманец подошел к гробу Адельгейды, опустился перед ним на колени, достал из внутреннего кармана конверт, из него вынул исписанную крупным почерком бумажку, положил на плиту. Затем достал из кармана флакон, выдернул пробку, поднял его повыше и застыл, глядя на него. Сказал по-аллемански:

- Их комме цу дир, майне шатце Адельгейда... - и поднес флакон к губам.

Оливио мгновенно вскинул руку, набрал ману и тут же сбросил ее силовым ударом. Флакон вылетел из пальцев аллеманца, ударился о плиту соседнего гроба и разбился вдребезги. Аллеманец вскрикнул, вскакивая. Оливио тоже поднялся и сказал:

- Самоубийство - грех, сеньор. И с возлюбленной вы так не соединитесь.

Аллеманец выругался на родном языке, насколько мог судить Оливио - очень грязно. И сказал уже по-фартальски, с болью и совершенно без акцента:

- Какое вам до этого дело? Я хочу сдохнуть, потому что не могу без нее жить!!! Вот и не мешайте.

Паладин вздохнул, развел руками:

- Вы, конечно, можете хотеть что угодно, это ваше право. Но самоубийство - грех перед богами, если только оно не совершается в безнадежном, безвыходном положении. Тогда - и только тогда - Судия может смилостивиться над вами. Я бы не советовал испытывать Его милость.

- Вот еще какой-то фарталец будет мне проповеди читать, - сморщился юнец. - Хватит, что мне их наши читают, все кому не лень!

- Я, если вы еще не заметили, посвященный Девы, - пожал плечами Оливио.

Он успел убедиться, что оружия у аллеманца нет, а значит, самоубиться он уже вряд ли сумеет. Разве что с разгона попробует голову о стену разбить, но Оливио надеялся, что сможет его остановить. Так что он продолжил:

- Ладно, забудем о проповедях. А как насчет исповеди, сеньор? Если вы так хотите умереть, исповедь будет не лишней.

Спокойствие паладина подействовало и на аллеманца. Он сник, ссутулился и тяжко вздохнул:

- Вы правы, сеньор паладин. Исповедаться мне есть о чем... к тому же вы не из наших, это хорошо.

Он забрал с крышки гроба Адельгейды бумажку, аккуратно вложил ее в конверт и спрятал во внутренний карман.

- А вообще, что вы, сеньор, тут делаете? - спохватился юный аллеманец.

- Свою работу, - Оливио вдруг почувствовал, что напряжение магического фона здесь начало потихоньку нарастать. Ощущал он это как легкое, едва слышное гудение, а перед мистическим взором свечение тумана маны становилось сильнее. Он моргнул, вернулся к обычному зрению. - Но об этом потом. Сначала - ваша исповедь. Давайте сядем и поговорим. Я вижу, что вам это просто необходимо.

При этих словах аллеманец вздрогнул, тяжко вздохнул и кивнул. Оливио сел на крышку пустого гроба Вайсманнов, аллеманец опустился на колени перед ним, снял шляпу, поежился, словно от холода:

- Примете ли вы мою исповедь, посвященный?..

- Оливио, - подсказал ему паладин, чувствуя, что как-то в склепе похолодало. - Приму.

- Меня зовут Ойген Бруненхайм, мне двадцать лет. Я второй из сыновей Отто и Корделии Бруненхаймов... По решению деда и отца я должен был жениться на Гертруде Вайсманн, это было сговорено давно, нашим мнением не интересовались, важны были только торговые интересы родителей. Гертруда тоже была не в восторге, как вы понимаете. А я... Я люблю Адельгейду. Увидел ее четыре года назад, она была еще девочкой... И не мог забыть. Их семья переехала в Фарталью не так давно, и они живут по аллеманским обычаям, Адельгейду одну из дома не пускали, как ей шестнадцать исполнилось, учиться не позволяли, даже в школе, отец для нее домашних учителей нанимал. Вот через одного такого учителя мы с ней переписываться стали... и полюбили друг друга. Я отцу признался, сказал - жить без Адельгейды не смогу, а она - без меня. Письма ее показал... Отец повздыхал, конечно, но договор с Вайсманнами насчет нашего с Гертрудой брака расторг и пошел сватать для меня Адельгейду. А старый Эрих Шнайдер наотрез отказался. Да еще и разозлился жутко. Заявил, что дочь его страшная распутница, раз позволила какому-то гадкому хлыщу в нее влюбиться, дала ему, то есть мне, повод на что-то рассчитывать. И что Адельгейду он замуж не выдаст, что такой шлюхе одна дорога - в монастырь... Отец мой было сказал ему, что в Фарталье ни в один монастырь не примут девушку, которая туда идет против своей воли... так он заявил, что и не собирался в фартальский монастырь ее отдавать, повезет ее в Аллеманию, там ее приличиям научат... Отец от такого пришел в ужас, пытался как-то Эриха отговорить, но кончилось плохо: слуги Шнайдеров отца выпроводили, вежливо, конечно, но... понятно было, что разговаривать там больше не о чем. А потом мы узнали, что Эрих и его сын Адельгейду в тот же вечер избили до полусмерти. Отец дал мне денег, ушлого человека нашел в помощники, чтобы выкрасть Адельгейду и увезти подальше... Но мы не успели - на второй день Эрих Шнайдер всем объявил, что дочь умерла. И я понял, что жить больше мне незачем. Вот и решил прийти сюда и умереть на ее могиле. Дома письмо оставил, где меня искать, и друзьям тоже разослал - пусть все узнают, пусть на Шнайдеров позор падет... Эх. Вот и вся история. А... надо ведь еще в грехах покаяться... С прошлой исповеди нагрешить, кажется, не особо успел. Грешен в том, что ругался грязно и старому Шнайдеру и его сыну желал сдохнуть в муках. И что я, получается, причиной смерти Адельгейды стал. Вот это и есть мой самый большой грех.

Юноша заплакал.

Оливио коснулся его лба:

- Исповедь принимаю, Ойген. Прощаю тебе грех сквернословия и злоречия. А в гибели Адельгейды твоей вины нет, в этом виновен ее отец. И по-хорошему об этом бы надо заявить. Это ведь убийство.

- Свидетелей же нет, - Ойген достал платок и вытер слезы. - Никто не поверит.

Он опять поежился.

- Если будет заявление о семейном насилии и убийстве, могилу вскроют для освидетельствования, и дознаватель установит, что девушка умерла не своей смертью, а от побоев, - пояснил Оливио. История Адельгейды возмутила его до глубины души, и очень захотелось восстановить справедливость. - И это для старого Шнайдера будет позором еще большим, чем твой хладный труп на могиле его дочери с посмертным письмом.

Аллеманец воспрянул духом, глаза его заблестели:

- Я... я как-то об этом не подумал. Да у меня бы, наверное, и заявление не приняли. А вот если вы... Вы же паладин, ваше слово против слова Шнайдера должно весить больше.

Оливио не успел ему ничего ответить, как звякнула решетка, и в склеп вбежал, громко топая сапогами, здоровенный парень двадцати пяти лет, по виду тоже типичнейший аллеманец. В одной руке у него была тяжелая трость с бронзовым набалдашником, в другой - пистоль. Увидев Ойгена, он грязно выругался и крикнул по-аллемански:

- Ах ты сучий сын, опозорить нас задумал?! Сдохнуть хочешь - так сейчас сдохнешь!!! Как собака паршивая! - и поднял пистоль, целясь в грудь Ойгену.

Оливио аллеманский знал хорошо, учил его еще до Корпуса, так что прекрасно понял вопли здоровилы. А уж взведенную пистоль понял еще лучше. Он схватил Ойгена за руку, прижал к себе и призвал святую броню, надеясь, что ее хватит на двоих.

Грянул выстрел, святая броня остановила пулю, но и сама развеялась. Молодой Шнайдер взревел, замахнулся тростью и бросился на паладина и Ойгена...

И в этот миг плеснуло холодом, аж заныли зубы, одновременно с этим Оливио ощутил могучий всплеск маны, раздался громкий скрежет, а затем грохот. Обалдевший Шнайдер застыл на месте, выронив трость и раззявив рот. Паладин обернулся, уже зная, что увидит.

Крышка гроба Адельгейды валялась на полу, расколотая пополам. Девушка стояла, точнее - висела над гробом, прямая, как палка. Ее руки были скрещены на груди, увядшие лилии свисали с них, роняя лепестки. Глаза Адельгейды были широко распахнуты и светились синим пламенем чистой маны. Длинные белокурые волосы струились по воздуху, словно в воде, просторный шелковый саван развевался, открывая худые ноги до самых бедер. На белой коже виднелись черные кровоподтеки и ссадины.

Стало еще холоднее.

А паладин понял, что Адельгейда никакая не беспокойница. И не покойница тоже.

Шнайдер наконец совладал с собой, захлопнул челюсть, моргнул, его лицо исказилось лютой злобой:

- Ведьма!!! Надо было кол тебе в сердце загнать!!! Ведьма, позорная ведьма!!!

Он полез в карман, дрожащими пальцами достал патрон и откинул полку пистоли.

Ойген не стал ждать, пока Шнайдер зарядит пистоль. Он подобрал трость, размахнулся и врезал тому по рукам:

- Хватит!!! Ты ее при жизни мучил, хватит!!! Не смей!!!

Шнайдер взвыл опять, бросился на Ойгена и они, сцепившись, повалились на пол, пытаясь задушить друг друга.

Оливио подошел к самому гробу Адельгейды, легко запрыгнул на его край, вошел в транс и протянул к девушке руку, коснулся ее сложенных на груди ладоней.

Способность к магии врожденная. Но проявляется далеко не сразу. У мальчиков - лет в четырнадцать-пятнадцать или немного позже, у девочек - как только начинаются месячные. Таких детей в Фарталье положено сразу отводить к ближайшему священнику или королевскому магу - потому что неопытный ребенок, открывший для себя силу, может и бед натворить, и себе навредить. Его надо учить управляться с маной, помогать овладевать даром... В Аллемании все маги считаются собственностью кесаря, их учат за государственный счет, и они должны всю жизнь служить кесарю. За службу эту хорошо вознаграждают, потому там сделаться магом - мечта многих, особенно тех, кто в бедной семье родился. Но - только для мальчиков. Для девочек ничего хорошего. В Аллемании после Изменения Откровения, их религиозной реформы, направленной на то, чтобы исключить женщин из наследования в первую очередь кесарского трона, отношение к женщинам очень испортилось. Их постепенно лишили не только права наследовать титулы, земли и имущество, но и вести какую-либо иную жизнь, кроме семейной, получать образование, иметь профессию. Быть магами в том числе. И незавидна судьба девочки, у которой открылся магический дар. Семья это скрывает, по достижении пятнадцати лет ее отправляют в особый монастырь, где она или носит адамантовый ошейник всю оставшуюся недолгую жизнь, или живет на положении рабыни под надзором суровых Ревнителей Веры, зачаровывая предметы и амулеты для государственных нужд. Немножко легче тем, кто родился в селянской семье где-нибудь в глуши. Такие девочки становятся сельскими ведьмами и знахарками, поселяне их оберегают и прячут от Ревнителей. Иногда им удается скрываться очень долго.

Адельгейде Шнайдер не повезло родиться магичкой в аллеманской семье, чтущей "милые" традиции родины даже в эмиграции. И родня старательно это скрывала, боясь позора и осуждения со стороны сородичей. Конечно, ее и не собирались выдавать замуж - ведь тогда о ее даре узнали бы другие.

Когда отец и брат ее избивали, Адельгейда пыталась защититься, как умела. Неопытная, но сильная магичка, она натянула слишком много силы, и впала в магический стазис, внешне очень похожий на смерть. Эрих Шнайдер не стал вникать, действительно ли дочь умерла - главное, что это так выглядело. Его такой исход устраивал, и Адельгейду поспешили уложить в новенькую родовую гробницу и закрыть тяжелой каменной крышкой...

Оливио, коснувшись девушки, ощутил ее силу, и попытался провести захват маны, чтобы вывести ее из стазиса. Теоретически он знал, как это сделать, но никогда раньше не пробовал. Было страшно.

Он воззвал к богам, моля их о помощи и милости для Адельгейды, сжал самый мощный поток из кокона, окутывавшего девушку, и дернул, оттягивая на себя.

Получилось. Вот только много маны забрать Оливио не мог, ее надо куда-то девать, и он, недолго думая, протянул руку к двери и сбросил силовым ударом поверх катающихся по проходу аллеманцев. Грохнуло, решетчатые двери сорвало с петель. Вторым ударом их вынесло далеко в коридор. Третьим разбило резной каменный косяк...

На пятом кокон стазиса наконец распался, и мана стала рассеиваться сама. Девушка разжала руки, увядшие лилии выпали, и она, обмякнув, свалилась бы в каменный ящик, если бы паладин ее не подхватил, сам едва удержав равновесие. Вылез из гроба, осторожно уложил сомлевшую девушку в проходе, и повернулся к всё ещё дерущимся аллеманцам.

Горе и отчаяние придали тщедушному Ойгену сил, он смог одолеть здоровенного Шнайдера, и теперь сидел на нем, вцепившись тому в горло и волосы. Оливио подошел, положил руку ему на плечо:

- Адельгейда жива.

- Что?! Не может... не может быть! - голубые глаза аллеманца наполнились недоверчивой радостью. - Это... это правда?

- Да. Иди к ней, а я займусь этим негодяем, - сказал паладин, задумчиво глядя на Шнайдера и думая о том, как этого медведя доставить в... а куда, собственно? Квартальному надзирателю в участок? Что-то подсказывало Оливио, что недолго Шнайдер просидит в квартальном "зверинце", сунет взятку... а завтра его уже и в столице не будет. Нет, лучше уж в Коллегию Инквизиции. Всё-таки дело связано с магией и нарушением не только светских, но и, похоже, что и церковных законов - учение Измененного Откровения в Фарталье считалось ересью. И уж там-то никакие взятки Шнайдеру не помогут, Инквизиция славилась неподкупностью не на пустом месте.

Оливио легонько пнул избитого Ойгеном Шнайдера в бок, обнажил меч, коснулся острием его горла и сказал:

- Арестован именем короля.

Шнайдер простонал:

- За что, сука...

- В Инквизиции расскажут, за что, - буркнул паладин. - Вставай.

Он обыскал аллеманца, отобрал нож, подобрал и заткнул за пояс пистоль, а потом связал арестованному руки его же шарфом. Обернулся к Ойгену:

- Хвала богам, все живы. Сил хватит вынести девушку? Вряд ли она сейчас сможет сама идти.

- Хватит, конечно! - воскликнул юноша, поднялся, попытался взять Адельгейду на руки.

- Лучше через плечо, и держи ее за ноги. Понимаю, так не очень-то романтично, зато нести легче, - пояснил Оливио, увидев, какое при этаком "непристойном" предложении у Ойгена сделалось лицо. - И вот что... Если ты так боишься "непристойности", то давай-ка с нами в Коллегию Инквизиции. Ей там пока что безопаснее всего будет, и помочь там смогут. Она же магичка, а управлять даром ее никто никогда не учил. Сейчас она без сил и ничего не наколдует, но как только придет в себя, то может натворить дел.

Уходя с кладбища, Оливио не забыл подписать у сторожа заявку. Тот, подписывая, сказал:

- Ну хвала богам, что дело так разрешилось. Надеюсь, урок для остальных будет. А то любят наши за дурные традиции цепляться... Правду фартальцы говорят: "можно аллеманца вывезти из Аллемании, а вот Аллеманию из аллеманца - нет"... Эх...


История и правда закончилась благополучно. Адельгейда полностью оправилась от побоев и недели, проведенной в стазисе в гробу, и стала учиться магическому искусству. Ойген на ней женился, а Шнайдеров арестовали и судили за семейное насилие и ересь. Скандал в аллеманской диаспоре вышел знатный, и возмущенные семейства Бруненхаймов и Вайсманнов даже потребовали, чтобы из их погребальной камеры убрали останки Шнайдеров и вообще освободили там место для приличных людей.