Аннотация: Посвящается всем тем, кто разделил со мной конец 80-х и, особенно, Сергею Кошкину - потерянному и вновь обретённому через полжизни.
Написано с подачи Шимуна Врочека, за что автор выражает ему особую благодарность.
Во дворе второй городской больницы жгли листья. Костров пять или шесть. Дым сносило ветром в сторону Карла Маркса. Пашке вдруг показалось, что в заросшем, неухоженном дворе стационара сменилась власть, и новые хозяева приносят человеческие жертвы. Он мотнул головой, отгоняя наваждение, и попытался вникнуть в Лёхин восторженный трёп.
- И чего Блаватская? - делать вид, что интересно, было трудно, но обижать друга равнодушием не хотелось.
- Да не Блаватская, а Кастанеда! Мне друган с ВВЦ распечатку принёс и третью книгу целиком обещал! В которой про точку сборки. Блин, там такие дела - можно управлять сновидением, можно вообще чего угодно, только нужно помощника найти! - Лёха чуть не подскакивал на расшатанном, с неровно обломанными краями, пластмассовом сидении в кабинке колеса обозрения. - Ладно, я смотрю, ты меня не слышишь совсем. Показывай своё место, что ли.
Колесо прошло почти четверть круга, и теперь они находились чуть ниже окончания опоры, к которой крепилась ось. Пашка подвернул руль и кабинка, жалобно скрипнув, крутанулась по часовой стрелке, кроны тополей поплыли влево.
- Вот, смотри, если залезть по внутренней стороне опоры, то во-он там есть площадка из трёх железных балок, почти сплошняк, очень удобная. На ней я и качаю пресс. А главное - ночью - класс, я как-то спецом белую куртку там оставлял - ни разу с земли не заметно. Где-то месяц уже почти каждый день сюда хожу, если дождя нет.
Кабинка поднялась выше, Пашка ткнул пальцем вниз и вправо:
- Видишь площадку?
- Ага! - Лёшка непроизвольно сглотнул, мальчишеский кадык нервно дёрнулся вверх по щуплой, как и вся нескладная фигура, шее.
- Спускаться начнём, я тебе ступеньки покажу, их с той стороны лучше видно... Ну, так чего там твой Кастанеда? - Пашка опять подвернул руль, кабинка пошла значительно легче, видно, её не так давно смазывали, но смазка застыла. Лёха сел на любимого конька, и через минуту голос его стал казаться чем-то вроде звуковой дорожки к чуть слышному с высоты шелесту ещё не облетевших тополей, по кронам которых то лениво, а то и чуть усерднее пробегала волна северного ветра. Осень. Ещё, может, неделя, и немногочисленные аттракционы в центральном парке закроют до весны. И будут эти груды железа стоять бесхозно, ржаветь и скрипеть на ветру цепями, стучать полуразбитыми деревянными плашками сидений, как выбеленными костями покойника.
Неожиданно ветер у земли сменился, и дым из больничного двора потащило в другую сторону.
Колесо спустилось уже почти в сумерках, у выхода из парка горели оранжевым фонари, трещины асфальта расползались, как прихотливые змеи, теряясь за пределами освещённого круга. Пашка поднял воротник ветровки, Лёха по давней привычке втянул голову в плечи, так и не вынув рук из карманов.
- Пошли, что ли, в "Донбасс"? Там сегодня Юркин брат работает, вдарим по пивку ради субботы, у меня пятёрка есть, батя расщедрился. Твои сегодня где? - бодро предложил Лёха, сплёвывая сквозь мелкие передние зубы.
- На даче. Они там до конца ноября все выходные пропадать будут, потом поздние груши отойдут, снег выпадет и баста, до весны на участке делать нечего. - Пашкин рот наполнился слюной, груши у них и вправду вкусные, ни на каком базаре таких не купишь.
Вышли на площадь, монументальная фигура советского солдата-освободителя в каске и развевающейся плащ-накидке, со вздетым к небу автоматом грозным силуэтом выделялась на фоне ещё светлого неба. Вычурное крыльцо купеческого особнячка, в котором помещался военный комиссариат, было ярко освещено голой лампочкой, на нём стояли молодая грудастая машинистка в форменной юбке до колен и лысый офицер, оба курили. Офицер что-то говорил, развязно жестикулируя, машинистка жеманно стряхивала пепел через витые перильца и заливисто хихикала. Ветер с хрустом кружил в узком закутке тротуара невесомые, как китайская рисовая бумага, пересохшие листья каштанов, через площадь, в здании средней школы горело несколько окон.
Пашка поймал на грудь очередной порыв ветра, и вдруг, неожиданно и остро, до захолонувшего дыхания в горле, показалось, что вся эта картинка вот прямо сейчас, навечно и прочно впечатывается в его память, что она имеет своё, особое значение, которое придётся разгадывать не год и не два, а всю жизнь. Показалось, именно этот прозрачный, пропахший дымком жжёных листьев, осенний вечер тысяча девятьсот восемьдесят девятого года и есть самое сокровенное, самое непреложное доказательство того, что он, Аниканов Павел Олегович, 1974 года рождения, проживающий в городе Шахты Ростовской области, здесь и сейчас жив, и сам этот факт делает весь мир таким, какой он и есть, его, Пашкиным, миром. Выпугнутая шагами мальчишек серая кошка рванула из кустов и скрылась в ближайшем переулке. На душе стало легко и весело. Под ноги попался бело-зелёный комок шкурки конского каштана, и Пашка ловко пасанул Лёхе. Тот вынул, наконец, руки из карманов и с готовностью ответил метким пинком. Так и дошли до тяжёлых, отделанных деревом дверей кафе.
Не смотря на то, что вечер ещё только начинался, в заведении было изрядно накурено, сквозь сизые клубы сигаретного дыма, со стороны барной стойки прорывалась ухающая "умца-умца". Юркин брат заметил их ещё от дверей и приветливо махнул белым полотенцем. Пацаны двинулись к стойке через весь зал, мимо столиков: почти все были пусты, лишь за одним пировала шумная компания выходцев с Кавказа, да слева от них сидели угрюмого вида товарищи в серых пиджаках - по виду командировочные.
Ребята взяли три бутылки "Жигулёвского" и забрались в самый тёмный угол - зав пищевой точки иногда вспоминала про тех, кому нет двадцати одного.
Через четверть часа стало веселее, стены кабачка показались не такими обшарпанными, музыка вполне осмысленной и даже мелодичной. Серые личности расправились с ужином и удалились, зато кавказцев стало больше, они сдвинули несколько столиков и уже не подбирали выпавшие из карманов деньги. Ещё через час от Лёхиной пятёрки осталась трёшка, а потом разменяли и её. Оба чувствовали тот стремительный прилив силы, когда тянет на подвиги и, кажется, ещё чуть-чуть и весь мир будет у твоих ног. Настенные часы показали девять. В компании кавказцев появилось несколько шумных девиц, крашенных блондинками. Одна из них напомнила Пашке билетёршу с городской дискотеки. Дискотека в субботу! Идея что надо! Они расплатились с заговорщицки подмигнувшим барменом, и вышли вон из прокуренного тепла. Лёха опять сунул руки в карманы и ссутулился.
Ночь пахла пылью и ветром, на соседней улице кричали петухи. На душе было щемяще хорошо, хотелось света, шума и выпивки. У входа на площадку, где устраивались дискотеки, в народе известную как "загон" или "клетка", Лёху окликнули знакомые ребята, один из них гостеприимно распахнул ветровку - из внутреннего кармана зазывно сверкнула бутылка беленькой. Контролёрша погасила билетики, и гостеприимные объятья толпы приняли всех в тёпло и шум круга.
Расходились заполночь. В загоне гасили свет, музыканты разбирали инструменты, зычно матерились с частью местного пейзажа - Вовчиком, приставучим вечным мальчиком лет сорока. В воздухе пахло туманом, с Пашки вдруг слетела наносная хмельная весёлость, захотелось побыть одному. На очередном перекрёстке он махнул приятелям рукой и скрылся в тёмной боковой аллее.
В темноте стало холоднее, копируя Лёху, Пашка ссутулился, пересиливая привычку, втянул голову в широкие, плечи спортсмена, сунул руки в карманы. Почти сразу же заломило спину. "Дурацкая походка!" - в голове всплыл раздражённый голос тёти Наташи, Лёхиной мамы. Сверху крикнула разбуженная птица. Пашка глянул вверх, справа виднелся тёмный силуэт колеса обозрения, опоры уходили в беззвёздное небо. Показалось, на "его" площадке что-то белеет, нестерпимо захотелось постоять наверху, послушать ветер, вглядываясь в редкие огоньки спящего города, ощутить восторг и сопротивление высоты. Он перемахнул через невысокую оградку и полез вверх по ржавым скобам опоры.
В самый первый раз, подъём казался подвигом смелости, уже на третий острота высоты приелась, предприятие стало казаться вполне безопасным и даже тривиальным, тогда-то и придумалось подтягиваться и качать пресс наверху, зацепившись ступнями за удобный прут проржавевшей арматурины. Иногда от нагрузки сладко кружилась голова, и Пашка чувствовал, что становится сильнее, закаливает тело и дух.
Он поднимался всё выше и выше, пальцы привыкли к шершавому, холодному и скользкому от ночного тумана металлу, пять чувств перестали быть человеческими, обслуживающими лишь его собственное тело, разрослись, заполнили пространство, словно он стал одно с осенней ночью, с порывистым ветром, с нарождающимся туманом, с городом, раскинувшимся под ним, с бряканьем карусельных цепей и далёким брёхом собак. Мир врывался в Пашкино естество, стремительно заполнял его. Он казался сам себе бездонным, был везде и здесь, нигде и в каждом уголке пространства-времени. Площадка выглядела такой же, что и всегда. Руки раскраснелись, заныли от холода, Пашка подышал на них и потёр о джинсы. Ветер дул с севера, со стороны вокзала, прямо в лицо. Там, на севере, было совсем темно, только радиовышка в самом начале сонной, бархатной от круглых абрикосовых крон улице Шевченко, мигала тёмно-красным огоньком. Казалось, Земля - вольный корабль, одиноко плывущий в пространстве дерев, вышка - внеземной маяк, зовущий причалить к новому берегу, а Пашка - юнга-вахтенный на мачте корвета, счастливец, первым заметивший долгожданные приметы конца многолетнего плавания. Он глянул вниз, туда, где должен был находиться мостик с капитаном, но спереди от опоры была лишь чернота технической ямы с зубастыми шестерёнками и тросами, сзади - светлым пятном выделялась коробка смотрителя колеса обозрения, из которой и запускали аттракцион.
"Так не всё ли тебе равно, кореш Пашка, шагом вперёд, или шагом назад выйдешь ты из рядов человечества, если весь этот мир, со всеми Лёхиными Лао-Цзы и Розами Мира, с поздними грушами на даче, с родительскими выволочками за двойки по математике, с влажным осенним ветром, приносящим промозглую морось, с розовым и белым абрикосовым кружевом весной, с призрачными лампочками на радиовышке, с дискотекой по субботам и пивом в прокуренном баре "Донбасс" - и есть твой мир, который существует только потому, что существуешь ты?!" - властно и доверительно прозвучало то ли из глубин космоса, то ли из Пашкиного, разросшегося до размеров вселенной, сердца. От неожиданности он присел на корточки, посмотрел вперёд - в шестерёнковую темноту, потом назад - на светлый квадрат будки, зачем-то не то кивнул, не то тряхнул головой, соглашаясь с голосом, потом вспомнил о тренировке, ради которой и оказался тут, зацепился ступнями и резко качнул корпус назад, за пределы площадки. Ритм, согласовавшись с движениями тела, вытолкнул из головы всё, и мысли и голоса, остался только неизвестно когда придуманный самим Пашкой бесконечный стишок:
С похмелья в яму закатилась моя голова,
Фараоны рубят белые кости, совсем как дрова,
Моя мечта жива, моя жизнь не нова,
Моя вдова права, ведь водка не трава,
А счастье будет завтра, ведь обещалось вчера,
Когда болела шея и звала Москва,
Когда кричала ворона и плакала сестра,
И я верил тебе, а ты мне врала..
Тело наполнялось эндорфинами, и Пашка не замечал, как с каждым движением с его правой ноги всё вернее и неотвратимее соскальзывает палёный адидасовский кроссовок с лопнувшим от чрезмерного натяжения шнурком..