Игрушка - женщина, кукла, яркая, с копной пышных каштановых волос, глаза большие, грустные немного, платье светлое, элегантное и шляпа широкополая в тон - сидела на полке среди других игрушек, зайцев, медвежат и клоунов, печальная такая. Я долго любовался ею издали, а она меня вдруг увидела и улыбнулась как старому знакомому, поманила пальчиком и шепнула тихонько, что ей нестерпимо скучно среди зверюшек, а клоунов она оказывается недолюбливает с детства, а вот этот рыжий к ней придвигается все ближе и ближе...
Я взял ее в руки, я только хотел на другую полку переложить, подальше от наглого рыжего клоуна, а она вдруг затрепетала в моей руке, заулыбалась и складки платья расправила.
Тогда я осмелел и просунул руку ей под платье, надел ее на пальцы, и она ожила, заговорила со мной и пожаловалась, что, мол, все только смотрят на нее, любуются издали, а никто не подходит. А ей так не хватает вот таких рук, как мои - сильных и ласковых.
И мне слова ее понравились: я приосанился, живот втянул и усы подкрутил.
Я быстро научился так двигать пальцами, чтобы ей удобно и приятно было в моих руках: она выгибала спину как кошечка, покачивала бедрами соблазнительно, кокетливо склоняла голову на бок. А еще она так танцевала для меня дивно и сказки рассказывала таким нежным голосом, что можно было обо всем на свете забыть с нею рядом. Я и забыл обо всем.
А когда очнулся, то увидел, что мы не одни: зрители сидят в зале и открыв рот смотрят на сцену, глаз с нее не спуская, а я внизу, за ширмой, рукой играю.
А в антрактах она всегда ко мне ластилась, в глаза мне заглядывала, расцветала от похвалы, говорила, что зрители - это ерунда, мишура и эффект побочный, а главное - наше с ней единение. И все самолюбие мое подпитывала, говорила, что мое присутствие ей как воздух необходимо, говорила, что если бы я с полки ее не снял, пыль бы с нее не сдул, она бы так и не узнала, на что способна.
И я гордился ею, мне нравилось чувствовать себя таким незаменимым. Я старался как мог: ласкал ее под платьем, играл с нею, реплики подавал тихонько, чтобы зал не слышал. Нам апплодировали, вернее, ей. Меня-то не было видно за ширмой. И никто не знал, что это моя рука придает ей живость и грацию, мое присутствие делает ее красноречивой и яркой. Она, конечно, в конце каждого спектакля, кланяясь зрителям среди корзин с цветами, благодарила меня во всеуслышанье, только никто меня не видел и имени моего не знал.
Но не мог же я до конца жизни ее кукловодом быть! Мои руки умеют много чего: дома строить, деревья сажать, детей качать, блины печь и даже ремонтировать автомобили, а в куклы играть - всего лишь, незначительная забава. А для нее это- вся жизнь была - так она сама говорила.
А публика все требовала ее выхода, она уже успела подсесть на аплодисменты!
И ведь правда: я как руку выну, она беспомощной такой становилась, жалкой, сникшей, озирается испуганно, лепечет что-то, придумывает разные способы, чтобы вернуть меня, ластится, надеется...
И вдруг я понял, что сам ее игрушкой стал, и плохо мне без ее слов ласковых, ее восторгов, ее тепла, и пальцы мои по ней тосковать стали. Ну что - всегда мне ее приставкой быть, моторчиком? А дальше что?
КУКЛА:
Ты сам пришел и предложил мне роль.
Ты был кукловодом, а я куклой.
Мы стали репетировать.
Мне нравились и роль и пьеса, а больше всего - нравилось тепло твоей руки. Мы мечтали о том времени, когда наши имена будут рядом, на афишах.
А потом ты объявил антракт на неопределенный срок и исчез, оставив меня одну, поникшую и безвольную на сцене перед зрителями.
Но ты зачем-то обещал вернуться и я ждала.
Я ждала долго, а когда потеряла надежду, то, чтобы помочь тебе, сама попросила отпустить меня.
Но ты отказался и опять велел ждать зачем-то.
И я ждала.
А потом я стала играть сама, потому что спектакль успел захватить меня.
У меня все получалось и зрители рукоплескали.
Но я так хотела видеть наши имена рядом на афишах, потому что это было бы правильно и честно. А ты отказался. Ты сам отказался, помнишь? Ты боялся гнева других своих кукол, старых и новых.
В городе появились афиши, и был аншлаг, а я больше всего хотела, да, я так хотела, чтобы ты, именно ты пришел в зрительный зал, на мой спектакль.
И ты пришел.
И я, под твоим взглядом, сыграла свою лучшую роль.
Которую ты написал для меня.
Ты апплодировал громче всех и принес мне цветы.
Я ластилась к тебе, и ты опять играл со мной, но только я поверила, что ты вернулся, как ты сбросил меня с руки как ненужную перчатку.
Я жалобно пискнула и отлетела в сторону. Но тебе этого показалось мало, ты наступил грязным сапогом на меня и помочился сверху, а на моих афишах написал грязные подзаборные слова в угоду другим, своим старым и новым куклам.
А после ты обругал меня во всеуслышанье и назвал пошлыми и грязными слова моей роли, те самые, которые сам говорил мне, и мои слова, которые пил с моих губ.
Моя месть будет местью куклы. Мы тоже кое-что можем.
Ты больше не владеешь моим сознанием, я извлекла тебя оттуда, и ты теперь снаружи.Так мне легче будет расправиться с тобой.
Как я расправлюсь? Я сделала из тебя персонаж. Да! Хоть ты не слушаешься и упираешься, сопротивляясь сюжету, но я в итоге сделаю с тобой все, что захочу.
Но это еще не все. Tой куклы, что любила тебя и таяла от тепла твоей руки, ее больше нет. Понял? Нас больше нет.
Есть только персонажи, и в моей власти делать с ними, все, что хочу.
Но это еще не все.
Все, что ты бросил в нашем театре, я считаю теперь своим по праву, ты все равно отказался от своего мени на афише. Я беру это как плату за то, что была твоей куклой, за то, что ты не отпустил меня, когда я об этом сама просила, за то, что заставил бесцельно ждать, и за то, что помочился.
У меня много чего осталось твоего: декорации, выполненные по твоему дизайну, твои чувства, роли для других кукол. У меня есть наш театр, а в нем - твои страсти, которые одним покажутся мерзкими, а другим - просто занятными. Ты не забрал их, когда уходил, ты пнул их ногой как кучу ненужного тряпья.
Я все подберу, и разложу по полочкам.
Теперь я буду кукловодом, а ты и они - куклами. И мне наплевать, что вы все еще живы.