Он был высокого роста, в очках в дорогой оправе, с аккуратно подстриженной бородкой - в нем за версту был виден интеллигент в н-ном поколении. Он носил костюмы и галстуки, и был одним из тех мужчин, которым очень идут именно костюмы и галстуки, в отличие от тех, кто лучше выглядят в свитерах грубой вязки и куртках - это другой типаж совсем.
Впрочем, он и в голом виде выглядел интеллигентно
Всегда очень аккуратный, даже слишком, любивший порядок во всем, он и мне вечно поправлял выбившиеся волосы и перекрученную шлейку лифчика, что забавляло, но и утомляло немножко, впрочем.
Да, он был очень приятным и интересным - особой привлекательностью обладал, которая появляется у мужчин, когда виски чуть тронет седина и морщинки у глаз резче выделяются, а борода становится, наконец, приманкой для беса.
Сначала мы с ним просто дружили сначала, он даже представлял меня другим шутливо - "моя подружка". Но какая могла быть дружба между нами - он был почти вдвое старше, но не беспокойтесь, я, все же, была совершеннолетней.
Он боялся прикоснуться ко мне, и только иногда легонько поддерживал меня под локоть, когда мы шли рядом, и с кончиков его пальцев в меня перетекало до дрожи ощущаемое его желание. Он так и обожал бы меня всегда издали, если бы не я сама...
Кстати, тогда я полагала, что тоже его люблю, пока однажды не посетила меня именно любовь, позднее, как раз к другому типажу, которому шли больше свитера и куртки, и смела все, что было до того, выбив почву из-под ног, оказавшись сильнее на много порядков. И я поняла тогда, что чувство мое к Валерию Михайловичу не было все же любовью, но все же как здорово, что мы были друг у друга.
Какой же вид чувства это был? Возможно, любовь к его любви - эдакий твист чувственный. Мне нравилось наблюдать как он от меня балдел и как тащился и просто млел, как терялся, смущался и закрывал глаза ладонью, и говорил что ослепнет от такой красоты.
Oн лежал на низкой гостиничной койке, а я стояла у окна в одних трусиках и курила в форточку.
- -Ой, не рассматривайте меня в очках, Валерий Михайлович!
Он снял очки и положил их на пол возле койки, смотрел на меня, близоруко щурясь, а утром спросил:
-- Вы не знаете, почему мои очки поломаны, Лерочка?
-- Нет.
Я зачем то врала.
-- А очки говорят, что вы на них наступили и боитесь признаться. Какой вы ребенок еще все же.
По забавному совпадению нас даже звали одинаково: меня - Валерия и его -Валерий. Он даже говорил: -- Это потому, что мы с вами, Лерочка, - одно и то же. Только я намного старше и дурнее.
Смешно, но когда мы познакомились впервые, нас шутливо представили друг другу по имени отчеству, и после мы называли друг друга на "вы"- много лет- и даже в постели первый раз когда оказались, я продолжала называть его на "вы". Он, правда, признался, что ему дурно стало когда он услышал от меня "вы" в один из накаленных моментов, но потом привык. А позднее, мы даже какое- то очарование в этом находили.
***
Он сиял, когда нас видели вместе его знакомые. И я сама зажигалась от его сияния: я придавала ему статус "мужчины, у которого есть юная любовница", и он приглашал меня везде и повсюду. А надо сказать, он много лет в кино проработал до нашей встречи, и среди его друзей было множество известных актеров, режиссеров и бардов, благодаря чему, он мог питать мой юный снобизм, который, кстати, с годами улетучился и растворился полностью. А тогда... ну представьте себе, что после концерта известного исполнителя, он заводил меня за кулисы, горячо обнимался со знаменитостью, затем они с уставшей после концерта звездой или очередным великим бардом вспоминали несколько минут "старое пепелище", а я скромно стояла рядом и вежливо улыбалась. Затем, как водится, нас приглашали на послеконцертную тусовку! Все это тогда очень кружило мою глупую голову.
Однажды помню, мы были на премьере спектакля "Том Сойер". После спектакля, мы зашли за кулисы, и он вдруг закричал, обняв одного актера, который был еще в гриме:
-- Лерочка, не плачьте, вот он - ваш индеец Джо, он не погиб, смотрите, он живой, вот он, Лерочка!
Он был шутником и балагуром, и я у него многому научилась. Кстати, я записывала за ним долгое время интересные фразы и мысли. И черт побери, не знаю куда мой старый блокнот подевался, будто испарился, может, найду еще...
На одной из послеконцертных тусовок мы с ним и переспали первый раз. Честно говоря, я даже не собиралась, это получилось спонтанно. Могло бы и не быть ничего, но ко мне стал приставать один из подвыпивших гостей, что крайне обеспокоило Валерия Михайловича, и он сказал пьяному балбесу, что за меня в ответе, и чтобы тот катился к черту. И тот действительно куда-то смылся. Хозяйка квартиры выдала мне свой красный халат, чтобы я могла перодеться на ночь, и я устроилась спать на диване, и он рядом, но спиной ко мне, вроде как охранять меня собрался и уснул. А я какого то черта, спьяну наверно, расстегнула халат и прижалась к нему, и тут он подскочил как ошпаренный, и завис надо мной. А в комнате еще много народу было, кстати, и тоже, вроде, спали все...
Я плохо помню, чего там было и чего не было... Плохо и все. Не хочу сочинять.
А после этого он мне говорит:
-- Вы не могли бы со мной сейчас уехать?
-- Куда?
-- Куда угодно, это не имеет значения, давайте я возьму билеты на самолет и мы улетим в любой другой город. Хотя бы на пару дней.
-- Но у меня нет ничего с собой.
И тут он произнес фразу, которую я до сих пор часто употребляю:
-- Паспорт и деньги есть, а остальное купим.
Почему у меня в сумке был паспорт, даже и не спрашивайте. Вот был и все.
Ну мы и понеслись в аэропорт. Удивительно, какой я была легкой на подъем и как мало условий мне требовалось. И планов никаких не надо было строить, список необходимых вещей и дел составлять, не то что сейчас.
***.
Куда лететь? На юг, конечно.
В южном городе, встретившем нас дождем и сыростью, мы оказались уже под вечер. Всю дорогу в самолете и автобусе он смотрел на меня так, как будто размышлял, что же ему делать с таким неожиданно свалившимся на него счастьем. Он старался быть сдержанным, но я ощущала, как он хотел меня. Он скользил взглядом по моему телу, легонько касался моей руки дрожащими пальцами и портфель держал все время на коленях, время от времени его поправлял, думая, что я не понимаю почему.
Еще в аэропорту он сделал несколько звонков и довольно сообщил:
- Нам очень повезло. Сейчас сами все увидите!
Мы приехали Дом Актера, на двери которого висела афиша "Сегодня для вас поют актеры драматических театров". На сцене в зале я увидела несколько известных лиц.
Я не чувствовала никакой усталости. Все вокруг было так неожиданно и интересно и даже волшебно, а главное- он все время следил за моим выражением лица - как я слушала песни, как смеялась шуткам, ловил мой взгляд и светился от того, что мне хорошо.
В этот вечер для нас пел его друг, актер и бард, Гоша, который радостно нас приветствовал, усадил за столик, и после, не задавая лишних вопросов, отвез к себе домой.
Гоша в ту пору жил один, и в доме шла непрерывная гульба. Все время приходили и уходили какие то люди, в основном, актеры местного театра - все они были втянуты в сферу театральных и киношных интриг. И и я слушала их разговоры, открыв рот и то и дело переводя взгляд с одного на другого. Надо сказать, что я была намного моложе всех присутствующих, и мне все они казались невероятно умными. Я полагала, что не могу претендовать на уровень собеседника в таких серьезных взрослых делах, к тому же боялась сморозить какую нибудь глупость, поэтому помалкивала в основном. Но сейчас я понимаю, что не такие уж они и умные были, просто старше меня и более раскованные. Я, пожалуй, сейчас поумнее их многих буду.
Меня, впрочем, они быстро пристроили на кухню, Я хорошо готовила, меня хвалили все наперебой и я рада была стараться.
Утро начиналось часа в два дня. Мы целой компанией выезжали пить кофе в бар Дома Актера. Там же похмелялись. Вечером шли в театр, а после спектакля опять все сначала: гости, разговоры, песни под гитару... пожалуй, мне не хватит эпитетов, чтобы описать царившую там атмосферу. Все же надо будет как-нибудь попробовать рассказать про удивительные вечера, которые мне подарил Валерий Михайлович!
Ну а потом мы оставались с ним вдвоем, наконец,и он просто задыхался от восторга и столько на меня обрушивал любви, ласки, нежности и благодарности, что я таяла в этом потоке и гордилась, что являюсь источником такого счастья для него.
Гоша выделил нам отдельную комнату, и это было большой честью, судя по количеству гостей в его небольшой квартире. Я стеснялась Гошу, ведь он мог подумать, что я какая-то блядь. Валерий Михайлович заверял меня, что Гоша, во-первых, так не думает, потому что по мне видно, что я не блядь, а во-вторых, это ему вообще все равно.
***
Валерий Михайлович был женат много лет на женщине старше его, и, как он говорил, внебрачных связей у него почти не было, так как он был, по его собственному определению, "нечастолюбивый", и похоже, это правда, или, как он любил повторять "не все - неправда". Жену он очень опекал и всячески о ней заботился, она с какими-то проблемами была: вечными приступами депрессии и истериками, в общем расшатанным психическим здоровьем. Он признавался, что секс у них все же иногда происходил, хоть и крайне редко.
Был он, человеком скромным и не очень в себе уверенным, это я сейчас понимаю, поэтому моя неопытность его очень устраивала, ведь мне почти не с кем сравнить его было, и если он расстраивался, что чего-то там не смог или не успел, то я наивно вопрошала: "А почему это плохо?"- что очень его умиляло.
Я тогда была в стадии "изучения мужчины как вида. Я касалась осторожно члена, играла с ним, наблюдала как и на что он реагировал, и параллельно изучала себя, свое тело, новые для меня ощущения, реакцию на его ласки, и восторги, на которые оно было способно, и многое меня тогда удивляло и восхищало. А у него просто дух захватывало от этой игры! Он часто повторял, что я - подарок судьбы, причем, незаслуженно огромный, и что ему выпали честь и счастье - сливки с меня снимать. Можете представить, как мне все это нравилось.
Меня смущали вначале собственные крики во время секса, и он мне объяснял, что их не нужно подавлять, что это очень здорово. Эмоции - это мой огромный плюс, и поэтому их ни в коем случае нельзя стыдиться, а просто быть самой собой.
-- Если я не ошибся, Лерочка, у вас сейчас был дважды оргазм, так ведь?
-- Н-н-не знаю, кажется да.
-- О, как хорошо!- он так радовался этому...
-- А слезы? Почему я плачу, Валерий Михайлович?
-- Это у вас так эмоции выходят, Лерочка. Так бывает.
-- А это так делают? Правильно?
-- Не совсем. Вы этого совсем не умеете еще, Лерочка. И все же, вы- настоящая женщина, вы с такой щедростью дарите мне себя, хоть и нет у вас настоящего чувства ко мне, но я принимаю этот дар.. Боже, чем же я его заслужил?
Мне до того стало нравиться это занятие, а так же тот факт, что мое тело может служить источником обоюдного наслаждения и восторга, что я даже его упрекала, что "мы с ним столько времени зря потеряли, и почему мы раньше этого не делали", и он только головой качал.
***
К обожанию и восхищению не просто привыкаешь,- на него подсаживаешься. И через какое-то время у меня возникла потребность в нем. Я хотела, чтобы Валерий Михайлович был рядом и любовался бы мной ежесекундно, чтобы называл меня "подарком, неизвестно за какие заслуги", хвастался бы мною и гордился всячески. Я была уверена, что эта потребность - и есть любовь.
Думаю, что я стала бы совсем другой женщиной, если бы в ту пору на его месте был мой ровесник, который воспринимал бы меня, мою юность, как должное.
Конечно же, у меня появилась уверенность в себе, в своей привлекательности, и я даже стала немного задаваться, нет, пожалуй, даже сильно задаваться стала...
Дело в том, что вкусив однажды такое обожание, довольно трудно после этого согласиться на нечто меньшее. Рядом с ним я была единственной, желанной, любимой, мне было интересно все, что он говорил, и, конечно же, все ровесники казались невероятно скучными и пресными по сравнению с ним.
Моя неопытность и его скромность все же, как назло, время от времени подвергались странным и нелепым испытаниям. Мы то и дело, попадали с ним в щекотливые ситуации, которые я тогда оценить по заслугам еще не умела.
В совдепе любовникам тяжело приходилось, мучал вечный вопрос: "Где?"
Однажды он попросил у своего друга, который был редактором газеты,
( он называл ее "Периодическая печаль"), ключи от редакции. И была там комната такая, прихожая, что ли - с узким кожаным диваном, на котором посетители дожидались приема.
Ну, мы там после шести вечера, когда все работники ушли, пиршество устроили, а после сексом на диване для посетителей занялись, а потом случайно уснули.
Диван узкий был, а мы так и спали, голые, лицом друг к другу, тесно прижавшись. Ну и в девять часов утра - дверь отворилась и работники вошли, и редактор этот, друг его, тоже вошел, а мы спим как убитые и голые совсем, одежда на стуле....ну, может, прикрыта все же задница была то ли моей юбкой то ли его пиджаком .... Ну мы вскочили... Помню, что одежду схватила и в туалет убежала - одеваться, на глазах у изумленной редакции. Ужас, правда?
Даже не знаю как он потом оправдывался перед этим другом-редактором - он не рассказывал.
А то еще случай был.
Однажды Валерий Михайлович предложил мне проехаться с ним - ему надо было в другой город на пару дней, в командировку, и он купил билеты в двухместное купе. А я же говорила, что он гордился мной и хвастался все время, и один друг его, не тот, который редактор, а другой, кажется, врач, как бы провожать нас пришел, и от зависти усох сразу, как и предполагалось. Мы вошли в купе задолго до отхода поезда, выпили коньяку, а друг этот все время ныл, что вот, он остается, и впереди ждут его безрадостные дни и ночи, а Валерий уезжает с такой девушкой и всю ночь в двухместном купе будет с ней, и где бы ему такую барышню достать, и нет ли у меня подруги, ну если не такой точно, то хоть вполовину такой красивой.
Ну а потом такое получилось.
Друг ушел, поезд тронулся, мы остались вдвоем, и вот представьте себе такую картину: он сидит на нижней полке, а я у него на коленях, уже без трусиков, но в черной кружевной комбинации, он целует меня... шею, грудь, я назад голову запрокидываю....И тут.с грохотом дверь распахивается и проводница с чаем заходит. Немолодая такая суровая женщина. Видно, мы дверь плохо закрыли. Я так завизжала, что проводница чай даже расплескала. А потом говорит так спокойненько:
-- Ну як чаю захочете, то вже сами заходьте.
Он меня долго потом успокаивал, мол, проводники - народ ко всему привычный. Но я так стеснялась, что боялась выйти из купе лишний раз, чтобы с ней не столкнуться. А за чаем он сам сходил попозже. А чай в поездах очень вкусный был, кстати.
Я несколько раз пыталась воспроизвести это ощущение и вкус: нашла в одном магазине похожие стаканы и даже подстаканники, и сахар кусковой приобрела.
Заварила крепкий чай.
Не то.
Вроде все условия соблюдены, но не хватает некоторых ингредиентов: поезда, дороги за окном, стука колес, влажной постели за рубль, мелочи на столике за чай, может еще чего то? Мужчины, который мне очень нравился.
Да, все, что его касалось, казалось мне восхитительным: круг друзей, манеры, смех, шутки, голос и даже предметы ему принадлежавшие. Особенно замечательной мне казалась плоская фляжка с коньяком, которую он носил с собой и, время от времени, но всегда к месту, доставал ее из заднего кармана брюк и предлагал отхлебнуть немножко. Коньяк всегда чуть теплый был и необыкновенно вкусный - другого такого пить мне не довелось. Это был коньяк, согретый его теплом.
А тогда,в поезде, после чая с коньяком, я устроилась спать на нижней полке. А когда просыпалась, то видела, что он с верхней на меня смотрел всю ночь и любовался. Знаете как приятно?
Мы не так уж и часто с ним встречались, обоим не позволяли обстоятельства, но, в общей сложности, это продолжалось лет шесть.
Как-то мы с ним не виделись довольно долго, а я на свадьбу друзей была приглашена, и он знал об этом, и вдруг я его на свадьбе этой увидела в разгар веселья: он стоял у входа в зал и смотрел, как я танцую. Я удивилась, подошла к нему, а он стал выкручиваться, сначала сказал, что в другом зале - надо же какое совпадение - с друзьями что-то празднует, но потом запутался и сознался что пришел посмотреть на меня. Птому что скучал очень.
Но в основном, он был достаточно сдержан.
Он часто ездил по всей стране в командировки, и когда мне удавалось поехать с ним, радости обоих не было предела.
Однажды получилось у нас уехать вместе накануне моего дня рождения. Но, как я потом узнала, это была не командировка,- он устроил эту поездку специально.
Сейчас расскажу.
Мы приехали в один из крымских городов, а номеров в гостинице не было, и ему пришлось долго убалтывать администраторшу. Меня немало повеселили доносившиеся обрывки их разговора:
-- Ну, хорошо, пусть я, мужчина, на улице в вашем городе буду ночевать, но девушку нужно же поселить куда нибудь, ну не может же такая девушка на улице остаться, да взгляните же на нее!
-- Ну нет номеров, понимаете?.
-- А если бы, - он назвал фамилию одного из министров, - приехал бы сейчас, вы бы нашли ему номер?
-- Да, ему бы нашла.
-- Ну так вот,- он не приедет! Вы можете смело дать его номер вот этой девушке.
-- Спасибо, мы зайдем, но вы фамилию- то все равно запишите.
-- Ну где же я запишу фамилию?
-- Ну, где нибудь сбоку...
Но вы же помните, что один номер на двоих получить нельзя было без штампов в паспорте или брачного свидетельства. Ну мы и получили - каждый по номеру, да еще и с соседом.
А со мной в номере дама оказалась - серьезная такая, неулыбчивая, и вдруг Валерий Михайлович пришел к нам в комнату и представил своего соседа - пожилого военного. Они покрутились немного и ушли, а потом он мне объяснил, что военный хотел посмотреть, кто живет со мной в номере, может мы смогли бы как то незаметно обменяться. Но, к сожалению, неулыбчивая дама ему совсем не понравилась, и соседка моя, оказывается, весьма этим фактом огорчена была.
Все это от меня совершенно ускользнуло, и я спросила:
-- Отчего же она огорчилась? И как она вообще поняла, зачем он заходил? Он ведь ничего такого не сказал.
-- Ну, когда вам будет столько лет сколько ей, вы тоже будете понимать кто и зачем заходит..
Но военный этот все-таки нашел себе кого-то и ушел на всю ночь, и я проскользнула в его номер под носом у бдительной дежурной по этажу.
А утром у нас обычно происходило то, что мы называли "начинать вставать". Такая игра была - кто спал у стенки, должен был перелезать через другого, и этот процесс "перелезания" занимал довольно много времени.
А день этот был днем моего рожденья. После того, как мы все-таки закончили "начинать вставать", он меня поздравил, но ничего не подарил, а я тогда вещественным подаркам большое значение придавала, и удивилась даже. Это сейчас мне формальности безразличны, впрочем, как даты и вещи.
А потом вот что оказалось: он сюрприз мне приготовил, но молчал до последнего. Повез в порт, а там посадка на корабль происходила, а его друзья - актеры там выступали. Они-то и провели нас на корабль: мне дали в руки гитару в чехле, разлохматили волосы, и я прошла с группой артистов. А он просто так прошел, поздоровался, и у него даже билета не спросили - "А как можно такого человека не пропустить?"
А еще, в порту он купил мне огромный букет алых роз, и я гордо несла цветы. И спросила его:
-- А видно по мне, что я именниница?
Он ответил:
-- Да, но поздравляют все вокруг почему-то меня.
И я помню свой полный восторг: еще час назад я ни о чем не подозревала, и вдруг я плыву на белом большом пароходе. И люди вокруг меня интересные, талантливые чрезвычайно, и даже знаменитые, и они меня с днем рожденья поздравляют и песни в своих выступлениях мне посвящают (он попросил). И сидим мы за столиком и пьем кофе и коктейли, и волны хлещут за бортом, но главное, что взгляд его ловлю - совершенно обожающий и счастливый от моего радостного ошеломления. А закат осенний яркий какой в Черном море был в тот день! А когда солнце зашло, мы еще долго на палубе целовались, и соленые брызги на нас летели...
Спали мы на корабле в каюте друзей, на полу, на спасательных поясах. Спали, правда, совсем мало, можно сказать вообще не спали, ну от силы - два часа в сутки на сон отводилось, потому что друзья эти спать вообще не умели. И так много там происходило интересного, что я позднее поняла, что он имел ввиду, когда в ответ на мое "спасибо, ой как здорово", сказал:
-- Я должен вас только предупредить, Лерочка, что здоровья нам эта поездка не прибавит.
Друзья - актеры на берег вообще не сходили: им было все равно куда плыть. Главное - не быть дома, а для этого достаточно было "отплыть хотя бы на пять метров от причала".
Но мы с ним выходили во всех портах, бродили по крымским городам держась за руки, купались в теплом море, и я тогда еще не знала о том, что эти моменты станут, пожалуй, самыми яркими воспоминаниями моей юности.
И в тот день, когда мы сошли на берег в конце этого круиза и сели в машину,- вид у меня был хоть и получше, чем у остальных артистов - я все же моложе всех была и быстрее восстанавливалась. Но он, глянув на мое опухшее от недостатка сна и избытка веселья лицо, обеспокоенно спросил:
-- Как вы себя чувствуете, Лерочка?
-- В каком месте? - уточнила я, чем вызвала взрывы хохота в машине.
Потом глянула на себя в зеркало: - О боже!
-- Не переживайте, Лерочка, это же и есть обычный "вид на море и обратно".
Мне и вправду повезло: именно благодаря Валирию Михайловичу, у меня было столько интересных встреч и приключений. К тому же, он пару раз вытаскивал меня из малоприятных историй, в которые я влипала по недоумию, и никогда не упоминал. Я ему очень доверяла: себя, свое тело - ведь он меня очень любил.
Если меня кто действительно в жизни любил - так это был он.
И отказался он от меня поэтому сам, добровольно, но эта история сюда вряд ли поместится. И вообще мне стыдно ее вспоминать, потому что я вела себя безобразно, когда он окончательно принял это решение. Я даже кричала на него и топала ногами.
" Лера, вы прекрасно понимаете, что мы с вами не можем быть вместе, и дело не только в моей жене, а в нашей разнице в возрасте. Я не должен вам этого говорить, вы сами должны понимать, что подобный союз может в будущем принести много боли нам обоим. Пожалуйста, возьмите себя в руки, как я это сделал, и я буду счастлив когда у вас будет семья, а что до меня - не думайте обо мне... И видеться мы с вами больше не будем, я не смею вас отвлекать от того, что важно".
В принципе, он мог бы этот текст не проговаривать. Все это было и так понятно. Я все же, не настолько глупая была, чтобы не осознавать его правоты.
Случился у меня, правда, однажды порыв такой - когда я получила свою однокомнатную квартиру, и я предложила, чтобы он переехал ко мне.
Но это был порыв... Я всегда понимала, что будущего у нас нет. Но тем обиднее было острое ощущение того, что нам невероятно хорошо вдвоем.
В нем удивительно совмещались серьезный, интеллигентный, ответственный человек и богемный авантюрист. И мой порыв был направлен именно к авантюрной стороне его характера.
***
Все шло своим чередом, как должно было быть, много разных событий происходило: обычных и повседневных.
У меня уже была семья и мы встречались с Валерием Михайловичем только на публике, но он всегда сообщал мне об интересных событиях, передавал приветы от общих друзей и привозил забавные вещички из командировок. Когда мы виделись на людях, то разговаривали сдержанно, дружески, но взгляд его всегда теплел когда он смотрел на меня и так иногда теплел, что очки запотевали.
Но иногда, вот так неожиданно, то он мне звонил, то я ему, и мы просто гуляли вдвоем по заснеженному городу, разговаривали, смеялись, заходили в кафе выпить кофе и погреться, и мне казалось на мгновенье, что все вернулось.
-- Вы все так же часто ездите в командировки, Валерий Михайлович?
-- Да, езжу, но реже и без особого удовольствия, а вот раньше ездил с радостью и даже помню, как эту радость звали.
Мы сидели в маленькой кофейне, а за окном снег падал в свете фонарей, и вечер казался сказочным и нескончаемым, он брал мою руку, подносил к губам и смотрел на меня с такой нежностью.
-- Хотите быть со мной, Валерий Михайлович? Прямо сейчас.
-- Нет, Лерочка, мы же с вами давно уже все обсудили .
-- Но я же вижу, что хотите.
- Знаете, Лерочка, вам еще простительны подобные порывы по молодости, но мне - нет. Я и так все свои нынешние неприятности воспринимаю как наказание за то, что мы были вместе. Меня извиняло только то, что я, всего лишь,- человек, а вы слишком уж были лакомым кусочком.
-- Но вы же знаете, что я вас очень люблю и так скучаю...
-- Спасибо, Лерочка, я знаю, ведь вы и вправду ко мне привязались, и это полностью моя вина, но не любовь это, не спорьте, скорее,- благодарность за мое чувство, отражение любви или ее изнаночная сторона. Но все же, мне очень важно, чтобы все у вас было хорошо, гораздо важнее даже, чем у меня.
-- А мне кажется, что сейчас все вернется, и мы вдруг сядем с вами на самолет или пароход и уедем куда нибудь. А вы, как волшебник, сейчас вырвете волосок из бороды и какое нибудь чудо получится.
-Нет, Лерочка, чтобы получилось чудо, не из бороды нужно вырвать волосок, а отсюда, - он показал на голову, - И, отнюдь, не один. Я рад, что у нас есть с вами общие воспоминания, это очень ценно. Вы мне, все же, удивительно близкий человек хоть и неправильно все это.
Оглядываясь назад, я думаю, что такой духовной близости у меня не было ни с кем и никогда. Мы понимали друг друга с полумысли и всегда были как будто на одной волне.
-- Но почему же нам так хорошо рядом если это все неправильно?
-- Потому, что мы с вами, Лерочка, - одно и то же, только я - старше и дурнее.
Однажды я потребовала:
- Я очень хочу вас видеть. Приходите!
- Я не приду, Лерочка, я не хочу вам мешать.
- Только попробуйте не придти! Я жду вас!
***
Он пришел:
--... ну не мог я дома остаться, зная что вы меня ждете, но Лерочка, ведь столько же изменилось, у вас муж ...
-- А мы поссорились, разъехались даже. И я хочу с вами быть сейчас!
-- Лерочка, я надеюсь, что это временно, все образуется, вы должны помириться...
Я обняла его. Он изменился в лице.
-- Эх ... а мне сердце болело с утра сегодня... я даже лекарство принял, а что если я умру сегодня тут у вас? От счастья, конечно. Ну и пусть умру. Это ведь для мужчины - самая почетная смерть.
Мы лежали рядом обнявшись.
-- Ну, видите как хорошо, а вы сопротивлялись!
-- А вы совсем не изменились, Лерочка, вы - такая же, какой я вас помню, не могу поверить, что у вас уже есть ребенок. Смотрю я на вас - все та же девочка... Как я радовался, что у вас все хорошо! Я бы дорого дал, чтобы быть ближе к вам, но все же, мы оставим все как есть.
-- Но почему? Я же так скучаю... Вот даже ваш одеколон вдохнула - и такой знакомый, даже родной запах! Как он называется?
- Он называется "Старый Козел", девочка моя.
***
А потом любовь- отражение померкла и на смену ей вспыхнула любовь - страсть. И роман случился бешеный и бурный, с мужчиной, которому как раз больше шли свитера грубой вязки и спортивные куртки, а в пиджаках он здорово проигрывал внешне. Но ему часто приходилось их по должности носить и выглядел он в костюмах как хорошо замаскированный пират.
Никто не знал про меня и пирата. А Валерий Михайлович однажды догадался - уловил во взглядах наших нечто. И вдруг такая боль в глазах у него появилась, пронзительная, но не ревность это была, нет, а понимание и тревога, что я для "пирата"- была одной из многих, всего лишь, эпизодом бурной биографии. И смотрел он так на нас, будто видел, как над его богиней варвар надругался.
И он сказал мне тихонько:
-- Лерочка, я понимаю чем он мог вас так взбудоражить, но может быть можно еще остановиться? Так ли далеко все зашло у вас?
Сначала я решила все отрицать:
-- Нет-нет, вы ошибаетесь, Валерий Михайлович, ничего нет у нас. Ну да, он мне нравится, но меня многое в нем не устраивает.
-- Ах, может ли быть, Лерочка? Половину города он устраивает, а вас почему то нет?
-- Это все из-за вас! - вскипела я неожиданно для себя. -Вы же сами от меня отказались! А если бы вы были со мной, ничего бы этого не произошло! Но я уже наделала много глупостей с тех пор! Сначала я даже хотела, чтобы вы о них узнали, а потом стала бояться, как бы вы о них не узнали! Но теперь уже все равно! Поздно рассуждать!
-- Ну что же это вы делаете? У вас же хорошая семья. А совесть вас не мучает совсем, Лерочка?
-- Мучает... но все реже и реже!
-- Конечно, ведь совесть- вещество летучее, кому, как не мне это знать. Ладно, поступайте как знаете, ведь вы уже совсем большая девочка, а если вам что-нибудь нужно будет, дайте мне знать.
И он хотел обнять меня.
Самое странное в этот момент было вот что: я стояла рядом с ним, смотрела на него, и не узнавала ... себя. Я была как приемник, перестроенный на другую волну. ''Пират" будто заблокировал во мне все остальные чувства-волны, и мое тело больше не реагировало на Валерия Михайловича, на его прикосновения, запах... - будто он был безликим прохожим из толпы.
Когда он хотел обнять меня, я отстранилась. Даже отшатнулась. Он сразу понял.
Так я узнала про себя, что могу одновременно любить только одного мужчину.
Надо сказать, что я не раз пыталась после сгладить этот момент. Я приезжала к нему на работу, шутила, смеялась, пыталась его расшевелить, но его обмануть было невозможно.
***
Он провожал меня когда я улетала в Нью-Йорк. Последний раз я видела его в том самом аэропорту, из которого мы столько раз улетали вместе.
Он смотрел на часы и очень переживал за меня, потому что "пират" не пришел в аэропорт. Последнее что он сказал мне: -...вряд ли мы увидимся когда-нибудь, но знайте, что вы, Лерочка,- большая и очень важная часть моей жизни... разрешите мне поцеловать последний раз мою самую красивую на свете девочку. Ах, как вы пахнете..."
Я думаю, что мы все же многое смогли дать друг другу.
Я знаю что "не бывает чтобы стало как было", но столько лет прошло, а мне так не хватало его взгляда, его слов, его любви и восхищения, не хватает быть настолько обожаемой, настолько желанной, мне хотелось бы, чтобы он так же шел рядом со мной, сияя от счастья, не скрывая своей гордости, мне хочется дарить себя и осчастливливать его - ведь это совсем немало - пусть и без такой бешеной страсти, которая была с "пиратом", .. и слова его услышать бы... я несколько лет ему не звонила, может позвонить? А вот нашла же тот старый блокнот, и телефон его там есть, хотя мог поменяться номер за это время, но все равно можно попробовать. А вдруг я попаду в неудачный момент? Ладно, позвоню, но если он возьмет трубку, то я буду разговаривать, а если кто-нибудь другой подойдет к телефону? Зачем звонить? Просто так. Скажу, что помню о нем, даже пишу о нем, о нас..
***
Ух, стучало сердце, пока я телефон его набирала.
Узнал он меня даже не с первого слова, а с первого слога.