Джоши С.Т., Шульц Дэвид И.: другие произведения.

Повелитель зримого мира. Глава 1

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Оценка: 9.77*6  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Первая глава "автобиографии" Лавкрафта, скомпилированной из его писем. Охватывает его детство и юность (главы 1-5 в биографии Джоши) вплоть до начала деятельности в самиздате. Перевод был довольно сложной, вышло как вышло.

ПОВЕЛИТЕЛЬ ЗРИМОГО МИРА

Г.Ф. Лавкрафт: автобиография в письмах

под редакцией С.Т. Джоши и Дэвида Э. Шульца

по изданию Ohio University Press, 2000

примечание к тексту

   В этой книге собраны отрывки из нескольких эссе Лавкрафта (тексты взяты из существующих рукописей или первых публикаций) и выдержки из множества писем. Письма, в основном, получены из двух источников: оригиналы (многие хранятся в Библиотеке Джона Хэя при университете Брауна и в Историческом обществе штата Висконсин в Мадисоне, часть - в частном владении) и так называемые "расшифровки Arkham House". Расшифровки были сделаны издательством Arkham House при подготовке издания "Избранной переписки" [Selected Letters] Лавкрафта; во многих случаях оригиналы этих писем пропали, в некоторых случаях известно, что они утрачены. Мы внесли сравнительно мало изменений в тексты писем, исправив некоторые явные описки и заменив обычные для Лавкрафта амперсанды [знак &]. Мы вносили изменения в расшифровки в тех случаях, когда было серьезное основание полагать, что вычитчик допустил ошибку, разбирая почерк Лавкрафта.
   Лишь немногие письма приводятся целиком. Мы не ставили многоточий в начале и конце писем - кроме случаев, когда наша правка обрывала предложение; но мы отметили многоточиями (заключенными в квадратные скобки) места, где приводимый текст подвергся купюрам или сокращениям. Все остальные многоточия - Лавкрафта. Иногда он использовал больше точек, чем традиционные три-четыре, и мы не стали это исправлять, сохраняя оригинальный авторский стиль. Мы также сохранили другие его отличительные черты - британские варианты написания слов, архаизмы и жаргонизмы, неправильную пунктуацию и т.п. Краткие вступительные примечания, предваряющие письма, помогают понять их контекст и предоставляют другую полезную информацию.
   В качестве эпиграфа к книге мы использовали "биографическую справку" Лавкрафта, напечатанную в "Best Short Stories of 1928" Эдварда Дж. О'Брайена. Справка, хотя и неподписанная, несомненно, авторства Лавкрафта и при поразительно небольшом объеме являет собой квинтэссенцию его жизни и убеждений. В качестве приложения мы включили в книгу самый изящный автобиографический очерк Лавкрафта, "Some Notes on a Nonentity", написанный в 1933 г.
   Справку по именам, наиболее часто встречающимся в тексте (в основном, друзья Лавкрафта или авторы, которые заметно повлияли на него), можно найти в глоссарии в конце книги. Прочие имена, названия и другие моменты, которые нуждаются в разъяснениях, расшифрованы в примечаниях. Мы решили не перегружать текст сносками и комментариями и считаем, что большинство моментов не требует объяснений.
   Наш перечень "Источников" уточняет, кому были адресованы письма. В каждой главе каждая выдержка пронумерована, и номера соответствуют номерам писем (или иных текстов), внесенных в "Источники". К книге приложен список литературы, включающий важнейшие издания сочинений Лавкрафта и крупнейшие биографические и критические исследования. Литература по Лавкрафту ныне невероятно разрослась, и в настоящем списке приведены только самые значительные работы.
   Мы благодарны всем тем, кто помогал нам находить и расшифровывать тексты, в том числе Скотту Дэвиду Бриггсу, Перри Грейсону, Деррику Хасси, Крису Яроха-Эрнсту, Тиму Лонегану и Джуди Монтгомери. Другие лица, включая Марка А. Мишо и Питера Рубера, тоже принимали участие в нашем труде. Любые пропущенные ошибки - исключительно на нашей совести.

- S. T. J.

D. E. S.

  
  
   ЛАВКРАФТ, ГОВАРД ФИЛЛИПС. Был рожден в старом янки-английском роду 20 августа 1890 г. в Провиденсе, Род-Айленд. Всегда проживал здесь, за исключением очень кратких периодов. Получал образование в местных школах и на дому; плохое здоровье помешало университету. Рано заинтересовался видом [colour] и тайной вещей. Юношеские произведения - стихи и статьи - пространные, малоценные, изданные преимущественно в частном порядке. В 1906-18 гг. снабжал прессу статьями по астрономии. Сейчас серьезные покушения на литературу сводятся к рассказами о жизни-во-сне, странной тени и космической "нездешности" вопреки скептическому рационализму мировоззрения и пылкой страсти к науке. Живет тихо и без происшествий, имеет классические и старомодные вкусы. Нежно любит атмосферу колониальной Новой Англии. Любимые писатели - в самом глубоко личном смысле - По, Артур Мейчен, лорд Дансени, Уолтер де ла Мар, Алджернон Блэквуд. Занятие - литературная поденщина, в том числе переработка произведений и редакторская правка. Регулярно с 1923 г. поставлял страшные рассказы в "Weird Tales". Консервативен в мировоззрении и подходе настолько, насколько это совместимо с фантазией в искусстве и материализмом в философии. Живет в Провиденсе, Род-Айленд.

- Г.Ф. Лавкрафт

  
  
  

1. детство и юность (1890-1914)

родословная

   [Лавкрафт, время от времени погружавшийся в изучение родословных, как-то раз воспользовался случаем, чтобы свести воедино сведения о своих отцовских и материнских корнях в попытке найти истоки собственной личности. Невзирая на англофилию, он, похоже, сильнее гордился и интересовался своими предками по материнской линии.]
  
   [1] Лейтмотивом всей моей личности, помимо любви к старине, является независимый бунт против бессмысленных обычаев и правил; и всё же всё мое фамильное древо [branchage] - столь монолитное сборище заурядностей, какого еще поискать. Хоть какого-то эстета не сыщешь днем с огнем, и интеллект отнюдь не блещет - что, впрочем, ожидаемо, поскольку я и сам не светоч [arc light]. Подавляющее большинство (практически все) мои предки с обеих сторон - из числа степенных и флегматичных сельских джентри, с ненормально высоким процентом служителей божьих, благодушно и незлобливо бубнивших утрени и обедни в окружении подстриженных изгородей средь приглаженного и скушного деревенского лужка. Могу ткнуть пальцем в полновеснейшего клирика - преп. Фрэнсиса Фулфорда, приходского священника в Дансфорде - в четвертом поколении от меня (то бишь, он мой прапрадед), а за два поколения до него они растут как грибы. И в роду моей матери беснуются и разглагольствуют попы - правда, здесь все больше пуритане и прочие сектанты [freaks] вместо благоразумных англиканцев. Та визгливая старая квакерша, повешенная на Бостон-Коммон в 1660, Мэри Дайер, - в числе моих сомнительно почтенных прародительниц. Посредственность и заурядность, похоже, были нормой; ибо те три-четыре действительно великих фамилии, с которыми я в отдаленном родстве - Масгрейвы из Эденхолла, Камберленда, Чичестера; Кэрью из Хэккомба; Легг, лорд Дартмутский и т.д. и т.п, - столь от меня далеки, что, наверное, ни одна их фамильная черта никак не повлияла на склад моего характера. [...] По прямой мужской линии я, увы, не добираюсь до [нормандского] Завоевания - семейство Лавкрофтов (как писали раньше) впервые появляется в Девоншире, в долине реки Тен, circa 1450. Свою же родовою линию я не прочертить дальше плюс-минус 1560 года, когда Джон Лавкрафт (как пишут теперь) из Минстер-холла, что близь Ньютон-Эббот, уже носил нынешний фамильный герб: шеврон, с неровной границей, Золото, меж тремя лисьими головами, оторванными, Золото, на зеленом поле. Взирая на судьбу его потомков, я не нахожу никого, хотя бы на йоту выбивающегося из рядов заурядных сельских джентри. Священники, чтоб им сгореть (увы, на них так и не нашлось королевы Марии), матерые сквайры, чей выговор, вероятно, был ненамного грамотнее, чем выговор их арендаторов, капитаны, полковники, изредка брачные связи со старыми семействами, но по большей части - со второразрядными семейками, чьих родоначальников не сыскать в "Книге Судного дня" - вот та зародышевая плазма, из которой состоит отцовская половина Дедули [т.е. Лавкрафта]. Одна любопытная ниточка ведет к Вашингтонам - ветви, похоже, не связанной с той, что перебралась в Вирджинию и породила архимятежника. Но, черт возьми, нет и намека на бунт против тупой банальности или на пристрастие к чему-то странному и космическому. Ни философов - ни художников - ни писателей - ни одной окаянной души, с которой я мог бы поговорить, не заработав боли в печенках.
   В 1745 мы видим рождение черной овечки, которую, видно, снедала глухая одурь от всей этой давящей респектабельности; ибо, судя по записям, сей Томас Лавкрафт ударился во все тяжкие с помощью выпивки, лошадей и прекрасного пола. Надеюсь, он хорошо провел время, ибо в наследство его потомству досталось полностью промотанное состояние, которое целиком улетело в трубу прежде, чем он окочурился - так что в 1823 ему пришлось продать даже родовое гнездо..... эпохальная дата, когда Лавкрафты перестали быть джентльменами и в истинном, и в техническом смысле. Потрясение, похоже, убило старого нечестивца, поскольку он сам сыграл в ящик всего-то три года спустя. Из-под обломков крушения кое-как выкарабкалось множество его законных отпрысков - не могу поручиться за прочих, - включая его шестого ребенка и третьего сына Джозефа; уже женатого и с шестью собственными детьми. Этот орел-джентльмен по имени Джо стал прадедом Вашего Дедуси Тиббальда. Озираясь в поисках тихой гавани, он в недобрый час кинул свой взор на сии мятежные колонии, куда и переправил себя, жену (дочку священника из Дансфорда) и наследников в году 1827. Или, если точнее, он подумывал обосноваться в по-прежнему верноподданнической "Верхней Канаде" - ныне Онтарио, - но не смог и потому перебрался через границу в провинцию Нью-Йорк, в чьих северных пределах наконец-то осел, пытаясь возделывать землю, и вскорости умер, оставив наследников пробавляться, чем придется. Вышло так, что они - Джон, Уильям, Джозеф, Джордж и Аарон с сестрицей Мэри - сумели удержаться на плаву; иногда поправляя свое положение с помощью выгодных браков. Однако из этих ветвей все кроме двух совершенно точно угасли, и одна из оставшихся двух - видимо, тоже. Внук Джозефа в 1880-х уехал на Запад и пропал из виду. А Джордж, взяв в жены дочку Олгуда, выходца из Нанвика, имел сына Уинфильда - кто породнился со старыми янки из Род-Айленда и оставил одного никчемного отпрыска, завершая на том родовую историю этих колоний..... Г.Ф. Лавкрафта с мызы на Энджелл-стрит, из усадьбы Тенбарнз, автора многочисленных работ, столь звучно неупоминаемых анналами славы. [...]
   Каковы же были мои материнские корни - и чем они были окружены за свои почти три столетия в Новой Англии? Смешав их в единое целое, мы найдем нечто общее. Начать с того, что все они были местными. Американский мой прародитель (исключая всю родню по отцу как британцев по духу) сроду не жил где-то еще, кроме Новой Англии. Если точнее, они в большинстве своем были из мятежного рода пуритан-колонистов, что приплыли в залив Массачусетс в 1690 и в пределах десяти-двадцати лет перекочевали в Род-Айленд. Во мне ни единой капли крови пилигримов с "Мэйфлауэра" - по крови Плимут столь же далек от меня, как Квебек и Южная Каролина, невзирая на то, что я никогда не жил в доме, с чьей крыши не была бы видна былая земля Плимутской колония - и достаточно близко, чтобы сосчитать дома без телескопа. Что касается происхождения - у большинства этих веточек есть занятное сходство с ветвями, что украшают мое отцовское фамильное древо - усиливая ощущение курьезной однородности. Мелкое сельское дворянство, без малейших следов исключительности, зато поголовно гербоносное. Не кроткая и покладистая порода Пилигримов, но и не заносчивая и необузданная порода Вирджинцев. Род Филлипсов здесь начинается с преп. Джорджа Филлипса, сына Кристофера Филлипса, джен[три] из Рэйнхэма-Св.-Мартина в Норфолке, что приплыл на "Арбелле" в 1630 и осел в Уотертауне, Масс[ачусетс]. От его старшего сына Сэмюэля происходит основатель академий в Экзетере и Эндовере; но я веду род от его младшего сына Майкла, что переселился в Ньюпорт в 1668. Сыновья Майкла (двое из них - мои предки) пересекли залив и обосновались в стране наррагансетов, что радикально отличалась от любой другой части Новой Англии, будучи разделена на весьма обширные патриархальные владения - с рабами, усадьбами и непуританской, англиканской, похожей на вирджинскую. Здесь процветали коневодство и молочное хозяйство, сделавшие иноходцев и сыры Наррагансета предметами привычного восхищения даже в далеких странах. Причудливых обычаев этой страны хватило бы на несколько книг - впрочем, уже хватило..... но, увы, мятеж против законной­ власти Его Величества вверг сей край в глубочайший упадок, из которого он никогда не поднялся. Младшие отпрыски плантаторов Наррагансета в большинстве своем двинулись на север, на фермы поменьше, в изысканном и идиллическом краю [городков] Скитуэйта-Фостера - там-то мы и находим моих Филлипсов после 1750. Я рассказывал Вам о двух моих паломничествах в этот район - в 1926 и 1929 - и об изысканиях, проведенных там средь могильных плит. Жизнь в Фостере была скудней и скромней, но предки, невзирая ни на что, не теряли дворянского достоинства. Лишних денег не водилось, но дети получали хорошее образование и им должным образом прививали гордость и вкус. Моей прадед Иеремия Филлипс владел мельницей, которая снабжала окрестные деревни зерном [grain]. Мой дед, переехав южнее, в деревушку, которую он переименовал в Грин [Greene], занялся лесозаготовками и помолом муки и в конце концов скупил всю землю в и вокруг деревни. Он выстроил местную ратушу [hall], основал местную масонскую ложу, попечительствовал над разными образовательными заведениями и в целом вел себя как магнат c дореволюционного Юга; пока в 1870 не был застигнут врасплох финансовым крахом - который он мог бы предотвратить, не признав своего поручительства по долговой расписке, от чего он, как джентльмен, не позволил себе уклониться. Это привело нашу семью в Провиденс, ­где финансовые дела благополучно поправились; так что я был рожден в очень уютном доме в лучшей части города - Вы видели этот дом на террасе в 1923, хотя и он, и округа давно уж не те, что в 1890-м. С прочими предками по материнской линии была та же история - кое-кто в своем южном округе был более крупным и влиятельным плантатором, чем Филлипсы. Могу сказать без бахвальства, что Хэзарды и Ратбоуны считались бы важными фамилиями даже по меркам Вирджинии - с этим согласились бы даже в былые колониальные дни, когда связи между Наррагансетом и Югом были куда как тесны. Так что не просто причуды старческого воображения влекут меня к Чарльстону. До Революции немало род-айлендцев приезжали туда до меня, когда их здоровье сдавало, - так что­ кровь Уипплов еще жива в тех краях, хотя и не по мужской линии. Именно дивное сходство между Наррагансетом и Югом превратило Ньюпорт в модный морской курорт - первыми сюда начали приезжать южане с семьями. Ньюпорт, конечно, был "городом" для наезжавших туда плантаторов Наррагансета; Провиденс до Революции был слишком невелик и груб, тогда как Ньюпорт был сосредоточием культуры и искусств. Мои не-наррагансетские предки по матери, главным образом, родом из Провиденса: Уипплы, Фильды, Клеменсы и Мэтьюсоны. Уипплы - род из Норфолка [в Восточной Англии], который сперва прибыл в Ипсвич в заливе Массачусетс; здесь осела одна из его ветвей, тогда как капитан Джон Уиппл перебрался в Провиденс и положил начало род-айлендской ветви. Ветхая [antient] усадьба Уипплов в Ипсвича все еще стоит и превращена в музей: строение семнадцатого века с нависшим верхним этажом - точь-в-точь как в Доме о Семи Фронтонах в Салеме. В революцию вся семейка поголовно­ прожженными бунтовщиками, включая прославленного капера Абрахама, капитана Бенаджу и моего предка по прямой, капитана Бенедикта. Мой предок Бенджамин Уиппл женился на дочери выдающегося гугенота Габриэля Бернона, который в 1723 построил в Провиденсе Королевскую церковь (теперь св. Иоанна), но - хо! здесь Вы попали пальцем в небо, - она не моя прабабка, так как у него была вторая жена Эстер Миллард, от которой я и происхожу.

{К Морису У. Мо, 5 апреля 1931 г. (AHT)}

  
  

раннее детство

   [Это письмо, написанное для Рейнхарта Кляйнера 16 ноября 1916 г., можно назвать самой пространной из ранних автобиографий Лавкрафта. В нем мы находим множество подробностей относительно первого десятилетия его жизни.]
  
   [2] Я был рожден 20-го августа 1890 г. в [доме] N454 (затем перенумерованном в 194) на Энджелл-стрит в городе Провиденсе. Это был дом семьи моего матери; на самом деле, мои родители в то время жили в Дорчестере, Масс. Мой отец был сыном англичанина, кто, потеряв состояние, в 1847 приехал из Девоншира в штат Нью-Йорк. Этого британского дедушку я никогда не видел во плоти, хотя он хорошо был мне знаком по дагерротипам и фотографиям. Он стал первым в своем роду, кто выбрал оплачиваемую работу и жизнь в Америке, но оставался британцем по духу до конца своих дней - даже с моноклем. Он, как мне говорили, всеми силами старался избежать приобретения американского акцента, который не похож на утонченный лондонский выговор. Мой отец, его младший ребенок и единственный сын, и сам был по природе чем-то вроде англичанина, хотя родился в Рочестере, Нью-Йорк. Позднее он жил в Маунт-Верноне, Нью-Йорк, с конторой в городе Нью-Йорке. Еще позднее, после свадьбы, он перенес свой бизнес в Бостон и жил­ сначала в Дорчестере, затем в Оберндэйле. [...]
   Когда мне было два - или, скорее, полтора года - мои родители­ переехали в Оберндэйл, Масс., поселяясь в одном доме с семьей известной поэтессы, мисс Луизы Имоджин Гуини, чьи стихи Вы, вероятно, видели, - ее считали одной из звезд поэтического круга Массачусетса. Мисс Гуини получала образование в Провиденсе, где за несколько лет до того и встретила мою мать [1].
   1. Луиза Имоджин Гуини [Louise Imogen Guiney] (1861-1920) с 1872 по 1879 г. посещала Академию Святого Сердца в Провиденсе и, вероятно, именно тогда познакомилась с Сарой Сюзан Филлипс, матерью Лавкрафта.
  
   Вероятно, нигде мне больше не доводилось видеть столько прославленных персон, как в доме мисс Гуини; ибо ее поэтическая репутация [была] очень высока. Д-р Оливер Уэнделл Холмс нередко заглядывал в гости. А теперь о личном, ибо именно там, в Оберндэйле, средь поэтичнейших знамений сознание впервые озарило мой младенческий ум. Я отчетливо помню тихий, тенистый пригород, каким я увидел его в 1892 - и, довольно любопытный психологический факт, в столь раннем возрасте меня больше всего впечатлил железнодорожный мост и четырехколейная дорога на Бостона и Олбани, что простиралась под ним. Поезда зачаровывали меня, и по сей день я влюблен во все, связанное с железными дорогами. (Кроме закона Адамсона!! [закон о восьмичасовом рабочем дне на железной дороге - прим.пер.]) Мисс Гуини держала совершенно потрясающую свору сенбернаров, все были названы в честь писателей и поэтов. Лохматый джентльмен с классическим именем Бронте был особым моим любимцем и компаньоном, неизменно сопровождая мою коляску, пока матушка катала сей экипаж по улицам и аллеям. Бронте позволял мне засовывать кулак ему в пасть, не кусая его, и преостерегающе ворчал, когда ко мне приближался кто-то чужой. Младенцем я был беспокойным и склонным покричать; теперь же, когда я был способен ходить и говорить, мой возбудимый темперамент обратился в противоположном направлении, и миссис Гуини, мать поэтессы, прозвала меня "Маленьким Солнышком". (Вообразите, кислого старого Консерватора звали "Маленьким Солнышком"!!!! - О, тень Шопенгауэра!!!!!) Миссис Гуини была изысканной культурной леди, вдовой генерала Масс. Добровольцев, который после Гражданской войны еще десять лет носил пулю в голове, пока смерть, наконец, не освободила его от мучений. Внешне я был тогда совершенно другим. У меня были золотые волосы, что вились по плечам колечками, напоминая старинные парики, которые я так любил рисовать. Эта златая грива волос - другая причина прозвища.
   В ту пору я как раз начал выказывать признаки раннего развития, что должно было стать для моих родителей знамением заурядности во взрослой жизни, которая так часто следует за подобным детством. В возрасте двух лет я бегло говорил, был знаком с алфавитом по кубикам и книжкам с картинками и (это Вас заинтересует) был совершенно без ума от рифм [metre-mad]! Я не умел читать, но без запинки повторил бы любой несложный стишок. Матушка-Гусыня стала моим первым классиком, и мисс Гуини все время заставляла меня повторять куски из нее; не то, чтобы мои выступления были особенно выдающимися, однако возраст исполнителя придавал им уникальность. Мой отец, (он был любителем всего военного и в юности отказался от места в Вест-Пойнте лишь из желания угодить своей матери) любил, когда я выступал в воинственном ключе, и обучил меня "Скачке Шеридана" [2] - которую я декламировал в манере, что порождала громкие аплодисменты - и болезненное самомнение. Моя нервозная манера исполнения вполне неплохо подходила для воинственных номеров, и, говорят, я вкладывал в их строчки немало огня. Моя мать невольно помогла моему самомнению раздуться - записывая за мной все "миленькие" детские высказывание, пока я не начал делать эти "наивные" ремарки нарочно, чтобы привлечь внимание. (Узрите будущего георгианца - сплошь напускное остроумие!!) Мисс Гуини часто спрашивала меня: "Кого ты любишь"? И я неизменно пищал в ответ: "Луизу Имоджин Гуини"! (Сейчас я не могу сказать того же об ее стихах - она чересчур ученица школы Браунинга во всей ее невнятности.) Другим моим "миленьким" поступком и самовыражением было подойти к отцу (я смутно его помню как статную фигуру в черном пиджаке с жилетом и полосатых серых брюках) и резко хлопнуть его по коленям; выкрикнув невпопад: "Папа, ты совсем как юноша"! Поскольку ему тогда еще не стукнуло тридцати пяти, нельзя сказать, что я был так уж неправ.
   2. Стихотворение Томаса Бьюкенена Рида (1822-1872).
  
   Таковы [мои] разрозненные воспоминания о раннем детстве, слишком далеком для связных воспоминаний. В апреле 1893-го моего отца разбит паралич, приключившийся от перенапряжения мозга занятиями и деловыми заботами. Он прожил в больнице целых пять лет, но никогда больше не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, ни издать хотя бы звук. [3] Эта трагедия расстроила планы поселиться в Оберндэйле, и нам пришлось продать недвижимость, недавно приобретенную там. Убитая горем, мать отвезла меня в родовой дом Филлипсов - вот так я и вырос стопроцентным род-айлендцем. В возрасте трех лет мои воспоминания впервые обретают форму и связность. Мои дед и бабка по матери тогда были живы, и любимый дедушка, Уиппл ван Бурен Филлипс, стал центром моей вселенной. Человек высокой культуры, неутомимый путешественник, он накопил целый багаж познаний о мире, которыми никогда не переставал меня восхищать. Он был настолько хорошо знаком со всеми чудесами Европы, что мне чудилось, что я видел их своими глазами. Это от него я заразился любовью к Риму. Он любил задумчиво бродить средь руин древнего города и привез из Италии несколько мозаик, (Мо зовет мозаиками мои вирши, но не в этом смысле!) картин и других objects d'art, чьей темой чаще был Древний Рим, нежели Италия. Он всегда носил на манжетах пару мозаичных запонок вместо пуговиц - одну с видом Колизея (крошечным, но совершенно достоверным); другую - с Форумом. Теперь их ношу я - ибо я по-прежнему верен старомодной круглой манжете, от которой почти отказались ради современной "запонки". Моя бабушка была безмятежной, тихой леди старой школы и приложила все усилия, чтобы исправить мои все более хамские ухватки - ибо повышенная возбудимость сделала меня совершенно неуемным сорванцом. Она была всецело предана астрономии, и хотя не она лично обратила мой взор к небесам, ее библиотеке книг по астрономии я обязан первым пробуждением интереса к ней. Две мои тети были довольно разными. Старшая была (и есть) поклонница науки и литературы.[4] Думаю, именно под ее влиянием мое воображение обратилось к классике, и своей старой любовью к химии я обязан ее рассказам об этой науке. Она была (хотя теперь и перестала рисовать) художником большого дарования. Выйдя за д-ра Кларка, она тем самым приобщила меня к важнейшей части классики![5] Другая тетя была еще очень юной особой, когда я впервые начал осознавать окружающий мир.[6] Она была, так сказать, любимицей молодежи своего социального круга и вносила нотку веселой беспечности в довольно консервативный семейный уклад. Благодаря живой болтовне и остроумной находчивости этого младшего поколения я получил свои первые уроки в школе Поупа. Я научился улавливать искусственность атмосферы и частенько норовил собезьянничать важничанье и манерность объектов своего наблюдения. Я достиг немалой известности - и самомнения, подражая различным гостям; в частности, некому Эдварду Ф. Гэмвеллу, который стал для меня идеалом мужчины почти наравне с моим дедом. Я был бесконечно счастлив, когда этот человек (тогда студент [университета] Брауна) принял решение надолго стать членом нашей семьи.[7] Помолвка тетушки с мистером Гэмвеллом и добродушные подтрунивания молодежи, относившейся к парочке с обычным своим легкомыслием, наделили меня на удивление бывалым житейским цинизмом по отношению ко всякой сентиментальной ерунде и навсегда отвратили мою Музу от сферы, кою Вы столь изящно [собой] украшаете.
   3. Несомненно, именно это Лавкрафту сказали его родственники; в действительности, Уинфилд Скотт Лавкрафт пострадал от сифилиса (или "пареза").
   4. Лилиан Д. Кларк.
   5. Франклин С. Кларк был врачом-терапевтом, который писал на тему медицины, а также местной истории и естествознания. Переводил на английский стихами Гомера, Вергилия, Лукреция и Стация. Лавкрафт владел его переводами "Георгик" и "Энеиды" Вергилия и неоднократно упоминал, что местает увидеть их изданными.
   6. Энни И. Ф. Гэмвелл, которая провела рядом с Лавкрафтом последние годы его жизни.
   7. Эдвард Гэмвелл начал ухаживать за тетей Лавкрафта Энни в 1895 г., а когда они поженились 1897 г., Лавкрафт был шафером на их свадьбе. Гэмвелл недолго пробыл членом семьи Филлипсов - в 1916 г. они с Энни разошлись.
  
   В 1894 году я умел уже бегло читать и неутомимо штудировал словарь; не позволял ни единому слову сорваться с моих уст, не уточнив сперва его значение. Именно тогда потрепанные тома семейной библиотеки стали моим мирком - одновременно моими слугами и господами. Я порхал туда-сюда среди них как зачарованный мотылек, находя высшую радость в старых английских фолиантах рода Лавкрафтов, присланных для меня моей матери, когда отца разбил паралич и я стал единственным представителем мужского пола в этой семье. Я прочитал все, понял немного и навоображал куда больше. "Волшебные сказки" братьев Гримм поистине стали моей повседневной пищей [diet], и я безвылазно жил в мире средневековых фантазий. [...]
   В январе 1896 года смерть бабушки погрузила весь дом во мрак, который никогда больше его не покинет. Черные платья моей матери и теток до того пугали и отталкивали меня, что я спасался, украдкой пришпиливая кусочки яркой ткани или бумаги к их юбкам. Им приходилось тщательно осматривать свою одежду, прежде чем принять посетителей или выйти на улицу! Вот тогда-то мое прежде веселое настроение приняло мрачный оттенок. Мне стали являться кошмары самого мерзкого свойства, населенные тварями, которых я окрестил "полуночниками" [night-gaunts] - составное слово, придуманное мною самим. Я привык зарисовывать их по пробуждении (возможно, сама идея этих фигур взялась из роскошного издания "Потерянного Рая" с иллюстрациями Доре, на которое я как-то раз наткнулся в восточной гостиной). В снах они обычно на головокружительной скорости мчали меня сквозь пространство, на лету немилосердно тряся и подталкивая меня отвратительными трезубцами. Целых пятнадцать лет - ах, больше - миновало с тех пор, как я видел "полуночников", но даже сейчас, в полудреме, дрейфуя по морю смутных воспоминаний о прошлом, я чувствую пронзительный страх [...] и инстинктивно борюсь со сном. Вот так я молился тогда, в 96-м - каждую ночь: не спать и не подпускать полуночников!
   Вы заметили, что я не упоминаю друзей детства и товарищей по играм? - их попросту не было! Знакомым детям я не нравился, а они не нравились мне. Я привык ко взрослой компании и разговорам и, хотя на фоне взрослыми чувствовал себя позорно тупым, не стремился стать участником детской возни. Их беготня и вопли озадачивали меня. Я ненавидел просто играть и скакать - в своих развлечениях я всегда жаждал сюжета. Однажды мать попыталась устроить меня в детский танцкласс, но я изо всех сил воспротивился. Мой ответ на ее предложение позволяет понять, в каких книгах я рылся в 98-м году. Я сказал: "Nemo fere saltat sobrius, nisi forte insanit!" [8] Это из речи Цицерона против Катилины. В тот мрачный 1896 год я стал поборником трезвости. В мои руки как-то попал старый экземпляр "Света и тени" Джона Б. Гофа [9], и я читал и перечитывал его от корки до корки. С того дня мне всегда было, что сказать против спиртного! Теперь я сосредоточился по классической мифологии, сменив на нее братьев Гримм. Я восхищался и подражал поэтическим отрывкам, столь щедро рассеянным по страницам "Века мифов" Булфинча [10], и в 1897­-м породил свое первое настоящее "стихотворение", озаглавленное "Новая Одиссея; или Приключения Улисса".[11] С 1894 по 1896 я использовал только печатные буквы, но теперь начал писать прописными. Все это время мой дух был угнетен смутным ощущением надвигающейся катастрофы. От меня не ускользнул упадок семейного благосостояния, о чем наглядно свидетельствовало сокращение числа слуг и запертая конюшня. Мне ужасно не хватало Келли, кучера, который был непререкаемым авторитетом по всем, что касалось ирландского наречия, и которому хватало терпения мирно выслушивать мои панегирики Матери-Англия. Ко времени его ухода я приобрел дивный выговор [brogue], которым время от времени щеголял, развлекая себя и окружающих - в частности, мисс Нору ________ (фамилия позабылась!), что царила на кухне. Точно также меня раздражало все, связанное с религией. Я никогда не питал ни малейшей веры в сверхъестественное, но притворялся, что верю, поскольку ­это считалось пристойным в баптистской семье. Воскресная школа настолько угнетала меня, что скоро меня избавили от этой докуки. Позже мои взгляды молчаливо терпелись, хотя и не были тайной.[...]
   8. "Почти никто на трезвую голову не пляшет, если он в своем уме" - на самом деле, цитата из "За Мурену" [Pro Murena] Цицерона.
   9. John B. Gough, "Sunlight and Shadow; or, Gleanings from My Life Work" (1880).
   10. Thomas Bulfinch, "Age of Fable" (1855), знаменитое переложение мифов Древней Греции и Рима.
   11. На самом деле, оно (судя по сохранившейся рукописи "второго издания" от ноября 1897 г.) называлось: "The Poem of Ulysses: Written for Young People" (Поэма об Улиссе, написаная для юношества). Также в рукописи находим еще два альтернативных названия: "The Young Folk's Ulysses or Odyssey in plain Old English Verse" (Улисс для детей или Одиссея на традиционном английском) и "The New Odyssey or Ulyssiad for the Young" (Новая Одиссея или Улиссиада для детей).
  
   В 1898-м меня впервые попробовали отправить в школу. До того считали неразумным подвергать столь болезненно чувствительного ребенка дисциплине любого рода. Я пошел в старший класс начальной школы, но скоро нашел учебу делом почти бесполезным, так как уже знал большую часть материала. Однако я не жалею об этой попытке, ибо именно на доброй старой Слейтер-авеню (увы - покинутой в следующем году!) я обрел свою единственную детскую дружбу - с Честером и Гарольдом Манро [...].
   Война с Испанией чрезвычайно взволновала меня. Впервые я был солидарен с другими людьми; ибо я был на стороне Штатов против нации, которая издавна была недругом Англии и чью Армаду уничтожил Дрейк. Я жаждал принять участие, но был лишен этой привилегии. Именно тогда я обрел то восхищение T.Р., что до сих пор вдохновляет меня.
   К 1899 году меня все чаще одолевало поэтическое вдохновение - один сборник все еще хранится у моей матери. Это книжка, сделанная из дешевой блокнотной бумаги, скрепленной булавками, под названием "Poemata Minora" [12]. Она содержит оду к Луне, стенания об уходе язычества, страдания по поводу падения Рима и тому подобные вещи!
   12. Сохранился только второй том "Poemata Minora" (1902). Первый, очевидно, датировался 1901 г.
  
   Еще я накропал немало рассказов, увлекаясь по преимуществу самыми захватывающими ­и ужасными вещами, которые может измыслить воображение ребенка. Я прилагаю к письму реальную рукопись того периода - рассказ, написанный в возрасте восьми, с насильственной смертью в финале - как и в большинство моих историй. Не знаю, разберете ли Вы мой детский почерк? Я также приложу менее мрачный, чем "Тайная Пещера", рассказ - наивное покушение на юмор, озаглавленное "Маленькая стеклянная бутылочка".[13] Перечитав эти вещи, я обнаружил, что мое литературное мастерство в детстве было столь велико, как я воображал. Мы все склонны переоценивать наши детские подвиги; и на поверку я вижу, что эти истории 1898 года были совсем ничем не примечательны.
   13. Помимо двух названных историй сохранились еще два детских рассказа: "Загадка кладбища" (1899?) и "Загадочный корабль" (1902).
  
   В 1899-м у меня появился новый захватывающий интерес. Мой пристрастие к естественным наукам, взлелеянное тетей Лилиан, приняло форму в любви к химии. Другом нашей семьи был проф. Джон Говард Эпплтон, почтенный профессор химии в Брауне и автор множества книг по теме. Он подарил мне свою книгу для начинающих - "Юного Химика" [14], и не прошло и нескольких месяцев, как я по уши ушел в экспериментальные исследования в хорошо оборудованной лаборатории в подвале, которую устроил для меня дедушка. В марте 1899 года я начал выпускать ежедневную газету о химии под названием "The Scientific Gazette", делая по четыре копии под копирку для "распространения". Как мне удалось продержать ее на плаву целых семь лет, по-прежнему для меня загадка. Правда, она быстро выродилась в еженедельную!
   14. John Howard Appleton, The Young Chemist (1876).
  
   Около 1900 г. я стал страстным поклонником географии и истории и неистовым энтузиастом исследований Антарктики. Экспедиция Борхгревинка, поставившая новый рекорд в покорении Южного Полюса, сильно подстегнула мой интерес. Я написал множество невообразимых рассказов об Антарктиде, а также "научных" трактатов, основанных на реальных фактах. Это занятие наукой внушило мне нечто вроде презрения к искусству и литературе, и мой литературный прогресс несколько замедился. На какое-то время я стал почти безразличен к стихам; прибегая к ним лишь изредка, в сатирах. Но моя проза развивалась несмотря ни на что, так как мое беспорядочное чтение не могло не влиять на нее, направляя ко все большей беглости.

{К Рейнхарту Кляйнеру, 16 ноября 1916 г. (AHT)}

  
  
   [В данном письме Лавкрафт подробнее останавливается на своей детской любви к классической античности и на неожиданном ее воздействии на его религиозные чувства.]
  
   [3] Когда мне было шесть, мое философское развитие получило самый свой эстетически значимый импульс - зарю греко-римской мысли. Как всегда алча знаний о волшебстве, я случайно наткнулся на "Книгу чудес" и "Тэнглвудские рассказы" Готорна и пришел в полный восторг от эллинских мифов в этой тевтонизированной форме. Затем мое внимание привлекла крошечная книжица из личной библиотеки моей старшей тети - история Одиссеи из "Получасовой серии Харпера". Первая же глава поразила меня как удар электрическим током, а к тому времени, как я дошел до конца, я навсегда стал греко-римлянином. Мое багдадское­ имя и симпатии [affiliations] тотчас исчезли [15], ибо волшебство шелков и цветов побекло пред магией благоуханных храмовых рощ, вечерних лугов, населенных фавнами, и голубого, манящего Средиземного моря, что вздымалось таинственно, простираясь от Эллады до тех недоступных и дивных пределов, где живут лестигоны и лотофаги, где Эол держит свои ветра, а Цирцея - своих свиней, и где по пастбищам Фринакии бродят стада лучезарного Гелиоса. При первой же возможности я разжился иллюстрированным изданием "Века мифов" Булфинча и посвятил все свое время чтению текста, восхитительно передававшего подлинный дух эллинизма, и рассматриванию картинок - великолепных очертаний и полутонов образцовых классических статуй и картин на классические темы. В скором времени я был уже отменно близко знаком с основными греческими мифами и стал постоянным посетителем музеев классического искусства Провиденса и Бостона. Я завел коллекцию маленьких гипсовых копий греческих скульптурных шедевров и выучил греческий алфавит и основы латинского языка. Я взял псевдоним "Люций Валерий Мессала" - римский, не греческий, так как в Риме таилось для меня не меньшее очарование. Мой дедушка немного путешествовал по Италии и радовал меня длинными рассказами об ее красотах и памятниках былого величия, которые видел своими глазами. Это эстетическое влечение имело философские последствия, вызвав во мне последний всплеск религиозного чувства. В возрасте семи-восьми лет я был настоящим язычником, столь опьяненным красотой Греции, что обрел полуискреннюю веру в старых богов и духов природы. Я всерьез воздвигал алтари Пану, Аполлону, Диане и Афине и в сумерках высматривал дриад и сатиров в лесах и полях. Как-то раз я твердо уверился, что вижу неких лесных созданий, танцующих под осенними дубами; своего рода "мистический опыт", по-своему столь же истинный, как и субъективные экстатические переживания любого христианина... чья лишенная воображения страстность и мое лишенное страсти воображение в равной степени не имеют ни малейшей цены с интеллектуальной точки зрения. Скажи мне такой христианин, что он ощущает реальность своего Иисуса и Яхве, и я отвечу, что видел козлоногого Пана и сестер гесперийской Фаэтузы.
   15. До того Лавкрафт увлекался всем арабским - этот интерес возник у него в возрасте пяти лет после знакомства со сказками "Тысяча и одной ночи".

{К Эдвину Бэрду, 3 февраля 1924 г. (TLS, JHL)}

  
  
   [В ранние годы Лавкрафт постоянно колебался между литературой и наукой. Ниже рассказывается об его увлечении химией].
  
   [4] Наука химия (я рад, что вы ею интересуетесь) впервые пленила меня в год Господа Нашего 1898-й - довольно своеобразным способом. С ненасытной любознательностью раннего детства я привык проводить часы, изучая картинки в конце "Полного словаря Вебстера" - впитывая великое множество идей. Ознакомясь с античностью, средневековыми нарядами и доспехами, птицами, зверями, рептилиями, рыбами, флагами всех наций, геральдикой и т.д. и т.д., я наткнулся на раздел, посвященный "Философским и научным инструментам", и был буквально загипнотизирован ими. Химическая аппаратура особенно притягивала меня, и я решил (еще ничего не ведая об этой науке!) устроить лабораторию. Ребенком я был "испорченным" - мне стоило лишь попросить, и она стала моею. Мне отдали подвальную комнату неплохого размера, и моя старшая тетушка (она изучила химию в пансионе) снабдила меня кое-каким простым оборудованием и экземпляром "Юного химика" - руководства для начинающих проф. Джона Говарда Эпплтона из Брауна - друга семьи. "Юный химик" был именно тем, что нужно - книгой, посвященной простым и наглядным экспериментам - и вскоре я с головою ушел в его страницы. Лабораторная "работа" - или игра - казалась упоительной, и, невзирая на некоторые неудачи, взрывы и сломанные приборы, я отлично с ней справлялся. Вскоре я обзавелся другими книгами и начал (4 март 1899 г.) выпускать химический журнал под названием The Scientific Gazette, который я вел восемь лет. Вот так, полагаю, я и вступил на путь любительской журналистики! Примерно к 1901 г. я уже недурно знал основы химии и в подробностях - ее неорганическую часть, примерно в эквиваленте курса средней школы, но без анализа. Затем мое переменчивое воображение увлеклось изучением географии, геологии, антропологии и, прежде всего, астрономии, после чего вновь обратилось к античным образчикам, латинизмам и т.д. Лишь в 1906-м химия снова вернулась в мою жизнь. В том году я столкнулся в средней школе с физикой, которая вновь пробудила во мне задремавшие было лабораторные инстинкты и заставила возвратиться к изучению вещества, его строения и свойств. Я увеличил свою химическую библиотеку до целых 20 томов - не считая купленных учебников по физике, - и приобрел кучу новых приборов. Теперь я жил в доме поменьше, с меньшей лабораторией, но и новая комната была достаточно просторной. В 1907-м я взялся за химию в школе, но так как уже знал весь курс загодя, в классной комнате я больше забавлялся, чем чему-то учился. Я покинул среднюю школу с аттестатами по физике и химии и с намерением продолжить изучать эти предметы в колледже; но именно тогда моя нервная система пошла вразнос, и мне пришлось отказаться даже от мыслей о какой-то активности. И все же дома я продолжал заниматься химией, возясь с заочным курсом, который помог мне разобраться с анализом и органической химией, которыми я дотоле пренебрегал. Но в то время мое литературное творчество опять переживало подъем, и я обнаружил, что все больше и больше отвлекаюсь на старомодное бумагомарание. К 1912-му я практически забросил химию, а затем частично демонтировал свою лабораторию, так как матушка нервничала из-за присутствия в доме смертельных отрав, разъедающих кислот и потенциально взрывчатых веществ. Уцелел один материальный памятник моего хобби - объемистый манускрипт под названием "Краткий курс неорганической химии­" Г. Ф. Лавкрафта, 1910 [16]. Есть также физическая памятка - третий палец моей правой руки - который со стороны ладони навеки обезображен рубцом от мощного ожога фосфором, приключившегося в 1907 году. Дело едва не дошло до потери пальца, но мастерство моего дядюшки - врача - спасло его. Он по-прежнему плоховато сгибается и ноет при холодной погоде - и это без сомнения навсегда. Во дни бинтов и лубка я вынужден был набирать свои стихи и статьи на печатной машинке одним только левым указательным пальцем. Я нисколько не сожалею о времени, потраченном на занятия химией, ибо то и дело нахожу применение усвоенной информации. Я не мог бы считать себя вправе строить философские догадки, не будь у меня хотя бы умеренного знания законов и свойств материи и энергии.
   16. Не сохранился.

{К Альфреду Гальпину, 29 августа 1918 г. (ALS, JHL)}

  
  
   [Лавкрафт не только учился, но и самозабвенно предавался обычным забавам беззаботного детства. Следующие выдержки описывают его увлеченность игрой в детектива, музыкой и другими занятиями.]
  
   [5] Насчет "Шерлока Холмса" - я был от него без ума! Я прочел все изданные рассказы о Шерлоке Холмсе и даже организовал детективное агентство, когда мне было тринадцать, дерзко присвоив себе гордый псевдоним Ш.Х. Это Д[етективное] А[гентство] П[ровиденса] - чьим членам было от девяти до четырнадцати лет, было чудеснейшей штукой - сколько убийств и грабежей мы раскрыли! У нас была штаб-квартира в пустующем доме на окраине густозаселенного района, и там мы разыграли - и "раскрыли" - немало ужасных трагедий. Я до сих пор помню, как трудился, украшая пол поддельными "пятнами крови"!!! Но, следуя нашему уговору о предельной искренности, вынужден признаться, что все предприятие по сути своей отличалось скорее драматизмом, чем психологизмом; и что наши "дедукции" были, как правило, вполне тщательно спланированы.

{К Альфреду Гальпину, 27 мая 1918 г. (TLS/ALS, JHL)}

  
  
   [6] Могу заметить, что в юности я тоже был детективом - побывав членом Детективного Агентства Провиденса в возрасте 13 лет! Наш отряд имел очень строгий устав и носил в карманах стандартный рабочий набор из полицейского свистка, лупы, электрического фонарика, наручников, (иногда просто бечевки, но все равно "наручников"!) жестяной бляхи, (моя все еще у меня!!) рулетки, (для следов ног) револьвера, (мой был первоклассным, но инспектор Мунро (12 лет) носил водяной пистолет - а инспектор Апхем (10 лет) обходился пистолетом с пистонами) и экземпляров всех газетных заметок о закоренелых преступниках, находящихся на свободе, - прибавьте газету под названием "Детектив", которая публиковала портреты и описания знаменитых злодеев "в розыске". Заставляло ли это добро наши карманы оттопыриваться и отвисать? Еще как!! А еще у нас были тщательно приготовленные "удостоверения" - сертификаты, подтверждающие наше положение в агентстве. Простые скандалы мы презирали. Нам подходили только грабители банков с убийцами. Тенями ходили мы по пятам за разными типчиками закоренелого вида и прилежно сравнивали их физиономии с "рожами" [mugs] в "Детективе", но так ни разу и не произвели полноценного ареста. Ах, добрые старые деньки!

{К Огюсту Дерлету, 17 февраля 1931 г. (ALS, SHSW)}

  
  
   [7] Ритмические наклонности одарили меня любовью к музыке, и я вечно насвистывал и мурлыкал под нос, пренебрегая приличиями и благовоспитанностью. Я был настолько точен в мелодии и ритме и выказывал такую почти профессиональную точность и вычурность в своих простеньких опытах, что моя просьба о скрипке была удовлетворена, когда мне исполнилось семь, и меня отдали в обучение к лучшему в городе детскому учителю музыки - миссис Вильгельм Наук. За два года я сделал такие успехи, что госпожа Наук была в восторге и заявляла, что я должен избрать музыку своим жизненным поприщем - но нескончаемая утомительность упражнений истощила мою вечно чувствительную психику. Моя "карьера" продолжалась до 1899-го - ее кульминацией стал публичный концерт, где я исполнял сольный номер из Моцарта перед аудиторией приличного размера. Вслед за этим мои амбиции и склонности рухнули как карточный домик (используя избитое сравнение). Я начал питать отвращение к классической музыке, поскольку она означала бесконечный мучительный труд; и положительно возненавидел скрипку! Наш врач, зная мой нрав, посоветовал немедленно прекратить уроки музыки, и его поспешно послушались. Итак, я оказался типичнейшим неудачником. Я лишен таланта к живописи; а в случае музыки мне не хватило дарования и амбиций. Двадцать лет назад я критиковал Верди и Вагнера и замирал, охваченный ребяческим обожанием, услышав Бетховена - ныне же я напеваю и насвистываю песенки вроде тех, что крутит на фонографе ваш родственник (и вы их презираете) - то есть, все, кроме "хохочущих песен черномазых"!, а несколько недель назад с удовольствием посетил современную "классическую" оперу под названием "Катинка"! Если это не отсталость и тупость, то что же еще? Но апогей еще впереди!! Три-четыре года назад я подобрал мою маленькую заброшенную скрипочку, настроил ее, купив новые струны, и решил - развлеку-ка себя ее звуками, пусть даже я самое большее - неотесанный деревенский скрипач. Я ударил смычком по струнам и вдруг! обнаружил, что начисто позабыл, как играть. Казалось, что я ни разу в жизни не касался скрипки!!!

{К Рейнхарту Кляйнеру, 16 ноября 1916 г. (AHT)}

  
  
   [8] Когда в возрасте 11 лет я был членом Военного Оркестра Блэкстоуна, (его юные участники все поголовно были виртуозами так называемого "зобо" - медного рожка с мембраной на одном конце, превращавшей дудение в восхитительную духовую музыку [brass impressiveness]!), моя почти уникальная способность держать ритм была вознаграждена повышением до поста барабанщика. Пришлось нелегко, поскольку я также был звездой соло на зобо; но преграду удалось преодолеть, найдя в магазине игрушек маленький зобо из папье-маше, который я мог держать зубами, не прибегая к помощи рук. Таким образом, мои руки освободились для битья в барабан - пока одна нога была занята механическим билом треугольника, а другая тарелками - или, точнее, проволокой (позаимствованной у другого треугольника), которая обрушивалась на единственную горизонтальную тарелку, порождая как раз нужную какофонию... точь-в-точь как делает единственная тарелка обычного ударника, приделанная к большому барабану. Несомненно, я был разносторонним музыкантов-синхронистом для своего возраста - и своего уровня. Будь джаз-банды уже известны в наших отдаленных краях [aera], меня бы определенно сочли идеальным человеком-оркестром - за умение работать с погремушками, колокольчиками и всем, с чем могут управиться две руки, две ноги и рот. Увы - прошли те дни!

{К Огюсту Дерлету, 13 декабря 1930 г. (ALS, SHSW)}

  
  

первые увлечения

   [Это письмо рисует нам очаровательные картины юного Лавкрафта, увлеченного игрой - в одиночестве и с товарищами.]
  
   [9] Рано возникшие увлечения нереальным и фантастическим (включая мой вечный 18-вековизм [18th centuryism]) обычно дарили мне больше новых наслаждений, чем отбирали. Почти единственным в детстве, что я не любил, были игры и прочая бесцельная активность. Скоординированные развлечения (то есть, с чем-то вроде элементов сюжета) вызывали у меня острейшее наслаждение. Особенное удовольствие дарили мне игрушки - которых у меня было великое множество, так как наши обстоятельства стали действительно стесненными лишь после 1904 г. Моими любимыми игрушками были очень маленькие, что позволяло расставлять из них широкомасштабные сцены. Играл я следующим образом - отводил всю поверхность стола под сцену, которую затем превращал в обширный пейзаж.... иногда помогая себе лотками с землей и глиной. У меня было множество игрушечных деревень с маленькими деревянными и картонными домиками, и, комбинируя их, [я] часто создавал города изрядного размера и сложности. (Выпускают ли сейчас эти игрушечные деревни? Там были даже островерхие [steepled] церкви!) Игрушечные деревья - у меня их было без счета - использовались, чтобы разнообразить пейзаж.... даже лесами (или предполагаемыми опушками лесов). Некоторые кубики шли только на стены и ограды; с помощью кубиков я также воздвигал большие общественные здания. Следует отметить, что, несмотря на склонность к реализму и потому неприятие вопиющей экзотичности некоторых немецких игрушек, в своих композициях я культивировал стоическое безразличие к элементу согласования масштабов. Я не мог добиться, чтобы все мои деревни и здания были соразмерны - некоторые из моих частных домов были откровенно крупнее некоторых церквей и зданий судов и так далее. Это правило было еще более явно применимо к таким деталям как транспортные средства, фигурки людей и т.д. Мне приходилось брать то, что было под рукой, и позволять своему детскому воображению оказать милосердно смягчающее воздействие. Мои люди по размеру и облику в основном были оловянными солдатиками - если честно, слишком большими для зданий, где они якобы обитали, но самыми маленькими, которых я смог раздобыть. Некоторых я принимал, как они есть, но часто заставлял мою мать подправлять костюмы других с помощью ножа и кисточки. Немало пикантности сценам добавляли необычные игрушечные здания вроде ветряных мельниц, замков и т.д. Создавая свои пейзажи, я всегда был последователен - географически и хронологически, насколько позволял мой младенческий запас знаний. Естественно, большинство сцен было из 18-го века; хотя параллельное увлечение железными дорогами и трамваями привело к созданию множества современных пейзажей с запутанными сетями жестяных железных дорог. У меня был роскошный набор автомобильных и железнодорожных аксессуаров - сигналов, туннелей, станций и т.д. - хотя, признаюсь, они были слишком велики по масштабам моих деревенек. Играл я следующим образом - создавал некую сцену, как диктовала фантазия - пробужденная некой историей или картиной, а затем подолгу - иногда недели по две - разыгрывал ее жизнь, на ходу сочиняя события самого мелодраматического характера. Иногда они покрывали лишь краткий период - войну или чуму или просто вдохновенную инсценировку путешествий, торговли и случайных сценок без начала и конца, - но подчас занимали долгие эпохи [aeons], сопровождаясь изменениями ландшафта и зданий. Города рушились и забывались - и вырастали новые города. Леса исчезали и вырубались, и реки (у меня было несколько отличных мостов) меняли свое русло. История, разумеется, страдала в процессе; но характер и объем моих сведений (почерпнутых из рассказов, картин, расспросов старших и дивно наглядной исторической схемы под названием "Синхронологическая диаграмма Адамса" - она все еще со мной) был откровенно незрелым. Иногда я пытался изобразить реальные исторические события и сцены - римские, 18-го века или современные - а иногда все сочинял. Страшные [horror] сюжеты были часты, хотя (как ни странно) я ни разу не пытался создать фантастическую или внеземную сцену. Я был по природе своей чересчур большим реалистом, чтобы меня волновали фантазии в чистом виде. И - я получал от всего этого огромное удовольствие. Где-то через неделю-другую я пресыщался сценой и заменял ее новой, хотя время от времени настолько привязывался ­к ней, что сохранял ее подольше - устраивая свежую сцену на другом столе, из материалов, не вошедших в сцену #1. Это было таким упоительным - быть повелителем зримого мира (пускай миниатюрного) и диктовать ход событий. Так продолжалось, пока мне не исполнилось 11 или 12, несмотря на параллельный рост литературных и научных интересов. У меня также имелся игрушечный театр - ибо в те дни я интересовался драмой (первую постановку я увидел в 6, а первую пьесу Шекспира - в 7). Недовольный ограниченным набором декораций и персонажей, прилагавшихся к нему, я использовал собственных персонажей и сделал дополнительные картонные декорации. Из драматургов моими любимцами были Шеридан и ­Шекспир. Я произносил подлинные реплики из пьесы, ­неуклюже передвигая персонажей в неком грубом подобии театрального действа. Я всегда делал программки -

Театр Друри-лейн

Ноябр. 1779

Труппа представляет Комедию г-на

Шеридана под названием

Критик,

или Репетиция одной трагедии.

   Но я ни в коем случае не был отшельником и не замыкался в четырех стенах. У меня было много товарищей, и я часто присоединялся к ним ради уличных вылазок самого разного свойства - как правило (если я мог все так устроить, ибо ничто иное не было мне настолько по нраву), энергично разыгрывая некий ряд приключений (бандиты, полиция и преступники, Гражданская война и другие сражения, охота на крупную дичь,­ индейцы и солдаты, пожарные и т.д.). У нас также был военный оркестр, где инструментами нам служили те медные рожки с мембранами-дисками, что придают голосу звучание корнета. Иногда мы играли в железную дорогу с тележками-экспрессами [express-carts], велосипедами [здесь двусмысленность: velocipede одновременно означает дрезину - прим.пер.] и специально сделанным трамваем (из упаковочной коробки), который был у меня. Старые добрые деньки. Часто наши игры переносились в открытые поля и леса, так как старый дом стоял на краю застроенных улиц и по соседству со старинным новоанглийским сельским ландшафтом. Эта сельская местность по большей части сгинула - поглощенная мощеными улицами разрастающегося города. Одна чудесная лесистая лощина - чье воздействие на мое детское воображение было колоссальным - теперь полностью засыпана и изглажена. Только один участок - лесистые берега реки Сиконк с отходящим оврага, подобным засыпанному, - остался таким, каким был; он стал заповедным городским парком раньше, чем успел прийти в упадок. Туда я хожу по сю пору почти каждый погожий летний день, взяв с собой очередное чтение и сочинение, чтобы затеряться в безвременье, едином с прошлым. Вокруг все такое же, каким было в 1900-м, и порой я ощущаю себя настолько перенесенным в прошлое, что почти ожидаю, что мое взрослое настоящее окажется дурным сном, от которого я пробудился. Я почти ожидаю, что выйду из леса на старые, неторопливые улицы 1900-го, с грохочущими подводами, с изящными колясками, с маленькими красными и зелеными трамвайчиками (открытыми, с весело хлопающими тентами летом, но закрытыми - с открытыми площадками - зимой), с плюющимися угольными лампами (и уцелевшими газовыми фонарями на столбах) и с тогдашними красными ящиками для мусора (теперь они зеленые). Я всегда иду к дому (к моему родному дому 454 на Энджелл-ст.) одним и тем же путем, и если сумерки густы, иллюзия продолжается. Дом по-прежнему стоит - как приемная доктора - на своей высокой террасе, хотя конюшня исчезла 2 года назад. После того, как переменчивая фортуна похитила наших лошадей и экипажи, эта конюшня стала приютом для моих игр. Я держал свои тележки и игрушечный трамвай и трехколесный велосипед и (после 1900-го) двухколесный в огромной каретной..., где все еще средь паутины стояли, заброшенные, кабриолет [buggy] и коляска [victoria].... и использовал стойла как театральную сцену - с каретной вместо зрительного зала и раздвижной дверью вместо занавеса. Упряжная была моей "конторой"; а опустелое жилье кучера наверху - и громадный сенной чердак - местом сказочных приключений. После десятого дня рождения - 20 авг. 1900 - я стал заядлым велосипедистом, со временем превратясь практически в велокентавра. Велосипеды (я так сильно их изнашивал, что сменил один за другим 3) возили меня по всей сельской округе, позволив мне ежедневно тесно соприкасаться с буколическими пейзажами и деревенской атмосферой Новой Англии, которая всегда мощно действовала на меня. Хилая конституция, ­однако, как правило, ограничивала мои поездки 15-мильным радиусом. Так что, в общем-то, я едва ли назову свое детство несчастным. На самом деле, я был избалован - имея практически все, что хотел. Многие думали, что я окажусь безнадежно эгоцентричным и беспечно расточительным - хотя на самом деле я сумел приспособиться к куда большей экономии и падению уровня жизни, чем мог бы предвидеть самый отъявленный пессимист. Кстати - я не был таким уж образчиком классического вундеркинда, как вы, похоже, решили на основании моей детской любви к "Древнему мореходу". Не забудьте, что иллюстрации Доре (боже, как Доре пленял меня! У нас были и до сих пор есть его рисунки к Данте и Милтону.) превращали издание, что я читал, в настоящую книжку с картинками. Детский разум - удивительно емкая штука, так что параллельно любви к братьям Гримм, Тысяча и одной ночи, По, греческим и римским мифам и поэтам и эссеистам 18-го века у меня был обычный набор совершенно банальных интересов - трамваи, стройки, [Горацио] Алджер, Ник Картер, Гэнти и прочие обычные книги для юношества. После 1904-го у меня в руках побывала длинная череда ружей 22 калибра, и я неплохо стрелял, пока глаза не стали играть дурные шутки с моей меткостью. Отнюдь не аккуратист [prig], я даже дошел до изрядной крутизны, когда впервые смог посещать школу на постоянной основе. Я ­дополнил божбу 18-ого века современной, щедро прибегая к ней всякий раз, когда более скромные речи отдавали мягкотелостью. У меня было достаточно недругов, но не думаю, что даже худший из них посмел бы называть меня слюнтяем [sissy]. На самом деле, я был категорически драчлив - обладая неистовым и неукротимым характером, почти полностью искорененным течением времени и усиливающимся пониманием космической неотвратимости бытия. Малейший афронт - особенно любая тень сомнения в моей правдивости или чести как джентльмена 18-ого века - приводил меня в чудовищную ярость, и я всегда бросался в бой, если слова немедленно не брались обратно. Недостаток физической силы мешал мне преуспевать в этих стычках; хотя я никогда не просил пощады. Я полагал недостойным - даже при поражении - не продолжать вести себя в духе "катись ты к черту", пока победитель не прекращал избиение по собственной инициативе. Не знаю, что я делал бы в схватке с мальчишками из простонародья, которые "грязно дерутся", но мне не пришлось проходить столь радикальной проверки. Иногда я выигрывал схватки - с помощью привычки принимать драматично свирепый вид, пугающий нервных... в духе "ей-Богу, прикончу!" Ах, юность! Теперь я старик, и все мои стычки происходят разве что на бумаге. [...] Что касается цирка - ранняя неприязнь к толпам плюс ультраострая чувствительность к дурным ароматам зверинцев удержали меня от опыта, который, возможно, сильно обогатил бы мое воображение. Обонятельные муки [evils] столь дурно отражались на моем желудке, что (не считая похода в зверинец, необходимого для изучения естественной истории) я всегда избегал любых мест, способных таить дурные запахи. Позднее проблемы с пазухами притупили мое обоняние и избавили от этого отношения. Еще я был сверхчувствителен к звукам - выстрел из пистолета или фейерверк причиняли мне невыносимую боль. Это заставляло меня избегать мест, где много шумели - хотя в то же самое время я пытался обрести большую выносливость через медленное приучение. К 13-14 годам я без особого дискомфорта мог выносить выстрелы из обычного пистолета .32 или .38 калибра, и с той поры мой слух (как и мое обоняние) милосердно притупились. Даже сейчас, тем не менее, мне не нравится канонада, ­и я не тешусь иллюзиями относительно того, что моим ушам пришлось бы выносить, сумей я в 1917-м вступить в Национальную гвардию. Но я заболтался. Суть в том, что у меня действительно было чертовски хорошее детство - вечная погруженность в фантазии легко компенсировала всякие неудобства вроде слабого здоровья. Одним из моих любимых занятий были поиски старинных и и чарующих уличных видов на холме, где я теперь обитаю. (Старый дом находился в миле к востоку от гребня, в викторианском районе) Я буквально таскал свою мать по округе, когда мне было 4 или 5 и еще не позволялось бывать так далеко от дома одному. Я едва ли знал, что ищу, но древние дома с их наддверными оконцами и дверными молоточками и перилами у ступенек и множеством стекол в окошках производили на меня сильное и незабываемое впечатление. Этот мир, чувствовал я, отличен от (викторианского) мира мансардных крыш и огромных стекол, бетонных тротуаров, веранд и широких лужаек, где я был рожден. Это был сказочный, потаенный мир, и он был реальностью за пределами родного квартала. Он, и я это знал, был здесь прежде, чем возник мой родной квартал - и я чувствовал, что он останется здесь и после того, как тот исчезнет. И в то же время он походил на гравюры Хогарта из больших книг, что лежали в гостиной, и на картинки в книжках-раскрасках о Революции, которые мне дарили. Он был знакомым - я всегда его знал - я видел его раньше - он был в чем-то частью меня, как не было никакое другое место..... так что я грезил о нем ночью и посещал его днем всякий раз, когда мог. У меня были (и есть до сих пор) любимые перспективы - глядеть вдоль некой улицы и задаваться вопросом, что лежит за поворотом вдали. Попаду ли я во времена Хогарта и Революции, если последую одним из этих таинственных путей до его неведомого конца - однажды вечером, когда сумерки лиловеют и желтый свет ламп мягко мерцает за крошечными стеклышками древних окон? Дождливыми вечерами, когда старые газовые лампы (ныне исчезнувшие) бросали странные отблески на блестящие булыжники и кирпичи мостовых, я почти видел фигуры из прошлого, бредущие мимо.... плащи, треугольные шляпы, косички, свою теряющие пудру под дождем... и после во сне я видел себя среди этих картин - свидетеля обрывков обыденной жизнь 18-ого века, манящих и недостижимых, что слишком быстро бледнели и исчезали при пробуждении. Однажды мне почудился всадник, скачущий бешенным галопом по булыжной мостовой, пока на него из всех окон глазели хозяйками в белых чепцах и рабы в тюрбанах ... однажды я видел отряд людей Короля в красных мундирах, с мушкетами и бьющими барабанами.... шли ли они соединиться с Ширли или Амхерстом против французов? Боже, храни Короля! ... ... ... Любил я и древние нивы и фермы и каменные изгороди и сады и густые леса и водяные мельницы и церковные шпили деревенской округи.

{К Дж. Вернону Ши, 8 ноября 1933 г. (ALS, JHL)}

  
   [Другое письмо описывает сложную площадку для игр, устроенную Лавкрафтом для себя и своих друзей на соседнем участке.]
  
   [10] Когда я был очень маленьким, моим королевством был участок по соседству с моим родным домом, 454 на Энджелл-ст. Там были деревья, кусты и травы, и там, когда мне было между четырьмя и пятью, кучер построил только для меня грандиозный летний домик - несколько простоватую, но все равно безмерно приятную штуку, с лестницей, ведущей на плоскую крышу, с которой я позднее изучал небеса в свой телескоп. Полом была сама Мать-Земля, ибо, пока сооружение возводилось, у меня возникли на него определенные виды. Я был тогда железнодорожником, владельцем обширного парка тележек, тачек и тому подобного; плюс нескольких автомобилей, изобретательно сделанных из упаковочных коробок. У меня также был шикарный локомотив - бак для кипячения, взгроможденный на крохотную тележку. Посему новое здание должно было стать моим главным вокзалом и одновременно паровозным депо; громадным ангаром, под сенью которого пыхтели б мои поезда, точь-в-точь как большие поезда внешнего мира - под сенями старых вокзалов Провиденса и Бостона - вокзалов, давно снесенных до основания, чтобы уступить место нынешним станциям Юнион, Бэк-Бэй и Сауз! Так что здание стало зваться на домашнем наречье "Локомотивным депо" - и как же я его любил! От ворот нашего двора до Депо для меня проложили и выравняли хорошую колею - или тропинку; продолжением большой железнодорожной сети служили бетонные дорожки во дворе. И здесь, в величайшем блаженстве, протекали дни моей юности. По мере взросления я все больше брал дорогу и ее строения под свое личное управление. ­Я начал сам проводить ремонтные работы, а в возрасте шести лет проложил множество новых веток. Как-то раз я старательно уложил колею с деревянными рельсами и шпалами - упустив ту банальную деталь, что мне нечего по ним водить! Но во всяком случае она хорошо выглядела! Затем пришли перемены - к моему огорчению больше не было кучера, чтобы мне помогать; но позднее я получил компенсацию - лошади и экипажи тоже были распроданы, так что у меня появился великолепный, чудесный, колоссальный и невероятный новый дом для игр - вся большая конюшня с ее огромной каретной, опрятной "конторой" и обширным верхним этажом с колоссальным (почти пугающим) пространством сенного чердака и трехкомнатной квартиркой, где раньше обитали кучер с женой. Все это великолепие было только моим - делай, что пожелаешь! Немало применений я нашел той конюшне. Каретная теперь стала главным вокзалом моей железной дороги, тогда как в других частях находились контора, театр и другие учреждения. Но зову пасторального невозможно было противиться! Несмотря на новое приобретение, мой интерес к пустому участку и Депо не ослабел. Однажды я решил все поменять, и вместо железнодорожной сети мои владения превратились в пасторальную сельскую местность. Я пригласил всех соседских мальчишек объединить свои силы в постройке небольшой деревеньки под защитой высокого дощатого забора, и в надлежащее время она была завершена. Было сделано множество новых дорог и садов, и все защищено от индейцев (живших где-то на север) большим неприступным фортом с массивными земляными укреплениями. Мальчик, который придумал этот форт и надзирал за его возведением, сильно увлекался военным делом и не изменил своему увлечению. Ныне он подполковник армии США, закончил Вест-Пойнт и блестяще служил капитаном и майором в Мировую войну, где был дважды ранен. Новую деревню нарекли "Новым Анвиком" в честь деревни "Анвик" на Аляске, о которой я в свое время узнал из детской книги "Снегоступы и сани" Керка Манро. Как видите, тогда я читал детские книги, а не только классиков, и они мне нравились! Время шло, мои игры становились все солиднее; но я не мог бросить Новый Анвик. Когда разразилась катастрофа и мы переехали в эту жалкую обитель, я построил здесь на свободном участке второй и более претенциозный Новый Анвик. То был мой шедевр, ибо кроме небольшой деревеньки из крашеных хижин, возведенной мной вместе с Честером и Гарольдом Манро, там имелся ландшафтный сад, разбитый моими руками. Я срубил одни деревья и оставил другие, разбил дорожки и сады и посадил в нужных местах кустарник и установил декоративные урны, взятые из старого дома. Дорожки были из гравия, окаймленного камнем, и то там, то сям кусок каменной стены или внушительная горка [cairn], сложенная мной из камней, украшали картину. Меж двух деревьев я устроил простую скамейку, позднее сделав такую же между двумя другими деревьями. Большую лужайку, поросшую травой, я разровнял и превратил в георгианский газон с солнечными часами в центре. Другие участки остались нетронутыми, и я попытался придать им вид рощицы или беседки. Все осушалось сетью канавок, уходящей в сточную яму, вырытую мной. Таков был парадиз моих юных лет, и среди этих картин были написаны многие из моих ранних работ. Лентяй по натуре, я, тем не менее, без устали трудился в своем поместье, ухаживая за растительностью летом и прокапывая аккуратные дорожки снежной зимой. Затем я с ужасом понял, что становлюсь слишком старым для игр. Беспощадное Время вонзило в меня свои когти, и мне стало семнадцать­. Большие мальчики не играют в игрушечных домиках и ненастоящих садах, так что я со скорбью был вынужден отдать свой мирок другому, более юному мальчику, жившему через дом от меня. И с тех пор я не копаюсь в земле и не прокладываю дорожек или дорог. Это занятие навевает слишком много мучительных воспоминаний, ибо скоротечная радость детства никогда не вернется вновь. Взрослая жизнь - это ад.

{В Галломо, 3 сентября 1920 г. (AHT)}

  
  
   [Возможно, важнейшим интеллектуальным событием детства Лавкрафта стало открытием им астрономии. Он сам прекрасно сознавал ее глубочайшее воздействие на развитие его мировоззрения.]
  
   [11] Прежде мои взгляды на мир были явно незрелыми и эмпирическими. Они были восстанием против явной лжи и уродства, без связи с какой-то космической или этической теорией. К вопросам этики я испытывал никакого интереса, так как не сознавал, что существуют такие вопросы. Я принял викторианство, сознавая господствующее вокруг лицемерие, и, за исключением субботничества и вопросов сверхъестественного, безропотно; не ведая о вопросах, которые выходили "за пределы добра и зла". Хотя время от времени я проявлял интерес к реформам, в частности к сухому закону, этическая казуистика казалась мне утомительной; так как я полагал, что поведение есть дело вкуса и воспитания - с достоинством, деликатностью и правдивостью как символами аристократизма­. Своими словами и честью я был неумеренно горд и не позволял запятнать их ни тенью сомнения. Я думал, что этика чересчур очевидна и банальна, чтобы обсуждать ее с научной точки зрения, и рассматривал философию исключительно с позиции ее отношения к истине и красоте. Я был - и остаюсь - язычником до мозга костей. Относительно места человека в Природе и структуры вселенной я пребывал в полном неведении. Свет забрезжил зимой 1902-3, когда астрономия утвердила свое верховенство над моими занятиями.
   Самые острые ощущения собственного бытия - в 1896, когда я открыл для себя эллинский мир, и в 1902, когда я открыл ­бессчетные солнца и миры бесконечного космоса. Иногда мне кажется, что последнее событие было важнее, ибо грандиозность вселенского замысла по-прежнему вызывает во мне ни с чем не сравнимую нервную дрожь. Я сделал астрономию своим главным научным занятием, приобретая всё новые телескопы, доведя коллекцию книг по астрономии до 61 и в изобилии сочиняя экстренные и ежемесячные статьи для местной ежедневной газеты. Я ­упоминал в предыдущем письме, что собирался стать профессором астрономии. К тринадцатому дню рождения я полностью осознал недолговечность и незначительность человека, а к семнадцатому, успев к тому времени написать подробнейшее сочинение на тему, уже сформировал основные черты своих нынешних пессимистических воззрений на мир. Тщетность всего бытия начала поражать и угнетать меня; и мой отклик на прогресс человечества, прежде оптимистический, утратил былой энтузиазм. Всегда неравнодушный к старине, я позволил себе породить своего рода культ одного человека, посвященный ностальгии [suspiration] о былом.

{К Эдвину Бэйрду, 3 февраля 1924 г. (TLS, JHL)}

  
  
   [Вторая попытка Лавкрафта посещать гимназию (1902-3 гг.) привела к следующему забавному инциденту.]
  
   [12] В 1902-м я снова отправился в школу; и, как ни странно, пошел в то же старое здание на Слейтер-ав., которое теперь приютило гимназию [grammar department] вдобавок к младшим классам. Там я опять оказался рядом с другими детьми, но мое отношение к ним изменилось. Я прочитал достаточно идиллических вирш, чтобы понять, что детство - золотой век в жизни человека; что уйдет и никогда не вернется опять; так что я попытался заинтересоваться делами других мальчишек и не без успеха. Я присоединился к "Армии Слейтер-авеню", чьи войны велись в окрестных лесах, и хотя мои драматические предложения не всегда встречали полное понимание, я ухитрялся вполне ладить со своими "однополчанами". Один из этих мальчиков - по имени Мэнтон Митчелл - позднее стал настоящим солдатом; окончил Вест-Пойнт и теперь лейтенант пехоты США. (Он был в мексиканской экспедиции Першинга, но сейчас вернулся домой на побывку). В школе меня считали скверным мальчишкой, ибо я никогда не подчинялся дисциплине. Когда учительница порицала меня за неуважение к правилам, я в ответ указывал ей на непреложную пустоту традиционных условностей в таком сатирическом ключе, что от нее, наверняка, требовалось ангельское терпение; но, тем не менее, она была необыкновенно добра, учитывая мой непокорный нрав. Ее имя - Эбби А. Хэтуэй, и мальчишки за глаза звали "Эбби". Немолодая уже в мое время, сейчас она вышла на пенсию. Она по-прежнему интересуется моей работой, и я мило беседую с ней (куда милее, чем во время оно) при каждой нашей встрече. Я сумел стать одним из первых учеников на Слейтер-авеню, и это, возможно, примиряло ее с моим возмутительным поведением. На занятиях по истории у нас обычно случались громогласные споры, ибо "Эбби" была дочерью ветерана Союза, а мы с парнями Манро были сторонниками конфедератов. Как же мы донимали ее своими "сочинениями" - пылающими любовью и превознесением Юга! [...]
   В день вручения дипломов - в июне 1903 - произошел довольно интересный инцидент. Я питал величайшее презрение к любым церемониям и наотрез отказался произносить традиционную "речь" с помоста. Но после начала торжеств я внезапно решил все-таки выступить. Услышав, какими громкими аплодисментами награждают сочинения, которые я счел посредственными, я решил превзойти однокашников с помощью экспромта. Так что я прекратил обращать внимание на ораторов, но схватил карандаш и блокнот и принялся писать очерк о жизни сэра Уильяма Гершеля, астронома. Заниматься бумагомаранием посреди публичной церемонии было против всех maximi этикета, но я всегда пренебрегал условностями. Закончив, я тихо подкрадался к столу "Эбби" и известил ей повелительным шепотом, что, несмотря на недавний отказ, я все-таки зачитаю некую бумагу в завершение программы. Ее не покоробила моя эксцентричная манера готовить речь, и в должный черед мое имя было объявлено. Я взошел на помост с горделивым презрением ко всему и вся вокруг и обратился к огромному собранию родителей и детей со снисходительностью профессионала. Я прибег к своему лучшему георгианскому стилю, начав речь таким образом:
   "Дамы и господа: я не помышлял сегодня злоупотреблять вашим временем и терпением, но, когда Муза понуждает, человеку не подобает противиться ее зову. Говоря о Музе, я не хочу сказать, что собираюсь мучить вас скверными виршами - отнюдь не таково мое намерение. Сегодня моей Музою станет Клио, в чьей власти история; а темой, весьма мной чтимой, станет жизненный путь того, кто поднялся из самого жалкого состояния ничтожности до высочайших вершин заслуженной славы, - сэра Уильяма Гершеля, который из ганноверского крестьянина стал величайшим астрономом Англии и посему - всего Мира!" Кажется, я использовал практически эти слова. Я долго хранил их на память (из эгоизма), хотя сейчас у меня под рукой нет копии. Если эта версия и неверна, то лишь тем, что в ней маловато длинных слов. Я был форменным Джонсоновским карманным справочником латинизмов. К моему беспокойству такое начало вызвало больше улыбок, а не внимания, взрослой части аудитории; но когда я закончил, раздался взрыв аплодисментов, который вполне компенсировал мои треволнения, и я сошел вниз с помоста с самодовольно-сияющим видом торжествующего Гаррика [знаменитый английский актер XVIII века - прим.пер.]. Добрая старая мисс Хэтуэй все еще пересказывает этот анекдот. Выбор д-ра Гершеля героем спонтанного панегирика - показатель моего последнего увлечения. Чары астрономии сразили меня зимой 1902-03; и, говоря о музах, я должен был упомянуть не только Клио, но и Уранию! Летом 1903-го мать подарила мне 2 Ґ-дюймовый астрономический телескоп, и с тех пор по ночам мой взор был прикован к небесам. Покойный проф. Аптон из Брауна, друг семьи, свободно пускал меня в обсерваторию колледжа, (Обсерваторию Лэдд) и я приезжал туда на велосипеде, когда хотел. Обсерватория Лэдд венчает приметную возвышенность примерно в миле от [моего] дома. Я обычно поднимался на холм по Дойл-авеню, а, когда возвращался, подо мной открывался великолепный вид побережья. Из-за постоянных [астрономических] наблюдений я чувствовал напряжение в вечно вывернутой шее. Это причинило мне немало боли и вызвало непроходящее искривление, доныне заметное, если приглядеться. Мое тело, как всегда, оказалось неадекватно активной деятельности.

{К Рейнарду Кляйнеру, 16 ноября 1916 г. (AHT)}

  
  

утрата родного дома

   [Беззаботное детство внезапно закончилось, когда дед Лавкрафта умер и им с матерью пришлось съехать из дома N454 на Энджелл-стрит. Потеря родного дома привела Лавкрафта - возможно, в первый и последний раз в жизни, - на грань самоубийства. Характерно, что от суицида его спасло интеллектуальное любопытство].
  
   [13] Когда-то я всерьез подумывал о самоубийстве - это было в и после 1904-го, когда мой дедушка умер посреди проблем с бизнесом (он был президентом земельной и ирригационной компании, эксплуатировавшей Снейк-ривер в Айдахо, и полное разрушение плотины, от которой все зависело, привело к ужасающей ситуации), оставив нас всех в общем и целом без денег. Я был (преимущественно из-за своей географической одержимости) неистово привязан к старому дому 454 на Энджелл-ст. (ныне приютившему кабинеты 12 врачей - я по-прежнему при любой возможности прохожу мимо него) с его садом, фонтаном и конюшней, но настала пора уходить... действительно, последние 5 лет мы жили при строжайшей экономии. Мы с матерью переехали в 5-комнатную-с-чердаком квартиру двумя кварталами дальше к востоку (598, Энджелл-ст., где я прожил до 1924-го), и я впервые узнал, что такое переполненный дом без прислуги - под одной крышей с другой семьей. По соседству был свободный участок (хотя даже его позднее застроили - когда я был уже взрослым), который я быстро занял под ландшафтный сад и украсил деревней с домами-коробками [piano-box], но даже это не смягчило моей ностальгии. Казалось, я вдруг утратил свое место в космосе - ибо, действительно, чем был ГФЛ без памятных комнат и коридоров, портьер, скульптур и картин [...], двора и дорожек, вишневых деревьев, фонтана и арки, увитой плющом, конюшни и садиков и всего остального? Разве может старец 14 лет (а им я себя ощущал!) приспособиться к тесной квартирке, новому домашнему обиходу и худшему окружению, когда вокруг не осталось почти ничего знакомого? Продолжать жить казалось чертовски бесполезным занятием. Больше никаких домашних учителей - средняя школа в следующем сентябре, которая, вероятнее всего, окажется адской докукой, ведь в средней школе не будет так же легко и свободно, как было во время кратких забегов [snatches] в соседскую школу на Слейтер-ав. ... ... о, ад! Почему бы совсем не сбросить оковы сознания? Вся жизнь человека и целой планеты - всего лишь космическая секунда, таким образом я немногое потеряю. Проблема была только в способе. Мне не нравился грязный исход, а достойный было трудно сыскать. До действительно хороших ядов было трудно добраться - те, что в моей химической лаборатории (я воссоздал ее в подвале на новом месте), были грубыми и болезненными. Пули были методом неопрятным [spattery] и ненадежным. Повешенье - позорным. Кинжал - грязным, если только не вскрыть запястную вену в миске с теплой водой - но даже у этого были свои недостатки, несмотря на добрый римский прецедент. Падение со скалы было категорически вульгарным ввиду возможного состояния останков. Что ж - больше всего меня привлекала теплая, мелкая, заросшая камышем река Баррингтон ниже по восточному берегу залива. Я взял привычку ездить туда на велосипеде и задумчиво озирать ее. (Тем летом я не слезал с велосипеда - чтобы как можно реже быть дома, ибо это жилище напомнило мне о доме, что я потерял). Как легко, наверное, будет пробраться сквозь камыши, лечь лицом вниз в теплую воду и лежать, пока не придет забытье. Сначала, разумеется, будет мерзкое бульканье и удушье - но скоро все будет позади. Затем долгая, мирная ночь небытия...., в коем я пребывал от мифического начала времен до 20-го августа 1890. Снова и снова смотрел я на реку дремотными, золотыми от солнца летними днями. Мне нравилось думать, что напоследок меня облечет красота солнца и синей реки и зеленого брега и далеких белых шпилей - словно я растворюсь в стихии мистической космической красоты. И все-таки кое-что - особенно научное любопытство и чувство вселенской драмы - удержало меня. Многое в мире ставило меня в тупик, однако я знал, что смогу извлечь ответы из книг, поживи и поучись я подольше. Например, геология. Как все эти древние отложения и пласты кристаллизовались и поднялись гранитными пиками? География - что именно ждет Скотта, Шеклтона и Борхгревинка в великой белой Антарктике или их новые экспедиции... которые я мог бы - если бы захотел - увидеть описанными? И насчет истории - когда я обдумывал уход, который положит конец моим знаниям, я начинал неуютно осознавать, сколь многого я не знаю. Мучительные пробелы зияли повсюду. Когда люди перестали говорить на латыни и начали говорить на итальянском, испанском, французском языке? Что творилось в темном Средневековье в иных частях света кроме Британии и Франции (чью историю я знал)? Как насчет тех обширных пространств за пределами всех знакомых земель - пустынных краев, о которых упоминали сэр Джон Мандевилль и Марко Поло.... Татария, Тибет ...... Как насчет неведомой Африки? Я знал, что многие вещи, которые были тайнами для меня, не были тайнами для других. Меня не угнетало незнание разгадки, пока я рассчитывал узнать ее однажды - но теперь, когда мысль никогда не узнать предстала предо мной, собственное неудовлетворенное любопытство меня уязвлять. И математика. Прилично ли джентльмену умереть, не продемонстрировав сперва на бумаге, почему квадрат гипотенузы прямоугольного треугольника равен сумме квадратов двух других сторон? Так что в итоге я решил отложить свой уход до следующего лета. Сперва я немного удовлетворю любопытство; заполню некоторые пробелы в научном и историческом знании и обрету большее ощущение завершенности прежде, чем сольюсь с бескрайней темнотой. Особенно меня интриговал дразнящий вопрос, как и когда "римляне" с именами вроде Фабий Аниций стали "итальянцами" с именами вроде Фабио Аницио. Что ж - той осенью средняя школа оказалась восторгом и стимулом, а не докукой, а следующей весной я возобновил выпуск "Р.А. Журнала Астрономии", который когда-то забросил. Возможно, мне стоит отложить свой уход до '06 ...... можно утопиться в '06 точно так же, как в '05 или '04! Но неизменно возникали новые вопросы, требующие ответов. Первый год физики оповестил меня о проблемах, связанных с природой наблюдаемых явлений и функционированием вселенной, на которые не было и намека в основах химии и астрономии; неужели образованные люди знают о базовой структуре космоса нечто такое, что делает несостоятельным все мои бережно хранимые представления? И боже! какие сюрпризы таила история! Весь блеск Византийской империи и ее вечная вражда с пышным Исламом, который с ранних лет стал мне близок благодаря "Арабским ночам" и, позднее, занятиям астрономией (см. такие термины и названия как азимут, зенит, Альдебаран, альмукантарат, надир, Денеб и т.д.), внезапно [unheralded] предстал предо мной - и я впервые узнал о погибшей минойской культуре, которую как раз тогда сэр Артур Эванс усердно раскапывал на Крите. Ассирия и Вавилония тоже проступили отчетливее и внушительнее, чем раньше - и я наконец-то услышал о вечном вопросе острова Пасхи. Что за мир! Боже мой, отчего человек, даже в чуждой ему обстановке, вечно занят тем, что узнает что-то новое.... и занят приятно, ибо каждый новый момент удовлетворенного любопытства просто дьявольски стимулирует. Затем тянет перенести настроение на бумагу, чтобы его можно было опять переживать .... Я немного поэкспериментировал с сочинительством и вышел на новый уровень в "Звере в пещере" (несказанно напыщенном и джонсоновском [т.е. высокопарном, в стиле писателя XVIII в. Сэмюэля Джонсона - прим.пер.] - он по-прежнему со мной), написанном в апреле '05. Неужели бедняк - без слуг, большого дома, угодий - обретет больше счастья, оставшись в живых, изучая и сочиняя, чем соскользнув обратно в исконное небытие и молекулярный распад? Возможно ли это? Над этим стоило поразмыслить - конец, в общем-то, мог подождать до '06.... или, лучше, '07-го. Затем у меня был нервный срыв (зимой '05 - '06), и на несколько месяцев пришлось оставить занятия в школе, и упадок сил не не позволял мне даже думать о чем-то. Затем начала выходить "Providence Tribune", и у меня появился неплохой шанс наконец-то прорваться в печать.... ежемесячно поставляя астрономические статей, точно проф. Аптон - для "The Journal and Bulletin" [17]. Нельзя было упустить такой шанс! Самоубийство подождет!
   17. Лавкрафт вел ежемесячную астрономическую колонку в "Providence Tribune" (утренний, вечерний и воскресный выпуски) с августа 1906 по июнь 1908 г.

{К Дж. Вернону Ши, 4 февраля 1934 г. (ALS, JHL)}

  
  
   [В конечном счете Лавкрафт нашел, что в школе весело и интересно; но в следующем анекдоте он выглядит просто нахальным всезнайкой.]
  
   [14] Что касается школьных деньков - мне всегда нравилась школа, хотя в свои редкие появления в средней школе я не слишком-то ладил с дисциплиной. Правда, в старших классах я вообще не вспоминал, что есть такая штука как дисциплина. Учителя - по большей части, мужчины - придерживались той точки зрения, что ученики уже достаточно взрослые, чтобы к ним относились как к взрослым, и в ответ на эту любезность подавляющее большинство - включая меня - платили им той же монетой, ведя себя как взрослые. Естественно, от нас ожидали соблюдения школьного расписания - ему подчинялись и сами учителя, - и столь же естественно ожидали, что мы не будем вопить и скакать по классным комнатам, подобно детям или щенкам. Но мы не считали эту дисциплину тиранической, потому что она была явно разумной. Как же иначе руководить школой? Я не припомню в старших классах ни одного из тех бессмысленных и произвольных мелких ограничений, что раздражали меня в младших классах - и, похоже, бытовали в вашей школе. Не смогу я привести и ни единого примера несообразной суровости или надменного давления авторитетом в редких случаях небольших нарушений правил в порыве буйной веселости. Не все учителя, разумеется, были одинаково любимы; но на моей памяти до крупных трений не доходило. По-настоящему я терпеть не мог только одного учителя - алгебры, который придирался к способам решения задач, пусть даже правильным, если они не совпадали с его собственными. Он мог попытаться "загнобить" [ride] меня (меня он особенно не любил, потому что мои методы были нестандартными), не приструни я его в первый же раз, когда он повел себя хамски; при этом я пошел в открытую - продемонстрировал на доске правильность (что он огульно принялся отрицать) своего способа. После этого мы с джентльменом держались друг с другом с чинной любезностью - хотя вряд ли с сердечной. В другой раз у меня вышла стычка с учителем истории, но она закончилась доброй дружбой. Он спросил меня, какие расы населяют Европу, и я ответил, что белая и монгольская. Последнее его не устроило, и он начал уверять меня, что монголоиды живут только в Азии. Тогда я напомнил ему о лапландцах и об истоках происхождения хотя бы финнов, венгров и турок. Он был полон сомнений, но постепенно проникся; и впоследствии был само дружелюбие. Другая почти стычка случилась осенью 1906-го - с толстой старой учительницей английского. Я сдал сочинение под названием "Может ли человек достигнуть Луны?" [18] И что-то в нем (бог знает, что) заставило ее усомниться в моем авторстве. Она сказала, оно похоже на газетную статью. Но - удача в тот день была на моей стороне, ибо я пришел не с пустыми руками. Отрицал ли я обвинение в плагиате? Вовсе нет! Вместо того я невозмутимо сообщил даме, что­ сочинение действительно дословно воспроизводит статью, что появилась в сельском еженедельнике всего несколько дней назад. Уверен, заявил я, что никто не станет оспаривать их одинаковость! На самом деле, добавил я - и добрая старушка побагровела от замешательства, - я буду рад показать ей печатную версию упомянутой статьи! Затем, сунув руку в карман, я извлек на свет божий скверно отпечатанную вырезку из сельской газеты Род-Айленда (которая принимала почти все, что присылали). Ошибки не было - это была та же статья. И представьте себе чувства милейшей миссис Блэйк, когда она узрела заголовок - МОЖЕТ ЛИ ЧЕЛОВЕК ДОСТИГНУТЬ ЛУНЫ? - Г.Ф. ЛАВКРАФТ. Успевал я неплохо - за вычетом математики, которая пугала и изводила меня. Я сдал ее - но едва-едва. Вернее, главным жупелом была алгебра. Геометрия была не настолько плоха. Но в целом меня постигло горькое разочарование, ибо я тогда собирался избрать своей профессией астрономию, а новейшая астрономия - это, конечно, просто море математики. Так меня постигло первое крупное фиаско - первый раз, когда я вплотную столкнулся с пониманием собственных пределов. Стало ясно, что мне не хватит ума, чтобы быть астрономом - и эту пилюлю я не мог просто так проглотить. Но все-таки к лучшему, когда самомнение заранее получает щелчок. Что до прочих занятий - английский, скорее, меня утомлял, по сути повторяя азы, которые я давным-­давно освоил самостоятельно. Латинский и греческий были моей отрадой - хотя у меня давно шла война с преподавателями первого по поводу произношения. Дед успел преподать мне немало латыни, используя традиционное английское произношение, насаждавшееся в его дни, но в школе-то ожидали, что я буду следовать "римской методе", попытке воспроизвести настоящее произношение римлян. Вместо Цезарь (Seezar) я должен был произносить "Ky'sar". Cicero стал Kikero, Scipio - Skeep'io и так далее. Это действовало мне на нервы .... вообразите произнесение juvenes urbium vicinarum как yoo'-way-nace oor-beoom wee-kee-nah'-room [ю-вэ-нэс ур-биум ви-ки-на-рум]! Брр! Что ж - в данном случае школа победила. Я пришлось изменить своей методе, нетрадиционной, как оказалось. Но хотя бы я утешился тем, что эта странная манера приближает меня к самому Бессмертному Риму! Но конфликт так и не был разрешен - даже сейчас я колеблюсь между методиками с без малого катастрофическими последствиями. С греческим все было тихо и мирно - я не стал забираться дальше первых шести книг Ксенофонта. Древнюю историю я заглатывал алчно; спасибо кое-какому знакомству с предметом и своей неизменной любви к Риму. Ботаника была, можно сказать, нейтральным предметом. Немецкий я искренне не любил. Но в первую очередь (не считая, возможно, латыни и древней истории) я упивался физикой и химией - предметами, которые также изучал дома. У меня была собственная небольшая и вполне прилично оборудованная подвальная лаборатория, но возможность пользоваться большими школьными лабораториями стала редкостным соблазном. В общем и целом, я неплохо проводил время в старших классах и, пожалуй, оглядываясь назад, вспоминаю то время с изрядной симпатией. Увы, время идет. Кое-кто из учителей умер, мой учитель химии и физики - теперь юрист, а наш старый директор - в сумасшедшем доме (там, где сейчас санитаром мой юный друг Бробст). Eheu fugaces! [время летит]. Что ж - теперь я живу всего в двух кварталах от старой школы на Хоуп-ст., и здание выглядит почти что как раньше. В наши дни газеты называют его "дотопной пожарной ловушкой" - хотя я видел, как его строили в 1897-м, задолго до того, как я начал его посещать. Вот признак старости - обветшание зданий, чью постройку ты видел в далекой юности!
   18. Pawtuxet Valley Gleaner, 12 октября 1906 г., стр. 2.

{К Роберту Э. Говарду, 25-29 марта 1933 г. (AHT)}

  

"пустой" период

  
   [Лавкрафт не любил обсуждать пятилетний период, который последовал за нервным срывом, предположительно случившимся с ним после третьего года учебы в старших классах. Нам очень немного известно о жизни и чувствах Лавкрафта в то время; но в этих редких замечаниях ощущается стыд из-за того, что он не смог закончить колледж.]
  
   [15] В 1908-м я как раз готовился поступить в университет Брауна, когда мое здоровье окончательно сдало - и о занятиях в колледже поневоле пришлось забыть. Своего неуниверситетского образования я никогда не переставал стыдиться; но, по крайней мере, я знаю, что не мог поступить иначе. Дома я занимал себя химией, литературой и т.п.; сочиняя одни из страннейших и мрачнейших фантазий, написанных человеком! Я был верным последователем По и усердным изыскателем [delver] в области "гротесков и арабесков", цитируя его собственные слова. В этот период я написал "Алхимика", мой вступительный взнос в ОАЛП, который появится в "The Unite Amateur" за декабрь. [19] Я чурался общества людей, полагая себя слишком большим неудачником, чтобы спокойно общаться с теми, кто знал меня в детстве и по глупости возлагал на меня столь большие надежды. С тех пор и доныне я был практически неизвестен никому, кроме очень немногих старых знакомых. Я - полное разочарование, не достигшее абсолютно ничего за 26 лет своего бессмысленного существования. В 1912-м в "The Evening Bulletin" появился мой первый опубликованный стих. [20] Это сатира из 62 строчек обычным героическим стихом, высмеивающая народное движение итальянцев из трущоб на Федеральном холме за переименование их главной улицы из "Авеню Этвелла" в "Авеню Колумба". Я изобразил Провиденс 2000 г. н.э., где все английские названия заменены иностранными обозначениями. Эта вещица привлекла кое-какое незначительное внимание, как мне сказали, хотя сомневаюсь, что она хоть на сколько-то помогла приглушить ропот итальянцев. Идея была настолько глупой, что, вероятно, скончалась от собственной слабости.
   19. "Алхимик" (1908) был напечатан в "The Unite Amateur" в ноябре 1916 г.
   20. "Провиденс в 2000 г. н.э.", "Providence Evening Bulletin", 4 марта 1912 г., ч. 2, стр. 6.

{К Рейнхарту Кляйнеру, 16 ноября 1916 г. (AHT)}

  
  
   [16] Нет большего несчастья, чем невротический темперамент, и я сам достаточно предрасположен к нему, чтобы всецело сочувствовать всякому, кто страдает от мрачных депрессий. В юности меня подчас настолько утомляло само бремя разума и умственной и физической активности, что мне приходилось на более-менее долгий период забрасывать школу и брать передышку, свободную от всяких забот; и когда мне было 18, я перенес такой нервный срыв, что пришлось отказаться от колледжа. В те дни видеться или разговаривать с кем-то было для меня невыносимо, и я отгораживался от мира, опуская темные шторы и включая искусственный свет. У меня никогда не было бредовых идей насчет скорой смерти или насчет отношения окружавших меня людей, но сверхчувствительные нервы влияли на мои телесные функции до такой степени, что создавалась видимость множества разных физических расстройств.

{К Р.Х. Барлоу, 10 апреля 1934 г. (ALS, JHL)}

  
  
   [17] Как и у вас, у меня не было ни одного настоящего друга кроме друзей по переписке. Все, кого я знал в юности, ныне успешны и деятельны: один - майор в кадровой армии, другой - юрист, третий - епископальный священник, еще один - библиотекарь Исторического Общества Р-А. и т.д. с энным числом "успешных молодых предпринимателей", да будет мне позволено использовать этот "фразеологический штамп". У таких мало или ничего общего с тщедушным отшельником; - их мужская успешность и суетное преуспевание лишь углубляют меланхолию того, чья активная деятельность закончилась в восемнадцать - если он вообще когда-то бывал деятелен и активен. Настоящих друзей теперь нужно было искать среди тех, кто не знал меня во дни больших надежд и неумных амбиций; и потому ожидает от меня не больше, чем я в состоянии дать. В их глазах я не буду казаться столь жалкой развалиной, как в глазах тех, кто, зная меня с детства, полагал очевидным, что я нормально закончу университет, стану профессором и к настоящему времени стану человеком с большой буквы, занявшим законное место в обществе и академическом мире, а не ничтожеством, которому совершенно нечем реально оправдать свое существование. На днях я видел большую статью в "The New York Tribune" - сочинения ее автора я частенько правил в школе на Хоуп-стрит! Какая ужасная ирония! Таковы превратности судьбы! Остается только благодарить Парок [the Fates], что я не озлоблен жалким существованием, на которое обрекло меня нездоровье. Я не питаю ни ненависти, ни зависти к своим старым знакомым - я просто не хочу попадаться им на глаза, уж если мне невозможно хоть в чем-то с ними сравняться. Не похожу я и своего старого приятеля, декана Свифта [т.е. писателя Джонатана Свифта - прим.пер.], озлобленного на все человечество. Я не вижу причины винить в этом общество или кого-то еще; но просто предпочитаю водить дружбу с теми, кто знает меня только в моем худшем виде - то есть, в нынешнем. Я больше не посещаю обсерваторию Лэдд и прочие привлекательные места университета Брауна. Когда-то я надеялся работать там на правах постоянного студента, а однажды, быть может, руководить каким-то из них в качестве преподавателя. Но, узнав их "изнутри", ныне я не желаю бывать там как случайный гость и посторонний невежда-чужак.

{К Рейнхарту Кляйнеру, 4 декабря 1918 г. (AHT)}

  
  
   [Примечателен способ, которым Лавкрафт избавился от своего анахоретства - он увлекся чтением тогдашних популярных журналов, а затем начал посылать письма в их редакции; эти письма, иногда в стихах, были замечены "вербовщиком" Объединенной ассоциации любительской прессы, и таким образом Лавкрафт познакомился с миром любительской журналистики.]
  
   [18] В 1913-м у меня развилась достойная порицания привычка хвататься за дешевые журнальчики вроде "The Argosy" в попытке отвлечься от тоскливой действительности. Один из тамошних авторов настолько вывел меня из себя, что я послал редактору письмо в изысканном стиле королевы Анны, высмеяв негодного романиста. Это письмо, напечатанное в сентябрьском номере, породило настоящую бурю негодования со стороны обычных читателей журнала. Редакционный отдел забросали бессчетными письмами, в которых меня всячески поносили. Среди этих враждебных нападок была одна вещица, написанная тетраметром неким Джоном Расселом из Тампы, Фл., в которой было столько природного остроумия, что я решил ответить. Так что я послал в "The Argosy" 44 строчки сатиры в духе "Дунсиады" Поупа. Ее в свой черед напечатали в январе 1914-го, вызвав грандиозную сенсацию (враждебного свойства) среди читателей "Argosy". В следующем месяце вся колонка редакции целиком состояла из писем против Лавкрафта! А затем я сочинил новую сатиру, отхлестав всех своих гонителей язвительным пентаметром. Она тоже была напечатана, взъярив бурю гнева. Реплики Рассела были довольно меткими и заслуживали ответа. Наконец, я написал Расселу лично, и мы, наконец, закончили дело миром - и как раз вовремя, ибо T.Н. Меткалф, редактор "The Argosy", уже тонко намекал, что что с войною поэтов пора бы кончать, поскольку читатели жалуются на переизбыток наших стихов в их любимом журнале. Они побоялись, что мы нагло займем все свободное место! Так что мы с Расселом официально закончили с этой историей общим стихотворением - моя часть была героическим стихом, его - анапестом. Это прощание с "The Argosy" случилось в октябре 1914-м, и с той поры мой взор ни разу не падал на этот достойный орган массовой литературы.

{К Рейнхарту Кляйнеру, 16 ноября 1916 г. (AHT)}

  
  
  
   Примечание: Перевод не преследует никаких коммерческих целей и делается непрофессионалом исключительно ради собственного удовольствия. Примечания в квадратных скобках - мои, помеченные цифрами - сделаны составителями.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
Оценка: 9.77*6  Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
М.Князев "Полный набор.Свой замок" М.Гинзбург "Черный ангел" Д.Манасыпов "За нами-Россия!" В.Горъ "Законник" М.Михайлов, В.Поляков "Лич" Е.Казакова "Избранная по контракту" Ю.Архарова "Дорога в ночь" Д.Удовиченко "Зеркала судьбы.Скитальцы" М.Белозеров "Золотой шар" А.Шакилов "Остроги.Атака зомби" Ю.Славачевская, М.Рыбицкая "Замуж за Черного Властелина..." Д.Даль "Волчий отряд" Н.Ракитина "Ведьма" Е.Малиновская "Частная магическая практика.Заговор" М.Михеев "Дилетант галактических войн" В.Дуров "Рейнджер" Ю.Васильева "Управлять дворцом не просто" В.Башун "Его высочество,господин Целитель" А.Христова "Мертвое солнце" С.Давыдов "Шаман" А.Архипов "Ветлужцы" А.Глушановский "Надежда пустошей" А.Марченко "Хранитель Ключа" Е.Звездная "Хелл.Приключения наемницы" О.Бубела "Дракон" А.Колентьев "Партизаны третьей мировой" О.Шалюкова "Ночная таксистка" О.Демченко "Паутина удачи" В.Вегашин "Иной смысл" А.Левицкий "Нашествие.Москва-2016" А.Кленов "Зуб дракона" Г.Ли "Эндана" И.Эльтеррус, Е.Белецкая "День Черных Звезд" Л.Кондратьев, В.Мясоедов "Торговец" А.Ивакин "Прорвать блокаду!Адские высоты" Н.Кузьмина "Наследница драконов" Ю.Фирсанова "Родиться надо богиней" Ю.Иванович "Битва за Оилтон"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"