Фецит Анатолий: другие произведения.

Главный экзамен

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Создай свою аудиокнигу за 3 000 р и заработай на ней
📕 Книги и стихи Surgebook на Android
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Жизнь обычного человека, от детских лет с их забавными курьёзами, до взрослых испытаний.


  
   Часть 1.
   Красно-рыжие кони на зелёном лугу - самое первое, что надолго врезалось в мою память. Я увидел их в окне вагона, когда наша семья переезжала на поезде из Иркутска в новый, строящийся город Ангарск.
   Шло лето 1953 года, мне было около двух лет. Мой отец прошёл войну, после неё закончил Иркутский горно-металлургический институт и был направлен на Ангарский нефтехимический комбинат работать инженером. Мать, недавняя выпускница Иркутского государственного университета, ехала вместе с ним. Ехать было недалеко, километров пятьдесят. Всю дорогу я сидел на руках у матери возле окна, а бабушка - тёща отца, которая тоже переезжала с нами, старалась развлечь меня, объясняя всё интересное и непонятное, встречавшееся по пути.
   В Ангарске нас встретил дедушка Карл (муж бабушки), который уже более года работал бухгалтером на комбинате. Ему была предоставлена отдельная трёхкомнатная квартира в новом доме, где по приезде мы и поселились всей семьёй.
   И вот я сижу на коричневом деревянном полу, в большой пустой комнате со свежевыбеленными стенами. Вокруг валяются цветные кубики, которые мне уже надоели. Неожиданно появляется мама, у неё в руках маленькая необычная ярко-зелёная машинка. Мама ласково смотрит на меня большими карими глазами, и, улыбаясь, говорит:
   - Толик, если ты соберёшь все кубики в коробку, то я дам тебе эту новую игрушку!
   Но я сразу тянусь к машинке - она такая интересная! Однако мама отстраняет меня. В этот момент приходит бабушка, и начинает уговаривать маму сразу отдать "ребёнку" игрушку, так как "он ещё очень маленький". Мама нехотя уступает. Этот эпизод надолго запоминается мне тем, что быстро удалось получить желаемое, потому что я "ещё маленький".
   Время шло, я потихоньку подрастал. Утром взрослые, кроме бабушки Кати, уходили на работу, и квартира надолго погружалась в тишину. После завтрака с надоевшей манной кашей, пока бабушка возилась на кухне, я отправлялся обследовать закоулки нашего обширного жилища. В последнее время у нас появилась новая мебель: высокий шкаф с большим зеркалом, скрипучий диван из чёрной кожи, буфет со стеклянными дверцами и множество стульев.
   Иногда под кроватью или за диваном неожиданно обнаруживается что-нибудь интересное. Когда я нахожу непонятную вещь, то сразу приношу её бабушке и прошу разъяснений. Она то хвалит меня:
   - Вот молодец, что нашёл мой потерявшийся напёрсток!
   То - ругает:
   - Ну зачем ты вытащил грязную, пыльную скрипку из-за шкафа, отнеси её назад!
   Потом я сижу на кухне возле бабушки и расспрашиваю про скрипку. Вытирая посуду, она рассказывает, что на скрипке когда-то очень хорошо играл дедушка Карл.
   - А почему он не играет сейчас? - интересуюсь я.
   - Это было так давно, когда оба мы были ещё совсем молодыми... - говорит бабушка с грустной улыбкой.
   - А разве ты была молодой? - удивляюсь я.
   - Конечно же, была! - отвечает она, смеясь.
   У неё, как и у мамы, большие, добрые карие глаза, но морщинистое, подвижное лицо с небольшим светлым пушком над верхней губой, прямой крупный нос, густые брови и неравномерно поседевшие волосы, собранные в узел на затылке. Глядя на неё, мне очень трудно поверить, что она когда-то могла быть другой...
   День тянется долго. Постепенно из бабушкиных рассказов я узнаю, что наш дедушка не русский, а эстонец - поэтому он говорит не так, как все, а с "акцентом". Что сама она в молодости жила в большом городе Петербурге и познакомилась с дедушкой в какой-то Финляндии, где очень красиво. А потом была страшная Гражданская война, и они вдвоём пережили много разных бед.
   Рассказы бабушки всегда заканчивались одним и тем же выводом: для того, чтобы вырасти большим и сильным, мне нужно очень хорошо и много кушать, ничего не оставляя на тарелке. Это требование повергало меня в отчаяние, так как бабушкина щедрость не знала меры, и мне в тарелку накладывалась порция, наверное, достойная здоровенного грузчика.
   Вечером первой приходит с работы мама. Она целует меня, от неё по-особому, приятно пахнет, я получаю в подарок коробку цветных карандашей, но не знаю, что с ними делать.
   Позже появляется отец, после ужина он садится за круглый стол в большой комнате, аккуратно затачивает все карандаши перочинным ножиком, потом берёт лист чистой бумаги, и, усаживая меня рядом с собой, спрашивает:
   - Ну, что будем рисовать?
   - Коня! - прошу я.
   И он начинает рисовать - очень странно видеть, как из многочисленных, тонких, будто паутинка, линий постепенно проступает законченный чёткий рисунок. Это завораживает меня - я тоже беру карандаш и пытаюсь повторить рисунок отца, но почему-то ничего не получается, кроме бестолковых каракулей. Я готов зареветь, но отец утешает:
   - Вот подрастёшь - научишься!
   "Так значит, всё время быть маленьким тоже не совсем хорошо?" - думается мне.
   Позже всех появляется дедушка. Иногда они с отцом садятся играть в шахматы. Это очень странная игра: на специальной клетчатой доске расставляется много разных интересных деревянных фигурок. Тут бы и начать играть - например, сбивать эти фигурки щелчками, но они молча сидят друг против друга, однообразно приговаривая:
   - Вы так? А мы вот так! - и едва передвигают фигурки по доске.
   Глядя на них, невольно думается, что, наверное, это всё-таки очень скучно - быть взрослым, и возникает опасение: неужели я тоже стану таким, когда вырасту?
   Как-то вдруг настала зима, окна расцвели сказочными ледяными узорами. Гулять меня не пускают из-за сильных морозов; от скуки, когда никто не видит, я скребу заиндевевшие окна ногтями и ем соскобленный снег - у него странный вкус талой свежести. Процарапав маленькое оконце в инее и расширив его дыханием, стараюсь что-нибудь разглядеть на улице, но вижу лишь занесённый снежным сугробом угол двора. Весь остальной огромный и непонятный мир, где предстоит жить, теряется в белой снежной пелене.
   Неожиданно я заметил, что куда-то исчезла мама, а когда стал допытываться у бабушки - где она, то бабушка почему-то спросила:
   - Ты хотел бы брата или сестричку?
   Это меня озадачило, и я поинтересовался:
   - А где их берут?
   На что бабушка с улыбкой ответила:
   - В магазине покупают!
   - А что - меня тоже в магазине купили?
   - Нет, тебя в капусте нашли!
   - В какой?!
   - Вот вырастешь - потом всё узнаешь! - закончила она разговор всегдашней отговоркой.
   Вскоре, обычным серым зимним утром, папа неожиданно предложил мне прокатиться на машине. Я, конечно, сразу согласился, после чего меня быстро одели и укутали - так, что стало трудно двигался. Когда мы с отцом вышли на морозный воздух, у крыльца стояла легковая машина шоколадно-коричневого цвета. Папа сообщил мне, что машина называется "Победой". К моему удовольствию, меня посадили на переднее сидение рядом с шофёром. Мотор заурчал, и мы поехали. Из-за маленького роста я мало что видел в окна, зато с большим интересом наблюдал за действиями шофёра. Когда мы остановились возле какого-то длинного дома, шофёр с отцом вышли на улицу, хлопнув дверцами, а мне сказали сидеть и ждать в машине. Через некоторое время дверцы автомобиля снова открылись, и я, к своему удивлению, увидел маму и отца, который держал в руках два больших белых свёртка. Мама обняла меня и памятно сказала:
   - Ну вот, Толик, теперь ты будешь не один - у тебя будут братик и сестричка!
   Я с интересом посмотрел на ничем не примечательное двухэтажное здание унылого серо-жёлтого цвета, откуда вынесли свертки, и с сомнением подумал: "Неужели это и есть тот самый магазин, где покупают детей"? Ни надписей, ни стеклянных витрин, как на "Детском мире", да и спешащих покупателей не было заметно.
   Когда мы приехали домой, бабушка, охая и причитая, осторожно развернула оба белых свёртка на своей широкой кровати. В них оказались два совсем маленьких красноватых человечка. Они непрерывно двигали игрушечными ручками и ножками. Около них началась суматошная суета - взрослые говорили все сразу, и нельзя было понять: рады они, или, наоборот, пришли в полное отчаяние. После того как я попытался потрогать одного из человечков, бабушка увела меня в соседнюю комнату, где сказала, что сестричку решили назвать Викторией в честь маминой старшей сестры, а брата - Константином, в честь дедушки, полное имя которого было Карл-Константин. Так начало 1955 года ознаменовалось прибавлением в нашей семье.
   С появлением малышей наша жизнь сильно изменилась. Двойняшкам была отведена отдельная комната, где они обычно спали, и окна там были занавешены плотными шторами. Когда же один из младенцев начинал плакать, вскоре вступал и второй, тогда мама с бабушкой начинали бегать из "детской комнаты" на кухню и назад с молочными бутылочками в руках, говоря, чтобы я "не вертелся у них под ногами". Кухня всё время была увешана мокрыми пелёнками, а в ванной постоянно что-то стиралось.
   Зато я стал больше предоставлен сам себе. Чтобы развлечься, иногда доставал книги из старого застеклённого шкафа, потом ставил их друг на друга, сооружал "дома" и "пирамиды". В попадавшихся старых журналах разглядывал необычные картинки. Когда надоедало и это, прятался в новом гардеробе, ожидая, когда меня хватятся и станут искать. Ждать приходилось долго, и я начинал представлять себе, что из этого шкафа по тайному ходу я попадаю в необычную страну, где растут дивные растения с разными конфетами вместо плодов, которые я рву полными пригоршнями.
   Когда на окнах растаяли снежные узоры, стал виден наш двор. Его окружали несколько белых двухэтажных домов с высокими, серыми черепичными крышами. В глубине, у высокого дощатого забора, стояли два железных коричневых гаража, мусорный бак и деревянный угольный сарай. Посредине кое-где росли высоченные сосны, оставшиеся от "дикой" тайги. Иногда во дворе можно было видеть играющих ребят. Мне тоже хотелось выйти погулять, но одного меня ещё не выпускали.
   Мама снова стала уходить на работу. Однажды вечером она принесла маленького серого котёнка, объяснив, что это подарок студентов строительного техникума, где ей предложили место преподавателя физики. Бабушка, умилившись, налила в блюдце молока, и подставила котёнку, который тут же всё быстро вылакал. Это пушистое, маленькое существо всем понравилось, поэтому было решено оставить его жить у нас.
   Весной дедушка пошёл на пенсию. Он стал помогать бабушке по хозяйству: ходил в магазин, на базар, иногда брал с собой и меня. В свободное время дед обычно сидел за круглым столом в большой комнате, читал газеты и курил папиросы. Над его головой слоился едкий голубоватый дым, поэтому комнату часто проветривали. Быстро подросший котёнок, которого назвали Тёмкой, смирно сидел у ног деда, обвернувшись хвостом. Громко тикали большие часы на столе, отсчитывая томительные часы скуки.
   Однажды, когда дедушка куда-то вышел, я заглянул в одну из оставленных им газет. Вся она была густо усыпана маленькими чёрными буковками, но внизу страницы был небольшой интересный рисунок: какие-то маленькие зубастые человечки с кривыми ногами и руками пытались залезть на высокую стену со звездой, а их оттуда сбрасывал великан с могучей шеей и мускулистыми руками. Меня очень заинтересовали маленькие человечки - интересно, где они водятся, быть может, за печкой на кухне, как тараканы? Как только бабушка вышла из кухни, мной была предпринята проверка этого предположения. Но, основательно вымазавшись в саже и паутине, никаких человечков за печью мне обнаружить не удалось.
   По утрам я часто наблюдал, как дедушка бреется: намыливает себе щёки кисточкой, образующей обильную белую пену, а потом снимает её "станком" с лезвием. Окончив бритьё, он обычно подравнивал свои седые усы маленькими блестящими ножничками. Как-то, разглядывая Тёмку, который превратился уже в настоящего, большого кота, я заметил, что у него очень отросли усы, причём они были примерно такого же светло-серого цвета, что и у дедушки. Недолго думая, я решил сделать "доброе дело" - побрить и постричь его "для порядка". Достав из тумбочки дедушкины принадлежности, подманил бедолагу и стал намыливать ему мордочку сухой кистью, на что он только недовольно фыркал и отряхивался, но когда я отхватил ему половину усов с одной стороны блестящими ножничками - он дико взвизгнул, вырвался и убежал на кухню. Я кинулся за ним, там меня увидела бабушка и спросила в чём дело, а, выслушав объяснение, сказала:
   - Беда с тобой, на минуту тебя нельзя оставить, ну кто же это стрижёт котам усы!
   - Но ведь дедушка же стрижёт! - настаивал я.
   - Ну да - мужчины стригут, а коты нет!
   - А почему у тебя нет усов?
   - У женщин усов не бывает.
   - А почему не бывает? - допытывался я.
   - Много будешь знать - скоро состаришься! Иди, положи дедушкины вещи на место и не трогай больше кота!
   Всю квартиру я уже довольно подробно обследовал, но была в большой комнате ещё одна очень занимавшая меня вещь. Высоко на стене, над кроватью бабушки, висела большая чёрная тарелка, которую папа называл "репродуктором". Как правило, целый день оттуда слышалась негромкая музыка или какие-то разговоры взрослыми голосами, а один раз даже звонкий детский голос читал стихи. Было страшно любопытно: откуда же там берутся разные голоса, где прячутся все те, кто в нём разговаривает и поёт? А что, если это те самые маленькие чёрные человечки из дедушкиной газеты - ведь они лезли на стену, а репродуктор как раз и висел на стене, правда, на ней не было звезды, зато висел большой бордовый ковёр! Дождавшись момента, когда в комнате никого не было, я поставил один из стульев на красиво застеленную бабушкину кровать, и, с трудом балансируя, вскарабкался на него. Но, к сожалению, мне немного не хватало роста, чтобы дотянуться до близкой желанной цели. А репродуктор между тем о чём-то взахлёб убедительно рассказывал. Мне уже стало представляться, что где-то в нём может быть спрятан маленький ротик с язычком и зубами, который может укусить, как кошка, если я осмелюсь его схватить руками. Будь что будет, решил я, и, подпрыгнув, крепко схватил обеими руками большую чёрную тарелку. В следующий миг, не выпуская её из рук, почувствовал, как плюхнулся на кровать, та спружинила, чем спасла меня от ушиба. Зато стул тотчас завалился и грохнулся об пол. На шум прибежали бабушка и дедушка. Бабушка отобрала мою добычу с криком: "Что ты наделал!", а дедушка только покачал головой и повёл меня на кухню смазывать царапины на руках йодом.
   Вечером, когда пришли родители, мама тоже поругала меня, но не сильно, а вот отец неожиданно сказал, что этот "допотопный" репродуктор, по которому ещё войну объявляли, давно пора выкинуть, и купить вместо него новый, современный радиоприёмник. Это мне придало смелости, и я попросил не выкидывать раритет, а отдать его мне. Женщины воспротивились, заявляя, что он весь в пыли и грязи, но папа всё-таки разрешил мне его взять, предварительно вытерев с него пыль. С нетерпением я схватил так непросто доставшуюся мне "добычу" и быстро разорвал плотную чёрную бумагу вокруг центра воронки. Однако вместо маленького рта или каких-либо человечков обнаружил лишь тускло блестящие завитки тонких медных проводов, да ещё какую-то круглую железку. Я почувствовал себя обманутым, но и одновременно очень удивлённым - как это может быть, чтобы проводки да железки могли разговаривать и даже петь разными голосами? Однако спрашивать у взрослых не хотелось. Всё равно скажут: ты ещё маленький, вот когда вырастешь, тогда узнаешь!
   Вскоре у нас появился новый большой радиоприёмник, похожий на ящик. Его поставили на отдельном столике, покрытом белой кружевной скатертью. По вечерам папа включал это чудо техники, и, вращая ручку настройки, слушал разные радиостанции вперемешку с шипением и треском помех. Как-то раз он подозвал меня, объяснив, что сейчас будут передавать интересную радиопостановку: "Три мушкетёра". Я сел рядом с приёмником и стал внимательно слушать. Сначала заиграла грустная музыка, потом торжественный мужской голос произнёс:
   - Анна Австрийская скучала.
   Это показалось мне вполне понятным - я и сам нередко скучал.
   Потом другой, женский голос сказал несколько в нос:
   - Пожалуйте сюда, сударь, королева ждёт вас!
   Дальше пошли сплошные непонятные разговоры с упоминанием каких-то подвесок, и мне стало совсем неинтересно. Отец заметил это и сказал:
   - Что, не интересно? Ну, это потому, что ты ещё маленький, вот вырастешь...
   - Пап, а кем лучше быть большим, или маленьким?
   - Конечно маленьким! - ответил он не задумываясь, и это меня очень обрадовало.
   Из "детской комнаты" всё чаще стали выносить на руках малышей, они смотрели на всё огромными блестящими глазами, покачивая большими круглыми головами, бабушка называла их "двойняшками" и говорила, что они "пошли в мать", так как были тёмноволосыми и кареглазыми, а я весь в "отцовскую породу" - светловолосый и голубоглазый. Когда же мама заметила ей, что и у отца волосы тёмные, бабушка предположила, что волосы мне, наверное "достались в наследство" от деда - светловолосого эстонца.
   Задули весенние ветры, заголубело небо, просохла грязь во дворе, появилась первая яркая зелень под окнами, и мама с бабушкой решили первый раз выпустить меня самостоятельно погулять во двор. Разрешили взять с собой новую, ярко-красную "пожарную" машинку, строго наказав, чтобы я играл в песочнице напротив кухонного окна.
   Когда я вышел из прохладного подъезда на нагретое ярким солнцем крыльцо и огляделся, двор показался мне огромным и совсем безлюдным. Но на пути к песочнице передо мной неожиданно вырос коренастый белобрысый мальчишка. Шмыгнув носом, он сиплым голосом потребовал:
   - Дай поиграть машинкой!
   И, не дожидаясь моего ответа, цепко ухватил её исцарапанной рукой. Я, сопротивляясь, потянул игрушку к себе и тотчас получил ослепительный удар в нос. Не помню, как я оказался дома, лежащим на кровати, возле которой, причитая, суетилась бабушка с мокрым платком в красных пятнах. Прикладывая платок к моему разбитому носу, она сказала, что знает напавшего на меня - это Женька, младший сын из "неблагополучной семьи", его мать торгует газировкой у гастронома, отец же неизвестно где, а двое мальчишек целыми днями болтаются на улице, и если они ещё раз полезут ко мне, она "надерёт им уши". Таким образом я узнал, что двор - место не только интересное, но и небезопасное.
   Вскоре после этого родители сообщили мне, что скоро будет день моего рождения - что мне исполнится целых четыре года и поэтому они решили пригласить соседских ребят, моих сверстников, на это торжество.
   Когда наступило яркое, солнечное утро этого долгожданного дня, меня долго умывали и расчёсывали, а потом наконец ввели в большую комнату, где вокруг праздничного стола уже стали собираться гости. Это были мальчики и девочки примерно моего возраста, некоторых я уже знал, а некоторых видел впервые. Высокая, худощавая, быстроглазая Вера из соседнего подъезда, которая была значительно старше других ребят, подошла, и, улыбаясь, скороговоркой поздравила меня от всех собравшихся, вручив маленькую раскладную книжку с картинками. Не дав толком рассмотреть подарок, меня усадили за стол, посредине которого заманчиво красовался большой круглый торт с разноцветными розочками. Вера ловко разрезала его так, что всем досталось поровну. Мама принесла и открыла несколько бутылок с газировкой, которая весело вскипала шипящей пеной, когда её разливали в стаканы. Пиршество началось: мне достался большой кусок торта с кремовой розочкой, которую я съел первым делом и запил полным стаканом "ударившей" в нос газировки, после чего сразу стало тяжело в животе. Захотелось тут же уйти из-за стола и прилечь на кровать, но мне не дали. Вера предложила какую-то игру "в слова", правила которой были не очень понятны, гости стали спорить наперебой друг с другом, а бойкий рыжеволосый Сергей, наш сосед со второго этажа, предложил лучше играть в "жмурки" и назвал Веру "дурой", за то что она отказалась и щёлкнула его по лбу. Обстановка накалялась, чувство праздника исчезло, и мне хотелось одного - чтобы всё это побыстрее закончилось. Наконец гости стали расходиться, я вздохнул с облегчением и даже не очень огорчился, когда обнаружил, что подаренная мне раскладная книжка бесследно исчезла вместе с гостями. Осталось досадное осознание того, что даже праздники, оказывается, приносят не только радости и удовольствия.
   Летом для малышей была куплена специальная двойная коляска. Бабушка, а по выходным дням и родители, захватив меня с собой, вывозили двойняшек на прогулку. Иногда мне доверяли везти коляску, чем я очень гордился, представляя себя водителем машины. На самостоятельные прогулки я выходил очень редко и с опаской. К осени брат с сестрой уже ползали по полу комнаты в ползунках. С ними уже можно было немного играть.
   Когда пришла зима и снова потянулись скучные длинные дни, вдруг к нам пришёл какой-то незнакомый мужчина, которого отец называл "фотографом". Бабушка с мамой принесли малышей из их комнаты и сказали, что этот дядя будет всех нас сейчас "снимать" по очереди. Меня усадили на диван и велели сидеть смирно. У дяди в руках появился странный чёрный предмет с круглым блестящим стеклом посредине. Меня посадили на стул и сказали:
   - Смотри сюда, мальчик, и не двигайся, сейчас вылетит "птичка"!
   Я, крайне заинтересованный этим обещанием, уставился на отливающее синевой стекло, в котором очень чётко отражалось искривлённое окно комнаты. Вдруг что-то слабо щёлкнуло и мне сказали, что я могу идти.
   - А птичка? Она же не вылетела!- разочаровано спросил я.
   - Другой раз вылетит! - уверенно пообещал дядя.
   С любопытством наблюдал я, как он продолжал "снимать" брата и сестру вместе с бабушкой, с родителями, а потом без них. Из разговора старших я усвоил, что странный предмет в руках этого дяди-фотографа называется фотоаппаратом.
   Фотограф постоянно поворачивал фотоаппарат так и этак, что-то крутил и нажимал, что-то щёлкало, но "птичка" никак не вылетала. Из этого я сделал вывод, что ничего не получилось, тем более, что фотограф вскоре ушёл, так же быстро, как и пришёл. После ухода этого странного человека я ещё некоторое время соображал: каким образом ему удалось поймать и посадить птичку в фотоаппарат и почему она всё-таки не вылетела?
   В один из долгих зимних вечеров отец, придя с работы, принёс с собой небольшое, но самое настоящее дерево. Он объяснил, что скоро Новый год, который мы будем встречать с ёлкой! Дома сразу запахло хвоей и смолой. Этот новый запах обещал что-то чудесное, радостное... На другой день папа установил ёлку в деревянную крестовину, и мы стали наряжать деревце. Откуда-то взялся ящик с блестящими, разноцветными игрушками, которые я, желая помочь, стал подавать маме и бабушке, правда при этом кое-что случайно разбилось, но меня не сильно ругали. Когда вся ёлка была увешана цветными зеркальными шарами, стеклянными шишками и "фонариками", папа опутал её снизу доверху проводами с маленькими разноцветными лампочками, но зажечь их пообещал завтра, когда наступит Новый год.
   На следующее утро, после завтрака, бабушка сообщила мне, что уже наступил Новый год, и ночью, когда я спал, к нам приходил Дед Мороз с подарками. Будто он спрашивал, как я себя веду, слушаюсь ли старших, и, узнав, что я "очень хороший, послушный мальчик", оставил мне под ёлкой подарок. Услышав эту новость, я тут же со всех ног побежал в большую комнату и увидел, что ёлка волшебно сияет разноцветными огоньками, которые многократно отражаются в блестящих игрушках, отбрасывают на потолок и стены радужные зайчики. Но самое невероятное было то, что под ёлкой действительно лежал белый матерчатый мешочек! Он был похож на те, в которых бабушка хранила сахар в буфете, однако в нём, к моей радости, оказались самые настоящие конфеты, причём их было много и они были разные, а ещё там были оранжевые, ароматные мандарины и даже большая шоколадка! Боясь ошибиться, я неуверенно спросил у собравшихся возле ёлки взрослых:
   - И это всё мне?
   - Ну конечно, тебе! - сказала мама. - Мы поздравляем тебя с Новым 1956 годом! Только не ешь всё сразу!
   Столько сладкого сразу я ещё никогда не получал, поэтому немного растерялся: с чего начинать? Недолго думая, решил начать с "главного" - с шоколадки, и, уже разворачивая серебристую фольгу, с некоторой тревогой подумал о странном Деде, да ещё и "Морозе", который приходил ночью и интересовался моим поведением. А что если бы он узнал про кошку и радиорепродуктор? Это мне несколько испортило аппетит, и я стал допытываться у бабушки - а какой он, этот Дед Мороз? Когда же я услышал, что это старик с большой белой бородой, в шубе и с мешком, где лежат подарки, то вспомнил бородатого согнутого старика с мешком, которого я видел летом в нашем дворе. Тот старик ходил и кричал:
   - Тряпки, ветошь берём, покупаем, меняем!
   К нему сбегались дворовые ребята, подходили женщины, несли поломанные примусы, тряпки, старую обувь. За это он давал мелкие деньги, конфеты, леденцы, свистульки, и даже какую-то подозрительную жвачку, серые комки которой плавали в банке с желтоватой жидкостью. Эта жвачка пользовалась у пацанов особым почётом - говорили, что секрет её изготовления знают только буряты, живущие на окраине города в своём посёлке. Старик-старьёвщик был совсем безобидным, и если Дед Мороз похож на него, то, значит, бояться его особенно нечего. Эти соображения меня несколько успокоили, и я снова принялся наслаждаться своим сладким подарком.
   В течение нескольких дней подарок был съеден, аппетит надолго испорчен, а ёлка, постояв ещё с неделю, куда-то незаметно исчезла. От праздника остался только пустой белый полотняный мешочек да засохшие мандаринные корки, но вскоре пропали и они.
   Установилась долгая сибирская зима с крепкими морозами. Дедушка снова сидел за столом, курил и читал газеты, а кот опять, тихо свернувшись у его ног клубком, дремал и жмурил жёлтые глаза. От нечего делать я начал дразнить кота, тихонько мяукая. Вдруг дедушка поднял на меня свои сине-бирюзовые глаза, и, неожиданно весело улыбнувшись, спросил:
   - Что, брат, скучно?
   - Да, - сознался я.
   - Ну ничего, потерпи - вот настанет лето, я возьму тебя с собой на рыбалку.
   И он рассказал, что недалеко от нашего дома находится река Китой, где водится много разной рыбы, а немного подальше, за городом, Китой впадает в большую красивую реку Ангару, в честь которой наш город и назван Ангарском. По Ангаре ходят большие пароходы и можно доплыть до самого глубокого озера в мире - Байкала. Мне очень захотелось всё это увидеть своими глазами: и Ангару, и пароходы, и самое глубокое озеро. Я стал с особым нетерпением дожидаться лета, но зима всё тянулась и тянулась. Стало казаться, что она пришла навсегда, и снег уже никогда не растает.
   С некоторых пор отец стал по вечерам заставлять на ночь окна в комнатах большими щитами, сбитыми из досок - называли их ставнями и говорили что "так надёжнее". Мне это было непонятно и я, как всегда, обратился за разъяснениями к бабушке. Сначала она нехотя ответила, что это от сквозняков, а потом задумчиво заговорила, как бы сама с собой:
   - После того, как умер товарищ Сталин, из лагерей повыпускали столько заключенных... А среди них полно жулья всякого, ведь Ангарск-то и строили почти одни заключенные, тут вокруг города столько лагерей... А теперь вечером на улицу страшно выйти - в соседнем дворе, говорят, женщину недавно зарезали. Я настояла, чтобы Анатолий теперь ходил каждый вечер встречать Изабеллу с работы.
   Я уже знал, что отца бабушка называет Анатолием, а маму Изабеллой, или Изой, а вот кто такие заключенные и померший бабушкин товарищ - Сталин, было неясно. На мой вопрос о нём бабушка разъяснила, что это был руководитель нашего государства, а теперь, когда он умер, вместо него стал Хрущёв, и что теперь будет - пока непонятно.
   - При товарище Сталине, по крайней мере, был порядок! - добавила она.
   - А ты что, с ним дружила? - поинтересовался я.
   - Почему дружила?
   - Ты ведь говоришь - он товарищ!
   - Да нет, это просто так... Это дедушка научил меня, что когда говорим о Сталине - лучше говорить не просто "Сталин", а "товарищ Сталин", на всякий случай... Раньше-то все были господами, а вот сейчас стали товарищами!
   - А как это он умер?
   - Ну как, как - как все помирают, от старости, хотя разное говорили... Я вот тоже могу в любой момент помереть, станет с сердцем плохо и всё.
   - А что делают с теми, кто помирает?
   - Хоронят. Правда, товарища Сталина в мавзолей положили...
   - А как это хоронят? Что такое "мавзолей", и кто такие "заключённые"?
   - Вот любопытный! Рано тебе ещё всё это знать... Иди-ка ты лучше поиграй с малышами, а мне надо ужин готовить, а то скоро твои родители с работы придут!
   К весне брат и сестра выросли настолько, что стали потихоньку ходить, и мне было интересно наблюдать за ними. Несмотря на то, что двойняшки были очень похожи, у них стала обнаруживаться разница в характерах: так, братишка, если падал, то почти сразу начинал реветь, ожидая, когда его поднимут, сестрица же, наоборот, упрямо сжимала маленький ротик и самостоятельно пыталась подняться на ноги. С приходом весны бабушка пошила малышам одинаковые оранжевые костюмчики, и мама с отцом стали прогуливать их возле нашего дома, когда имели свободное время. Вместе с ними гулял и я, но мне уже хотелось большей самостоятельности. Когда, наконец, настало долгожданное лето и стало совсем тепло, меня снова стали выпускать во двор самого, правда, после длительного и подробного инструктажа.
   Стояло солнечное утро в самом начале лета. Выйдя на прогулку, я обнаружил возле нашего подъезда необычное сооружение из еловых веток и красивых бумажных цветов. Оно было прислонено к стене и опиралось на тонкие проволочные ножки. Не успел я его хорошенько разглядеть, как подошли несколько мужчин, принесли и поставили рядом ещё несколько таких же. В это время появился какой-то долговязый пацан, и, заслонив солнце, лениво спросил меня:
   - Кому венки?
   Я растерянно ответил, что не знаю.
   - Это Танькиному отцу! - услышал я уверенный звонкий голос подошедшего к нам соседа Серёги.
   Вокруг стали собираться дворовые ребята. Вместе с ними подошла лохматая, рыжая собака, и, осторожно понюхав мои новые кожаные сандалии, выжидающе уставилась на меня умными жёлтыми глазами. Испугавшись, я было попятился, но она миролюбиво замахала хвостом и отошла в сторону.
   - Не боись! Она не кусается! - заверил Серёга.
   - Что это будет? - поинтересовался я.
   - Похороны! - коротко ответил он.
   Не успел я удивиться и расспросить поподробнее, как неподалёку послышался знакомый радостный голос Веры:
   - Это будет очень красиво! Вот сейчас сами увидите! - говорила она с энтузиазмом, обращаясь к своим подругам.
   Мне сразу вспомнился день рождения, когда она поздравляла меня с таким же воодушевлением, и создалось впечатление, что сейчас готовится какой-то праздник! Между тем у подъезда уже собралась довольно большая толпа разных знакомых и незнакомых людей, особенно много было откуда-то взявшихся старух. Возле подъезда появились сурового вида мужчины с огромным барабаном и блестящими медными трубами. Барабан и большую, немного помятую трубу, похожую на огромную улитку, поставили воронкой прямо на землю. Пацаны с любопытством столпились возле инструментов. Особенно забавно было видеть свои вытянутые физиономии, отражённые боками трубы, которую некоторые даже пытались потрогать руками, но суровые дядьки отгоняли смельчаков.
   К подъезду, тихо урча мотором, подъехал зелёный грузовик. Борта кузова у него были открыты, а посередине зачем-то был разостлан большой пёстрый ковёр. Все чего-то ждали, негромко переговариваясь. Вдруг толпа оживилась и расступилась у подъезда, кто-то внятно сказал:
   - Несут!
   Бухнул барабан, звякнули тарелки и взвыла труба. Из дверей подъезда показались мужчины, несущие на плечах большой красный ящик со скошенными боками, сквозь музыку раздались неясные женские возгласы. Из-за спин и голов зрителей едва было видно, как ящик медленно плыл над людьми к машине. Поднявшись на цыпочки, я разглядел, что в нём кто-то лежит, накрытый белым покрывалом, осыпанным цветами. Лица человека не было видно - только желтоватый нос был устремлён в голубое небо. Я был уверен, что этот человек несомненно должен был блаженно улыбаться - ведь ему оказаны такие почести! Но за что? Я вспомнил, что Сергей упомянул Танькиного отца, когда речь шла о венках. Таню я изредка видел возле дома - это была маленькая тихая девочка из соседней квартиры, она тоже была на моём дне рождения, но её мать и отца я не знал. Неужели её отец такой выдающийся человек, что его в цветах носят на руках, да ещё в специальном ящике? Быть может, он такой же важный, как и товарищ Сталин, о котором говорила бабушка? Пока я всё это соображал, меня совсем уже оттеснили в сторону, но я видел, что ящик поставили на кузов с ковром и машина потихоньку тронулась вокруг двора, фыркая синим дымом. Люди с венками пошли впереди машины, а музыканты и остальные вслед за ней. Странно и непонятно было видеть какую-то шатающуюся женщину в чёрном, которую вели под руки у самого борта кузова. Старухи, оставшиеся возле подъезда, странно обмахивали себя руками, кто-то объяснил, что они крестятся. Это тоже было непонятно, но выяснять было некогда - я вместе с пацанами поспешил вслед за всеми, а рядом мелкой трусцой побежала рыжая собака, закрутив хвост бубликом. Наибольший интерес у ребят по-прежнему вызывал оркестр. Женька Механиков всё-таки ухитрился потрогать на ходу большую медную трубу, несмотря на то, что опоясанный ею толстый дядька грозно косился на него выпученными глазами, раздувая багровые от натуги щёки. Когда процессия стала выходить из двора на улицу, я вспомнил строгий бабушкин наказ: не покидать двора, и, хотя мне было очень интересно, куда повезли этого человека, всё-таки вернулся к своему подъезду.
   Двор опустел. На дороге кое-где валялись разбросанные, помятые цветы, которые обнюхивала серая кошка, а издалека всё ещё слышалось буханье барабана - то громче, то глуше.
   Возле нашего подъезда на скамеечке сидели несколько старух и неспешно переговаривались:
   - Говорят, у него нашли рак!
   - Так ведь он же пошёл работать в закрытый цех - всё хотел побольше заработать.
   - Вот тебе и заработал!
   - Все там будем, о Господи...
   Я постоял на крыльце рядом, послушал их, осознавая, что чего-то не понимаю: рака я видел на картинке, но дедушка объяснил мне, что у нас в Сибири они не водятся. Да если бы у него и нашли рака, который был где-то в "закрытом цехе" - почему его надо с цветами и музыкой увозить куда-то?
   Вскоре во дворе стали снова появляться ребята, они собрались у песочницы и по-своему обсуждали произошедшее. Я тоже подошёл к ним и спросил, куда это все пошли с венками, и что будет с тем, кого повезли на машине? Вера, тоже подошедшая к песочнице, тряхнула длинной тёмной чёлкой и объяснила, что повезли его на кладбище, что там его похоронят в землю и сделают очень красивую могилку, украшенную венками.
   - А давайте играть в похороны! - вдруг предложила Люда, полная белобрысая девочка с круглыми птичьими глазами.
   Вера поддержала предложение, и тут же спросила:
   - Ну а кого первым будем хоронить?
   Все загалдели наперебой, предлагая себя. Я скромно отошёл в сторону, будучи уверен, что меня не выберут. Но Вера подозвала меня, поставила всех ребят в круг, и указывая пальцем поочерёдно на каждого, стала приговаривать:
   - На золотом крыльце сидели: царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной - кто ты будешь такой, выходи поскорей - не обманывай добрых и честных людей! - и её палец уткнулся в мой живот!
   - Тебе повезло! - сказала она. - Тебя и будем хоронить! Ну-ка, ребята, быстренько выкопаем в песке ямку для могилки! А ты, Тольчик, тоже помогай!
   Вскоре под её руководством посреди песочницы щепками и руками ребят была выкопана продолговатая канавка. Критически осмотрев её, Вера заметила, что надо бы поглубже, но сойдёт и так, ведь я ещё маленький. На этот раз такое замечание показалось мне обидным. По её указанию меня уложили в эту канавку и общими усилиями засыпали холодным, слегка влажным песком по шею. Затем небольшой холмик, образовавшийся сверху, украсили подобранными на дороге цветами, осколками стекла, веточками кустов и конфетными фантиками, что по общему мнению вышло очень красиво. Лежать мне было неудобно, песок давил на грудь, но Вера требовала, чтобы я лежал тихо и старался не дышать, так как от этого холмик с украшениями осыпался.
   - Ведь для тебя же стараемся! - убеждала она. Я лежал и терпел, соображая: "Неужели и того, в красном ящике, тоже так закопали, как и меня? Интересно, и долго так надо лежать"?
   Вдруг Вера быстро поднялась с колен, отряхивая своё платье и вежливо с кем-то поздоровалась. Я повернул голову насколько мог и увидел, что сбоку возле песочницы стоит моя мама. Удивлённо глядя на меня, она тихо спросила:
   - Это что тут происходит?
   При общем молчании я с гордостью пояснил, что "вот, меня похоронили"...
   - Сейчас же, немедленно домой - марш! - уже громко скомандовала мама.
   Не понимая, что её так рассердило, я с трудом поднялся и все украшения вместе с песком упали к моим ногам. Ребята, озадаченные и растерянные, смотрели то на маму, то на меня.
   - А мы тут играли... - как ни в чём не бывало, пояснила Вера.
   - Да я уж вижу! - отозвалась с досадой мама, взяла меня за руку и быстро повела домой. Дома, когда она рассказала бабушке о том, где и как я "гулял", они вдвоём принялись меня ругать: было сказано, что у всех дети как дети - играют в нормальные игры, не мажутся с ног до головы в песке, не рвут новых рубашек. Я чувствовал свою вину, мне было совестно, и было непонятно, как же это другие, "хорошие дети", ухитряются не выпачкаться, играя во дворе. Наконец все упрёки были высказаны и меня посадили обедать. Пока я без аппетита безнадёжно смотрел на большую тарелку серого, с жирными жёлтыми кругами, супа, налитого до краёв, бабушка сообщила, что хоронили сегодня нашего соседа Рогожина, который работал на том же заводе, где и мой отец, но в каком-то вредном для здоровья цехе, поэтому он заболел и умер. А теперь его жена осталась с двумя дочками "на руках"... При этом глаза бабушки увлажнились и она вытерла их краем фартука. Тогда я спросил: долго ли он будет лежать закопанный?
   - То есть как долго? - удивилась бабушка. - Он так там и останется навсегда!
   - А если ему там надоест? - упрямо настаивал я.
   - Да ведь он умер, и ему ничего уже не надо!
   Видя моё недоумение, бабушка добавила:
   - Ну как бы заснул и больше уже не проснулся - это такое большое горе!
   Но если это горе, и умершему ничего уже не надо, с трудом соображал я про себя, то зачем тогда музыка, цветы и всё такое, что бывает на празднике? Однако другая, более важная мысль, заслонила эти соображения, и я с испугом спросил:
   - А что - я тоже умру?
   - Да, но это будет очень и очень нескоро, если, конечно, ты будешь мыть руки перед едой и слушаться во всём взрослых... Ешь давай - суп совсем остыл!
   Когда вечером меня уложили спать, мне вспомнился разговор с бабушкой о том, что можно заснуть и не проснуться - от этой мысли мне стало не по себе и я решил, на всякий случай, не спать до утра. Сначала всё было тихо; вдруг в углу, где темнел большой шкаф, что-то тихонько, но отчётливо заскрипело. Я оледенел от страха, вспомнились рассказы о ворах, залезающих по ночам в квартиры. А когда в комнате послышались крадущиеся шаги, я и вовсе уверился в своих худших опасениях. Ничего не оставалось, как притвориться спящим. А может быть, всё-таки надо поднять тревогу - разбудить взрослых? Но что если вор набросится на меня с ножом? Обливаясь холодным потом, я лежал, терзаясь сомнениями. Когда же звуки шагов приблизились, страх и любопытство заставили меня открыть крепко зажмуренные глаза: посреди комнаты стояла какая-то тёмная фигура - я, в ужасе и отчаянии вскочив с кровати, бросился на неё...
   Вдруг я проснулся и увидел косой солнечный луч на белой стене, в комнате никого не было, сквозь тишину из кухни доносилось мирное позвякивание посуды. Радость и облегчение наполнили меня по мере осознания того, что ночной кошмар оказался всего лишь сном.
   После завтрака, снабжённый новейшими инструкциями о том, как следует вести себя во дворе, я вышел на улицу и увидел, что в песочнице снова играют в похороны. На этот раз хоронили Люду. Теперь, когда я уже знал, что похороны - это вовсе не радостное событие, играть в эту игру не хотелось, но всё-таки я подошёл к ребятам и стал просто смотреть. Веры сегодня не было, и игра шла вяло. Люда всё время нетерпеливо шевелилась, разрушая, к неудовольствию ребят, возводимые украшения. В это время возле песочницы появился тот долговязый пацан, что спрашивал меня о венках. Оглядев играющих бегающими, наглыми глазами из-под нависшей чёлки, он поинтересовался:
   - Чё эт вы тут делаете?
   - Привет, Ходя! - ответил Сергей. - Вот - в похороны играем...
   Ходя презрительно плюнул сквозь зубы и заявил с кривой ухмылкой, глядя на Люду, прикопанную в песке:
   - Кто же это живых хоронит!? Вот хотите настоящие похороны устроим?
   И, не дожидаясь ответа, скомандовал:
   - Айда за мной!
   Мне этот пацан сразу не понравился, но, видя, что все, вместе с "восставшей" Людой, послушно последовали за ним, решил пойти и я.
   В дальнем углу двора, возле помойки, он приметил и подманил белого пушистого котёнка, дав ему что-то съестное. Пока котёнок с любопытством обнюхивал "угощение", Ходя быстро поднял лежавший неподалёку увесистый шлакоблок и неожиданно со всей силы обрушил его на несчастное животное. Люда пронзительно вскрикнула - из под камня брызнуло красное. Я отвернулся, мне стало дурно.
   - Ну вот, теперь можно и хоронить! - услышал я самодовольный, гнусавый Ходин голос.
   Не оглядываясь, шатаясь и спотыкаясь, я побрёл прочь в противоположный конец двора. Не помню, как очутился возле боковой глухой стены нашего дома, где из трещин в асфальте пробивалась трава и крапива. Перед глазами всё ещё стояла ужасная картина гибели котёнка. Желая избавиться от неё, я стал с особым вниманием разглядывать стену дома. На уровне лица красным кирпичом было нацарапано какое-то слово, и, хотя меня уже стали учить дома азбуке, прочесть это слово я не смог. Прямо по стене, снизу вверх, ловко передвигая тоненькие ножки, полз маленький паучок. Меня заинтересовало, почему он не падает с вертикальной стены, подумалось, что если бы и люди тоже могли бы ходить по стенам, то можно было бы обойтись без лестниц. Это немного отвлекло меня. Неожиданно из-за угла дома появился Серёга и, запыхавшись, сказал:
   - Вот ты где! Иди скорей, тебя там твоя бабушка по всему двору ищет!
   При этом он смахнул паучка со стены на асфальт и притопнул его ногой, пояснив, что это "косиножка" из подвала. На мой вопрос, почему он раздавил его, Сергей ответил, что они "вредные".
   На другой день я узнал от Люды, что убитого котёнка похоронили по "всем правилам", в коробке из-под обуви, и сделали очень красивую могилку за угольным сараем. Потом она предложила мне пойти вместе с ней и посмотреть на эту красоту, но мне не захотелось, и я отказался. С тех пор меня как-то не тянуло играть с дворовыми ребятами. Всё чаще я стал приходить к этой стене в безлюдном углу двора, где было тихо и спокойно. Здесь я впервые увидел, как в глубине неба плывут облака, услышал шум ветра в верхушках сосен и далёкие гудки паровозов. В один из тихих летних дней, придя к стене, я неожиданно встретил там нашу соседку Таню. Она молча, серьёзно смотрела на меня, будто чего-то ожидая. У неё были большие голубые глаза и русые волосы с двумя тонкими косичками. Она была похожа на куклу, которую недавно купили моей сестре, даже красное платье в белый горошек было почти такое же, как у куклы. Помолчав, она тряхнула бантиками на косичках и спросила:
   - У тебя есть секретик?
   - Нет, - ответил я.
   - А у меня есть, хочешь, покажу? Только дай сначала честно-ленинское и честно-сталинское слово, что никому не скажешь, где он спрятан!
   Я согласился и повторил слова этой "нерушимой" клятвы. Потом, поминутно оглядываясь, она повела меня к кустам черёмухи возле старого дощатого забора, примыкающего к дому. Там, возле замшелого пня, мы присели на корточки, и девочка обломком черепицы стала разгребать землю. Вскоре в разрытой ямке блеснул осколок стекла, под которым оказались разложены фантики от конфет и разноцветные стёклышки. Очистив поверхность от мелкого мусора ладошкой, она с гордостью спросила:
   - Ну как - нравится?
   - Нравится, - соврал я, смутно чувствуя в этом секретике нечто общее с украшениями на могилках, которые делали в песочнице.
   - Такого красивого секретика ни у кого в нашем дворе нет - даже у Людки! - заявила она, и, оглянувшись, стала быстро засыпать своё сокровище землёй.
   Придя домой, я подумал, что хорошо бы и мне тоже сделать свой секретик, вот только вместо конфетных бумажек нужно подыскать что-нибудь другое, поинтереснее. И тут мне на глаза попались лежащие стопочкой на столе какие-то особенные, немного мятые радужные бумажки, на которых был лысый старик с бородкой. Бумажек было много, но все они были совершенно одинаковы, с затейливыми надписями и завитушками вокруг цифры "10". Мне подумалось, что они вполне годятся для "секретика". Сначала я хотел попросить одну такую бумажку у бабушки, но сообразил, что тогда она непременно спросит, зачем мне это надо, и волей-неволей придётся рассказать о своём намерении. А что же это за "секретик", если о нём будут знать даже взрослые? Тогда, взяв одну из наименее мятых бумажек, я засунул её под бабушкин сундук, и, довольный собой, стал обдумывать, где именно во дворе лучше устроить свой тайник.
   После обеда, играя с малышами в детской, я услышал, что мама с бабушкой о чём-то горячо спорят в соседней комнате. Вскоре они позвали туда меня, и мама строго спросила:
   - Толик, ты брал деньги на столе?
   Я сразу ответил, что "никаких денег не брал".
   Тогда бабушка уже мягче сказала:
   - Подумай, вспомни, может быть ты всё-таки взял одну бумажку?
   И показала мне точно такую же, какую я взял для своего "секретика". Тут только до меня со всей ясностью дошло, что эти бумажки, оказывается, тоже деньги - что деньгами бывают не только жёлтые и белые металлические монетки, которые я иногда находил на полу и отдавал бабушке. Мне стало очень стыдно, я сразу же полез под сундук, и, достав злополучную бумажку, положил её на стол.
   - Как же ты мог это сделать? - сурово спросила мама.
   Я попытался объяснить, что не знал, какие это бумажки, но, несмотря на это, мне пришлось выслушать внушительное назидание о том, как некоторые "плохие дети" становятся ворами и попадают в тюрьму, где их годами содержат на хлебе и воде взаперти. Всё сказанное так на меня подействовало, что я совсем отказался от мысли делать какой-либо "секретик".
   На другой день, на прогулке, размышляя о том, почему бумажные деньги, в отличие от фантиков, так важны и ценны для взрослых, я незаметно для себя дошёл до места, где был спрятан Танин секретик. То, что я увидел, поразило и озадачило меня - на том самом месте земля была разрыта и в ямке валялись осколки стекла вперемешку с обрывками фантиков. Жалость и бессильная злость на неизвестного негодяя, сделавшего это, охватили меня.
   "Кому ещё, кроме меня, могла доверить она свою маленькую тайну?" - одолевали меня сомнения.
   Вдруг я бессознательно обернулся и увидел, что кто-то быстро спрятался за углом дома. Мне показалось, что я узнал мелькнувшую Танину косичку. Обида бросилась мне в голову: ведь она могла подумать, что это моих рук дело. Со всех ног я кинулся за угол дома, но никого там не обнаружил. С тех пор Таня сторонилась меня, и все попытки поговорить с ней ни к чему не привели - она только молча хмурилась, отворачивалась и уходила. Это происшествие надолго оставило тяжёлое чувство незаслуженной обиды.
   В один из скучных серых дней, когда в пустынном дворе почти никто не гулял, ко мне подошёл тихий, смуглолицый Лёва из соседнего дома. Он казался немного старше меня, но я его не боялся, так как в буйных играх дворовых ребят он почти никогда не участвовал, предпочитая наблюдать за ними со стороны.
   - Чё делаешь? - спросил он, ковыряя землю носком тапочки.
   - Так, ничего, - ответил я, тоже ковыряя землю сандалией.
   - А у тебя есть "секретик"?
   - Нет, а у тебя?
   - Тоже нет, зато я знаю, где девчонки прячут свои!
   - А откуда ты знаешь, где они их прячут? - поинтересовался я.
   Он немного помолчал, потом, оглянувшись, ответил, понизив голос:
   - А я их выследил... Я даже один раз подглядел, как Людка писает под забором - вот!
   Растерявшись от неожиданности, я молча смотрел на него.
   - Слушай, давай пойдём, разорим Людкин секретик, - предложил он, заглядывая мне в глаза, и добавил:
   - Вот смеху будет! - и засмеялся каким-то икающим смехом, прищурив зеленоватые глаза.
   "Так вот кто "разоритель"!" - осенило меня. "Дать бы ему сейчас, как следует!" Но драться я ещё не умел, и поэтому просто отказался идти с ним, сказав, что мне пора домой.
   Когда на следующий день я сказал Люде, что это Лёвка выслеживает, где прячут "секретики" и разоряет их, она спокойно ответила:
   - Я знаю! Он у меня дождётся!
   А через пару дней, встретив меня во дворе, сообщила, что он "получил" - дворовые девчонки сообща устроили ему "трёпку".
   ***
   С наступлением тёплых дней дедушка стал чаще брать меня с собой на прогулки. Обычно сначала он подходил к зелёному деревянному киоску, где покупал газеты, после чего мы вдвоём не спеша шли по тихой, тенистой улице до самого конца, к высоким соснам на краю обрыва, с которого виднелась вдали светлая полоса реки.
   Дедушка садился под дерево и разворачивал газеты. Когда он углублялся в чтение, я собирал шишки, ловил букашек и бабочек - в общем, развлекался как мог. Однажды на склоне песчаного обрыва, среди кустов, что-то ослепительно ярко засверкало под лучами солнца. Это очень заинтересовало меня. Надеясь найти там нечто вроде "звезды, упавшей с неба", я стал с трудом продираться сквозь густые заросли багульника к источнику блеска. Каково же было разочарование, когда на этом месте обнаружился всего лишь лежащий в траве тёмно-зелёный осколок разбитой бутылки. Когда, весь поцарапанный, в изодранной рубашке, я вернулся к дедушке, и прервав его чтение газеты, рассказал о случившемся, он покачал головой, и, ласково глядя на меня, тихо сказал:
   - Что же поделаешь, дружок - нередко в нашей жизни мы гонимся за разными призрачными химерами. А вот порванная рубашка - это нехорошо, это я не доглядел за тобой...
   При слове "химеры" я вспомнил быстрых, зелёных ящериц, которых мне до сих пор никак не удавалось поймать, и хотел уже было подробнее расспросить дедушку о них, но он, озабоченно оглядывая меня, спросил:
   - Что бабушке скажем?
   Я задумался, меня и так постоянно ругали дома за грязь, а тут порванная рубашка - которую теперь вообще оставалось только выкинуть. Тогда дедушка неожиданно предложил мне нарвать бабушке букет полевых цветов, объяснив, что все женщины любят, когда им дарят цветы, и иногда кое-что за это прощают. Я не очень поверил, но цветов мы нарвали, и, когда, придя домой, я ткнул большим букетом из диких ромашек и васильков в нос бабушке, неуверенно пробормотав:
   - Вот, это тебе! - она, к моему удивлению, не только не ругала меня, но даже обняла и поцеловала, а глядя на рубашку и царапины, только вздохнула. Этот опыт мне потом ещё не раз пригодился в жизни...
   Под конец лета в нашем доме состоялась свадьба. Возле подъезда снова толпились разные люди: мужчины и женщины, старухи и дворовые ребята, пришла и рыжая собака по кличке Линда. Мне невольно вспомнились недавние похороны: опять были цветы и музыка, правда, на этот раз вместо венков - букеты, а вместо труб играла гармошка, но, как и в прошлый раз, все чего-то ожидали, стоя у подъезда, а старухи перешёптывались. По общему настроению собравшихся чувствовалось, что свадьба всё-таки веселее похорон: люди, переговариваясь, шутили, улыбались, порой слышался смех. Вскоре, вопреки моим ожиданиям, вместо грузовика с ковром к подъезду подъехала "Победа", такая же, как и та, на которой мы с папой ездили за братом и сестричкой, из неё вышла молодая женщина вся в белом и ещё какие-то мужчины в костюмах и при галстуках. Сопровождаемые одобрительными возгласами, они вошли в подъезд, после чего вскоре началось веселье, которое длилось допоздна. Из открытых окон их квартиры на первом этаже непрерывно слышалась музыка, прерываемая криками "Горько!". Вслед за пацанами, набравшись храбрости, я тоже подтянулся и вскарабкался к подоконнику. Заглянув в ярко освещённое окно, увидел длинный стол, уставленный тарелками и бутылками, в торце стола сидела женщина в белом, а рядом с ней, в чёрном костюме, старший сын соседей Дьяконовых. Его тусклые глаза были полуприкрыты, в одной руке он криво держал рюмку, а другой обнимал женщину, которая быстро гладила его по руке с рюмкой и всё время повторяла:
   - Толя, не надо... Ну я прошу тебя - не надо!
   Пальцы онемели от напряжения, и я, выпустив карниз подоконника, почти упал на землю.
   - Ну что, видел жениха и невесту? - спросили меня ребята, столпившиеся под окном.
   - Видел! - ответил я. И подумал, что они какие-то странные.
   На другой день веселье всё ещё продолжалось, но всеобщее внимание уже привлекал один из гостей - житель соседнего дома: высокий угрюмый мужчина по имени Степан, он так напился, что уже не разговаривал, а только угрожающе рычал и выл. Наконец двое парней с трудом повели его домой. Часто спотыкаясь и мотая всклокоченной головой, он позволил довести себя до средины двора. Но когда навстречу ему с криками и бранью вышла из подъезда маленькая рябая женщина (его жена), он с неожиданной силой оттолкнул своих провожатых и кинулся на неё с криком:
   - Убью! Ссука!!!
   Та вскрикнула, бросилась бежать назад в свой подъезд. Степан, дико вытаращив белые глаза и размахивая длинными ручищами, погнался за ней, изрыгая ругательства. Мы, ребятня, со страхом наблюдали издали, как он, шатаясь и едва не упав на крыльце, скрылся в своём подъезде. Почти сразу оттуда раздался истошный женский крик, от которого всем стало страшно. Тут же из подъезда выскочила растрёпанная старуха и заголосила:
   - Спасите! Убивают! Он её утюгом... О Господи, вызовите кто-нибудь скорую! Скорее!
   - Надо милицию! - сказал кто-то.
   - Где телефон? Пошли быстрее, покажешь! - отозвался другой.
   В это время меня позвали домой. Возвращался я с впечатлением, что свадьбы, похороны и дни рождения чем-то похожи между собой, и все они почему-то невесело заканчиваются.
   Долго ещё после этой свадьбы ребята нашего и соседнего двора ходили в "степанов" подъезд смотреть на пятно крови его жены, похожее на большую бурую кляксу, растёкшуюся по потресканной грязно-серой стене.
   Мне не хотелось идти смотреть на это пятно, но когда рыжий вихрастый Сергей, ехидно улыбаясь, спросил:
   - Ты чё, боишься?!
   Я смело ответил:
   - Пошли!
   После осмотра пятна Сергей, видимо, желая до конца испытать мою смелость, предложил залезть на чердак этого же дома, на что я тоже "храбро" согласился, чтобы не прослыть "сыкуном".
   Взойдя на последний, второй, этаж, с предосторожностями тихонько залезли вверх по узкой железной лестнице в чернеющий на потолке квадратный проём люка. Едва поднявшись, мы оказались в странном, сумрачном мире: сквозь разбитое стекло маленького слухового окна темноту резал косой луч солнца и упирался в пол, засыпанный чёрным шлаком; в тёплом, пыльном воздухе пахло голубями и кошками. Подойдя к оконцу, мы, вспугнув воробья, полюбовались сверху необычным видом нашего двора. Сергей сказал, что там, вдалеке, за крышами домов, проходит железная дорога, по которой можно уехать очень далеко - "куда хочешь"... Вдруг сзади нас что-то отчётливо заскрипело, мы быстро отскочили от окна и затаились в тёмном углу под скатом крыши. С ужасом мы разглядели, что из люка торчит чья-то лохматая голова. Голова оглянулась по сторонам, нехорошо выругалась хриплым мужским голосом, затем грозно спросила:
   - Кого тут носит?
   Мне показалось, что это Степан! Сердце от страха заколотилось у самого горла, мешая дышать. Сергей сжал моё плечо и жарко шепнул в ухо:
   - Сиди тихо!
   Мучительно долго сидели мы, неудобно скорчившись в тёмном углу, пока наконец эта страшная голова, пообещав, что "повыдергает ноги всем, кого тут поймает", наконец исчезла в проёме люка. С величайшей осторожностью, поминутно замирая от страха, мы, крадучись, кое-как выбрались с чердака, и радостные выбежали из опасного подъезда на залитый солнцем безмятежный двор. С тех пор я особенно подружился с Сергеем - он был верным товарищем в дворовых спорах и "приключениях", но одно мне не очень нравилось - он любил затевать опасные игры и соревнования: то мы с ним лазили в подвал искать "бабая", то дразнили пьяного кочегара из котельной, то клали патроны в костёр и т.д.
   Когда настала зима, у нас во дворе сделали очень высокую ледяную горку. Ребята выдумали новую забаву: один катится с горы на санях, а другой стоит со своими санями у него на пути внизу - если никто не "забоится", то оба с криком, визгом, скрежетом саней сшибаются и летят как попало по длинной ледяной дорожке, от чего всем очень весело. Один раз, когда я, лёжа на своих санях, помчался вниз с горки, на моём пути неожиданно встал мой давний обидчик Женька Механиков. При моём приближении он неожиданно отскочил в сторону, оставив на моём пути свои тяжёлые, железные самодельные сани. При ударе о них я сильно распорол левую руку на сгибе ладони, после чего мне накладывали швы и она долго заживала, поэтому мои активные игры с ребятами временно прекратились.
   Под Новый год мама водила меня на ёлку в свой техникум. Там, в огромном зале, у большой, красиво украшенной ёлки, Дед Мороз со Снегурочкой, после песен и хороводов, вручали всем ребятам одинаковые подарки. Дед Мороз мне не понравился - сразу было видно, что это молодой парень с ватной, съехавшей набок бородой, зато подарок был самый настоящий - его мне хватило почти на целую неделю. Наевшись сластей, я совсем перестал есть, как сказал папа, "мирскую пищу" - то есть первое и второе, чем приводил в отчаяние маму с бабушкой - они очень боялись, что я "испорчу себе желудок". Зато отец относился к этому совершенно спокойно, заявляя, что их у матери было семеро детей, жили впроголодь, питались чем придётся - и ничего, все выросли здоровыми!
   - Не хочет - пусть не ест, проголодается - захочет! - утверждал он, но женщины его, к сожалению, не слушали. Однажды, после того, как бабушка заявила, что я "не встану из-за стола, пока не съем весь суп и жареную рыбу с картошкой", дошло до того, что я был вынужден потихоньку вылить суп из тарелки в валенки, которые сушились рядом на батарее, а рыбу скормить кошке, сидящей под столом. Всё это я тихонько проделал, пока бабушка "колдовала" у печки, стоя ко мне спиной, зато, повернувшись, она была приятно удивлена тем, как быстро "наладился мой аппетит". Я, конечно, понимал, что поступил нехорошо - но зато в результате все, включая кошку, были довольны.
   За чаем бабушка интересно рассказала, что дедушка прочёл в газете, как какие-то "вредные американцы" запускают в нашу страну шпионские воздушные шары. На всякий случай я выглянул в окно, но в небе летала только стайка сизых голубей. На мой вопрос, где эти шары и зачем они, бабушка ответила, что летят они очень высоко и поэтому их не видно, а сделаны они чтобы всё тут у нас сфотографировать и навредить нам.
   - А как они могут нам навредить? - стал допытываться я.
   - Ну мало ли как - вот возьмут, например, и разбросают везде отравленные конфеты, а дети подберут их, и когда съедят, у них разболятся животы. Ты смотри никогда не ешь ничего подобранного во дворе, и даже если кто-то незнакомый угостит тебя чем-нибудь вкусным, скажи спасибо и откажись!
   Такие разговоры внушали некоторую тревогу: оказывается, и во "взрослом мире" не всё хорошо и ладно, потому что есть где-то "злые люди", которые хотят нам навредить, но кто они и где - оставалось не вполне понятно. В памяти всплывал рисунок с корявыми чёрными человечками из дедушкиной газеты. Но долго думать об этом было некогда, надо было допивать чай, а потом идти учить азбуку с картинками.
   Уже зима шла на убыль - дни становились длиннее, а мама стала всё чаще задерживаться на работе. Бабушка объяснила мне, что ей предложили вступить в Коммунистическую партию и поэтому у неё добавилось работы. На мой вопрос о том, что это за партия, последовал ответ:
   - Это такое сообщество, которое объединяет самых лучших и честных людей для создания прекрасного будущего, когда всего будет в изобилии и отменят деньги.
   - А тебе тоже предложили вступить? - поинтересовался я.
   - Нет - я уже старая! - усмехнулась она.
   Меня несколько озадачил ответ - я и так знал, что моя мама самая лучшая, но ведь и бабушка не хуже - неужели из-за возраста её не пустят в "прекрасное будущее"? Воображение нарисовало картину: мама с красным знаменем идёт впереди колонны молодых людей с лицами, как у силача с рисунка в газете, их пламенные взоры устремлены вперёд - к прекрасной цели, где всё в магазинах, даже шоколадные конфеты, будет задаром. Громко играет музыка, за колонной бегут мальчишки и собаки, а бабушка, со слезами на глазах, жмётся у обочины, всеми забытая. Стало так обидно, что я чуть не заплакал.
   Весной мне купили новые кожаные сапоги. Я сразу с наслаждением стал бродить по обширным лужам и бурным мутным ручьям тающего снега. Запуская кораблики из щепок и строя запруды, не заметил, как насквозь вымочил ноги, после чего сильно простудился и долго болел, окончательно поправившись только к началу лета.
   Теперь во двор я уже выходил без опаски, но большинство игр, которые там затевались, мне по-прежнему не нравились. Самой любимой у пацанов была игра в "войнуху": сначала собравшиеся долго препирались и спорили - кто будет "нашими", а кто "немцами". "Немцами" никто быть не хотел, так как это были, по общему убеждению, глупые и трусливые враги, которые всегда проигрывали "нашим". Зачастую, так и не договорившись толком кто есть кто, начинали "боевые действия". Размахивая деревянными самодельными пистолетами, и даже одним жестяным, купленным кому-то в "Детском мире", противники звонко кричали на весь двор:
   - Паф! Паф! Ложись, ты убит!
   Но "убитый", не желая ложиться, кричал в ответ:
   - Сам ложись! Я тебя вперёд убил!
   Иногда спор заканчивался настоящей "рукопашной" с "красными соплями".
   Интереснее было слушать тех ребят, которые уже побывали в кино, и рассказывали содержание кинофильмов. Судя по их рассказам, все фильмы были очень интересными, и почти все про войну с немцами - смешными дураками, под командованием какого-то клоуна по имени "Гитлер". Даже катаясь на качелях, поднявшийся вверх на доске скороговоркой выпаливал:
   - Я на самолёте у Сталина в полёте, а ты на земле у Гитлера в говне!
   Когда дома, играя с братом, я повторил эту "присказку" при бабушке, она почему-то пришла в ужас и стала громко сокрушаться, говоря о "влиянии улицы". Сначала мне подумалось, что надо было сказать не просто "у Сталина", а у "товарища Сталина", но и поправка не помогла - бабушка выбежала из детской и, позвав маму, плачущим голосом сообщила:
   - Дожились! Ты только послушай что он говорит!
   Мама спросила:
   - В чём дело?
   Я ответил, что хочу в кино, что все во дворе, кроме меня, там уже были. Ругали меня долго и не совсем понятно за что, но всё-таки постепенно стало ясно - некоторые слова дома почему-то говорить нельзя, несмотря на то, что во дворе ими пользуются свободно от мала до велика все кому не лень.
   Спустя какое-то время бабушка объявила, что возьмёт меня с собой в кино, если буду хорошо себя вести. Вскоре настал день, когда мы с ней пошли к кинотеатру - большому белому зданию с колоннами. Перед ним стоял на постаменте, крашеный серебряной краской, памятник лысому старику с бородкой, как на деньгах, а напротив был точно такой же постамент, но без памятника. Бабушка объяснила, что старик - это "Ленин", основатель нашего государства, а на пустом постаменте раньше стоял памятник товарищу Сталину, но новый правитель, Хрущёв, велел его снять. Я хотел спросить, почему, но мы уже подошли к большим двустворчатым дверям кинотеатра. Когда бабушка протянула синие билеты контролёру, тот, надрывая их, заметил, что фильм-то "до 16 лет", и меня вообще-то пускать не полагалось бы, но бабушка возразила, что я ещё совсем "маленький" и ничего не пойму, а кроме того, когда она скажет мне закрыть глаза, я закрою, и не буду смотреть на экран. Всё это мне не очень понравилось, однако сзади напирали следующие за нами зрители, и я промолчал. Контролёр, махнув рукой, согласился:
   - Ладно, идите!
   Едва мы отыскали в большом многолюдном зале свои места и уселись на деревянных откидных сидениях, как свет люстры под потолком стал необычно медленно гаснуть. Из-за чьих-то спин и голов я увидел, как бархатный зелёный занавес впереди плавно раздвинулся и на белом экране быстро промелькнули какие-то звёздочки с крестиками, а потом сквозь вертикально бегущие чёрточки царапин засветилось чёрно-белое изображение крутящегося земного шара. Одновременно раздалась громовая музыка, возникла размашистая белая надпись на фоне красивых башенок со звёздочками и во весь экран появился полный, лысый мужчина. Он, стоя на трибуне, что-то громко и гневно говорил, высоко взмахивая пухлым кулаком. В ответ на его речь разные люди на экране громко хлопали в ладоши. Я подумал, что и в кинозале сейчас тоже все начнут хлопать, но почему-то этого не произошло. Наоборот, казалось, на экран почти никто не смотрел: люди о чём-то переговаривались, хлопали сидениями, искали свои места. Потом снова ненадолго зажгли тусклый боковой свет, и бабушка пояснила, что это был ещё не фильм, а киножурнал, где показали выступление Хрущёва, который теперь стал вместо товарища Сталина. Свет снова, на этот раз быстро, погас, и на экране под задушевную музыку поплыли, сменяя друг друга, разные надписи; их было очень много, но наконец они закончились и появилась дорога в поле, по которой кто-то куда-то ехал на грузовике, потом непривычно чёрно-белые люди на экране говорили о чём-то непонятном. Я стал смотреть по сторонам, меня особенно заинтересовал длинный мерцающий луч света, который, расширяясь, тянулся к экрану от маленького яркого окошка в задней стене. Желая получше разглядеть маленькое квадратное окошко, я встал на сидение, но сидящие за нами люди потребовали, чтобы бабушка усадила меня на место. А на экране всё говорили и говорили непонятное, никаких смешных немцев там вовсе не было видно, меня одолела скука, и я стал понемногу засыпать, приткнувшись в угол сидения. Но вдруг неожиданно проснулся, услышав, как бабушка зашептала мне в ухо:
   - Толик, сейчас закрой глаза и не смотри...
   Я моментально проснулся и вытаращился на экран. Там, в полутьме, огромное женское лицо, улыбаясь кому-то, томно прошептало на весь зал:
   - Я сейчас закричу...
   На это огромное мужское лицо утробным голосом ответило:
   - Ну и кричите...
   В этот момент горячая ладонь бабушки закрыла мне глаза и раздался звук поцелуя...
   Когда мы шли домой, бабушка вздохнула и сказала:
   - Да, теперь уже не ставят таких богатых картин, как раньше. Где они: Кторов, Вера Холодная...
   Как я понял, ей это кино тоже не очень понравилось. Несмотря на то, что фильм я вообще не воспринял, самодвижущееся на экране изображение показалось очень интересным, хотелось бы понять, как это всё получается. Теперь во дворе я с гордостью говорил ребятам, что уже побывал в кино, правда не помнил, как фильм называется, но это было не так уж важно.
   Дедушка сдержал своё обещание, и в это лето я впервые побывал с ним на рыбалке. Сначала мы долго спускались по длинной деревянной лестнице вниз к реке. А когда узкая извилистая тропинка привела нас к самому берегу, усыпанному мелкой белой галькой, я увидел быстротекущую, прозрачную воду Китоя. Дедушка пояснил, что эта река течёт от ледников Саянских гор и впадает в Ангару ниже по течению, за городом; что город наш начали строить в 1948 году, и каких-нибудь семь-восемь лет назад здесь, кроме тайги, ещё ничего не было.
   На противоположном берегу, насколько хватало глаз, темнел густой смешанный лес. Неподалёку, возле остроносой лодки, наполовину вытащенной из воды, не спеша курил старик с седой бородой, похожий на Деда Мороза. Дедушка поздоровался с ним, приподняв шляпу, и попросил перевезти нас на тот берег. В ответ на это старик, затянувшись, молча показал два корявых пальца, дедушка тут же вынул из кармана два мятых рубля и дал ему. Старик взял деньги, глубоко затянулся ещё раз и швырнул окурок в реку, после чего они с дедушкой столкнули лодку на воду. Я залез в неё с носа и сел рядом с дедушкой на узкое сидение против хозяина, который, оттолкнувшись веслом от берега, принялся выгребать против течения реки, напрягая жилистые руки. Было немножко страшновато видеть, как сквозь прозрачную холодную воду, плещущуюся у низких бортов, быстро уходит в тёмную глубину каменистое дно реки. Несмотря на то, что нас сильно сносило течением, постепенно противоположный берег стал приближаться, и вот, наконец, нос лодки ткнулся в него. Взобравшись на небольшой песчаный обрыв, мы очутились на опушке сказочного леса. Из густой травы, обильно усыпанной не виданными мной яркими цветами, поднимались могучие стволы высоких деревьев. Тихо шелестели на ветру листья тополей, молча склонялись тёмно-зелёные ветви сосен и елей. В воздухе, наполненном благоухающим ароматом цветов и разноголосым пением птиц, порхали большие пёстрые бабочки, проносились и зависали в воздухе синие стрекозы, треща прозрачными крыльями. Но самое главное - тут никого, кроме нас, не было, весь этот прекрасный, никем не тронутый мир принадлежал только нам! Как зачарованный, по едва заметной тропинке, я вошёл под высокую сень леса, дедушка не торопясь следовал за мной. Из сумрака, пронизанного солнечными лучами, загорелись рубиновые огоньки каких-то ягод, я сорвал одну и показал дедушке - он сказал, что это "костяника", и я могу её съесть; ягода оказалась приятно кисло-сладкой с большой косточкой. Пройдя ещё немного, мы увидели необычные крупные жёлтые цветы с длинными высокими стеблями. Это были дикие лесные лилии. Я собрал из них красивый букет для бабушки, после чего мы вернулись назад к реке. Здесь, у воды, дедушка развернул рыболовные снасти, настроил свою удочку и стал ловить рыбу, а я жуков да стрекоз. Время шло незаметно быстро. Когда солнце уже стало клониться к вечеру, дедушка собрал свои снасти, уложил пойманную рыбу в сумку, и неожиданно громко свистнул, это меня очень удивило - ведь обычно свистят только мальчишки во дворе. На свист с другого берега за нами не спеша пришла та же лодка с молчаливым стариком.
   Домой мы добрались в сумерках. Несмотря на то, что с непривычки я устал и был голоден, поход с дедушкой мне очень понравился; он сразу и навсегда поселил во мне любовь к природе. Бабушка получила привядший букет из лесных лилий, а у меня в спичечном коробке скреблись два небольших, но красивых жука: один отливал зелёным металлом, а другой был украшен затейливыми белыми узорами. Дедушка же выложил на кухне из своей парусиновой сумки несколько серебристых рыб среднего размера, которых он называл хариусами, и, как мне показалось, эта рыба обрадовала бабушку больше, чем цветы. Очень хотелось ещё пойти с дедушкой на рыбалку, но погода испортилась, пошли дожди и походы были отложены до лучших времён.
   Жизнь быстро менялась - постоянно появлялось что-то новое. Чугунную, чёрную печь на кухне, которую топили углём, заменили на небольшую белую газовую (газ был от привозного баллона). Соседи Дьяконовы купили первый телевизор, который ходили смотреть к ним все соседи. Во дворе появилось несколько новых гаражей с автомобилями и мотоциклами. Уже переставали быть редкостью электрические звонки на дверях.
   Посреди двора построили большую деревянную беседку, где по вечерам, после трудового дня, собирались "мужики" поиграть в домино и карты, выпить водки, "поговорить по душам". А днём здесь собирались пацаны. Те, что "покруче", докуривали "бычки", устилающие весь пол беседки, старшие просвещали младших, доходчиво растолковывая, откуда они появились на свет. Если находили пустые бутылки, сдавали их в гастроном, а на полученные деньги играли в "чику". На земле проводили черту, ставили на неё монеты столбиком и кидали по ним "биткой" - металлической шайбой с определённого расстояния, стараясь "разбить" столбик. Дальнейшие правила были так сложны и непонятны, к тому же так часто менялись, что игра нередко кончалась дракой. Поэтому никакого желания принять участие в этой игре я не испытывал, да и денег у меня ещё не было.
   С наступлением осени мне всё чаще стали напоминать, что на следующий год я пойду в школу, и поэтому надо уже сейчас научиться хорошо читать и писать. Обычно со мной занималась мама, по утрам, когда она была свободна от занятий в техникуме. Для того, чтобы вызвать у меня интерес к чтению, она как-то раз достала из книжного шкафа толстую бордовую книгу, на которой я по слогам прочёл красиво тиснёное название: "Три мушкетёра". На мой вопрос, кто это такие, мне были показаны картинки из этой книги, где были изображены странные мужчины с женскими волосами, в кружевных воротниках и рыбацких сапогах, которые сражались на каких-то длинных спицах. В связи с этим у меня появилось ещё множество вопросов: что это они делают, зачем они это делают, где это они делают и т.д. Наконец маме надоели мои вопросы, и она заявила, что когда я научусь хорошо читать, то прочту всю эту книгу сам, и всё пойму, а пока лучше будем читать "Конька-Горбунка". Мне это понравилось, так как "Конёк" был значительно тоньше "Трёх мушкетёров", а я был уверен, что такую толстую книгу вообще прочесть невозможно. Едва успели мы приступить к чтению, как в дверях показался дедушка и позвал нас в большую комнату, где он слушал радиоприёмник. Войдя вслед за ним, мы услышали, как необычно торжественный мужской голос с расстановкой сообщает: "Внимание, внимание! Работают все радиостанции и радиоточки Советского Союза! Передаём важное правительственное сообщение!" Вышедшая из кухни в это время бабушка негромко охнула и сказала, опускаясь на стул:
   - Господи, неужели опять?..
   Мне стало не по себе, но вдруг голос диктора изменился и радостно возвестил о том, что "4 октября 1957 года, впервые в истории человечества, мощной советской ракетой-носителем на орбиту Земли был выведен первый искусственный спутник".
   Бабушка, переглянувшись с дедушкой, облегчённо вздохнула, прошептала:
   - Ну слава Богу! - после чего позвала меня на кухню кушать. За обедом я пристал к ней с вопросом, что такое "спутник" и для чего он нужен. Помешивая поварёшкой что-то булькающее в кастрюле, она объяснила, что "спутник" - это такой аппарат, который сделали учёные, чтобы на нём можно было полететь очень высоко и далеко - даже на другие планеты, например, на Марс.
   - А что там, на Марсе? - уточнил я.
   - Ну откуда же мы знаем? Может быть, там живут такие же люди, как и мы, а может быть, и ещё какие-нибудь... Может быть, у них, например, по три головы! - предположила бабушка, вытирая фартуком поварёшку.
   Это так меня поразило, что я, не доев суп, побежал к дедушке, оторвал его от чтения газеты и рассказал о бабушкином предположении, будто на Марсе могут жить трёхголовые люди. Дедушка отложил газету в сторону, посмотрел на меня спокойными ясными глазами и не совсем понятно ответил:
   - Женщины, они как дети - иногда говорят бог знает что...
   На Новый год у нас дома снова была ёлка с цветными огоньками и все дети получили подарки. Брат Котя охотно менялся со мной разными конфетами, а сестра недоверчиво смотрела на нас со стороны, она больше предпочитала играть со своей новой куклой. Эта большая кукла, когда её укладывали в горизонтальное положение, закрывала круглые синие глаза и издавала протяжный ноющий звук, напоминающий слово "мама". Меня разбирало любопытство: очень хотелось узнать, что у неё внутри, как и откуда берётся этот звук!
   И вот, выбрав удобный момент, когда в детской никого не было, я распорол бабушкиными ножницами сестрицыну "любимицу". Из разорванного тряпочного тельца куклы полезла серая вата, в которой обнаружился небольшой клеёнчатый мешочек, наподобие маленькой гармошки, он был приклеен к белой твёрдой кругляшке. В торце кругляшки была прикреплена металлическая пластина с двумя прорезями, которые перекрывали тонкие полоски из жёлтого металла. Я нажал на мешочек - он сжался, и воздух из него, пройдя через прорези, вызвал звук в полосках из тонкого металла. Тогда я, оторвав мешочек, заглянул внутрь, но вместо какого-либо сложного механизма увидел с обратной стороны всё те же тонкие полоски жёлтого металла. Это меня разочаровало: неужели всё так просто, и звук издаёт дребезжание этих полосок? Чтобы проверить свою догадку, я приложил прорези кругляша ко рту и дунул изо всех сил - раздался громкий гудок, на который из кухни прибежала сестра. Увидев, что произошло, она ударила меня своим кулачком и горько заревела. На её рев явились мама и бабушка, которые принялись наперебой корить и ругать меня. Напрасно я пытался уверить их, что всё исправлю, меня никто не хотел слушать и я был наказан тем, что меня "поставили в угол".
   Пока я отбывал своё наказание, возле меня крутился братец Котя - он с любопытством разглядывал меня, и, как мне показалось, ехидно улыбался. Пришлось показать ему кулак и прогнать подальше. Ковыряя облупившуюся кое-где штукатурку стены, я старался понять: почему это всё, что ни разберёшь, оказывается вовсе не таким интересным, как думается сначала? Видимо, я не то разбираю: вот если бы разобрать новый радиоприёмник...
   В это время ко мне подошла мама и спросила:
   - Ну, ты понял, почему тебя наказали? Ты не будешь больше так делать?
   - Да... - бездумно пробормотал я, глядя на носки своих сандалий, и был прощён. Куклу кое-как общими усилиями поправили, правда, вместо звука, похожего на слово "мама", она теперь только тихонько стонала, когда сестра её "укладывала спать". Я чувствовал себя виноватым, а Викуся с тех пор стала ещё недоверчивее относиться ко мне. Но как можно было знать заранее, что внутри этой куклы окажется такая чепуха?
   В один из вечеров отец созвал нас всех в большой комнате и объявил, что сейчас покажет нам "диафильм". На столе он установил чёрный прибор, похожий на фотоаппарат, в который вставил сверху маленький, чёрный, блестящий рулончик плёнки. Затем в комнате потушили свет, и на белой стене напротив прибора, который отец назвал "фильмоскопом", возник яркий прямоугольник с цветным изображением. Это было очень похоже на кино, но изображение не двигалось и не звучало - зато было цветным и интересным. Внизу под каждой картинкой был мелкий поясняющий текст, который отец нам прочитывал при каждой смене кадра. Это была очень интересная сказка о том, как бедный китайский художник нарисовал на стене чайной волшебного журавля, а журавль чудесно ожил, принеся радость и счастье простым людям, в то же время покарав жадных и злых. После сеанса папа разрешил мне посмотреть рулончик плёнки, на которой был виден ряд маленьких прозрачных картинок, и вкратце объяснил, как устроен фильмоскоп - особенно забавно было, когда он снова включил проекционную лампу, но уже без диафильма, и стал показывать на стене тени разных зверей при помощи рук. Мы с Костей тоже пытались изображать разные фигуры, но у нас почему-то мало что получалось, зато было очень весело.
   Весной я снова заболел. Как мне объяснили - заразился лишаем от кота, а от меня заболели и брат с сестрой. Поэтому всех нас постригли налысо и мазали головы какой-то вонючей мазью, а Тёмку (кота) отец отвёз куда-то далеко за город и там выпустил. Но, к нашему удивлению, он скоро снова появился под нашим кухонным окном. Всем нам было очень жаль его, но брать больное животное в дом родители не решились. И Тёмка стал жить в подвале, часто бабушка давала мне какие-нибудь остатки еды, и просила осторожно покормить его. Через некоторое время студенты подарили маме нового котёнка, уже сибирской породы - он был белый и пушистый с чёрными пятнами, назвали его Джем.
   Вскоре произошло ещё одно примечательное событие: за завтраком бабушка объявила, что родители решили учить меня музыке, и для этого купили "музыкальный инструмент" - пианино, которое сегодня должны привезти из магазина.
   Когда четверо мужчин, пыхтя и громко топая, втащили в комнату нечто большое и чёрное, я не на шутку забеспокоился: как же на этой махине можно играть? Но вот грузчики ушли и взрослые собрались возле "инструмента", осматривая его со всех сторон. Потом дедушка открыл длинную полированную крышку, под которой оказался целый ряд белых и чёрных полосок, похожих на зубы, сел перед ними на стул и неожиданно заиграл, быстро ударяя и перебирая клавиши пальцами обеих рук. Комната наполнилась громоподобной музыкой. Закончив играть, дедушка сказал, что нужен хороший настройщик. Когда взрослые вышли из комнаты, я тоже решил поиграть: сел на стул, как дедушка, и со всей силы ударил ладошками обоих рук по клавишам - по-моему, вышло совсем неплохо, по крайней мере очень громко. В ту же секунду в комнату вбежали родители, и с криком: "Что ты делаешь?!" - оттащили меня от "инструмента".
   Через некоторое время к нам явилась немолодая женщина в чёрном платье, с брошкой на груди. Мне объяснили, что это учительница музыки, которая будет меня учить. Я поздоровался, с интересом разглядывая её невесёлое, желтоватое лицо и гладко зачесанные чёрные волосы, пытаясь понять, чего мне от неё ожидать. Она спросила, как меня зовут, знаю ли я какие-нибудь песенки и могу ли что-нибудь спеть? Я сразу храбро запел первое, что пришло в голову:
   - Чижик-пыжик, где ты был? На Фонтанке водку пил!
   Мама, которая стояла за спиной у учительницы, схватилась руками за голову, и, перебив мня, попросила извиняющимся тоном:
   - Спой, пожалуйста, "В лесу родилась ёлочка".
   Но учительница, грустно вздохнув, сказала:
   - Не надо. Достаточно. Будем заниматься. - Обратилась ко мне: - Ты хочешь учиться?
   Я было хотел ответить: "Нет", но, увидев, как выразительно смотрит на меня мама, обречённо сказал:
   - Да.
   И с тех пор два раза в неделю мне приходилось постигать музыкальные премудрости, что очень радовало маму с бабушкой. Дедушка же сказал, что я ещё маловат для этой учёбы, что сам он начал учиться у сельского пастора играть на органе, когда ему было уже около десяти лет.
   В конце весны у нас появилось ещё одно новшество - был куплен телевизор. Отец со своим знакомым долго возились, устанавливая его в углу комнаты на тумбочке; потом, когда наконец был подведен провод от антенны, расположенной на крыше, они включили это чудо техники. На передней, застеклённой стенке деревянного ящика зажёгся мерцающий голубой экран в мелкую полосочку, величиной с обычную раскрытую книгу. Сначала были видны только движущиеся сквозь рой белых точек тёмные полосы, но знакомый отца что-то покрутил, чем-то пощёлкал на боку ящика, и вдруг на экране появилась слегка перекошенная женская голова, которая пела:
   - Ой ты рожь, хорошо поёшь, счастье повстречается - мимо не пройдёшь...
   Некоторое время все мы с интересом смотрели и слушали эту "живую картинку", а мама улыбнулась и сказала:
   - Подумать только, какое чудо!
   С этого дня почти каждый вечер у нас смотрели телевизор, иногда приходил и кое-кто из соседей. Почти всё, что показывали по телевизору, на мой взгляд, было не очень интересным: обычно женские и мужские головы подолгу о чём-то монотонно говорили, иногда их разговоры прерывались показом каких-то полей с тракторами, или дымящими заводами. Другой раз это было скучное пение, или танцы. Художественные фильмы, или "картины", как их называла бабушка, шли позже, когда меня уже отправляли спать. Мне очень хотелось узнать, что показывают в этих кинокартинах, и в один из вечеров, после того, как меня уложили спать, я потихоньку вылез из кровати и на цыпочках подошёл к двери большой комнаты, где взрослые смотрели телевизор.
   Сквозь приоткрытую дверь в призрачно-голубоватом свете были видны тёмные силуэты сидящих против экрана родителей. Внизу, у ног бабушки, обвернувшись хвостом, спокойно сидел уже подросший новый кот. Я осторожно встал на четвереньки и заполз под один из стульев, никто меня не заметил, только кот повернул одно ухо в мою сторону. На экране старик в меховой шапке курил длинную трубку и не спеша рассказывал скрипучим голосом:
   - В ту тёмную ночь этот злой человек с кошачьими глазами пробрался в шатёр, где спала молодая красавица...
   В это время на экране показалась крадущаяся тень человека, у которого на лице страшно светились кошачьи глаза с вертикальными узкими зрачками. Это выглядело ужасно зловеще, мне стало страшно, кое-как, задом я выбрался из-под стула и тихонько вернулся в свою кровать. Долго ворочался и не мог заснуть, размышляя о том, почему кот вместе с взрослыми смотрит такое страшное кино - неужели он ничего не боится? И всё чудилось мне, при всяком скрипе и шорохе, что страшный человек со светящимися глазами подкрадывается ко мне, едва я закрываю глаза.
   С приближением лета жизнь становилась веселей: на просохшем асфальте девчонки играли в "классики", мальчишки лихо катались на самодельных деревянных самокатах, стараясь проехать именно по расчерченному мелом месту, где скакали девчонки. Стальные подшипники, заменявшие колёса, громко шумели при вращении, оставляя на асфальте длинные светлые полосы, к неудовольствию добропорядочных граждан. В дворовой беседке днём снова собирались пацаны: играли, делились новостями, спорили о разном. Я уже совсем уверенно чувствовал себя во дворе, ещё и потому, что младший сын наших соседей Дьяконовых, Шурка, или, как его звали во дворе, Шутя, оказывал мне некоторое покровительство. Года на два старше меня, спокойный, уверенный в себе, он пользовался признанным авторитетом среди дворовой шпаны. Однажды затеялся разговор о том, кто у кого отец. Бося, румяный, круглолицый мальчик, гордо заявил, что у него отец шофёр - на "газике" ездит, на что Женька Механик ответил:
   - Это фигня, подумаешь, шофёр на "газике"! Вот у меня батя на тракторе работает!
   - Ну и что, с того, что на тракторе?!
   - А то, что мой батя, если захочет, то на своём тракторе запросто переедет твоего папаню с его "газиком"! И вообще, на тракторе можно что хочешь переехать - и ему ничего не будет!
   В это время откуда-то издалека послышался длинный, тоскующе-протяжный гудок. Шутя поднял палец вверх и сказал:
   - Пацаны, слышите - это паровоз гудит! Я видел его на вокзале, когда провожали брата с женой. Вот он точно такой здоровенный, что может запросто переехать и любую машину, и трактор так же легко, как мы раздавливаем скорлупу варёного яйца!
   Это заявление очень впечатлило меня - захотелось самому увидеть громадину, способную давить трактора и машины, как яичную скорлупу. В то же время стало очевидно, что лучше всех тому, кто работает на этом самом паровозе.
   В начале лета моя мечта увидеть паровоз неожиданно сбылась. Как-то вечером, когда ещё не включали телевизор, бабушка сказала, что, поскольку этой осенью я уже пойду в школу, мне нужно купить школьную форму, а для этого необходимо съездить в город Иркутск, где есть большой специальный магазин - "Детский мир". Там продаётся всё необходимое для школы, а ещё самые разные игрушки. Потом она объяснила, что ехать придётся на пригородном поезде, и для этого нужно будет завтра встать очень рано. Я затрепетал от радости, что наконец-то увижу паровоз, да ещё поеду по железной дороге в другой город, где есть чудесный магазин с интересными игрушками. От обещания же купить мне школьную форму я особого восторга не испытывал. Ещё раньше, когда я видел мальчиков-школьников в одинаковой серой форме с металлическими пуговицами, они мне казались похожими на воинство какой-то армии, которая упорно стремится их сделать всех одинаковыми, наподобие оловянных солдатиков, а они этому всячески сопротивляются.
   На следующий день, очумелый спросонья, я вышел из дома вместе с мамой и бабушкой, чтобы отправиться в своё первое сознательное путешествие. Было раннее, золотое утро, безлюдный двор косо пересекали необычно длинные тени деревьев, в прохладном воздухе отовсюду слышался щебет птиц. По тихим, пустынным улицам мы быстро дошли до трамвайной остановки, где уже толпилось довольно много народа. К станции долго ехали на трамвае вдоль одинаковых домов, заборов и перелесков, потом брали билеты на поезд в маленьком одноэтажном здании вокзала, и наконец вышли на платформу, вдоль которой шли уходящие в бесконечную даль железнодорожные пути. По отливающим синевой накатанным рельсам суетливо бегали маленькие муравьи, которых я хотел было согнать, чтобы паровоз случайно не задавил их, но мама крепко взяла меня за руку, и велела стоять смирно рядом с ней. Вдруг толпа на перроне зашевелилась, люди повернули головы в одну сторону, откуда издали послышалось ритмичное фырканье и нарастающий лязг железа. Вскоре над головами людей показалась чёрная труба, которая приближалась, извергая клубы густого чёрно-коричневого дыма. Перрон под ногами вздрогнул, солнце померкло, и потрясающе-огромное, чёрное сооружение, вращая большими грязно-красными колёсами со сложными рычагами, шипя паром, проехало мимо. Это было захватывающее зрелище - хотелось смотреть на него ещё и ещё, но вслед за паровозом однообразной чередой потянулись пыльные зелёные вагоны с узкими окнами. Потом они, скрипя, замедлили ход и остановились, мама с бабушкой потянули меня за руки к неудобной высокой лесенке у двери вагона. Здесь толкалась и шумела толпа разных людей, казалось, что все они страшно боятся, как бы поезд не ушёл без них, меня тоже охватило беспокойство. Вдруг кто-то сзади легко подсадил меня на лесенку и я вскарабкался на площадку тамбура, а мама с бабушкой, оставшиеся где-то внизу, крикнули мне, чтобы я заходил в вагон и занимал места. Забежав в вагон я тут же сел возле окна на холодное, деревянное сидение, и пока в вагоне не появились мама с бабушкой, меня одолевало сильное беспокойство: как бы не уехать одному, без них. Едва все мы разместились, как я с нетерпением стал ждать, когда же наконец поезд поедет. Наконец вагон заскрипел, вздрогнул, потом его тряхнуло, и перрон медленно пополз назад. Я тотчас прильнул к двойному стеклу с мутными разводами, ожидая увидеть быстрое нарастание скорости и калейдоскопически быстро меняющиеся пейзажи за окном, а если повезёт, то, может быть, и какой-нибудь "зазевавшийся", раздавленный паровозом автомобиль, чтобы было потом что рассказать пацанам во дворе. Вначале скорость движения действительно постепенно стала увеличиваться, но вскоре опять замедлилась, и поезд снова остановился, а в вагон стали заходить новые люди, потом мы снова не спеша поехали. Когда это повторилось несколько раз подряд, я понял, что наверное мы сели в какой-то неисправный поезд, ведь когда нам навстречу по соседней колее шли другие поезда, они двигались так быстро, что их вагоны сливались в одну сплошную линию. За окнами однообразно "взлетая и падая" тянулись телеграфные провода, мелькали почерневшие деревянные столбы с воронами, а вот коней на зелёных лугах не было видно. Стук колёс навевал дрёму, проснулся я лишь в конце пути, когда поезд загрохотал по длинному железному мосту - сквозь "валящиеся" вкривь и вкось решётчатые фермы далеко внизу виднелась быстрая вода реки. Я подумал, что это Ангара, но бабушка пояснила, что это Иркут - приток Ангары, и что мы уже почти приехали.
   Всё дальнейшее запомнилось смутно: из поезда вышли на большую площадь с множеством народа, куда-то ехали по длинному мосту через широкую Ангару в набитом людьми старом трамвае, который состоял из двух небольших сцепленных вагончиков. Потом толкались по каким-то магазинам, мне всё время хотелось пить, а на меня периодически что-то надевали, снимали, и снова надевали, застёгивали, одёргивали, требовали:
   - Стой ровно!
   Спрашивали:
   - Где жмёт?
   Наконец, в "Детском мире", где действительно было много разных игрушек, но рассматривать которые у меня уже не было никаких сил, мне купили большую коробку разноцветного пластилина.
   На одной из улиц, где мы остановились попить газировки, возвышалось необычное старое здание с крестом на потемневшем куполе высокой башни. Бабушка объяснила, что это церковь, куда ходят молиться те, кто всё ещё верит в Бога. Сквозь усталость смутно подумалось, что Бог - это вроде Бабая, только живёт не в подвале, а на чердаке этой церкви, и что на самом деле его, наверное, тоже нет.
   Как добрались домой - уже совсем не запомнилось.
   Зато не забыть, с какой радостью я открыл новенькую коробку с пластилином. Взяв в руки красный брусочек, ненадолго задумался - что же вылепить? Вдруг вспомнились мне когда-то виденные красно-коричневые кони на зелёном лугу. И я стал пытаться придать неподатливо-твёрдому бруску пластилина подобие фигурки коня, но дело шло туго, пока пластилин, наконец, не разогрелся от тепла рук, и не стал податливым. Однако, несмотря на это, вместо коня получался какой-то уродец, скорее напоминавший "помесь" коровы с медведем. Отчаявшись добиться задуманного, я смял несколько брусков в один серо-бурый ком и стал его без цели раскатывать по столу в длинную колбасу. Постепенно я заметил, что этой колбасе несложно придать форму змеи, которую я видел где-то на картинке. И вот, придав одному концу подобие головы, а другому хвоста, да ещё сделав спичкой глаза и рот, добился определённого сходства. А когда изогнул тело змеи полукольцом, как было на картинке, да ещё приподнял голову - вышло совсем похоже. Недолго думая, я тут же решил применить своё изделие на практике и напугать им нашего кота Джема. Для этого я положил "змею" посреди полутёмного коридора, ведущего на кухню, и громко позвал:
   - Кис! Кис! Кис! - а сам спрятался за угол. Вскоре кот показался на пороге, причём его глаза отсвечивали зеленоватым огнем. К моему удивлению, он спокойно, не торопясь подошёл на своих мягких лапах к моему изделию, слегка понюхал его, и, задрав хвост трубой, направился ко мне, вопросительно подняв мордочку. Я пришёл в замешательство от такой храбрости животного, и, взяв его на руки, унёс в детскую комнату к брату с сестрой, намереваясь рассказать им о произошедшем. Но не успел я начать свой рассказ, как из коридора раздался громкий возглас бабушки, звавшей на помощь деда. Дед, шурша отложенной газетой, поспешил из большой комнаты в коридор, а я с беспокойством последовал за ним. В коридоре стояла бабушка, и держа перед собой веник, показывала им на мою "змею".
   - Ты посмотри, какая гадость! Это, наверное, Толька принёс! Быть может, она ядовитая?!
   Дедушка немного нагнулся вперёд, и, внимательно присмотревшись, весело рассмеялся. Бабушка раздражённо спросила:
   - Почему ты смеёшься? Что тут смешного?
   Тут я, к её ужасу, схватил своё творение руками, поднес поближе к свету и объяснил, что слепил змею, чтобы попугать кота, но он почему-то не испугался.
   Тогда дедушка пояснил:
   - Кота этим не испугаешь, потому что он живёт в мире запахов, по которым безошибочно чует добычу или опасность. А змеи у нас, в Восточной Сибири, вообще не водятся, - добавил он, обращаясь к бабушке.
   - Кто его знает, что тут водится, а что нет... - проворчала она недовольно.
   Вечером, когда пришли с работы родители, бабушка рассказала им о дневном происшествии, и я уже приготовился к тому, что меня сейчас начнут ругать, тем более, что отец потребовал показать моё "произведение". Но всё кончилось неожиданно благополучно: мама с бабушкой похвалили пластилиновую змею за "похожесть", выразив надежду, что я, может быть, стану скульптором, когда вырасту, а папа только молча ухмыльнулся, глядя на бабушку, которая теперь почти с восторгом повторяла, как она напугалась.
   ***
   С некоторых пор во дворе стал появляться высокий, аккуратно одетый и подстриженный мальчик - мой сверстник. Он издали наблюдал за играми ребят, но сам к ним не подходил, и в разговоры ни с кем не вступал. Этим он заинтересовал меня, и вот однажды, когда во дворе было особенно безлюдно, я решился подойти к нему и спросил, как его зовут. Он взглянул на меня внимательными серыми глазами, и недоверчиво произнёс:
   - Женя. А тебя?
   Так мы познакомились.
   Оказалось, что их семья переехала в наш город совсем недавно, из Владивостока, и живут они в соседнем доме, и что в этом году ему тоже идти в школу. Он неожиданно спросил меня:
   - Ты уже решил, кем будешь, когда вырастешь?
   Я ответил, что, наверное, буду машинистом паровоза, потому что уже ездил на нём, и мне очень понравилось. Тогда он уточнил:
   - Ты что, в самом деле ездил на паровозе? А, может быть, всё-таки на поезде? - и, видя моё замешательство, тут же разъяснил мне разницу между этими двумя понятиями, в которых я несколько путался.
   Когда же я в свою очередь поинтересовался его будущей профессией, он, слегка покраснев, уверенно сказал:
   - Я буду лётчиком-истребителем... - и добавил как бы заученную фразу: - Летать выше облаков и быстрее птиц - что может быть лучше!
   Вообще оказалось, что он знает очень много того, о чём я даже и не задумывался. Так, например, он спросил:
   - Вот ты знаешь, как называется наша страна?
   Я неуверенно ответил:
   - Сэрэсер...
   Он, усмехнувшись, поправил, произнеся с расстановкой:
   - Эс, эс, эс, эр! А как расшифровывается? Тоже не знаешь? - и одним духом быстро проговорил: - Союз Советских Социалистических Республик! Вот! Всё это, и ещё многое другое надо хорошо знать, чтобы после школы поступить в Высшее лётное училище - я об этом очень интересный кинофильм видел!
   С тех пор, гуляя во дворе, мы часто проводили время вместе. Игры, которые предлагал Женя, отличались от принятых во дворе, но были, как правило, интересны только нам двоим. Как-то он принёс пачку листов исписанной тетрадной бумаги и предложил делать из неё бумажные самолётики, чтобы потом соревноваться, чей выше и дальше пролетит. При этом он предложил несколько разных вариантов их "изготовления", чтобы выбрать наилучший. Другой раз мы делали "парашютики" из карманных платков и ниток, привязывая к ним в качестве груза деревянную коробочку с майскими жуками. Всё это подбрасывалось в воздух, и, если "парашют" удачно разворачивался в воздухе, то жук плавно приземлялся. В награду за "храбрость" после окончания испытаний жуки-"парашютисты" торжественно отпускались на волю.
   Оканчивалось лето, когда к нам в гости из Иркутска приехала моя вторая бабушка - мать отца с моим двоюродным братом Толей Курьяновым, сыном сестры отца тёти Ольги. Эта бабушка, которую звали Анна Ивановна, была молчалива, и как-то особенно осторожно-медлительна в своих движениях. Она посмотрела как бы сквозь меня водянисто-голубыми глазами, и, собрав в улыбку морщинистое лицо, тихо произнесла:
   - Этот в Анатолия пошёл, вот только волосы светлые...
   После чего подарила мне маленький железный автобус с нарисованными в окнах пассажирами - такими игрушками я уже мало интересовался, но, наученный заранее бабушкой Катей, вежливо сказал "спасибо".
   Брат Толя, худенький, белокурый мальчик со скучным выражением лица и очень светлой кожей, оказался тоже неразговорчивым и стеснительным. Интересного разговора у меня с ним не вышло, может быть потому, что он был старше на два года и общих тем у нас не нашлось.
   В это время приехал с гастролями цирк-шапито, вызвавший всеобщий интерес. Мы с братом упросили своих бабушек сводить нас на представление. Большой серый шатёр цирка возвышался недалеко от нашего дома, над крутым берегом поймы реки, и попасть в него было несложно.
   Там всё было ново и необычно: круг арены, тесно окружённый рядами сидений, яркие лучи прожекторов, громкая музыка и смелая ловкость артистов. Но больше всего мне понравились таинственные фокусники и весёлые клоуны, поэтому, придя домой и дождавшись ухода гостей, я сразу устроил импровизированное "представление" для брата с сестрой. Котя и Викуся были в восторге, чего нельзя было сказать о маме с бабушкой, особенно когда я попытался прицепить к кошке мамин новый воротник из чернобурки или заставить её прыгать через дедушкину удочку. Упрямое животное царапалось и шипело, не желая "укрощаться". Кончилось тем, что наш "цирк" разогнали, но, тем не менее, "зрители" остались довольны, и потом ещё не раз просили меня повторить "цирковое представление".
   Между тем лето подошло к концу. Серым прохладным утром, когда с низко летящих облаков срывались капли дождя и мокрые тротуары были усеяны большими жёлтыми листьями, меня нарядили в новую, непривычно-неудобную форму, чтобы отвести в школу, находившуюся через несколько домов от нашего двора. Идти мне туда не очень хотелось - было чувство, что кончилась легкая, беззаботная жизнь, но было и любопытство к тому новому, что ожидало впереди.
   Возле двухэтажного здания школы, выкрашенного в скучный жёлтый цвет, собралась большая толпа детей разных возрастов. На фоне серых форм мальчиков резко выделялись белые банты и фартучки девочек. Многие были с букетами цветов. Вскоре я увидел в галдящей толпе солидного, молчаливого Женю и мы стали держаться вместе, решив попроситься в один класс.
   Вдруг толпа притихла, на крыльце школы появилась какая-то женщина в очках и с бумагами в руке. Она громко объявила, что будет сейчас по фамилиям вызывать детей, которые должны подойти к крыльцу для записи в первый "А" класс. Через некоторое время была произнесена фамилия Яковивский. Женя сказал мне:
   - Встретимся в классе, - и отправился к крыльцу.
   Было немного странно, что, оказывается, у каждого есть не только имя, но и фамилия - вот сколько мы играли с Женей, а я и не знал, что он "Яковивский". Тут меня кто-то толкнул под локоть, я обернулся и увидел, что это Серёга. Он крикнул:
   - Чего ты стоишь и зеваешь! Тебя уже вызвали! Пошли скорей, а то попадёшь в другой класс!
   Возле крыльца нас кое-как построили по двое и повели в большой, просторный класс, где я сел за одну парту с Женей. Вдруг резко прозвенел звонок и у большой коричневой доски появилась полная женщина в сером платье. Она обвела нас строгим взглядом, дождалась, когда мы стихнем, и объяснила, что, когда заходит учитель, всем нужно встать. После того как мы встали и снова сели, вразнобой стукнув откидными крышками парт, она сказала, что её зовут Анна Ивановна, и что она будет учить нас до четвёртого класса.
   Внимательно оглядев нас, Анна Ивановна серьёзно пояснила:
   - До сих пор вы были просто мальчиками и девочками, а с сегодняшнего дня вы все уже стали учениками школы, и теперь ваша главная задача - хорошо учиться!
   И начались школьные годы...
   Первым был урок чистописания. Мы достали деревянные ручки с металлическими перьями, учительница раздала белые керамические чернильницы, по одной на каждую парту, потом все открыли свои прописи - тетрадки в широкую, косую линейку с безнадёжно красиво напечатанными образцами прописных букв. Сначала нам задали написать просто по два ряда наклонных палочек. Я окунул своё перо в чернильницу и вытащил на конце его какой-то комок чернильной грязи, пришлось снять его с пера пальцами и вытереть их о штаны, после чего уже приступить к каллиграфии. Но наклонные палочки оказались не так просты - они у меня почему-то корячились, валились, как пьяные, во все стороны. Правда, учительница, которая ходила по рядам и заглядывала в наши тетрадки, успокаивала нас, говоря, что сразу мало у кого получается. Подойдя ко мне, она сказала, чтобы я не спешил, и это меня несколько ободрило. Не успели мы закончить первое задание, как прозвенел звонок на перемену. Как только учительница вышла из класса, почти все мальчишки сразу сорвались со своих мест, стали бегать, кричать и даже кувыркаться на полу. Зато девочки вели себя очень сдержанно - некоторые даже не вставали из-за парт. Вначале второго урока Анна Ивановна, видя, что многие мальчики, растрёпанные и раскрасневшиеся, никак не могут остыть после перемены, пересадила всех по-новому - так, что теперь почти за каждой партой сидели мальчик с девочкой. Но, когда дело дошло до меня, почему-то одно свободное место оказалось рядом с Сергеем, и, пока учительница осматривала класс, он быстро прошептал:
   - Садись скорее ко мне, а то посадят с девчонкой и будешь потом сидеть с ней, как дурак!
   Я присел к нему и так, под шумок, остался на этом месте. Вторым заданием было написать, уже на оценку, по образцу буквы А и Б, по две строки каждую. Сначала моя попытка воспроизвести эти буквы была безуспешной - слишком чёткими и безукоризненными были недостижимые образцы. Тогда я решил не спешить и хотя бы одну - две буквы написать как можно лучше. К концу урока, как мне показалось, кое-что стало немного походить на образец, но, провозившись слишком долго, я не успел дописать даже одну строчку до конца. Когда после большой перемены учительница проверила наши работы и раздала тетрадки по партам, Сергей, тотчас открыв свою, увидел и показал мне под его четырьмя рядами каракулей красную цифру 3.
   - Ура! - воскликнул он. - Я получил тройку - это неплохо для первого раза!
   Все ребята, шелестя страницами, нетерпеливо раскрывали свои тетрадки, поспешил раскрыть и я свою - под моей недописанной строкой красовалось аккуратная цифра 2.
   - Ура! - обрадовался я. - Мне присудили второе место!
   - Дурак! Тебе влепили двойку - это хуже тройки! - с горячностью возразил Серёга.
   Я не поверил: ведь в спорте самые почётные места - "первое", "второе" и "третье", кроме того, я очень старался. Но правоту Сергея подтвердил и Женя, получивший, кстати говоря, "четвёрку", поэтому пришлось с недоумением и обидой признать, что, несмотря на старание, первым моим достижением в школе стала плохая оценка.
   Когда я пришёл домой, мне всё уже показалось каким-то другим, будто прошло много времени. Взрослые стали расспрашивать, что было в школе, на это я нехотя достал свою тетрадь с "двойкой", и, положив на стол, сокрушённо сказал:
   - Вот!
   К моему удивлению меня не стали ругать, и даже посмеялись, а бабушка сказала:
   - Ничего, как говорится - первый блин комом!
   Как я и предчувствовал, вольная, беззаботная жизнь закончилась, теперь после обеда меня усаживали за стол делать уроки.
   На этот раз надо было написать четыре ряда заглавных и прописных букв Д. Это была очень сложная буква: непослушная рука упорно выписывала какие-то кренделя, совершенно не похожие на образец. Я приуныл, но отец, бывший в это время в отпуске, подошёл ко мне и показал, как надо правильно писать, предварительно потренировавшись на черновике. Сначала я старался писать буквы на черновике, потом, как-то незаметно для себя, стал рисовать человечков с рожицами, и наконец стал просто смотреть в окно: опадающие жёлтые листья тополей кружил лёгкий ветерок, в высокой синеве неба беззвучно летел маленький, серебряный самолётик. Я вспомнил, что Женя Яковивский хочет стать лётчиком, и задумался о том, кем же всё-таки лучше быть: машинистом паровоза или лётчиком? Но в это время снова пришёл отец, и, увидев мои каракули, отругал меня, а потом сообщил, что сегодня по телевизору будет идти очень интересный кинофильм под названием "Тайна двух океанов", и если я хорошо справлюсь с заданием, то мне разрешат его посмотреть. Мне очень захотелось увидеть этот фильм, поэтому, приложив всё своё старание, я довольно сносно написал требуемые четыре строчки заданных букв.
   - Ведь можешь, когда хочешь! - похвалил отец, проверив мою работу.
   Кинофильм "Тайна двух океанов" оказался хотя и не очень понятным, но очень интересным: там была подводная лодка, водолазы в скафандрах, какие-то "плохие" люди всё время что-то подстраивали и вредили "хорошим", а "хорошие" разоблачали и побеждали их.
   На другой день, идя домой после школы, мы обсудили этот кинофильм с Женей. Он объяснил мне, что "плохие люди" - это шпионы, которые бывают не только в кино, но и "по правде". Тайком они пробираются через границу к нам в страну; их задача - всегда и везде вредить здесь: они закладывают мины под поезда, поджигают дома, отравляют "хороших" людей и т.д. На мой вопрос, как их узнать, он ответил, что это очень трудно, так как они умело маскируются под обычных, "хороших". Всё это было ново, и вселяло смутную тревогу: вот идём мы по улице, а навстречу румяный толстяк в шляпе и с портфелем - а вдруг он шпион и в портфеле у него бомба, или отравленные конфеты, чтобы рассыпать возле школы?
   Дни шли за днями, и я постепенно втянулся в учёбу. У меня стали появляться хорошие оценки, но учился я, как говорила учительница, "неровно". Всё, что требовали в школе, было вроде нетрудно, но скучно и неинтересно. Когда Анна Ивановна говорила:
   - На проводе сидели пять ласточек, две из них улетели, сколько ласточек осталось?
   Я задавал ей встречный вопрос:
   - А почему у нас в Сибири ласточки не водятся?
   И получал очередное замечание "не отвлекаться".
   За короткой погожей осенью сразу, в один день, наступила зима - пушистый мягкий снег шёл большими хлопьями целый день и одел землю точно белым пухом, не пропуская ни одного пенька, крыши и ветки, посеребрил даже провода вдоль улиц. В воздухе запахло свежестью, звуки стали глуше, возле школы мальчишки отчаянно играли в снежки. Одетый в неуклюжее зимнее пальто, с тяжёлым ранцем на плечах, я не успел увернуться и получил снежком в затылок. Снег, обжигая холодом, завалился за воротник, мальчишки смеялись, я тоже захотел поиграть в снежки, но тут зазвенел звонок, и пришлось вместе со всеми идти на урок.
   Эта зима тянулась особенно долго, а уроков становилось всё больше, и они делались всё сложнее. Неожиданные сложности возникли с русским языком - всё чаще оказывалось, что многие слова пишутся совсем не так, как слышатся. Например, мы говорим "карова", а писать почему-то надо "корова". Правда, для этого были определённые правила, но выучить и запомнить их все было очень трудно. Мой сосед Серёга, который мог "загнуть салазки" любому пацану на перемене, тоже, как и я, "плавал" в "великом и могучем" русском языке. Поэтому на диктантах мы часто оборачивались назад, где сидела девочка - отличница, которую всегда ставили в пример всему классу. Но отличница сердито смотрела на нас большими карими глазами, хмурила тонкие брови и закрывала ладошкой свою тетрадку. Одновременно раздавался голос Анны Ивановны:
   - Мальчики, я всё вижу!
   И мы, ожёгшись на "карове", вместо "калитка" писали "колитка".
   На перемене я спросил у Сергея:
   - Почему девчонки так не похожи на мальчишек?
   На что он пренебрежительно ответил:
   - Они все трусихи и ябеды!
   Мне показалось, что он не совсем прав, но спорить я не стал - ещё подумает, что мне понравилась отличница, а она мне действительно понравилась...
   Я старался не лезть в драки на переменах, но, если меня задевали, давал отпор. Как выяснилось опытным путём, мои "бойцовские" возможности оказались на вполне "должном уровне".
   ***
   Наконец сквозь серую пелену облаков всё чаще стало проглядывать бледным пятном солнце, а когда в небе начали появляться голубые просветы и солнышко стало пригревать, на крышах домов по углам выросли большие, острые сосульки. Бабушка, собирая меня очередной раз в школу, наставляла:
   - Смотри не ходи под сосульками, чтоб не упали на голову! И не вздумай, как некоторые глупые дети, сосать упавшие обломки этих сосулек - а то сразу заболеешь, и даже умереть можешь! Ты меня понял?
   Я, согласно установившемуся "ритуалу", ответил, что "всё понял", и вышел из дома немного раньше, чтобы прогуляться перед школой. В этот день должен был быть "четвертной" диктант по русскому языку, и ничего хорошего он мне не сулил, идти в школу страшно не хотелось. Проходя мимо одного из домов, я неожиданно увидел, как дворник сбивает длинным шестом сосульки, наросшие на углу крыши - они с грохотом падали вниз, и, сверкая на солнце, разбивались вдребезги! Вскоре дворник перешёл к следующему дому, а я подобрал небольшой осколок сосульки. Он был холодным и прозрачным. После некоторого колебания, увидев, что ледышка быстро тает в руках, я стал её отчаянно грызть, чтобы сразу заболеть, как обещала бабушка, и таким образом избежать опасного диктанта. Для большего эффекта решился даже проглотить не разжёвывая небольшой ледяной комок. Обжигающий вкус льда напомнил мне, как в далёком "счастливом детстве", ещё до школы, я отскребал и ел иней с замёрзшего окна. Через некоторое время мне стало казаться, что я уже "заболеваю" и пора возвращаться домой. По дороге вспомнилось, что от сосульки "даже можно умереть", и мне представилось, что под вой медных труб и дворовых собак меня везут на машине, покрытой ковром, а Анна Ивановна идёт вслед, и горько плачет оттого, что ставила мне двойки.
   Дома бабушка очень удивилась моему раннему возвращению, а когда я с уверенностью заявил, что заболел, позвала дедушку. Посоветовавшись, они смерили мне температуру, которая оказалась "нормальной", пощупали лоб, посмотрели горло, спросили, что у меня болит, и, не получив вразумительного ответа, решительно отправили в школу. Как ни странно, мне ещё удалось успеть к самому началу уроков. Пока раздавали чернильницы, я сообщил о своей неудачной попытке "заболеть" Сергею, на что он заметил:
   - Так всегда бывает - как диктант или контрольная, никогда не заболеешь!
   Во время диктанта, на "трудном" слове, мы с Серёгой по привычке снова повернулись к отличнице. К нашему удивлению, на этот раз она не стала закрывать свою тетрадь ладошкой и сложный диктант был более-менее успешно написан.
   ***
   А за окном голубело небо, в класс маняще заглядывало весеннее солнце, по железному подоконнику часто стучали крупные капли талой воды. Иногда сами отваливались и с грохотом падали длинные сосульки. Об учёбе вовсе не думалось. До конца уроков я соображал: отчего всё-таки не заболел? Ведь было ясно сказано - сразу заболеешь, и можешь даже умереть! Видимо, надо было съесть хотя бы полсосульки, а не кусочек. Правда, глядя на улицу в окно, я уже не сожалел о том, что не заболел - ведь всё обошлось: за диктант была получена тройка...
   С приближением окончания учебного года Анна Ивановна объявила, что тех, у кого будут хорошие отметки по учёбе и поведению за год, будут принимать в "октябрята", при этом каждому выдадут красивую красную звёздочку с портретом Володи Ульянова. Затем она пояснила, что Володя учился только на "отлично", а когда вырос, то организовал и возглавил Великую Октябрьскую социалистическую революцию, в честь которой лучших учеников начальных классов и называют "октябрятами" - "юными ленинцами". Потом нас водили всем классом смотреть большую картину в золочёной раме, которая висела в актовом зале на втором этаже. Учительница пояснила, что картина эта называется "Мы пойдём другим путём" - то есть не путём "героизма одиночек", каким шёл Володин брат, и был казнён царским правительством, а путём организации на борьбу с самодержавием всех угнетённых народных масс.
   На картине был изображён нахмурившийся молодой человек в форме, немного похожей на нашу, школьную, рядом с ним за столом сидела пожилая, заплаканная женщина в чёрном, а на столе лежала какая-то смятая бумажка. Если бы не пояснение учительницы, можно было подумать, что парень просто запустил учёбу, нахватал двоек, или в драке разбил окно, и матери прислали записку, чтобы она явилась в школу к директору для "разборки", ну а она, конечно, расстроилась. Он, понятное дело, говорит, что не виноват - утешает её и всё такое...
   Приближалось долгожданное лето. Уже цвела черёмуха, на закате вовсю летали большие майские жуки - желанная добыча пацанов. Возникло даже соревнование: кто их больше наловит. Маленькому, шустрому Генке из нашего класса удалось "затарить" ими целую литровую банку. На другой день он притащил её в класс и выпустил перед началом занятий своих "пленников". Жуки, с тихим шуршанием, корячась и расправляя на ходу крылья, стали медленно расползаться по полу, некоторые взлетали, бились о стёкла окон и падали на подоконник. Многие девчонки пронзительно завизжали, а некоторые даже залезли на сидения своих парт, пацаны стали, толкаясь, ловить насекомых и со смехом кидать друг в друга.
   В это время прозвенел звонок и в класс вошла Анна Ивановна. Уяснив себе положение вещей, она велела дежурным собрать жуков и вынести на улицу. После чего начался урок, но не успели мы достать из пеналов ручки, как на задней парте, где сидела толстенькая розовощёкая Марина, раздался истошный визг. Все повернулись к ней - необычно бледная, она со страхом смотрела на свой пенал, где лежала ручка с майским жуком, наколотым на кончик пера. Жук непрерывно сучил своими шестью ножками, тщетно пытаясь освободиться из плена. Мальчишки засмеялись, девчонки заахали. Анна Ивановна призвала всех к порядку и строго спросила:
   - Пусть тот, кто это сделал, встанет!
   Ответом ей была полная тишина.
   - Если виновный не сознается, то будет наказан весь класс!
   Вдруг заскрипела парта, и, опустив голову, медленно поднялся Генка.
   - Так значит, это ты сорвал сегодня урок? Во-первых, забери у Марины жука и сейчас же выкинь его, во-вторых, после уроков зайдёшь в учительскую.
   Далее урок пошёл своим обычным порядком, но мысль о том, что ожидает нарушителя порядка, подспудно тревожила и меня - ведь я тоже был не равнодушен к этим жукам.
   Как выяснилось на второй день, в школу вызвали мать Генки, которая очень расстроилась, узнав о случившемся. Мне невольно вспомнилась картина "Мы пойдём другим путём", и я решил, что приносить в школу жуков не буду, даже если наловлю их много.
   Уже перестали задавать уроки на дом, и всё свободное время после уроков пацаны проводили во дворе. В последний перед окончанием учёбы вечер было особенно много "добычи" - жуки сами с лёта натыкались на прохожих, и моя коробочка быстро наполнялась. Но, увлёкшись, я не заметил, как сумерки перешли в потёмки и воздух заметно похолодел. Наконец, подрагивая от озноба, я пришёл домой, и под причитания бабушки незаметно спрятал свою коробочку с "уловом" под кровать.
   На следующее утро, проснувшись с головной болью и ломотой во всём теле, я долго не мог встать. Заметив неладное, мама смерила мне температуру и определила, что это простуда. Мне было заявлено, что в школу сегодня я не пойду. На этот раз от столь желанного ещё недавно сообщения я пришёл почти в отчаяние - ведь именно сегодня состоится приём в "октябрята", и будут выдавать звёздочки! Но мама сказала, что меня примут "и так", а за звёздочкой она сходит сама.
   Действительно, к моему удивлению, после обеда она принесла мне маленькую, красную звёздочку с "золотым", кудрявым мальчиком посередине. При этом я получил заверение, что в "октябрята" принят вместе со всеми остальными ребятами нашего класса.
   Итак, впереди было бесконечное лето! Но пока из-за простуды приходилось сидеть дома. Время от времени я доставал свою звёздочку, и, приколов к рубашке, показывал брату с сестрой, или смотрелся в большое зеркало, висящее в коридоре - выглядело очень красиво и солидно.
   Позже я вспомнил о своих жуках в коробочке, но, достав их из-под кровати, убедился, что все они, как говорила бабушка, "приказали долго жить". Было очень жалко, но, видимо, они погибли от голода из-за моей забывчивости.
   У родителей настал отпуск, и тёплыми, погожими днями мы всей семьёй отправлялись на целый день к реке. Брали с собой еду, питьё, гамак, удочки. Не спеша шли вдоль берега Китоя через деревню Нахаловка, где жил старший брат отца, дядя Валерий - талантливый инженер-самоучка. У него было пятеро сыновей и одна дочь. Все они были здоровыми, весёлыми и постоянно голодными. Однажды, когда мы зашли к ним во двор, из небольшого бревенчатого домика вышла высокая белокурая женщина и радушно поздоровалась. Это была жена Валерия. Она пожаловалась, что младший сын выпил яйца из-под курицы, аккуратно проткнув их иголкой, а после подложил назад, "хохлушка" же продолжает сидеть на них пустых, тщетно дожидаясь, когда наконец вылупятся цыплята. Мне понравилось, что у них во дворе было много всякой живности: куры, утки, цыплята и даже несколько важных длинношеих гусей.
   Миновав деревню, мы вступили под сень высоченных, развесистых тополей, среди которых петляла узкая тропинка. Вскоре она снова вывела к берегу реки, где была небольшая заводь. Выбрав удобное место на поляне, в тени дерева, мы расположились на отдых. Мама расстелила на траве покрывала, отец повесил между деревьев гамак, а бабушка раздела брата и сестру, чтобы немного позагорали. Я тоже снял сандалии, разделся до пояса и направился к воде. Родители, увидев это, сказали, что вода в реке холодная и поэтому я могу лишь побродить у берега, подвернув штаны до колена.
   Засучив свои шаровары как можно выше, я пошёл непривычными ногами по горячей гальке, и наконец ступил в холодную, прозрачную воду. Тёплый ветер слегка рябил поверхность реки, по разноцветным камушкам дна быстро бежали солнечные зайчики. На крупном камне лежала и грелась тёмно-серая рыбка с широкой головой. Я подошёл к ней совсем близко, а она всё лежала на месте. Тогда я решил её поймать, нагнулся и медленно протянул руку - рыба, казалось не замечала меня. Даже подумалось: живая ли она? Но в самый последний момент неуловимым движением уже почти моя добыча ушла на полшага вперёд и опять застыла неподвижно. Решив добиться своего, я снова повторил попытку, снова потерпел неудачу, но мной уже овладел азарт, и я продолжил преследование. Остановиться пришлось только тогда, когда понял, что стою уже почти по пояс в воде, а рыбка скрылась в таинственных, длинных водорослях, где начиналась большая глубина. С беспокойством оглянулся я на берег, но, к счастью, родители спокойно лежали на покрывале, а бабушка возилась с ребятишками. Воспользовавшись этим, мне потихоньку удалось выйти на берег и залезть в гамак. Ветер холодил замёрзшие от воды ноги и гнал куда-то лёгкие облака в бездонном голубом небе, солнце трепетало зелёными искрами в листве тополей, гамак мерно раскачивался, навевая сон. Пока я дремал в гамаке, шаровары мои полностью высохли, и когда родители позвали меня обедать, то ничего не заметили. Аппетит на свежем воздухе был отличный, поэтому все мы хорошо покушали тем, что принесли с собой.
   Мне давно хотелось поймать большую синюю стрекозу, эти красавицы, казалось, специально дразнили, зависая на мгновение совсем близко от вытянутой руки, и тотчас срывались в головокружительный пируэт, как только я пытался их схватить. Наконец мне пришла догадка поднять обломанную ветку тополя, и, размахивая ей, действовать, как сачком. Результат не заставил себя ждать - вскоре мне удалось сбить на траву прекрасную сине-зелёную стрекозу. Я был вне себя от радости, разглядывая её необычные, похожие на драгоценный кристалл лазурные глаза. Это была большая удача, потому что поймать большую стрекозу было гораздо труднее, чем жука. Захотелось, чтобы стрекоза стала жить у нас дома, но, помня, что произошло с жуками, я нарвал травы и листьев, чтобы ей было "что есть". Всю дорогу домой я нёс её бережно, держа за крылья, и время от времени она трепетала в руке. Дома пленница была посажена в трехлитровую банку с припасёнными травой и листьями. Там она сидела неподвижно, иногда вздрагивая помятыми крылышками. Ничего, думал я - отоспится, а завтра выпущу её полетать по квартире, потом приручу и буду выходить с ней во двор. Буду пускать её летать, привязав за нитку к хвосту, на зависть всем пацанам.
   Однако наутро я обнаружил стрекозу неподвижно лежащей на дне банки со скрюченными лапками. Мало того, её прекрасные изумрудные глаза совсем потускнели и потеряли прозрачность. Жалость с досадой охватили меня - почему у дяди Валерия живут даже гуси, а у меня ни жуки, ни стрекозы жить не хотят?
   Но, несмотря на неудачи, я всё-таки хотел добиться желаемого результата, и, когда мы следующий раз снова отправились за город, подготовился более основательно. Взял большую жестяную коробку из-под чая и марлевый сачок, который специально купили по моей просьбе. Однако, приступив к "охоте", быстро убедился, что от сачка мало пользы - он был короткий и легко гнулся. Тут очень пригодился прошлый опыт, с применением веток - к обеду в моей коробке уже копошились и трепетали крыльями несколько больших стрекоз. Осторожно приоткрыв коробку, я с гордостью показал бабушке свой "улов". К моему удивлению, она, вместо того чтобы похвалить меня, стала укорять:
   - Ну зачем ты их наловил, пускай бы летали себе.
   - Хочу, чтобы они жили у нас дома! - пояснил я.
   - Они никогда не смогут жить в неволе и обязательно умрут! - возразила бабушка.
   - Почему? Живут же кошки, курицы и гуси!
   - Это домашние животные и птицы, уже рождённые в неволе, а все, кто рождается и живёт на воле - в естественной природе, никогда не привыкнут жить по-другому.
   - А если мы будем их хорошо кормить? - настаивал я.
   - Всё равно ничего не получится. Вот представь себе, что тебя поймал какой-нибудь великан, посадил в ящик и стал бы там держать - тебе бы это понравилось? Так и они: хотят свободно летать, радоваться жизни, они такие красивые, а у тебя они умрут и засохнут. К тому же они полезные - поедают комаров и вредных мошек. Ты ведь добрый мальчик - отпусти их!
   Всё это было неожиданно для меня - я старался, ловил, а теперь вдруг отпустить? Но вдруг ясно вспомнилась первая стрекоза, со скрюченными лапками и мёртвыми почерневшими глазами, лежащая на дне банки. Я понял, что бабушка права: с этими стрекозами будет то же самое. Хотя не без сожаления, но "пленницы" были отпущены на волю. Несмотря на это интерес к насекомым у меня не пропал - захотелось больше узнать о том, как они живут, чем питаются, почему одни из них "вредные", а другие "полезные"?
   Лето продолжалось, у отца кончился отпуск, и я стал чаще ходить на рыбалку с дедушкой.
   Однажды он сказал, что сегодня мы не пойдём, как обычно, на Китой, а поедем на Ангару. Погожим утром мы сели в трамвай и очень долго ехали вдоль бесконечной кирпичной стены, за которой возвышались непонятные сооружения и многочисленные трубы химического комбината, где работал отец. Трамвай доехал до конечной остановки, где рельсы закруглялись кольцом около деревянного сарая с навесом. Немногочисленные пассажиры вышли и направились к заводской проходной, а мы с дедом зашагали по пустынной пыльной дороге в противоположную сторону. Вдоль дороги обильно росли высокие стебли, усеянные мелкими бледно-жёлтыми цветами. Солнце нещадно пекло затылок, горячая пыль набилась в сандалии, и как-то не верилось, что эта скучая дорога может привести в какое-либо интересное место. Но вскоре потянуло речной свежестью, среди кустов впереди засинела вода. Ускорив шаг, мы преодолели небольшой подъём и неожиданно оказались на высоком берегу Ангары. По сравнению с этой рекой Китой показался просто небольшой речушкой - мощно и плавно несла она свои изумрудно-зеленоватые воды среди безлюдных, заросших берегов. По едва приметной тропинке мы спустились к песчаному берегу, кое-где усеянному крупными валунами, дедушка стал разворачивать и настраивать свои удочки, а я принялся за изучение этого нового места. Противоположный берег представлял собой невысокие скалистые обрывы, поросшие густым хвойным лесом, и выглядел очень красиво. Немножко левее от нас, посредине реки, как будто плыл против течения небольшой островок, густо ощетинившийся высокими соснами. От воды веяло приятной прохладой, я разулся и вошёл в кристально-чистую, но невыносимо студёную воду. Пришлось тотчас выскочить на берег, и, переминаясь, ждать, пока ноющие от холода ноги не отогреются. Мимо нас проплыл вниз по течению маленький буксир, тащивший огромный длинный плот из связанных брёвен. На плоту стоял шалаш, а возле него ходили загорелые, голые по пояс люди. Это было так здорово - от них веяло какой-то другой, интересной и свободной жизнью. Потом вверх по течению, усиленно дымя, медленно прошёл большой белый пароход, вспенивая воду низким носом и большими колёсами по бокам. На палубе стояли и сидели пассажиры. Я спросил у деда, куда плывёт этот пароход. Дедушка, прищурившись, посмотрел на него из-под ладони и объяснил, что идёт он из города Братска в Иркутск. Очень захотелось вдруг тоже поплыть куда-нибудь на красивом белом пароходе. Я не знал ещё, что "самые красивые пароходы - это те, которые проплывают мимо"...
   Рыбная ловля не увлекла меня, но походы с дедушкой очень расширяли кругозор. Он знал удивительно много: о рыбах, птицах, насекомых, камнях и растениях. При этом дед был молчалив, и начинал рассказывать только тогда, когда я спрашивал его о чём-либо. Он подарил мне на день рождения замечательный перочинный ножик с множеством разных лезвий, а позже научил вырезать кораблики, свистульки и разные фигурки из дерева или коры.
   По мере того, как лето подходило к концу, погода стала всё чаще портиться, и мы всё реже выбирались на природу. Зато я больше стал гулять во дворе. На газонах около домов распустились великолепные, пышные георгины, нежные астры и ещё какие-то небольшие, но необычайно сладко пахнущие цветы с тёмно-красными, бархатистыми лепестками, окаймлёнными золотой пыльцой. Всё это наводило на мысль о какой-то тайне, скрытой за этой красотой, но, к сожалению, и напоминало о приближающемся новом учебном годе - о том, что учителям снова будут дарить букеты цветов на первое сентября, а потом они снова будут задавать уроки и снова ставить двойки.
   А пока, подросшие за лето, ребята вновь стали собираться в дворовой беседке и обмениваться впечатлениями от летнего отдыха или просто разными новостями. Шурка рассказывал, как он переплывал на спор речку в деревне, Бося хвастался, что отец брал его с собой на охоту в тайгу, Людка пересказывала слухи о том, что какая-то девица поспорила на килограмм шоколадных конфет, что проедет в трамвае целую остановку совершенно голой и проехала. Как-то под вечер, когда все темы были обсуждены, а расходиться не хотелось, вдруг Лёва тихонько заговорил, глядя неподвижно перед собой:
   - Лёг я вчера спать, уже закрыл глаза, как вдруг почувствовал, что на грудь мне что-то давит, посмотрел, а на мне сидит маленький горбатый карлик - нос у него крючком, глаза светятся зелёным светом, а сам он злобно улыбается...
   Тут рассказчик замолчал, продолжая, как зачарованный, смотреть невидящими глазами перед собой. Тогда я с нетерпением спросил его:
   - Ну что дальше-то было?
   Он как будто пришёл в себя и ответил:
   - А ничего больше не было.
   - Ну а куда карлик этот делся? - продолжал настаивать я.
   Лёва вздохнул и не спеша сказал:
   - Просто метнулся в стену и исчез...
   После этого Людка стала рассказывать, что у одной девочки родители купили большие напольные часы с маятником, и когда девочка легла спать в той комнате, где стояли часы, то услышала, что из них раздаётся тихий голос: "Тик-так, задушу". Тогда она стала просить родителей, чтобы они убрали эти часы, но те не послушали её и сказали, что ей это всё только показалось. Когда же девочка снова легла спать, то ровно в полночь часы стали бить двенадцать раз, а потом из них высунулась длинная чёрная рука, схватила девочку за горло и задушила. В Людкину историю я сразу не поверил, а вот рассказ Лёвы меня смутил, ведь он рассказывал не о ком-то с чужих слов, а сам о себе, тем более, что в школе он учился хорошо и считался очень способным мальчиком.
   Первого сентября в школе нам сразу напомнили, что мы уже "октябрята", и поэтому должны теперь учиться только "на хорошо и отлично". Когда нам дали первое задание по русскому языку, я вдруг, к своему удивлению, почувствовал, что за лето почти разучился писать. Правда, и у Серёги дела были не лучше. После нескольких двоек подряд родители "взялись" за меня и заставили хорошенько поупражняться дома, благодаря чему дела постепенно наладились и я снова втянулся в учёбу.
   Вскоре по телевизору объявили об успешном запуске к Луне нашей новой советской ракеты, которая доставила на её поверхность какой-то "вымпел". Когда я стал допытываться у взрослых, что такое "вымпел" и зачем его доставили на Луну, дедушка купил журнал "Огонёк", где были интересные фотографии ракеты, Луны и самого вымпела с надписью "СССР". А отец объяснил мне, что "вымпел" - это специальный значок, символ успехов нашей страны, и при этом с укором добавил:
   - Вот видишь, чего достигли умные люди - учёные, инженеры, конструктора. Все они хорошо и много учились, а ты двойки одну за другой получаешь, едва начав учиться! Если ты будешь и дальше так продолжать, то толку из тебя не будет, а получится какой-нибудь кочегар или сапожник! Ты так и заруби это себе на носу!
   В комнату вошла мама и мягко сказала отцу:
   - Ну что ты в самом деле, накинулся на ребёнка!
   Меня очень насмешили последние слова отца - как это можно "зарубить себе на носу"? Но я понял, что лучше сейчас не смеяться. Что же до кочегара, то я его хорошо знал - это был вполне безобидный человек неопределённого возраста, с тёмным, землистым цветом угрюмого лица. Мы, пацаны, нередко дразнили его тем, что заглядывали в дверь котельной и кричали:
   - Мотя! Выходи!
   После чего отбегали и прятались за угольный сарай, наблюдая за ним из укрытия. Через некоторое время в дверях медленно показывался сутулый Мотя. Оглядев пустой двор мутным, недоумевающим взглядом из-под лохматых бровей, глухо и невнятно ругался. Но не было случая, чтобы он за кем-либо погнался, или тем более ударил. Обычно на нём был грязный затёртый пиджак, одетый прямо на рваную майку, повыше которой на волосатой груди синела наколка с изображением Сталина. Пацаны рассказывали, что он сидел за что-то в лагерях, пытался бежать, и его за это приговорили к расстрелу, который, однако, начальству пришлось отменить из-за того, что побоялись стрелять в наколотый на груди портрет Вождя.
   Принимая всё это во внимание, мне, конечно, не очень хотелось быть похожим на Мотю, даже несмотря на его "героический ореол". А вот с сапожником мне ещё не приходилось сталкиваться.
   Вначале, идя в школу, я каждый день ждал, что за очередную "двойку" или "плохое" поведение на уроке учительница отберёт, а может быть даже, в назидание другим, сорвёт с меня красную звёздочку с позолоченным Володей Ульяновым, и громогласно заявит, что "в октябрятах таким не место"! Но, к моему удивлению, не только меня, но и Тольку Змеева, который нередко получал "колы", а на перемене бегал по партам, не только не исключили из "октябрят", но даже не грозили этим. Через некоторое время всё больше ребят стали приходить в школу без звёздочек: кто потерял, кто забыл надеть, и т.д. Постепенно как-то стало забываться, что нас ещё совсем недавно так торжественно принимали в октябрята, осталось лишь некоторое смутное недоумение - то ли учителя такие добрые, что не хотят никого огорчать исключением, то ли им это всё равно?
   Обычно после занятий я шёл домой с Женей Яковивским. Он теперь очень интересовался космосом и ракетами. От него я узнал, что наша страна ведёт постоянное соревнование с Америкой, но американцы постоянно отстают от нас, потому что у них "отсталый" капитализм, а мы скоро построим Коммунизм и полетим к далёким звёздам. Рассуждая таким образом, мы пришли к выводу, что нам очень повезло родиться и жить в СССР. Потом стали мечтать, кто что бесплатно возьмёт в магазине, когда будет объявлен Коммунизм. Я захотел детскую железную дорогу, какую видел в "Детском мире", ну и, конечно, самых дорогих шоколадных конфет - с медведями в лесу на обёртке, а Женя пожелал набор "конструктора-авиамоделиста". Насчёт же конфет он категорически заявил - лётчики и вообще все герои сладкого не едят. За разговорами мы незаметно дошли до своего двора, и тут к нам повстречался Лёвка. Он со скучающим видом спросил:
   - О чём толкуете?
   Продолжать наш интересный разговор при нём не хотелось.
   К этому времени Лёва уже прочно занял место "первого ученика" в классе, поэтому ребята его недолюбливали, как "выскочку". Женя неприязненно взглянул в его сторону, и, сославшись на занятость, пошёл к себе домой. Глядя ему вслед, Лёва стал допытываться у меня о теме нашего разговора, но, не желая отвечать, я задал ему встречный вопрос:
   - Ты лучше скажи, появлялся у тебя снова тот карлик, о котором ты рассказывал как-то вечером в беседке?
   Удивлённо посмотрев на меня, он переспросил:
   - Какой карлик?
   Когда я напомнил ему подробнее, он усмехнулся и спокойно сказал:
   - Ну, это я всё наврал...
   - Зачем? - удивился я.
   - А так, чтобы интересно было!
   Мне стало обидно - ведь я был готов поверить ему.
   ***
   Своим чередом пришла зима, и земля вновь укрылась глубоким снегом. В школе нам объяснили, что многие животные, такие, как лягушки, ящерицы и даже медведи, в это время залезают в свои норы, чтобы впасть в зимнюю спячку до самой весны. Приняв к сведению эту интересную информацию, я решил во что бы то ни стало откопать под снегом нору, например ящерицы, и посмотреть, как она там спит. Поэтому, когда меня выпускали на очередную прогулку, я не катался на санях с горки вместе с другими детьми, а упорно разрывал сугробы снега в дальнем углу двора. Но несмотря на все мои усилия, никаких нор с животными или без них мне обнаружить так и не удалось. Придя домой, я стал рисовать в своём новом альбоме, который мне подарили на Новый год, различных зверей, изображая их спящими в своих зимних норах. Несмотря на то, что не всё получалось, рисование очень увлекло меня, заставляя часами просиживать за этим занятием. И в школе самым любимым для меня был урок рисования; правда, проходил он несколько однообразно. Обычно учительница приносила с собой и ставила на столе какую-нибудь вазочку, после чего предоставляла нам творить в своих альбомах кто во что горазд, а в конце урока проставляла оценки, но не очень строго. Как правило, в отличие от других уроков, на этом я получал "круглые пятёрки", а иногда даже мой рисунок показывался всему классу как "образец, достойный подражания". Это меня очень смущало, но в тоже время было и приятно, несмотря на то, что Толька Змеев дразнил меня:
   - Ой подумаешь, тоже мне - Репин нашёлся!
   Однако мысль стать в будущем художником не приходила мне в голову - вообще я жил с чувством, что школа никогда не кончится, и что я обречён учиться в ней "пожизненно".
   По телевизору часто показывали Хрущёва, который много говорил об американцах, космосе и кукурузе. Про него во дворе рассказывали не очень понятные мне анекдоты, например о том, что при нём стало, "как в самолёте: один у руля, и всем страшно". Зато всеобщую симпатию вызывал жизнерадостный бородач Фидель Кастро, который тоже часто был виден на экране. Бабушка сказала про него, что он "отчаянный смельчак", потому что не побоялся американцев. К этому времени я уже знал, что маленькие корявые человечки с бомбами в руках и ножами в зубах, которые часто появляются на страницах дедушкиных газет - это американцы, которые хотят войны с СССР, но было непонятно: почему их надо бояться, если они такие убогие и жалкие?
   Весной в апреле мы всем классом участвовали в Ленинском субботнике - убирали мусор возле вновь построенных домов в самом конце нашей улицы. Невдалеке от этого места возвышалось грубо сколоченное сооружение из дерева. Женя Яковивский объяснил мне, что это сторожевая вышка, оставшаяся от лагеря для заключенных, которые строили эти дома. Придя домой, я стал расспрашивать бабушку: как получаются заключённые? На что она со вздохом ответила:
   - По-разному... Один зарезал и ограбил кого-нибудь, а другой просто анекдот рассказал и его "забрали".
   Я возразил, что не раз слышал, как пацаны рассказывают анекдоты во дворе, и никого из них никуда не "забирают".
   - Это сейчас не "забирают"! А вот попробовали бы они раньше - при товарище Сталине порассказывать!
   Потом, помедлив, добавила:
   - Когда дедушка работал в своём тресте, у них тоже кое-кого "забрали" и арестовали, а за что - так и осталось непонятным: сказали "враги народа" и всё. Хотя дедушка всегда был на хорошем счету у начальства, я на всякий случай собрала ему саквояж с тёплым бельём - мало ли что, ведь он к тому же ещё эстонец...
   Тогда я спросил:
   - А кем он работал?
   - Когда был молодым и жил в Таллинне до революции, то работал служащим в международном банке. А когда началась гражданская война, мы с ним, намыкавшись по разным местам, оказались на Кавказе, где он стал начальником строительного отряда на Военно-грузинской дороге. Был дедушка тогда молодым и смелым, прекрасным наездником, хорошо знал своё дело, его любили и уважали товарищи. Когда кончилась война, мы осели в городе Краснодаре, и он снова стал работать по финансовой части. Здесь у нас родилась твоя мама, а её старшей сестре Виктории было уже пять лет. Через некоторое время дедушку вызвали в Москву и предложили ему высокооплачиваемую работу в Сибири, с правом предоставления квартиры в любом городе страны через пять лет. Мне, конечно, не хотелось ехать в Сибирь, но дедушка сказал, что надо, так как он уже тогда предвидел, что скоро будет большая война. Там, в Москве он, между прочим, видел и самого товарища Сталина! Вот вскоре мы всей семьёй переехали в Иркутск - пришлось привыкать к холодам и длинным зимам. Я с детьми сидела дома на хозяйстве, а он постоянно ездил в командировки на разные рудники и золотые прииски. В 1941 году началась война, и жить стало очень трудно, но всё-таки мы не знали бомбёжек и разрушений. В конце войны, когда понадобилось много слюды для атомной промышленности, дедушку назначили главным бухгалтером треста Союзслюда, где он и проработал до пенсии. Был награждён грамотой и кожаным пальто от министерства. А уже на пенсии пошёл работать на здешний химкомбинат из-за квартиры.
   Не очень внимательно выслушав бабушкин рассказ, я сразу побежал к деду с просьбой рассказать, как он видел товарища Сталина. Дедушка немного удивился, но всё-таки рассказал, как незадолго до войны, будучи в командировке в Москве, он ждал кого-то в вестибюле Совнаркома. Вдруг голоса людей, бывших вокруг, как по команде смолкли - мужчины, опустив руки, встали почти по стойке "смирно", головы и глаза всех обратились к центру вестибюля. Там, в сопровождении военных, не спеша проходил к выходу невысокий рябоватый человек с рыжими усами, одетый в скромный френч, и хотя его тронутое оспой лицо было не таким красивым и гладким, как на многочисленных портретах, не узнать его было нельзя - это был он - товарищ Сталин! Он шёл ни на кого не глядя, слегка прищурив глаза, но казалось, видел всё вокруг. Когда вождь прошёл, люди вокруг снова пришли в движение и заговорили, но было впечатление, что говорят и двигаются они как-то сдержаннее...
   - Вот так я видел товарища Сталина, - закончил дедушка свой рассказ.
   - А почему все замолчали, когда он шёл? Испугались такого маленького?
   Дедушка улыбнулся и сказал:
   - Давай мы об этом поговорим немного позже, когда ты чуть-чуть подрастёшь.
   Настало первое мая, занятий в школе не было, и мама взяла меня с собой на праздничную демонстрацию. Вместе со студентами строительного техникума, которые построились в колонну, мы дошли до главной площади города. Студенты несли красные знамёна и портреты разных незнакомых мне людей, вместе с колонной шёл оркестр с блестящими трубами и большим барабаном, как на похоронах, но венков не было. Зато кто-то дал мне в руку красный воздушный шарик, студенты шутили и смеялись. Посредине площади, перед большим памятником Ленину, на обтянутой красно-бордовой материей трибуне, стояло городское начальство. Цвет материи был точно такой же, как и у гроба на похоронах. Мы с мамой вышли из колонны и встали среди зрителей, неподалёку от трибуны. А мимо нас продолжали идти колонны людей с флагами и транспарантами. Иногда среди шествия медленно ехал грузовик, украшенный большим портретом Хрущёва, или везущий спортсменов, изображающих запуск спутника в космос. Сначала мне было интересно, но вскоре зрелище стало надоедать своим однообразием, к тому же было ещё довольно прохладно и я стал мёрзнуть - мама заметила это и мы отправились домой. По дороге я пытался выяснить у неё, в честь чего такой праздник? Мама объяснила, что это день солидарности всех трудящихся, но когда я стал допытываться, что такое солидарность - просто сказала:
   - Пришла весна, скоро лето - вот люди и радуются!
   Это было вполне понятно, ведь я тоже с нетерпением ждал лета.
   Несколько дней в честь майских праздников в школе не было занятий, и я много гулял во дворе, в основном с Женей. От него я узнал, что первого мая нашей советской ракетой был сбит американский самолёт-шпион "У2", который летел на большой высоте. Я спросил Женю о том, что хотел узнать этот самолёт? И Женя стал разъяснять мне, что у нас есть военные секреты, которые хотят узнать американцы, а у них есть свои секреты, которые хотим узнать мы. Тогда я спросил его:
   - А разве у нас тоже есть шпионы?
   На что получил ответ:
   - Нет - шпионы это у них, а у нас разведчики!
   Вдруг вспомнились ребячьи "секретики", которые выслеживал и разорял Лёвка, и роль разведчика представилась мне не очень привлекательной.
   С каждым днём становилось всё теплее - приближалось долгожданное лето. В самом конце занятий по школе разнёсся слух о том, что к нам в город снова приехал цирк-шапито. На последнем уроке Анна Ивановна объявила, чтобы завтра все принесли по три рубля, и мы всем классом организованно пойдём в цирк. Это сообщение было встречено единодушным радостным криком.
   Следующее утро выдалось погожим - солнце уже светило почти по-летнему. Возле школы мы построились парами и пошли за учительницей. Идти пришлось довольно долго по незнакомым улицам, так как на этот раз цирк расположился далеко от нашего дома - в районе новостройки на опушке леса. Поскольку мы пришли почти за час до начала представления, учительница разрешила нам немного погулять на поляне возле деревьев. Ребята разбрелись в разные стороны, некоторые стали ловить первых жуков и бабочек, я тоже присоединился к ним. Вдруг на самом краю поляны я заметил большую ярко-жёлтую порхающую бабочку, и стал следить за ней, дожидаясь, пока она где-нибудь сядет, чтобы поймать её. Но бабочка никак не хотела садиться, и, пританцовывая в воздухе, стала удаляться в лес - я же, увлечённый преследованием, неотступно следовал за ней. Наконец, потеряв её из вида, обнаружил себя среди одинаковых елей и сосен - это не испугало, так как неподалёку слышались голоса ребят на поляне и я, как мне казалось, пошёл на эти голоса. Но по мере того, как я шёл, голоса казались глуше, а деревья чаще и выше. Поняв, что заблудился, я хотел было позвать на помощь, но представил, как меня будут дразнить в классе, и всё-таки решил самостоятельно искать выход из леса. Теперь стало не по себе - ведь это только в сказках бывает, что кто-то пошёл в лес и заблудился. Порой казалось, что где-то далеко кричат какие-то голоса, но когда я прислушивался, то слышал только шум ветра в верхушках деревьев. Проплутав ещё некоторое время наугад, я наконец решил влезть на невысокую берёзу посредине небольшой полянки. Когда, обдирая руки о сломанные ветки, я поднялся на несколько метров по стволу этой берёзы, то с облегчением увидел в просвете между сосен серо-зелёную брезентовую верхушку цирка. Спустившись с дерева, я без особого труда вышел из леса к шатру, но почему-то с тыльной стороны. Представление уже началось, ребят нигде не было видно, и, решив, что они уже смотрят представление, я с сожалением отправился домой. Проплутав немного по незнакомым улицам, к обеду я явился домой. Когда бабушка спросила меня, как мне понравилось представление, я не задумываясь ответил:
   - Ничего себе...
   Но, как оказалось, "представление" ещё только начиналось: не успел я дохлебать суп, как в дверь позвонили. Бабушка, открывшая дверь, растерянно позвала меня, сказав, что там пришла какая-то девочка. Эта серьёзная девочка с толстой чёрной косой оказалась старостой нашего класса, и, нахмурившись, строго сообщила:
   - Мы тебя ищем всем классом, в цирк из-за тебя не пошли, а ты, оказывается, преспокойно сидишь себе дома! Немедленно ступай в школу, там все ждут тебя! - после этого она повернулась и быстро ушла.
   Бабушка сказала:
   - Я ничего не понимаю! Что произошло?
   Но я не стал ничего объяснять, быстро оделся и отправился в школу с очень неприятным предчувствием. И оно не обмануло: когда я открыл дверь нашего класса, увидел всех ребят, сидевших за партами, а напротив Анну Ивановну, на своём учительском месте. Некоторое время все молча, с интересом разглядывали меня, потом учительница сказала:
   - Ну что же ты встал на пороге? Заходи! Мы полюбуемся на тебя! Ребята спасибо тебе, наверное, скажут, за то что ты сорвал поход в цирк!
   - Правда, ребята? - обратилась она к классу.
   Класс глухо загудел, на меня в упор уставились десятки разных глаз: осуждающе, ехидно- насмешливо, а некоторые даже сочувствующе. Я растерялся и пробормотал, что это "не нарочно", что всё это вышло совершенно случайно... Но про бабочку всё-таки умолчал. После этого случая я старался, по возможности, избегать всяких общественных мероприятий, чтобы снова как-нибудь случайно не подвести коллектив и не сделаться причиной общих недоразумений.
   Летом к нам приехала старшая сестра матери - тётя Вика, с сыном Борисом, который уже перешёл в седьмой класс и казался мне большим, сильным парнем. Был он несколько полноват, но весел и разговорчив. Меня он сразу смутил вопросом о том, "как у меня обстоят дела с девочками", и получив ответ, что "никак", ехидно улыбнулся, заметив, что он "в моё время" уже очень этим интересовался. Потом спросил, какие книги я уже прочёл, но и тут я не мог ничем похвастаться, кроме нескольких сказок и "Конька-Горбунка". А Борис, как оказалось, был очень начитанным, он очень увлекательно рассказал мне о героях Жюля Верна, Александра Дюма и других. Пока мы разговаривали, брат и сестра молча с интересом наблюдали за нами издали.
   Вскоре нас позвали обедать. За столом, пока мы ели, тётя Вика стала жаловаться моим родителям на плохое здоровье сына, на то, что врачи рекомендовали свозить его на курорт, но путёвку достать очень сложно, а ему надо больше двигаться на свежем воздухе, чтобы избавиться от нездоровой полноты. На это отец, снова бывший в отпуске, сказал, что чем ездить по дорогим курортам, лучше всем нам вместе "махнуть" на Байкал и провести на его берегу несколько недель - это будет получше любого курорта! Предложение всем понравилось, и несмотря на некоторые опасения женщин по поводу неопределённости "с жильём и питанием", было решено, что тётя с Борисом и я с родителями послезавтра выезжаем в это путешествие, а бабушка с дедушкой и брат с сестрой остаются дома. Я был несказанно рад, всё время советовался с Борисом, что необходимо взять с собой. Борис с видом "бывалого" человека сказал, что перво-наперво в тайге надо иметь хороший нож. Тогда я достал и показал ему свой перочинный ножик, спросив:
   - Такой подойдёт?
   Борис почесал себя за ухом, и, ухмыляясь, ответил:
   - Ну, конечно, на медведя с таким не пойдёшь, но если другого нет - сойдёт и этот...
   Брат Костя, крутившийся возле нас, противно захихикал, за что тут же получил от меня "леща", с увещеванием не мешать, когда "серьёзные" люди готовятся к далёкому путешествию.
   Родители и тётя тоже весь день готовились к отъезду: покупали консервы, пересматривали одежду, а отец даже у кого-то из знакомых взял "горбовик" - специальный фанерный ящик с лямками как у рюкзака, который предназначался для сбора и транспортировки таёжных ягод.
   И вот все вещи собраны. Присев "на дорогу", мы отправились в это, второе для меня, большое путешествие. До Иркутска доехали уже знакомым путём, по железной дороге, потом, переночевав у родственников Курьяновых, поехали на такси по утренним, безлюдным улицам города на речной вокзал. Почти сразу купили билеты и взошли по трапу на большой белый теплоход, о котором я ещё так недавно мечтал. К сожалению, меня и Бориса, из-за боязни, что нас может "продуть" на палубе, заставили большую часть пути сидеть в полутёмной каюте, зато мы с аппетитом кушали удивительно вкусные шпроты, доставая их вилками прямо из жестяной банки. Сквозь стекло иллюминатора была видна сине-зелёная вода и движущийся далёкий лесистый берег. По белому потолку каюты непрерывно бежали весёлые солнечные зайчики, впереди нас ждали удивительные открытия - жизнь была прекрасна!
   Наконец, когда солнце нагрело судно до того, что в каюте стало нестерпимо жарко, нам с Борисом разрешили выйти на палубу. Высокий обрывистый берег справа почти отвесно уходил в глубокую, прозрачную воду реки, сквозь зеленоватую толщу воды на теневой стороне борта можно было разглядеть далёкое песчаное дно и даже тёмные спины больших рыб, уплывающих в сторону от теплохода. Мы подходили к порту Байкал - тому месту, где Ангара вытекает из самого глубокого в мире озера. Впереди по курсу была только вода и вода - до самого горизонта. Это было захватывающе необычное зрелище, я смотрел и не мог насмотреться на этот потрясающий простор, в котором парили не виданные мной до этого белые чайки! Судно сделало поворот, и, обогнув маяк, медленно пришвартовалось всем правым бортом к причалу.
   Сойдя на пристань, мы вместе с другими пассажирами долго сидели возле приземистого невзрачного здания порта, пока отец ходил за билетами на пароход, который должен был перевезти нас через Байкал к деревне Танхой - цели нашего путешествия. Расположившись на своих рюкзаках, я и Борис с интересом разглядывали ожидающих. Особый интерес у нас вызвали несколько бурятов, среди которых была старуха с коричневым морщинистым лицом, курившая длинную трубку, и скуластый старик с заплетёнными в косичку волосами.
   Через некоторое время к причалу, дымя как паровоз, подошёл старый колёсный пароход со смешным названием "Бабушкин". Мы было обрадовались, что сейчас сядем в него и поплывём, но по пристани разнёсся слух, что вся команда пьяна вместе с капитаном, и поэтому рейс откладывается. Мы приуныли, но вскоре в порт вошёл и пришвартовался ещё один, видимо, когда-то белый, пароход. На его высоком борту, повыше ржавых подтёков, красовалась надпись "Комсомолец". Пассажиры на пристани засуетились и столпились у сходней. Началась посадка, и мы тоже встали в очередь у трапа. Вблизи борт судна, на котором нам предстояло пересечь самое глубокое озеро, был покрыт грязно-серой, потрескавшийся краской, а на облупившихся местах, между рядов заклёпок, краснела ржавчина. Эти наблюдения вызвали у нас с Борисом некоторые сомнения в его надёжности, и мы спросили у отца:
   - Хороший ли это пароход?
   На что отец, улыбнувшись, ответил:
   - Пароход-то хороший, но лучше было бы его хранить в "сухом прохладном месте"!
   Шутка отца придала нам с братом уверенности, и мы храбро ступили на видавшую виды палубу. Расположились у самого борта, на котором висел спасательный круг с надписью "Комсомолец" - я тут же пощупал его и с удивлением обнаружил, что он не надувной, как я ожидал, а из чего-то очень твёрдого. Борис пояснил мне, что это пробка, и предложил на всякий случай не отходить от этого спасательного средства - "мало ли что". Тем временем посадка закончилась, из трубы усиленно повалил чёрный дым, раздался надсадный сиплый гудок, и "Комсомолец", вспенивая воду, медленно пятясь кормой, отошёл от причала. Где-то внутри его усиленно заработала мощная машина, сообщая всему корпусу ощутимую дрожь. Когда удалились от берега, взяв курс в "открытое море", задул устойчивый пронзительный ветер, тётя Вика решительно увела Бориса куда-то в трюм, а я упросил родителей укрыть меня тёплой кофтой и оставить на палубе. День уже клонился к вечеру, низкое солнце заходило за далёкое лиловое облако, зажигая его края золотой каймой, по лазурной воде протянулась длинная, сверкающая дорожка. Мама памятно сказала:
   - Смотри, Толик, и запоминай эту красоту!
   И я смотрел не отрываясь на эту завораживающую игру света и красок. Когда солнце скрылось за облаком, у меня в глазах ещё долго мелькали чёрно-зелёные точки. Постепенно свет уходящего дня перешёл в сумерки, на горизонте, по курсу корабля, обозначился и вырос тёмный, гористый берег с несколькими тусклыми огоньками у самой воды. По мере их приближения судно замедлило ход, и, развернувшись, медленно пристало к старому, избитому штормами причалу. На пристани, кроме дежурного матроса и нескольких пассажиров, никого не было. Сойдя на берег, мы с Борисом уселись на рюкзаки возле своих мам, а отец отправился на поиски жилья. Пассажиры, сошедшие с нами, тоже куда-то ушли, а пароход, немного постояв, прощально прогудел и медленно растаял во тьме надвигающейся ночи.
   Очень хотелось есть, но ещё больше спать, и мы с Борисом наверное заснули бы здесь же на причале, но пришёл отец и сказал, что договорился снять комнату в бараке, неподалёку от порта. Не помню, как мы добрались до длинного приземистого строения, где прошли по длинному коридору, вошли в большую тёмную комнату, и легли спать прямо на солому, разбросанную по полу...
   Проснувшись от яркого утреннего света, я поначалу никак не мог понять, где нахожусь и как сюда попал. Вверху незнакомый беленый потолок с толстыми деревянными перекладинами, большая пустая комната с одним пыльным, низким окном, в углу высокая печь, прямо как в сказке про Емелю, от которой шёл особый запах пригорелой извёстки. Наконец, обнаружив среди вороха разных тряпок и соломы спящего рядом Бориса, припомнил весь вчерашний день, и стал его будить. Продрав глаза, брат недовольно, близоруко прищурился, потом зевнул и сказал, что взрослые уже давно встали и пошли в посёлок "на разведку", а нам велели сидеть в комнате, дожидаясь их возвращения.
   Когда последние остатки сна рассеялись, мы подошли к давно не мытому окну. Прямо напротив, поджав одну ногу, стоял пёстрый петух среди небольшой стайки белых кур. Сразу за низким дощатым забором начиналось болото, тянувшееся до самого леса, что темнел на склонах невысокой горы. За этой горой виднелись тонкие воздушные очертания других, более высоких и далёких гор. Задумчиво глядя на болото, Борис неожиданно поинтересовался, читал ли я рассказ "Собака Баскервилей", и, получив отрицательный ответ, тут же вкратце изложил мне его занимательное содержание. После чего предположил, что и на этом болоте, возможно, тоже кто-то прячется. Затем брат очень интересно рассказал о том, как они с друзьями делали "привидение" из пустой тыквы: прорезали в ней глаза, рот, надевали её на палку, обматывали простынёй и по вечерам пугали девчонок.
   Время всё шло, а родители не возвращались... Тогда я попросил Бориса, чтобы он научил меня делать "привидение". Он сразу согласился. Порывшись в одном из наших рюкзаков, брат вытащил самую большую картофелину, затем моим перочинным ножиком ловко вырезал на ней подобие глаз и улыбающегося рта. Немного подумал и насадил эту "головку" на конец длинной ручки швабры, которую нашли в углу возле печки. Увидев стоящие тут же большие рыбацкие сапоги, изобретательный брат поставил швабру посреди комнаты, ловко подперев её сапогами с обеих сторон. Совместными усилиями мы прикрепили обрывком верёвки одну из папиных удочек поперёк швабры на уровне раскинутых рук, и, накинув на неё старую простынь, получили вполне приличное подобие "привидения".
   Некоторое время мы любовались своим творением, потом Борис предложил выйти во двор и подождать там взрослых, чтобы зайти потом вместе с ними в комнату и удивить их "сюрпризом". Оставив дверь комнаты открытой, мы пошли по длинному полутёмному коридору мимо ряда одинаковых закрытых дверей, и вышли на низенькое, полуразвалившееся крыльцо в торце барака. Утреннее солнце щедро освещало безлюдный двор, заросший по углам сказочно большими лопухами. Когда Борис попытался подманить маленьких жёлтых цыплят, сбившихся в кучу возле миски с водой, мне вдруг послышался из глубины коридора какой-то звук, похожий на отдалённый скрип. Обернувшись назад, я увидел в перспективе коридора закрывающуюся с хлопком дверь нашей комнаты. Тут же об этом было доложено Борису, который, нахмурив свои густые брови, сразу стал очень серьёзным и предположил, что в комнату несомненно кто-то вошёл с целью поживиться нашим оставленным без присмотра добром.
   - Ну чё будем делать, браток? - беспокойно спросил он.
   - Не знаю... - растерянно пробормотал я.
   - Плохи дела! Места тут глухие, народ отчаянный! - продолжал он.
   Вытащив из кармана перочинный ножик, с помощью которого только что делалось "привидение", Борис раскрыл самое большое лезвие и вручил его мне, а сам взял наперевес, как копьё, большой багор, стоявший у дверей.
   - Ну, делать нечего, пошли - ты с ножом впереди, а я прикрою тебя багром сзади!
   И мы медленно двинулись по коридору, на "разборку" с непрошеными гостями. Чем ближе подходили мы к двери нашей комнаты, тем сильнее стучало сердце и становилось всё страшнее. В самом деле, что нас там ожидает? Может быть, беглый каторжник с болот - матёрый убийца, как в "Собаке Баскервилей", или ещё кто-нибудь похуже?
   Наконец Борис багром осторожно приоткрыл дверь, и нашему взору открылась пустая комната с "привидением", одиноко стоящим посередине. Маленькая уродливая головка из картофелины, казалось, насмешливо улыбалась. Мы облегчённо вздохнули, но в это время край простыни, ниспадающей до самого пола, неожиданно пошевелился, и по спине у меня пробежал холодок.
   - Он там - за простынёй... - прошептал Борис, отступая назад.
   Будто бы в ответ на его слова "привидение", к нашему ужасу, пошатнулось, медленно перекосилось и с шумом рухнуло на пол... Но за ним никого не оказалось! Сзади заскрипела приоткрытая дверь.
   - Вот чепуха! Да это же сквозняк! А ты испугался... - облегчённо сказал Борис и закрыл дверь.
   В это время пришли родители и были удивлены, увидев посреди комнаты рыбацкие сапоги, накрытые простыней, с валяющейся рядом шваброй; но мы с Борисом, не сговариваясь, быстро всё убрали, так и не объяснив, что у нас тут произошло в их отсутствие.
   После завтрака с хлебом, сгущёнкой и горячим чаем все вместе отправились к речке Переёмной, которая впадала в Байкал неподалёку от села. Там, как уверяли местные жители, была отличная рыбалка, и самые "ягодные" места.
   Небольшое село, на краю которого мы остановились, называлось Танхой и располагалось вдоль железной дороги, что тянулась по берегу Байкала. Поскольку другого пути к цели нашего похода не было, идти пришлось по пахнущим смолой чёрным шпалам, между отливающих накатанной стальной синевой рельсов. Время от времени приходилось сходить под откос на обочину, чтобы переждать проносящиеся мимо поезда: с красавцами зелёными - пассажирскими паровозами, и чёрными, закопченными - товарняками, протяжно и тревожно гудевшими.
   Слева до горизонта синели воды Байкала, справа сплошной стеной тянулся лес, покрывающий склоны гор. Идти по частым шпалам было неудобно, высоко поднявшееся солнце стало сильно припекать, но отец ободрил нас, сказав, что идти осталось совсем немного. Вскоре впереди показался узкий железнодорожный мост, через неширокую, но быструю, полноводную речку - это и была Переёмная. Сначала мы хотели перейти по этому мосту на другой берег, но в это время где-то недалеко пронзительно взвыл гудок паровоза, поэтому было решено для безопасности перейти по старому, деревянному мосту. Он располагался параллельно новому железному и, видимо, был уже давно заброшен за ненужностью.
   Едва мы ступили на его серые, потрескавшиеся доски, как по железнодорожному мосту загрохотал длинный товарный поезд. Утвердившись в правильности своего решения, мы бодро двинулись вперёд. Но не дошли до средины моста, как одна из досок под ногой отца неожиданно с треском подломилась и полетела вниз, в тёмную быструю воду. Папа, удержав равновесие, отступил назад, мы все в нерешительности остановились, но, посомневавшись, всё-таки решили продолжить свой путь, уже с предосторожностями: отец шёл впереди, пробуя ногой прочность досок, а все мы гуськом шли за ним.
   Благополучно добравшись до противоположного берега, пошли от мостов вверх по реке. Привал устроили на опушке леса, недалеко от воды. От сильного аромата диких цветов и трав в нагретом воздухе у меня слегка закружилась голова. Папа достал из чехла и собрал спиннинг. Видно было, как в прозрачной глубине реки, под нависшими над водой кустами, бесшумно ходит крупная рыба, и её тень скользит за ней по каменистому дну. Тем временем мама с тётей Викой предложили пойти в лес по грибы и ягоды.
   И вот, захватив кружки, мы приближаемся к лесу и сразу обнаруживаем густые заросли кустов дикой малины. Забыв, что ягоду надо собирать в кружки, мы с братом просто едим её в своё удовольствие. Мама просит, чтобы мы не очень увлекались и не заходили далеко, так как местные жители предупреждали, что здесь могут встретиться медведи, которые тоже любят полакомиться.
   Наевшись малины, входим в тень высоких душистых кедров, чуткая тишина леса наполнена перекличкой птиц и ещё какими-то непонятными звуками. Всё пространство между деревьями красно от смородины, по ней просто жалко идти, а много собрать её без специального ковшика невозможно. У подножия стволов попадается много разнообразных грибов, мы с братом азартно собираем все подряд и приносим их своим мамам, которые уже отбирают съедобные. Постепенно углубляемся всё дальше в лес, становится сумрачнее и прохладнее. Высоченные стволы - как колонны, и будто поддерживают сплошную кровлю густых крон, что смыкаются вверху. Всё больше встречается поваленных, поросших зелёным мхом деревьев, почва начинает пружинить под ногами от многолетних наслоений опавшей хвои и веток - идти становится трудно. Ягод и грибов тут уже почти нет, поэтому мы возвращаемся на опушку. Вышли немного дальше от того места, где остановились на привал, и увидели на поляне необычные ярко-оранжевые цветы. Мама объяснила, что это "жарки", которые растут только здесь, в прибайкальской тайге. Я сразу же захотел нарвать их, но она отговорила меня, сказав, что эти цветы очень быстро вянут.
   Отец за это время поймал нескольких рыб, причём одна из них довольно большая - длиной более полуметра, с длинными плавниками в пятнышках; было сказано, что это таймень. Решили тут же сварить из него уху, благо, что всё необходимое для этого было предусмотрительно взято с собой. Пока женщины потрошили рыбу и чистили грибы, а отец устанавливал котелок с водой и сковородку, мы с Борисом натаскали сухих веток для костра. Вскоре уха уже варилась, а грибы жарились, распространяя дразняще-вкусный запах. Когда, наконец, всё было приготовлено и с большим аппетитом съедено, папа достал свой большой охотничий нож и сказал, что полезет на кедр за шишками с орехами. Он скрылся в густых ветвях ближайшего высоченного дерева, и через некоторое время стал бросать вниз на траву большие смолистые шишки. Мы с Борисом собирали их и складывали в кучу возле догорающего костра. В шишках оказались кедровые орешки - точно такие же, как у продавцов на базаре, только более нежные на вкус.
   Когда пришла пора возвращаться, наши рюкзаки были наполнены щедрыми "дарами природы": ягодами, орехами, грибами и рыбой. Правда, по пути назад, в уже сгустившихся сумерках, появились тучи мелких комаров, которые нещадно кусались, а из тёмного леса вдоль железной дороги то и дело слышался то жутковатый "смех", то уханье сов.
   На следующее утро руки и лица у нас были покрыты зудящими волдырями, но, видимо, за всё хорошее надо обязательно чем-нибудь расплачиваться.
   В этот день было решено далеко не ходить и провести время неподалёку от порта, на берегу "озера-моря".
   День выдался особенно жарким. Пока отец налаживал свои удочки, а женщины загорали, мы с Борисом решили искупаться; но, едва ступив в кристально-чистую, манящую прохладой воду, сразу же выскочили назад, на горячие камни - ноги моментально свело пронзительным холодом. От этого сочетания жары и стужи мы поначалу приуныли. Но скучать всё-таки не пришлось: брат предложил собирать на диком, безлюдном берегу причудливые коряги, делать из них разные фигурки и "населять" ими сказочные замки, построенные из камней у самой кромки воды.
   Тем временем отцу удалось поймать омуля - самую вкусную на Байкале рыбу с необыкновенно нежным мясом, поэтому очередной обед на свежем воздухе снова удался на славу. День пролетел незаметно. Когда позолотевшее солнце уже коснулось далёкого горизонта, стала видна тоненькая ниточка противоположного берега. Папа сказал, что в этом месте ширина озера около 40 километров. Мы вновь залюбовались изумительно красивым закатом. Причудливо раззолоченные солнцем пурпурные облака медленно гасли, перевёрнуто отражаясь в зеркальной глади воды. Но вот в тишине послышалось тонкое, противное нытьё первого вечернего комара, и мы поспешно отправились домой.
   Как один большой яркий день, полный новых, незабываемых впечатлений, прошли эти две недели на Байкале. Назад возвращались по железной дороге ночью.
   Так странно было после высоких голубых гор, после глубокой и чистой необъятности Байкала снова увидеть наш маленький серенький дворик с полинявшей от дождей беседкой. Вспомнилось, что уже скоро снова в школу, в третий класс. А пока ещё шли последние деньки лета, я пытался нарисовать цветными карандашами в своём альбоме наиболее запомнившиеся эпизоды нашего путешествия. Получалось не очень-то похоже, но взрослые неизменно хвалили эти рисунки.
   Как-то мне на глаза попалась толстенькая книжка сказок Андерсена, которую, уезжая, подарила тётя Вика, и я стал разглядывать в ней скучные чёрно-белые картинки. Правда, одна из них мне показалась довольно интересной: на ней была изображена большая крыса, мимо которой плыл по реке игрушечный солдатик, стоящий в бумажном кораблике. Под картинкой было название: "Сказка о стойком оловянном солдатике". Решил узнать, в чём там дело, и начал читать, сначала нехотя, потом с всё возрастающим интересом. Эта сказка была очень не похожа на те, которые приходилось слышать раньше. Осталось впечатление, будто кто-то очень умный и добрый доверительно рассказал мне эту необычную историю. С тех пор я приохотился к чтению. А сказки Андерсена остались со мной на всю жизнь.
   Из телевизионных сообщений мы по-прежнему узнавали об успехах нашей могучей Родины: полёте в космос собак Белки и Стрелки, строительстве Братской ГЭС, первом в мире атомном ледоколе "Ленин" и многом другом, что внушало гордость.
   Уже вовсю шли занятия в школе. Поезда из пункта А никак не могли вовремя прибыть в пункт Б, а бассейн с тремя трубами так и оставался пустым, несмотря на все двойки и угрозы отца, что я стану дворником или кочегаром. Однажды после уроков я нашёл на задворках школы чей-то порванный учебник физики за седьмой класс. На его растрёпанных страницах были непонятные формулы, но очень интересные и вполне понятные картинки, объясняющие действие силы тяжести, свойства жидкостей, а также другие интересные вещи. Я принёс этот учебник домой тайком (ведь непонятно, как взрослые к нему отнесутся, бабушка много раз твердила - ничего с земли подбирать и домой тащить нельзя, это грязное!) и стал с интересом читать в свободное время. Постепенно передо мной стал раскрываться смысл ранее непонятных, не замечаемых явлений. Оказывается, ничего в этом мире не происходит "просто так" - все взаимосвязано и подчинено точным законам природы, овладев которыми, можно "творить чудеса": летать по воздуху, погружаться в водные глубины, измерить расстояние до звёзд и даже полететь к ним. Как жаль, думалось мне, что физика начнётся только в шестом классе!
   Наиболее близким мне товарищем оставался Женя, мы продолжали делиться своими планами, обменивались впечатлениями от прочитанного и увиденного по телевизору. А один раз мы с ним даже ходили смотреть (с разрешения родителей) очень интересный кинофильм: "Барьер неизвестности", где сильные и смелые лётчики с риском для жизни испытывали новый летательный аппарат, предназначенный для полёта человека за пределы земной атмосферы. Под впечатлением от этого фильма даже я задумался: а не пойти ли и мне в лётчики вместе с Женей?
   Но мысль о том, что туда берут только отличников, таких как Лёвка, несколько остужала меня. Правда, место кочегара на паровозе мне в будущем было обеспечено, и это уже делало жизнь заманчивой и перспективной.
   На новогоднем вечере в школе учитель физики показывал со сцены разные интересные опыты: на белом листе бумаги, освещённом фиолетовой лампой, появлялось и начинало светиться изображение "жар-птицы", металлический крест при погружении в "святую воду" неожиданно растворялся. А после опыта учитель объяснял, что раньше такие фокусы делали попы в церквях, чтобы заставить неграмотный народ поверить в бога и чудеса. На самом же деле никаких чудес нет, а есть законы физики, по которым крест, сделанный из легкоплавкого металла лития, просто расплавляется в горячей воде, а "жар-птица", нарисованная специальными невидимыми красками, начинает светиться в особых, ультрафиолетовых лучах.
   Новый 1961 год начался денежной реформой - старые большие деньги меняли на новенькие маленькие, десять к одному. Яркие новые мне показались гораздо красивее тёмных, заношенных старых, но дедушка, который показал их мне в магазине у кассы, вздохнул и заметил, что, к сожалению, некоторые цены, в отличие от денег, поменять "забыли". Потом ещё долго люди, особенно пожилые, спрашивая цену на базаре, уточняли у продавцов: это вы сказали цену "старыми" или "новыми"?
   Вскоре ещё одна новость взбудоражила всех: погожим апрельским днём по радио и телевидению торжественно сообщили о первом в истории человечества полёте человека в космос, и человеком этим был наш соотечественник - Юрий Гагарин! Новость обсуждали все - и взрослые, и дворовая ребятня. В основном все восторгались, хотя не очень-то было понятно, что это за полёт, и как он проходил, но все сходились в том, что это "очень высоко" и опасно. Лишь одна старушка, сидящая у подъезда, задумчиво сказала:
   - А может быть, он никуда и не летал? Просто посадили его на высокую гору, и он посмотрел вниз с оттудова - ведь Бог-то, поди, не допустил бы, чтобы люди до него добрались...
   Над недоверчивой старушкой весело посмеялись - ведь со всех газет и журналов белозубо улыбался симпатичный молодой парень: то в космическом шлеме, то в военной форме! Некоторые даже связывали успешный полёт Гагарина со скорым наступлением "Коммунизма", и строили планы походов в "бесплатные" магазины. Ну а мой товарищ Женя Яковивский теперь уже бесповоротно решил стать космонавтом-исследователем. Он очень заинтересовал меня своими рассказами о космосе, особенно тем, что на других планетах тоже существует жизнь - может быть, похожая на нашу, а может быть, и совсем другая.
   Придя домой, я вспомнил предположение бабушки о том, что на Марсе, возможно, обитают "трёхголовые люди", и снова стал приставать к взрослым с вопросами о космосе. Но все были постоянно чем-нибудь заняты. Сообщив мне кое-что в общих чертах, отсылали учить уроки. Но вскоре мама принесла мне из техникумовской библиотеки очень интересную книгу "Земля и космос", которую я прочёл не отрываясь. Эта книга очень многое объяснила мне и раздвинула представление о мире, в котором мы живём. Конечно, потрясающие бездны, сквозь которые летела наша маленькая Земля вместе с Солнечной системой, никак не укладывались в голове, но вызывали огромный интерес.
   А фантастика начала врываться в жизнь! С некоторых пор во дворе только и было разговоров о новом "научно-фантастическом" кинофильме: "Человек-амфибия". Сначала все делились на тех, кто посмотрел, и кто ещё не посмотрел этот фильм, потом уже пошло соревнование: кто сколько раз его видел. Наперебой рассказывали и показывали друг другу самые интересные эпизоды, а наиболее продвинутые заговорили о необходимости покупки ласт и масок для подводного плавания. Мы с Женей, заинтригованные общим интересом, упросили своих родителей разрешить нам тоже сходить и посмотреть этот нашумевший кинофильм.
   Возле пока единственного в городе кинотеатра "Победа" толпилось множество народа. Ещё издалека, за спиной свежеокрашенного серебрянкой памятника Ленину, виднелась большая афиша. На ней яркими мазками было нарисовано человекоподобное существо, одетое рыбьей чешуёй, с длинным ножом в руке, которое прыгало со скалы во вздыбившиеся морские волны. Весь задний план занимало большое, слегка перекошенное, лицо испуганной девушки. Мы отстояли довольно большую очередь в кассу, посмотрели обязательный киножурнал с чёрно-белой кинохроникой и, наконец, погрузились в необычайно разноцветный и волнующий мир, так непохожий на нашу обыденную жизнь. Здесь был красавец-герой и коварный подлец, синеглазая красавица и мудрый профессор, но главное - невиданный, фантастический подводный мир, с его необычными обитателями и растениями, мир, где можно летать в голубом тумане, как во сне, и всё это под волнующую прекрасную музыку.
   Выйдя из кинозала, мы с Женей твёрдо решили заняться подводными исследованиями при помощи противогаза и длинного поливочного шланга, который имелся у его родителей. Нужно было только достать противогаз, приладить к нему шланг и дождаться лета, а пока тренироваться нырять в ванной. И в самом деле: мы рассуждали о жизни на других планетах, а, оказывается, удивительная, необычная жизнь совсем рядом - стоит только проникнуть в подводный мир, как откроются чудеса.
   К моей радости, у нас на кухне тоже нашёлся кусок резинового шланга, правда, длиной всего несколько метров. При первом же купании в ванной я попытался дышать через него, погрузив голову в воду, насколько мог, но, к моему удивлению, из этого ничего не получилось - воздух почему-то не вдыхался. Кончилось тем, что я поперхнулся и наглотался воды. Потом, обсуждая с Женей свою неудачу, я выяснил, что и с ним произошло примерно то же самое. Зато его отец принёс ему с работы противогаз, и мы по очереди мерили его. Он был великоват, и гофрированная трубка на нём была короткая, но зато дышать можно было свободно.
   Прошлым летом через Китой начали строить большой мост. К этому лету он ещё не был полностью готов, но по нему уже стали ходить на ту сторону желающие отдохнуть на другом, диком берегу. Через некоторое время стало известно, что в глубине леса на той стороне есть большое озеро с хорошо прогреваемой летом водой. Довольно быстро оно сделалось настолько популярным, что к нему протоптали среди леса широкую тропу.
   В один из тёплых летних дней большая компания ребят из нашего двора собралась идти на это самое озеро под предводительством Шурки. Лучшего случая начать "подводные исследования" с помощью противогаза нельзя было и придумать - мы с Женькой каким-то чудом уговорили своих родителей, при поручительстве самого Шурки, отпустить нас вместе со всеми. Правда, при этом мне настрого запретили купаться - можно было лишь заходить по колено в воду, но даже это не остановило меня. Радостной ватагой двинулись мы в путь: кто-то нёс чёрную надувную камеру от автомобиля, кто-то удочки, а Васька даже где-то раздобыл на зависть всем настоящие ласты из синей резины. У Жени в сумке лежал противогаз, который должен был помочь нам проникнуть в тайны подводного мира. Было немного страшновато и весело идти по временным мосткам высоко над рекой, а потом по тенистой лесной дороге. Примерно через полчаса мы гурьбой вышли к небольшому продолговатому озеру, сильно заросшему камышом. С той стороны, где камышей не было, образовалось что-то вроде пляжа. Здесь было довольно много людей, в основном молодёжи. Ребята быстро скинули одежду и с радостными криками устремились в воду, а мы с Женей отошли к самому краю пляжа, где начинались заросли камыша, зато не было купающихся.
   Вода в озере, точно, была не такая холодная, как в реке, но гораздо более мутная, однако выбирать не приходилось. Женя разделся, натянул серый противогаз, зашёл по грудь в воду и присел, держа одной рукой гофрированный шланг над головой концом вверх. Но, едва скрывшись под водой, он почти сразу вынырнул, рывком сорвал маску с головы, долго отплёвывался и отдыхивался, после чего объяснил: маска оказалась настолько велика, что в щели сразу попала вода, поэтому даже разглядеть он ничего не успел. Тогда я взял у него противогаз, и, зайдя почти по пояс в воду прямо в шароварах, кое-как натянул его на себя; потом поднял конец трубки вверх, наклонился и, задержав дыхание, окунул голову в воду. Сквозь запотевшие стёкла на мгновение увидел какие-то тёмные точки, висящие в мутно-зеленоватой воде, и тут же почувствовал, как холодная вода заполняет маску изнутри. Всё сразу стало расплывчатым и неясным. Выдернув голову из воды, я тоже откашлялся и отдышался, весьма удручённый этим первым, столь неудачным опытом. Не таким представлялось проникновение в "подводные тайны", но одно я понял: смотреть на подводный мир надо обязательно через стекло, защищающее глаза. Обсудив с Женей свою неудачу, мы решили попробовать достать мотоциклетные очки. А пока мой товарищ предложил просто поплавать, но тут я вдруг вспомнил, что, собственно, плавать-то ещё не умею. Мне стало стыдно в этом признаваться, и я отказался, заявив, что родители мне запретили плавать на глубине, а там где мелко - я не хочу! Женя помялся, зашёл в воду по грудь, несколько раз развёл руками и вышел на берег, сказав, не глядя на меня, что одному ему купаться не хочется. И хотя у меня появилось подозрение, что он "плавает" не лучше моего - я промолчал, внутренне пытаясь найти себе оправдание. В самом деле: ведь мы пришли сюда не "плавать", а "нырять"...
   На июль мама взяла мне путёвку в пионерский лагерь. До лагеря почти полдня ехали на старом скрипящем автобусе по ухабистой лесной дороге. После приезда всех ребят построили, "разбили" на отряды по возрастам, после чего покормили в столовой невкусным супом и жидкой кашей, напоминавшей больничную. Затем развели по небольшим дощатым домикам, где уложили спать на "мёртвый час".
   В свежевыбеленной светлой комнате стояло штук пять коек, тоже очень напоминавших больничные. Вожатая - высокая скуластая девица - строго потребовала, чтобы все мы тихо пролежали, а лучше проспали до конца "мёртвого часа", каждый на указанной ему койке. Это было очень странно: как же можно спать среди белого дня? Хотелось поскорее осмотреть новое незнакомое место, но делать было нечего - пришлось лежать. Сначала лежали молча, потом один парень, улыбчивый, с чёрными кудрявыми волосами, спросил:
   - Хотите, анекдот расскажу?
   - Давай! - ответили ему.
   - Ну вот: пришёл Пушкин на базар, захотел купить арбуз, а денег у него не было. Он говорит продавцу: "Давай я тебе вместо денег за арбуз стих сочиню!" Продавец согласился, тогда Пушкин говорит: "Пушкина пузо хочет арбуза!" Продавец говорит: "Что, это и всё?" А Пушкин отвечает: "Чего же тебе ещё надо?" Засмеялся, забрал арбуз и ушёл...
   Не успел рассказчик закончить свой анекдот, как следующий парнишка, маленький и рыжий, стал рассказывать новый анекдот - про русского, грузина и еврея, которые были музыкантами, и по незадачливой инициативе еврея поменялись своими инструментами, что навлекло на них гнев царя, от которого еврей пострадал больше всех.
   Ещё никогда мне не приходилось слышать так много разных анекдотов, сам же я не знал ни одного, и чувствовал себя отставшим от жизни.
   На следующий день весь лагерь построили на поле перед домиком заведующей, которую звали Муза Николаевна, или просто "Муза".
   Сначала под визгливые звуки горнов и нестройную барабанную дробь дежурный по лагерю поднял на мачту красное знамя. Потом вышла сама "Муза" - дородная пожилая женщина с небольшими усами на полном желтом лице. Оправив складки своего обширного зелёного платья, она зычно сказала, что сегодня в лагере произошло ЧП - трое пионеров пятого отряда самовольно сбежали из лагеря и направились через лес домой, но их вовремя удалось задержать и вернуть назад. Беглецов вывели на середину линейки и начали стыдить. Двое из них, подростки лет по тринадцать, стояли, опустив головы с красными оттопыренными ушами, а третий, постарше, угрюмо смотрел исподлобья на заведующую, закусив губу. Когда гневный голос "Музы" ненадолго умолк, стало слышно, как сурово на ветру шумят тёмные верхушки высоких сосен, окружающих лагерь. "Беглецы" вызывали сочувствие, так как уже на второй день пребывания в этом лагере мне сделалось тоскливо, и стало казаться, будто я тоже в чём-то виноват.
   На третий день меня назначили дежурным по отряду. С утра, после завтрака, вожатая заставила мыть полы в домике, пока остальные ребята ходили на экскурсию. Мыть полы я не умел, и, по словам вожатой, только "развозил грязь". Она несколько раз заставляла меня переделывать эту работу, объясняя на словах, как и что надо делать. Наконец полы были образцово помыты, но весь день я проходил в мокрых носках, а вечером меня стало трясти от озноба. Выяснилось, что поднялась температура, и меня с простудой отправили в изолятор.
   На следующий день приехала мама - забирать меня домой. Вопреки ожиданиям, дома меня встретили сочувственно. Особенно сокрушалась бабушка, узнав, что меня заставляли мыть полы. Только отец усмехнулся и сказал:
   - Ничего, ничего - пусть узнает, что такое труд!
   Жизнь вошла в привычную колею. Снова мы с дедушкой совершали неспешные походы на природу в поймы рек. Купаться мне по-прежнему не разрешали, но теперь я с особым интересом вглядывался в холодную толщу прозрачной речной воды, пытаясь разглядеть там "красоты таинственного подводного мира". Иногда мы заходили в очень отдалённые, совершенно безлюдные места, где по берегам проток росли высокие травы, летали необычные большие бабочки - "траурницы", а в тихих заводях росли водяные лилии, напоминая сказку о Дюймовочке. Возле самого берега водились интересные "водяные черти", похожие на больших муравьёв - у каждого из них был свой "домик", похожий на маленькое гнездо из травинок, причём когда один прятался в своём гнезде, "сосед" начинал воровать у него травинки и прикреплять к своему "домику".
   Прочитав недавно подаренную мне на день рождения книгу "Приключения Карика и Вали", я с интересом стал ставить различные "опыты" над большими пауками, раскинувшими свои "сети" в прибрежных кустах. Пока дедушка терпеливо сидел у воды возле своих удочек, я ловил осу и запутывал её в паутину, наблюдая, что будет дальше. Сначала паук убегал в своё укрытие, но потом вскоре появлялся снова, и тут начиналась захватывающая битва. Хозяин паутины ловко и быстро пытался окутать пленницу своей клейкой нитью, но она была сильна и отчаянно билась, постоянно разрывая его путы. При этом оса всячески пыталась ужалить своего врага. Наконец пауку удавалось со всех сторон запеленать добычу так, что из образовавшегося кокона только периодически высовывалось уже бесполезное жало, после чего он сам кусал её, и она совсем затихала. Осу мне было не жаль, потому что однажды меня очень больно укусила точно такая же, и я считал этих насекомых "вредными", о пауках же в книге говорилось, что они "полезные", потому что как раз уничтожают "вредных насекомых".
   Этим летом брату и сестре уже купили трехколёсный велосипед, а мне небольшой двухколёсный - "Орлёнок". Теперь иногда все вместе мы выходили покататься во двор. Поскольку велосипеды были мало у кого из ребят, ко мне выстраивалась целая очередь желающих покататься. В награду за это ребята предлагали "укусить" чей-либо бутерброд с вареньем, или несколько раз лизнуть мороженое. Приученный ничего ни у кого не брать и не есть на улице, я от угощений всегда отказывался, приобретая репутацию "зазнайки", однако многим покататься разрешал. Правда, иногда кое-кого из очень увлёкшихся приходилось догонять и ловить в соседнем дворе.
   В конце лета по кинотеатрам прошёл ещё один интересный фильм: "Крестоносцы". После него вся дворовая ребятня вооружилась самодельными деревянными мечами и фанерными щитами. С утра до вечера то и дело вспыхивали жаркие схватки, а иногда даже всем нашим двором сражались против соседнего двора, причём в ход уже шли камни и палки. Я по возможности старался избегать участия в этих битвах: во-первых, у меня не было хорошего "оружия", во-вторых, мне было не очень понятно - из-за чего, собственно, надо драться? Наконец кому-то из "бойцов" сильно разбили голову, в дело вмешались родители и милиция, после чего "боевые действия" постепенно прекратились.
   Как всегда неожиданно надвинулась школа, и холодный ветер снова закружил опавшие листья - предвестники долгой и скучной зимы. Вскоре после начала занятий пришло письмо от тёти Вики, где она писала, что у Бориса обнаружились серьёзные проблемы со здоровьем, и его положили на обследование в больницу. После этого письма моя мама решила, что и меня тоже надо "обследовать", а то я "что-то бледненький". Когда же она спросила, устаю ли я в школе, я с готовностью ответил, что "конечно устаю", и тогда меня повели по врачам.
   Одна серьёзная женщина-врач с густыми чёрными бровями нашла у меня "шумы в сердце", а узнав, что я часто простуживался, настоятельно порекомендовала удалить гланды. Так через несколько дней я оказался хирургическом отделении детской больницы.
   Ожидая своей очереди на операцию, играл во всякие игры с ребятами разных возрастов, лежащими в отделении. Меня проведывали каждый день, носили передачи с вкусной едой, в том числе даже редкие у нас бананы. Когда все шли на обед в больничную столовую, я тоже "за компанию" шёл со всеми, но, садясь за стол, ничего не ел, так как здесь был отвратительный устойчивый запах чего-то жирного и горелого, напрочь отбивающий аппетит. Один раз меня водили сдавать кровь из пальца - это было немного противно, но не страшно - гораздо страшнее было вечером, когда внезапно разразилась очень сильная гроза. Молнии одна за другой полосовали чёрное небо, бросая на стены палаты резкие тени оконных рам, мгновенно схваченные мертвенно-синим светом. Дождь не переставая барабанил по стёклам, раскаты грома потрясали здание больницы до основания. Все в палате притихли и лежали молча, лишь после особо потрясающего удара грома кто-нибудь восклицал:
   - Ого, как!
   Меня одолело тоскливое предчувствие - стало казаться, что скоро может случиться нечто плохое...
   Наутро в высокое окно стало видно мокрое скошенное поле, освещённое ярким солнцем, и синеющую за ним полоску леса. Глядя на этот мирный пейзаж, я успокоился, находя утешение в том, что, по крайней мере, не хожу в школу. После завтрака в палату зашла серьёзная медсестра и позвала меня с собой. Пройдя по длинным коридорам, мы оказались в небольшой комнате, где молчаливо сидели ещё несколько мальчиков примерно моего возраста. Вдруг раскрылась белая дверь, из неё выглянул высокий мужчина в колпаке, белом халате и переднике, густо забрызганном кровью. Он оглядел нас и позвал маленького белобрысого мальчика. Вскоре из-за закрытой двери раздался истошный визг и невнятное ворчание мужского голоса. Мне стало не по себе: неужели это так больно? И, как бы отвечая моим мыслям, мальчишка рядом со мной тоскливо проскулил:
   - Ох и больно же они делают!
   Мне стало совсем страшно, мелькнула мысль: не сбежать ли отсюда, пока не поздно?
   Подумалось, что, пожалуй, уж лучше ходить в школу, чем подвергаться таким страстям. Едва я пришёл к этому выводу, как снова открылась дверь, и грозный мужчина в белом, окроплённый кровью, позвал меня в кабинет. Там с потолка свисал большой белый осветитель с множеством ламп, под ним, напротив окна, находилось кресло, примерно такое, как в парикмахерской. Меня усадили на кресло и велели пошире открыть рот. Некоторое время доктор, прикладывая к моему языку холодную железку, разглядывал что-то в горле сквозь дырочку в круглом вогнутом зеркале, надетом у него на лбу, а потом с недоумением сказал медсестре:
   - Я у него решительно ничего не нахожу! Зачем его прислали?
   Его слова удивили и обрадовали меня; испытывая огромное облегчение, я чуть ли не вприпрыжку покинул "страшный кабинет".
   Когда меня забрали из больницы, я был уверен, что снова пойду в школу, но вместо этого мы с мамой снова стали ходить по разным врачам, доискиваясь "скрытых" болезней.
   Меня стучали резиновым молоточком по коленкам, заставляли доставать свой нос пальцем, присоединяли к груди и рукам разные провода, требовали "дышать" и "не дышать", после чего уже знакомая бровастая врачиха долго выслушивала меня холодным стетоскопом. Закончив выслушивать, она вздохнула, значительно посмотрела на маму и сказала, чтобы я вышел в коридор. Не знаю, что она там ей говорила, только мама вышла со слезами на глазах. Придя домой, она заявила отцу, что если мы хотим сохранить здоровье своим детям, нужно срочно переезжать из этого "отравленного" химзаводом города. Меня же было решено освободить от занятий в школе до конца текущего учебного года "по рекомендации врачей". Это было так неожиданно, что я не знал, радоваться ли? Почему-то вдруг стало грустно, будто что-то остановилось в моей жизни. Прекратились и уроки музыки, так как в последнее время учительница часто обвиняла меня, что вместо того, чтобы играть по нотам, я играю на слух "отсебятину".
   Вскоре жизнь вошла в относительно спокойное русло - как будто вернулись те времена, когда я ещё не ходил в школу: дедушка по-прежнему сидел за столом и читал газеты, а когда вечером приходил с работы отец, они обсуждали новости.
   Дедушка говорил:
   - Вот, постановили догнать и перегнать Америку! Как вам это нравится?
   Отец отвечал ему посмеиваясь:
   - Догоним! А потом перегоним, и начнём удаляться от неё, посверкивая голым задом...
   На это дедушка заявлял о каких-то миллионах тонн хлеба и чугуна, на что отец кратко и недовольно замечал:
   - Поживём - увидим!
   Потом говорили об атомной бомбе, о Кубе и опять об Америке.
   Хотя мне не всё было понятно, я с интересом прислушивался к этим разговорам, а потом за ужином кое-что уточнял и выспрашивал у бабушки. Так, на мой вопрос об атомной бомбе она рассказала, что в Америке, которая воевала вместе с нашей страной против фашистской Германии, была создана учёными очень мощная бомба, способная разрушить сразу целый город, и такими бомбами в конце войны были уничтожены сразу два японских города: Хиросима и Нагасаки. Несмотря на то, что Япония была союзницей Германии, никакой необходимости в уничтожении этих городов, населённых обычными жителями, не было, так как японская армия с её базами была уже разгромлена - просто Америка решила показать всем, что будет с теми, кто будет против неё. И вот теперь, когда в нашей стране учёные тоже сделали такие бомбы, а Куба стала нашей союзницей, не сегодня-завтра может начаться атомная война, только в этой войне, говорят, никто не победит - все сгорят!
   - Ну, кушай, кушай давай! Даст Бог - всё обойдётся...
   Но кушать при таких перспективах, отбивающих аппетит, совсем не хотелось.
   Как-то вечером, гуляя во дворе, я подошёл к ребятам, собравшимся возле одного из подъездов. Уже стемнело, и, как это часто бывало, речь зашла о всяких страшных, необычных случаях. Но едва очередной рассказчик начал излагать свою историю о том, как выигравший в лотерею "Волгу" неожиданно помер, и его случайно похоронили вместе с выигрышным лотерейным билетом, как вдруг полнеба мгновенно озарилось страшным багровым заревом. Кто-то истошно крикнул:
   - Война!!!
   У меня сразу мелькнула мысль об атомной бомбе, волосы встали на голове от ужаса. Ребята кинулись по домам, я тоже побежал к своему подъезду, ожидая, что вот-вот раздастся страшный гром и меня настигнет огненный вихрь, дышать стало трудно, сердце тяжело стучало у самого горла, но все было странно тихо. Зарево из багрового сделалось оранжевым, страшно вздрагивая, оно отражалось на облаках и в стёклах домов. Взбежав на крыльцо, я оглянулся. Далеко за крышами домов ослепительно сиял белый, колеблющийся "бугор", похожий на страшное восходящее солнце. У крыльца столпились жители подъезда, растерянно спрашивая друг друга: "Что это? Что случалось?!" Кто-то сказал:
   - Это на химкомбинате горит! Наверное, очередная авария!
   "Значит, всё-таки не война?" - мне сразу стало спокойнее.
   А дома волновались - отец уже давно должен был прийти с работы, но его всё не было.
   Как я узнал на следующий день, пришёл он очень поздно, когда я уже спал. Оказывается, на химкомбинате действительно произошла крупная авария - взорвался водородный компрессор высокого давления. Разворотило полцеха, от этого загорелись цистерны с нефтью, были и человеческие жертвы. Отец, как конструктор компрессоров высокого давления, принимал участие в расследовании аварии. Следствие по этому делу установило, что причиной катастрофы явилось нарушение норм технического обслуживания оборудования.
   Когда отец, срочно командированный в Москву, вернулся и с облегчением сообщил, что никого не "посадили", ограничившись выговорами, дедушка задумчиво сказал:
   - А вот раньше бы дело вряд ли только этим закончилось...
   Весной отцу предложили работу начальником конструкторского бюро в иркутском отделении института "НИИхиммаш". Когда в начале лета ему там дали новую трёхкомнатную квартиру, было решено, что я с родителями поеду жить в Иркутск, а малыши пока останутся с бабушкой и дедушкой в Ангарске.
   К новому месту жительства теперь добирались на такси. Это была новенькая "Волга" синего цвета, с шашечками на дверцах и отчётливо щёлкающим счётчиком. Доехали довольно быстро. Когда впереди, на окраине города, показалось несколько однотипных светло-жёлтых четырёхэтажных домов, мама значительно сказала:
   - Вот, Толик, тут теперь у нас начнётся новая жизнь!
   Новая квартира для "новой жизни" находилась на третьем этаже ещё не заселённого, пахнущего свежей краской дома. Особенно мне понравилось, что с балкона в большой комнате открывался привольный вид на обширный, поросший густым бурьяном пустырь, за которым проходила железная дорога. Это давало возможность любоваться часто проходящими поездами. Правда, родители не разделяли моей радости, но у взрослых, как известно, свои причуды. За железной дорогой виднелся пологий склон невысокой горы с полоской берёзового леса на самом верху.
   Место это называлось "Академгородок" и находилось рядом с институтом отца. Мама нашла себе работу преподавателя в Политехническом институте, который тоже располагался неподалёку.
   Некоторое время мы обустраивались на новом месте: купили кое-какую мебель на кухню, вместе ходили покупать в универмаге грампластинки и новую радиолу. Придя домой, отец сразу включил её и поставил какой-то вальс. Под весёлые звуки музыки мои вдруг помолодевшие родители пустились танцевать, удивительно легко кружась по полупустой комнате. В открытую дверь балкона заглядывали косые лучи вечернего солнца, и лёгкий ветерок доносил аромат новой, ещё только начинающейся жизни.
   Но по-настоящему "новая", непривычная жизнь началась осенью, когда я пошёл в школу - снова в четвёртый класс.
   С утра родители уходили на работу. Мама оставляла мне в кастрюльке еду, а я должен был сделать уроки, пообедать, и к двум часам отправиться в школу. От дома до школы было примерно двадцать минут ходу, она находилась в одном из крыльев Геологического института. Ребята в классе, куда меня определили, оказались хорошие и спокойные. Вскоре я подружился с некоторыми из них, особенно симпатичным был Гена Сохно - серьёзный кареглазый крепыш. Он уже курил совсем как взрослый, но никого не задирал, и не призывал подражать ему. Второй был маленький, рыжий и кривоногий Колька Шохирев, он пытливо заглядывал в глаза, и, сказав что-нибудь, ласково уточнял:
   - Нет, правда ведь? А?
   Третьим был Василий Спивак - он был оставлен на второй год и казался гораздо старше нас - это был самый весёлый и сильный парень в классе. Высокий, худощавый, с шапкой густых курчавых светлых волос, на всех он смотрел с высоты своего роста, озорными, смеющимися голубыми глазами.
   Тихие, погожие дни ранней осени не располагали к учёбе - обычно после уроков мы не спеша шли вместе домой, заходили в маленький продуктовый магазинчик, скидывались у кого была мелочь, и Василий, как наиболее "взрослый", покупал пачку самых дешёвых папирос, после чего все солидно закуривали. Я тоже попробовал закурить, но сразу закашлялся от едкого дыма, тут же выбросил папиросу и наотрез отказался продолжать это дело, несмотря на уговоры товарищей попробовать ещё раз, не затягиваясь.
   Как оказалось, все эти ребята жили неподалёку от нас - в одном из старых бараков, рядом с железной дорогой. Когда Гена пригласил меня зайти к нему в гости, я с радостью согласился, так как их барак внешне был очень похож на тот, где мы останавливались, когда ездили на Байкал. Мне представлялось, что жить в нём, наверное, весело и интересно. Но, пройдя по узкому тёмному коридору, мимо полураскрытых дверей, откуда дурно пахло чем-то горелым, я увидел, что он тесно набит людьми всех возрастов. Одни шли к дощатой уборной в конце двора, другие несли в вёдрах воду из колонки, женщины развешивали бельё, маленькие дети ползали и играли тут же под ногами. Мне стало стыдно перед Геной, что я живу в светлой просторной квартире с горячей и холодной водой. Недолго пробыв у него, в тесно заставленной, полутёмной комнате, где он показал мне клетку с синицей, я ушёл, унося с собой чувство неприятного открытия, что некоторые люди у нас даже сейчас, когда покоряется космос, могут жить в таких ужасных условиях.
   Все мы уже были пионерами, и должны были, приходя в школу, надевать красные галстуки, но иногда, по разным причинам, забывали это делать - особенно злостным нарушителем был Василий. Как-то учительница, очередной раз отчитав его, в назидание всем рассказала историю о том, как благодаря красному галстуку один сознательный пионер предотвратил железнодорожную катастрофу. Случайно обнаружив повреждённый рельс, он снял свой галстук и стал махать им, подавая знак опасности приближающемуся поезду; машинист вовремя заметил сигнал бдительного пионера и остановил состав, потом пионера наградили, и написали о его поступке в "Пионерской правде". Рассказ произвёл на нас должное впечатление. После уроков мы на этот раз решили пойти посмотреть: всё ли в порядке на железной дороге?
   На деревянные, пахнущие смолой шпалы то и дело садились, блестя слюдяными крылышками, маленькие красные стрекозы. Накатанные рельсы убегали вдаль, отражали синеву безоблачного неба. Всё было в полном порядке. Мы не спеша шагали по частым шпалам и уныло осознавали, что подвиг и слава героев нам, видимо, не светят.
   Но вдруг Колька заметил и подобрал между шпал небольшой ломик, видимо, потерянный дорожными рабочими. Осмотрев находку, Гена сказал, что если бы этот лом вдруг оказался на рельсах, то, возможно, поезд мог бы сойти с рельс... Неожиданно Василий предложил:
   - Пацаны, давайте положим его на рельсы, а при приближении поезда выбежим, и начнём махать галстуками! Поезд остановится, машинист выйдет поблагодарит нас за бдительность, узнает фамилии, а потом сообщит в школу о нашем хорошем поступке - тогда, может быть, тоже наградят, как того пионера, о котором рассказывала учительница.
   Всё было убедительно, но мне эта идея как-то не очень понравилась. Я усомнился:
   - Ну а если машинист не успеет затормозить?
   - Успеет - ведь у него есть "стоп-кран"! - уверенно сказал Василий.
   Гена выжидательно помалкивал, Колька же был в восторге от этого плана, и уже заранее предвкушал, чем и как нас наградят. Вопрос решили "демократически" - голосованием.
   Поскольку большинство было "за", отступать мне было некуда. Ломик аккуратно положили вдоль на нагретый солнцем рельс, и, отойдя немного в сторону, стали дожидаться поезда.
   Ждать пришлось недолго - скоро в перспективе сходящихся рельс сверкнуло на солнце лобовое стекло электровоза. Моё сердце усиленно забилось, а непослушные пальцы никак не могли развязать узел галстука на шее. Но Гена уже снял свой затасканный галстук и спросил у Василия:
   - Ну что, теперь махать?!
   Василий, у которого галстука не было, вдруг побледнел, и, глядя на приближающийся поезд, закричал:
   - Атас, ребя! Бежим!
   С этими словами он, не оглядываясь, побежал в ближайшие кусты бурьяна, остальные в растерянности кинулись за ним. Я тоже не понял, в чём дело, но, спотыкаясь, побежал за всеми. Когда залегли в кущах, поезд уже с громыханием наползал своей тенью на злополучный лом, лежащий на рельсах. Я в ужасе закрыл глаза, уверенный, что сейчас электровоз и вагоны с грохотом полетят под откос. Но проходила секунда за секундой, а со стороны железной дороги был слышен лишь мерный перестук вагонных колёс.
   - Сребрировало... - услышал я одобрительный голос Генки.
   Открыв глаза, я с облегчением увидел, что товарные вагоны длинной чередой следуют мимо, а ломик лежит возле рельса, который периодически немного прогибается под тяжестью катящихся колёс. Когда отстучал последний вагон с сидящим на маленькой площадке сопровождающим в брезентовом плаще, и мы встали, Василий смущённо объяснил, что в последнюю минуту до него "дошло":
   - Если машинист и остановит поезд, то кроме как по шее мы ничего не получим!
   Тут и мне стало ясно - зачем, в самом деле, нужно останавливать поезд галстуком, если можно просто сбросить лом с рельса? А лучше вообще его туда не класть. Непонятно: почему такая простая мысль никому раньше не пришла в голову?
   Случай с неудавшимся подвигом несколько охладил мои товарищеские чувства, и мне захотелось больше гулять самостоятельно, обследуя ближайшие окрестности.
   Однажды, когда я возвращался домой и уже заходил в свой подъезд, меня окликнула красивая девочка в голубом берете. Она расспросила, где я живу, в каком классе учусь и как меня зовут, потом объяснила, что она живёт в соседнем подъезде и будет учиться в нашем классе. У неё были тёмные, удивлённо поднятые брови и внимательные карие глаза. Отвечая на её вопросы, я невольно засмущался. Видимо, заметив это, она слегка улыбнулась и сказала:
   - Меня Ира зовут... Ну, пока!
   Дома, вечером, когда меня позвали ужинать, из новой радиолы, стоящей в комнате рядом с кухней, проникновенный мужской голос задушевно пел:
   "Мы жили по соседству, встречались просто так,
   Любовь проснулась в сердце - я сам не знаю как"...
   Я стал размышлять: как это приходит любовь? Быть может у нас с Ирой тоже?..
   Нет, в четвёртом классе этого не может быть... Да, но ведь я уже должен был быть в пятом?
   Нет, всё равно - и в пятом не может! А может быть я не совсем нормальный, если думаю о "таком"...?
   В это время неожиданно раздался резкий голос мамы:
   - Ты не заболел? Почему ты ничего не ешь? Стал совсем худой и бледный, надо мне взяться за тебя и откормить как следует!
   В первый день октября холодный ветер закружил маленькие ажурные снежинки, а на следующее утро уже вся земля побелела от снега.
   Зима выдалось необычайно холодной даже по сибирским меркам.
   Уже приближался Новый год, когда однажды утром термометр за окном показал -40 градусов. Родители засомневались: пускать ли меня в школу, но поскольку ранее было объявлено по радио, что занятия отменяются лишь при -43 градусах, было решено, что идти на занятия всё-таки надо.
   Укутавшись потеплее и навесив на спину свой ранец с учебниками, я вышел в сумрачное утро. Сразу же резко перехватило дыхание от обжигающе-холодного воздуха. Выдохнув густой, похожий на дым папиросы пар, я тут же понял, что дышать можно только носом, через кашне. У подъезда моё внимание привлекли неподвижно сидящие нахохленные воробьи. Когда я подошёл к одному из них и тронул его валенком, он опрокинулся набок - стало ясно, что птица уже замёрзла. Такого ещё не приходилось видеть, но делать нечего - надо было идти в школу. По дороге мне встретилось двое ребят из соседнего класса - одному из них пришлось немного помочь нести портфель, пока он отогревал руки в карманах. Дорога до школы на этот раз показалась необычайно длинной. Сначала холод основательно пробрал до костей, а потом вдруг стало казаться, что по телу стало разливаться приятное, расслабляющее тепло, и потянуло в сон. Наконец показалась то и дело открывающаяся дверь школьного подъезда - из неё валил навстречу густой пар. У длинной батареи отопления, расположенной вдоль коридора, отогревались несколько пацанов, я вместе с другими тоже приткнул свои негнущиеся руки к жаркому металлу, но, к удивлению, ничего не почувствовал. Испугавшись, что отморозил руки, стянул зубами варежки с бесчувственных пальцев и снова повторил попытку - поначалу тоже ничего не ощутил, но через несколько секунд в руки будто вонзилась раскалённая игла, и я отпрянул назад.
   В это время кого-то понесли мимо на руках в учительскую, в нос ударил резкий запах нашатыря, раздались тревожные голоса учителей, требующие вызвать скорую помощь и родителей... В общем, занятия были отменены, и все кто пришёл (а таких было совсем немного) были отпущены по домам.
   Когда вечером дома я рассказал родителям, что видел на улице замёрзших воробьёв, отец предложил мне съездить с ним на "птичий рынок" и купить несколько синиц, чтобы держать их в клетках до весны. Я с удовольствием согласился. Когда морозы несколько ослабли, мы вдвоём отправились на этот специальный рынок. По дороге папа интересно рассказывал, как он с товарищами сам ловил в детстве снегирей и синиц, а когда улов был большой, часть птиц продавали на этом самом рынке, куда мы сейчас направлялись. Я спросил, что они делали с вырученными деньгами. Отец ухмыльнулся и ответил:
   - В "чику" играли. А кто выигрывал, угощал остальных пирожками, или приглашал в кино.
   Как оказалось, в папином детстве тоже были очень интересные кинофильмы: "Багдадский вор", "Индийская гробница", "Чапаев" и другие.
   На заснеженных рядах птичьего рынка мы купили двух синиц в небольшой проволочной клетке. Дома было решено, что они поживут у нас до первого тепла, а потом мы их выпустим на волю. Мне это очень понравилось, я с интересом наблюдал, как птички клюют просо и кусочки сала, чистят свои перья, а иногда конфликтуют друг с другом. Но как-то утром мы обнаружили одну птичку лежащей на дне клетки со скрюченными к верху лапками. Было непонятно, отчего она умерла, но мне показалось, что это от содержания в клетке, и по моей просьбе оставшаяся в живых синица была выпущена на волю. Отец предложил мне попробовать самостоятельно ловить разных птиц, но после того, что случилось, желание ловить кого-либо и держать в клетках у меня окончательно прошло на всю оставшуюся жизнь.
   На Новый год мне подарили немецкую (сделанную в ГДР) игрушечную железную дорогу. По кругу, собранному из набора маленьких рельс, от батарейки карманного фонарика, шустро бегал маленький, но очень похожий на настоящий, паровозик с двумя прицепными зелёными вагончиками. Вволю наигравшись занимательной игрушкой, я не утерпел и, когда никого не было дома, разобрал паровозик при помощи отцовских инструментов. Осмотрев шестерни, колёсики и маленький блестящий электродвигатель, я всё собрал в обратном порядке, и самое удивительное, что после этого игрушка снова заработала. Правда, осталось непонятным, почему вращается от батарейки электродвигатель, но когда вечером я спросил об этом отца, пришедшего с работы, он пообещал купить мне на день рождения хороший конструктор по электротехнике, где всё будет объяснено на опытах. Но для этого я должен был успешно закончить четвёртый класс, что было не так-то просто - русский язык продолжал оставаться моим слабым местом...
   Долгие зимние вечера приохотили меня к чтению - в старом книжном шкафу, привезённом из Ангарска, обнаружились: "Вечера на хуторе близ Диканьки" Гоголя, "Приключения Незнайки", "Волшебник изумрудного города". Особый интерес вызывала толстая книга Жюля Верна с картинками - "80000 километров под водой"; но осилить полностью я её ещё не мог, выискивал и читал лишь интересные отрывки: сражения с морскими чудовищами, поиски затонувших сокровищ и тому подобное...
   Под впечатлением прочитанного о морских приключениях возникла мысль сделать макет корабля с электродвигателем. С приближением весны всё свободное время, зачастую в ущерб учёбе, посвящалось реализации этой идеи. И вот, когда почерневший ноздреватый снег под лучами весеннего солнца стал быстро превращаться в большие мутные лужи, рябившие синевой на ветру, я вынес своё творение на первое испытание. Правда, пока без двигателя, но для начала было необходимо убедиться, что "посудина" вообще способна плавать, не переворачиваясь. Выяснилось, что мой корабль хорошо держится на воде, но заметно кренится на один бок, пришлось тут же подстругать перочинным ножом его борта для устранения этого недостатка. После этого в луже, при помощи обеих рук и обломка доски, был устроен "страшный шторм", который новый корабль с честью выдержал. Незаметно сзади ко мне подошёл какой-то пацан, и некоторое время молча наблюдал за мной, а потом, когда я увидел его, он предложил мне продать кораблик, или поменять на старые карманные часы. Предложение было заманчивым - часы это классная "вещь", но я всё-таки отказался. Зато мы познакомились. Парня звали Сергей, он казался старше меня, однако выяснилось, что он учится в параллельном классе и живёт в нашем подъезде этажом выше.
   Когда я, довольный результатами испытания, пришёл домой и сел обедать, мама с ужасом спросила: что у меня с руками? Я посмотрел и сам удивился: они покраснели, потрескались, слегка кровоточа на сгибах кистей. Оказалось, что это "цыпки" от грязной и холодной воды из лужи. Пришлось некоторое время смазывать руки глицерином, а дальнейшие испытания судна отложить на неопределённое время.
   Уже полностью стаял снег, и на высохшем асфальте возле дома девочки снова играли в "классики". Мой новый знакомый Сергей сообщил, что в кинотеатре "Родина", который находится в центре города, идёт новый классный американский фильм "Великолепная семёрка", который обязательно надо посмотреть. Правда, он "до 16 лет", но можно "прорваться". Мне стало любопытно: о чём этот фильм. На мой вопрос Сергей ответил, что там показывают жизнь ковбоев - очень смелых людей, которые ничего не боятся, и которых за это любят красивые девушки... В это время мимо нас прошла Ира в коротеньком голубом пальто и красной вязанной шапочке. Она мельком взглянула на Сергея, поздоровалась со мной и зашла в свой подъезд. Глядя ей вслед, Сергей сказал:
   - Какие ножки!
   А потом поинтересовался:
   - Вы знакомы?
   - Мы учимся в одном классе... - ответил я, несколько смутившись.
   - Классная девчонка! Познакомь меня!
   - Как?
   - Ну... пойдём к ней домой, и ты скажешь, что забыл записать домашнее задание!
   - Ну ты и придумал - а вдруг выйдут её родители?
   - Ну и что - мы ж вроде как ради учёбы пришли... Да и родители её ещё должны быть на работе.
   Всё это выглядело довольно убедительно, поэтому я согласился.
   Поднявшись на четвёртый этаж соседнего подъезда, мы перевели дыхание и позвонили в заветную дверь.
   Сердце застучало, когда наконец громко щёлкнул замок. К нашему облегчению, не родители, а сама Ира предстала на пороге в домашнем халатике. Она удивлённо уставилась на нас большими круглыми глазами, из-за её спины с любопытством выглядывала маленькая вертлявая девочка в очках, лет семи. У меня совсем вылетело из головы, что нужно говорить - молчание затягивалось, но тут Сергей толкнул меня в спину и я, запинаясь, объяснил причину нашего неожиданного визита. Мне показалось, что у Иры загорелась лукавая смешинка в глубине глаз. Она пригласила нас зайти в переднюю, а сама ушла в комнату за дневником. Маленькая девочка, оказавшаяся младшей сестрой, продолжала бесцеремонно разглядывать нас, мешая обсудить на ходу план дальнейших действий. Наконец дневник был принесен, но тут обнаружилось, что у меня нет ни ручки, ни бумаги, чтобы переписать такое нужное домашнее задание. Тогда Ира попросила сестру найти какой-нибудь листик и карандаш. Как только девочка ушла, Сергей, переминаясь с ноги на ногу, неожиданно объявил Ире, что мы приглашаем её завтра, в воскресенье, пойти с нами в кино на фильм "Великолепная семёрка". Она немного подумала и, к моему удивлению, согласилась, уточнив лишь время, когда мы будем ожидать её у подъезда. Окрылённые, спускались мы с "небес четвёртого этажа".
   Итак, завтра ровно в одиннадцать утра собираемся возле её подъезда. Но, как пояснил Сергей, надо непременно иметь с собой хотя бы по рублю на человека - ведь мы пригласили "даму", и должны оплатить все расходы: билеты в кино, трамвай и, может быть, даже мороженое...
   Сумма немалая, 50 копеек у меня ещё набралось от сэкономленных школьных обедов, но рубль - это уже не мелочь... Вдруг я вспомнил, что в школе нас должны были фотографировать всем классом, и учительница сказала, чтобы все принесли по рублю за фото. Невольно подумалось: "Где рубль - там и два". Когда я попросил у родителей два рубля на школьное фото, мне дали сразу, правда, отец пробурчал, что за эти деньги можно купить четыре пачки фотобумаги с проявителем, и пообещал научить меня летом фотографировать.
   Ночью мне приснился странный сон: будто я с Ирой, взявшись за руки, чудесным образом лечу по воздуху через широкую Ангару, мне очень приятно, но все время одолевает подспудный страх - как бы не упасть в холодную тёмно-зелёную воду.
   Утром, захватив свои рубль пятьдесят, мне удалось удачно выйти из дома, не привлекая к себе внимания. Тихое солнечное утро обещало хороший день. Но, боясь опоздать, я вышел слишком рано, и в ожидании назначенного часа решил посидеть на скамеечке возле своего подъезда. Вскоре дверь подъезда со скрипом отворилась, и из неё, к моему разочарованию, появился согнутый старик с костылём, живущий на первом этаже. Он, щурясь, оглядел из-под ладони двор, и медленно проковылял к скамейке. Кряхтя и вздыхая, старик уселся рядом со мной, а когда я поздоровался с ним, ответил слабым, дрожащим голосом:
   - Я сразу понял, что ты хороший мальчик - вежливый... Не то что этот шалопай с четвёртого этажа, по которому уже тюрьма плачет! Да... Ты смотри - не водись с ним, он хорошему-то не научит! Я вот всю жизнь на медных рудниках проработал - здоровье там оставил... Да... Разного народа перевидал - уж ты мне поверь...
   При этом старик значительно смотрел на меня, часто мигая водянистыми, слезящимися глазами из-под нависших бровей. Одет он был, несмотря на тёплую погоду, в лохматую ушанку и затёртую телогрейку. Мне стало жаль старика, и было неудобно за то, что он такого хорошего мнения обо мне, ведь "шалопай с четвёртого этажа" - это, конечно, Серёжка, который и подбил меня пойти без спроса в кино, да ещё с девочкой. И к тому же на фильм "до шестнадцати лет", а это уже почти "преступление", особенно если узнают родители. Неужели я, как говорила бабушка, уже "покатился по наклонной плоскости"? Дальнейшие мои размышления были прерваны громким треском распахнувшейся двери, из-за которой на крыльцо бодро выбежал Сергей. Едва взглянув на старика, он по-взрослому поздоровался со мной за руку и небрежно спросил:
   - Ну чё - она ещё не выходила?
   Старик удивлённо уставился на нас и открыл рот, видимо, собираясь что-то сказать, но мы поспешно направились к назначенному месту встречи. В ожидании выхода "дамы" я обратил внимание на одежду своего товарища.
   На нём были узкие, модные, как у "стиляг", брюки и начищенные остроносые туфли. А поднятый воротник короткой куртки и отсутствие кепки делали его настоящим "взрослым щёголем". Глядя на всё это великолепие, я впервые задумался о своей одежде. Кургузое обтрёпанное пальто, купленное ещё во втором классе, исцарапанные нечищеные ботинки и серая затасканная кепка не оставляли мне никаких шансов понравиться нашей красавице. Но отступать было поздно - она уже появилась на пороге своего подъезда. Приветливо улыбнувшись нам, Ира объяснила, что в её распоряжении всего два часа, а потом она должна быть дома, чтобы помогать сестре делать домашнее задание.
   Сергей незаметно толкнул меня и шепнул, что она немного подкрасила губы. Это несколько взволновало меня: значит, она тоже хочет понравиться нам. Или только ему?
   Пока мы добирались в трясущемся трамвае до центра города на правом берегу, Сергей рассказывал разные забавные случаи, а мы с Ирой то и дело весело смеялись. Наконец мне тоже захотелось рассказать что-нибудь интересное, но, как назло, ничего подходящего не приходило в голову. Тем временем мы незаметно приехали к цели нашего "путешествия".
   Возле кинотеатра стояла целая толпа народа. У входа висела завлекательная афиша с двумя мужчинами в широкополых шляпах, причём один из них держал в руке нож, а другой целился в него из револьвера. Сергей шепнул мне:
   - Давай деньги - я пойду брать билеты... А вы подождите здесь!
   Я сунул ему в руку свой смятый рубль, и он исчез в толпе. Ира озабоченно спросила:
   - Интересно, сколько сейчас времени?
   Но вместо часов на руках у меня были только цыпки, поэтому пришлось лишь пожать плечами. Около нас остановился рослый парень с папироской в углу рта, и, подмигнув мне, осведомился, не желает ли девушка пойти с ним в кино, так как у него имеется лишний билетик на ближайший сеанс. Ира нахмурилась и отвернулась в сторону. Пока я соображал, как мне отшить этого нахала, появился Сергей, он сокрушённо развёл руками и сказал, что билетов, к сожалению, не хватило, а до следующего сеанса слишком долго ждать.
   Но Ира, казалось, совсем не огорчилась, она предложила просто немного пройтись. Сергей снова исчез ненадолго и вскоре появился с небольшим серым кульком карамели, которой мы стали угощаться, прогуливаясь вдоль витрин больших магазинов по улице Карла Маркса - центральной магистрали города.
   Вдруг наша "дама" увидела на столбе большие уличные часы, ойкнула и заявила, что ей уже пора срочно ехать домой. Тут, к моему изумлению, Сергей уверенно подошёл к стоящему у тротуара такси, открыл дверь, что-то спросил водителя и махнул нам рукой, чтобы мы подошли. Я было засомневался, но Ира быстро подошла к светло-серой "Волге" с шашечками на боках и уселась на заднее сидение. Видя мою нерешительность, Сергей потянул меня за руку и почти насильно усадил рядом с Ирой. Я успел шепнуть, что у меня осталось только сорок семь копеек, на что мой решительный товарищ только пренебрежительно махнул рукой, занимая место рядом с водителем.
   Как только мы разместились, водитель оценивающе оглядел нас, и, усмехнувшись, резко щёлкнул счётчиком, на табло которого сразу появилась цифра "10 коп". У меня внутри всё сжалось, в голову сразу полезли тревожные мысли: что если мне не хватит денег? Как считается стоимость проезда, обозначенная на счётчике - на каждого или на всех? Наконец я решил, что как только эта цифра достигнет 47 копеек, попрошу остановить машину, сделаю вид, что именно тут мне нужно выйти, расплачусь и дойду домой пешком, а Серёжка как-нибудь вывернется, ведь рубль он мне не возвратил, правда я ел конфеты...
   "Как всё запуталось - вот до чего доводит стремление к сладкой жизни!". Рассуждая так, я неотрывно следил за быстро тикающим счётчиком. Цифра на табло уже составляла 40 копеек, когда машина выехала на мост через Ангару, я заёрзал и осипшим, не своим голосом, попросил водителя остановиться посредине моста, на что тот равнодушно ответил, что остановка здесь запрещена. Сергей, обернувшись, удивлённо посмотрел на меня, а Ира озабоченно спросила:
   - Тебе что, плохо?
   - Да нет, просто... захотелось посмотреть с моста на реку...
   Вдруг я заметил, что нога моей спутницы слегка коснулась моей ноги, я даже ощутил её тепло. "Случайно или нет?"
   Взглянув в окно на зеленоватую воду сквозь мелькающие прутья ограды моста, я вдруг вспомнил сон накануне, и почему-то сразу успокоился, решив: "Будь что будет"...
   Но самым неприятным оказалось вовсе не то, чего я так опасался. Ради "шика" Сергей настоял, чтобы водитель подвёз нас к самому подъезду Иры, а когда она, попрощавшись, вышла из машины, он потребовал, чтобы и нас водитель подвёз к своему подъезду, хотя идти до него было не более пятнадцати метров. После того, как это требование было исполнено, счётчик уже показывал 1 рубль 86 копеек. Сергей лихо расплатился с водителем двумя рублями, заявив, что "сдачи не надо!". Я с облегчением, подражая Сергею, хлопнул дверцей машины, и только тут заметил, что на нас с большим интересом смотрят сидящие на скамейке несколько старух, а также старик с первого этажа. Сергей как ни в чём не бывало сказал:
   - Как жаль, что эта зараза-кассирша не продала мне билеты... Ну ничего, зато подъехали нормально!
   Проходя мимо скамейки, я старался смотреть себе под ноги, но спиной чувствовал осуждающие взгляды.
   "Только бы не узнали родители!" - думал я, прощаясь в подъезде с Сергеем...
   Но надеялся я напрасно: на другой день мама позвала меня на кухню и значительно сказала, что ей надо со мной "очень серьёзно поговорить". Неприятное предчувствие сразу овладело мной.
   Сурово сдвинув брови, она спросила угрожающе тихим голосом:
   - Почему?.. Почему я узнаю от каких-то посторонних людей о том, что мой сын гуляет где-то с какими-то девочками, подвозит их на такси, водит дружбу с тунеядцами и стилягами! У меня просто волосы дыбом на голове встали! Мы с отцом всю жизнь честно работаем, и не можем себе позволить разъезжать на такси, а наш сын, едва вылупившись, уже не только позволяет это себе, но ещё и кого-то подвозит - на какие это деньги, спрашивается?!
   Моё лицо горело от стыда и раскаяния - я чувствовал себя настоящим преступником.
   Но тут, к моему счастью, на кухню зашёл отец и спросил:
   - Что за шум? В чём дело?
   Услышав, что "ребёнка надо срочно спасать от дурного влияния улицы", спокойно попросил меня рассказать, что и как было. Пришлось всё объяснить, опуская некоторые "незначительные" подробности. Выслушав, отец сказал, что ничего страшного не случилось, и что если бы я попросил денег на кино, то мне бы и так дали, но лучше бы мы пошли на другой, более подходящий фильм - например, "Гусарская баллада". В конце разговора мама всё-таки потребовала, чтобы я прекратил общаться с Серёжкой, так как он из "неблагополучной" семьи - матери у него нет, а отец постоянно на работе, воспитывает же его старшая сестра, которую ещё саму воспитывать надо, так как она постоянно общается со всякими стилягами.
   В ближайшее воскресенье родители сводили меня на весёлый цветной приключенческий кинофильм "Гусарская баллада". После того, как мы вышли из кинотеатра, мама потребовала от отца:
   - Харитоныч, ну-ка - угости нас чем-нибудь!
   И папа купил нам по вкусному молочному коктейлю в небольшом кафе.
   С родителями было спокойно и надёжно, но немного скучновато...
   В самом конце весны, когда уже закончились занятия в школе, мы с мамой отправились в Ангарск, проведать стариков с внуками. Вместо паровозов теперь ходили электрички. Это было уже не так интересно, как раньше - все вагоны были совершенно одинаковы, и перёд поезда не отличался от зада: ни красных колёс, ни рычагов, ни дыма, ни пара; мечта стать машинистом как-то поблекла.
   Родной ангарский дворик показался совсем маленьким и притихшим, зато брат и сестра очень заметно выросли, вскоре им уже предстояло идти в школу. Бабушка с дедушкой тоже нашли, что и я сильно "вытянулся". Из разговоров стало понятно, что вскоре они собираются переехать к нам в Иркутск, так как дедушка нашёл подходящий вариант обмена трёхкомнатной ангарской квартиры на однокомнатную неподалёку от нас. Собрав кое-какие вещи, мы отправились назад. Создалось впечатление, что вновь приближаются существенные изменения в жизни.
   Лето началось очень удачно. Ещё когда шли последние уроки, я обратил внимание на тихого, спокойного мальчика Сашу Тумаша - красивого, голубоглазого блондина с тонкими правильными чертами лица. Как-то незаметно мы сошлись, и однажды он пригласил меня к себе домой. Оказалось, что Саша увлекается радиотехникой. С увлечением объяснив устройство транзисторного приёмника, он показал мне уже почти собранный образец. Самым удивительным было то, что когда Саша подключил к нему батарейку от карманного фонарика, из маленького динамика сквозь лёгкое шипение отчётливо послышался припев хорошо знакомой песни:
   "Я гляжу ей вслед -
   Ничего в ней нет..."
   Невероятно, но слова и музыка рождались проводками, катушками и маленькими цветными детальками, похожими на карамельки.
   А ещё было удивительно, что такой скромный молчаливый мальчик так много знает и так здорово разбирается в сложных вещах. Мне стало интересно, где он берёт все необходимые детали, и Саша рассказал, что в центре города есть специальный магазин, где продаётся всё необходимое для радиолюбителей. Вскоре мы с ним отправились в этот магазин. Оказалось, там были не только отдельные детали, но и целые конструкторы для радиолюбителей, что мне особенно понравилось.
   По пути назад мы зашли в магазин "Спорттовары", где я впервые, с радостным трепетом, увидел в продаже "Комплект ныряльщика N1" - зелёную резиновую маску с овальным стеклом в оправе, и загнутую на одном конце металлическую трубку с загубником. Но, увы, всё это сокровище стоило целое состояние - 4 рубля 12 копеек!
   Под влиянием восторженных рассказов о радиолюбителе Саше родители подарили мне на день рождения замечательный конструктор "Электротехника в 200-х опытах". А про "Комплект N1" мамой было заявлено:
   - Ну его! Ещё утонешь!
   Теперь я с головой ушёл в сборку электродвигателей, телеграфных аппаратов и прочего электрооборудования. Причём его работа и порядок сборки подробно объяснялись толковыми инструкциями, приложенными к конструктору. Это в дальнейшем очень облегчило мне учёбу в старших классах, когда началась физика.
   А жизнь продолжала дарить неожиданные сюрпризы: вскоре отец, которому на работе к каждой зарплате обязательно давали несколько лотерейных билетов, выиграл фотоаппарат "Смена-2". Он сразу понравился мне: маленький, чёрный, с блестящим объективом, в аккуратном, пахнущем новой кожей футляре. Правда, когда отец подробно и обстоятельно объяснил, что для получения фотографий надо ещё купить фотобачок, увеличитель, красный фонарь, а так же фотоплёнку с химикатами, я несколько охладел к новинке, ограничившись лишь внешним осмотром и изучением инструкции.
   Как-то вдруг, среди лета, неожиданно к нам переехали бабушка с Костей и Викой. Наша просторная тихая квартира сразу превратилась в шумную и тесную. Обстановка несколько разрядилась, когда вскоре после этого дедушка тоже переехал - в однокомнатную квартиру на втором этаже соседнего дома; меня стали часто отправлять к нему на ночёвки.
   У деда было тихо и спокойно. Он по-прежнему читал газеты или играл сам с собой в шахматы. Курить он уже бросил, кота у него не было, телевизора тоже, и меня одолевала отчаянная скука. Правда, иногда дедушка немного рассказывал о себе - своей молодости: как он, получивший домашнее образование в доме у своего дяди, небольшого землевладельца под Таллинном, отправился на поиски работы в этот город, как устроился в международный банк клерком. Как успешно работал там до начала революционных событий, которые застали его в Финляндии... Я слушал не очень внимательно, о чём впоследствии не раз сожалел.
   Порывшись в его книжном шкафу, среди толстых энциклопедий и каких-то книг на немецком языке я обнаружил несколько томов ежемесячного издания "Рыболова-спортсмена", в котором был раздел "Подводная охота". Там публиковались различные интересные сведения о подводном спорте, например: "Как самостоятельно из грелки сделать маску для ныряния", или: "Полезные советы ныряльщикам", а также целый ряд увлекательных рассказов о необычных красотах и тайнах подводного мира. С тех пор я уже не скучал у дедушки - мы целыми вечерами читали, молча, каждый своё. Как-то, когда я поинтересовался у дедушки, есть ли у него ненужная грелка, он в свою очередь спросил:
   - Зачем она тебе понадобилась?
   И я откровенно признался, что хочу изготовить из неё маску для ныряния. Тогда дедушка осведомился:
   - А не проще ли купить готовую?
   После моих пояснений о том, сколько это стоит, он улыбнулся и предложил мне сдать все накопившиеся у него пустые бутылки, привезенные ещё из Ангарска, а на вырученные деньги приобрести то, что я хочу. Я тут же с готовностью согласился, и, нагруженный двумя тяжёлыми сетками, отправился к ближайшему гастроному, где на задворках был пункт приёма стеклотары. Там пришлось встать в довольно большую очередь. Вскоре я заметил, что на мои бутылки критически смотрит высокая худая тётка в старом мужском пиджаке.
   - А идь тару-то у тебе, милок, не примуть! - категорично заявила она.
   - Это почему? - спросил я с тревогой.
   - А по кочану! Мыть надоть тару та! Вот я - иной раз в говне бутылку найду, а всё хочь и в луже, а отмою дочиста! И у мене завсегда примуть! А у тебе - никак! Тута приёмщик строогай!
   Я было приуныл, но мужчина впереди меня неожиданно обругал тётку:
   - Мотя, да заткнись ты, курва старая, и не п*** лишнего - у всех всё примут!
   Когда подошла моя очередь, и я выставил дедушкины пыльные бутылки перед суровым, морщинистым приёмщиком, он, не глядя на меня, без объяснений отставил несколько бутылок в сторону и протянул смятую трёшку.
   Назад я не шёл, а летел. Правда, не хватало рубля и 12 копеек плюс 6 копеек на дорогу в два конца, но дедушка без разговоров добавил мне недостающую сумму. И в тот же вечер он с недоумением наблюдал, как я, напялив маску и взяв в рот трубку, расхаживаю по комнате, разводя руками. А мне представлялось, что я, как Ихтиандр, опустился на морское дно, и среди диковинных водорослей отыскиваю красивые раковины с прекрасным жемчугом...
   Вскоре отец приобрёл новую вёсельную лодку для рыбалки, и в один из жарких июльских дней решил покатать нас по Ангаре. От реки веяло приятной прохладой, но зеленоватая прозрачная вода была ледяной и не годилась для купания. Поэтому папа решил отвезти нас на маленький островок посреди реки, где была небольшая мелкая заводь с прогретой водой. Когда мама, брат, сестра и я разместились в узкой длинной лодке, отец оттолкнулся от берега веслом, и нас сразу подхватило быстрое течение. Напрягаясь, он стал энергично грести поперёк и навстречу потоку, с трудом продвигаясь к цели. На стремнине течение было таким мощным, что на поверхности реки даже не было ряби или волн - "литая" зелёная вода была похожа на холодное кипение со множеством мелких водоворотов.
   Глядя на эту жутковатую красоту, я бережно прижимал к себе новенькую маску с трубкой, стараясь представить, что могло бы ждать ныряльщика в этих мрачных глубинах. Брат и сестра, притихшие, сидели, прижавшись друг к другу, с опаской поглядывая за борт. Наконец мы причалили к низкому песчаному берегу островка, на котором росли только несколько кустов и трава. Зато в его центре было продолговатое озерцо, тоже с песчаными, кое-где поросшими камышом берегами. В одном месте оно сообщалось с рекой мелкой протокой. Пока взрослые располагались на берегу, я поспешно натянул на лицо тугую маску и устремился в воду, решив на первый раз обойтись без трубки. Вода встретила ощутимым холодком, но всё-таки не обжигала. Зайдя по грудь, а это была наибольшая глубина озерка, я инстинктивно зажмурился и присел, но сразу открыл глаза - и был перенесен в другой мир! По отчётливо видимому песчаному дну бесшумно бежали яркие солнечные блики, возле белого камешка на дне неподвижно лежал серый "бычок". Он был совсем рядом, но, когда я протянул к нему руку, то, к удивлению, не достал до дна. В этот момент потемнело в глазах от непреодолимого позыва вдохнуть воздух, и я рывком поднял голову из воды. Отдышался и увидел сквозь запотевшее стекло маски стоящих по пояс в воде брата и сестру, которые с любопытством смотрели на меня.
   С берега послышался голос мамы:
   - Окунулись и быстренько на берег, загорать!
   Но я сразу нырнул Косте навстречу и схватил его за ногу, он завизжал, на помощь ему бросилась сестра, я схватил и её - образовалась куча мала, которую родители с трудом растащили.
   Мы ещё не раз побывали на этом островке, и я постепенно понял, что трубка, которой я пренебрегал вначале, очень удобное приспособление - благодаря ей можно непрерывно наблюдать за подводным миром, не поднимая из воды ежеминутно голову для нового вдоха.
   В середине лета пришло письмо от тёти Вики. Она приглашала нас приехать в гости в Уфу, куда их семья недавно переехала из Томска. Сборы были недолгими, и уже через несколько дней все мы, кроме отца и дедушки, ехали в набитом разным людом плацкартном вагоне.
   За окном вагона тянулся бесконечный лес, иногда мелькали серые деревянные домики убогих деревень, или маленькие полустанки с выложенными на обочине белеными камушками надписями: "Счастливого пути!". Стук колёс навевал дрёму, стала одолевать скука, но когда на другой день поезд пошёл по длиннющему мосту, через могучий Енисей, перегороженный гигантской плотиной Красноярской ГЭС, я очень пожалел, что не научился фотографировать и не взял с собой фотоаппарат. Было впечатление, что все эти сооружения создали не те люди, каких я знал и видел каждый день, а какие-то особые - большие, сильные и умные, которые не толкались в очередях, не ругались в трамваях и не сдавали пустые бутылки...
   Уфа встретила нас тёплым весенним дождиком и улыбающейся тётей Викой. Борис, открывший нам дверь, показался совсем взрослым - носил пёструю "стиляжную" рубашку и модную стрижку под "ёжик". Он закончил школу и готовился поступать в Авиационный институт. Всем своим видом он дал понять нам, что очень занят, и ему некогда терять время по пустякам. Один раз показался ненадолго и его отец: потомственный донской казак Евгений Савельевич, высокий, бравого вида подполковник с холёным лицом и подвижными густыми бровями. Бабушка строго спросила его:
   - Когда же вы, Евгений, вместо того, чтобы разъезжать по курортам, купите наконец своей жене приличную шубу?
   Он удивлённо поднял брови, и, снисходительно улыбнувшись, ответил:
   - Потерпите... Потерпите, дорогая тёща! Всему своё время...
   Полторы недели, которые мы прожили в Уфе у тёти Вики, она постаралась превратить в сплошной праздник: каждый день мы ходили на пляж купаться в тёплой, мутной реке Белой, каждый день нам покупалось мороженое, конфеты и фрукты. Но самое интересное то, что здесь я впервые увидел, как растут яблоки и груши, и даже участвовал вместе с местными дворовыми ребятами в набеге на чей-то небольшой сад, примыкающий к дому.
   Борис обычно появлялся поздно вечером. С "острой" улыбочкой он поинтересовался:
   - Ну чо, старик, чушка у тебя уже есть?
   Видя моё недоумение, тут же с удовольствием пояснил:
   - Ну, чувиха - значит девчонка!
   Услышав, что никакой "чушки" у меня нет, стал назидательно поучать:
   - Ну как же это ты так? Я, знаешь, в твоё время уже старался быть к девочкам поближе...
   Потом вынул из нагрудного кармана рубашки красное с золочёными буквами удостоверение дружинника и, небрежно показав свою маленькую фотографию с внушительной лиловой печатью, важно сообщил, что может задержать любого гражданина, если захочет. Никаких интересных вещей вроде радиодеталей, моделей судов или самолётов у Бориса не было. Зато было много книг, и почти все он уже успел прочитать. Говоря о Дюма, Жюле Верне, Стивенсоне и других писателях, Борис посоветовал мне обязательно прочесть их до окончания школы. А на вопрос: "Почему обязательно до конца школы?", вздохнув, пояснил:
   - Знаешь, потом просто не будет времени! Пойдут учёба, семья, дети, работа и прочая петрушка...
   Я хотел было уточнить, что за петрушка потом пойдёт, но обречённость, с которой брат сказал об этом, поразила меня. Неужели у всех, и у меня в том числе, неизбежно должны быть: работа, семья и дети, и ещё какая-то "петрушка"?
   Завершение нашего пребывания в гостях мы отметили общим походом на новый цветной французский фильм "Три мушкетёра". После этого мы с Костей весь вечер отчаянно дрались на каких-то дрючках, заменявших шпаги, то и дело приговаривая:
   - Эй, сударь! Поберегитесь - иначе я обрублю вам уши!
   В кинофильме мне особенно понравился Портос, который на вопрос Атоса: "Почему он дерётся?" - просто и ясно ответил: "Я дерусь потому, что дерусь!"
   И никакие дамы с платочками тут были не нужны...
   Из Уфы, кроме прекрасных воспоминаний, мы привезли несколько тяжёлых корзин с разными фруктами и вполне созревшее убеждение, что из Сибири всё-таки нужно "выбираться".
   До конца лета было ещё полмесяца, а погода уже напоминала о приближающейся осени: по серому небу целыми днями ползли с севера низкие лохматые тучи. Изредка проглядывало холодное солнце, ненадолго озаряло начавшие желтеть берёзки и окрашивало в цвет ржавчины густые заросли бурьяна вдоль железной дороги. Дома стало ещё теснее - брат с сестрой готовились идти в школу, поэтому родители усиленно учили их читать и писать. Наседали они и на меня, чтобы тоже занялся подготовкой к предстоящим занятиям в "уже серьёзном" пятом классе. После завтрака я обычно заявлял, что пойду к дедушке и там буду готовиться, а сам шёл гулять во двор. Сергей познакомил меня с интересными ребятами - братьями Петуховыми. Он рассказал, что Петька Петухов, бывший на год старше своего брата Ивана, специально остался на второй год в шестом классе, чтобы "встретиться" там с младшим братом, и это дало им возможность объединёнными усилиями "держать весь класс в кулаке". Кроме того, эти парни изучали гипноз по специальной книге, которую где-то с трудом раздобыли. Мы с Сергеем тоже захотели научиться гипнозу, а поскольку дело это требует уединения и сосредоточенности, было решено сообща соорудить на обочине поля небольшую землянку, где можно было бы без помех собираться для тренировок.
   Не откладывая дела в долгий ящик, натаскали с ближайшей новостройки досок и гвоздей, прихватили и лопату. Братья принесли из дома ножовку, молоток, а Сергей плоскогубцы, после чего работа дружно закипела. К вечеру неказистое на вид сооружение было почти готово, и мы, довольные, разошлись по домам.
   На следующий день уже были назначены первые занятия "таинственной наукой".
   Когда собрались, старший Петухов важно достал из-за пазухи тоненькую, растрёпанную брошюру, но поскольку читать было трудно, так как свет очень скудно проникал в наше убежище через узкий лаз, он стал своими словами пересказывать уже прочитанное. Резко размахивая для убедительности своими длинными руками, Петька поведал об удивительнейших вещах: оказывается, овладевшие "техникой" гипноза способны любого человека заставить делать всё, что пожелают. Например, дать простую бумажку, но сказать, что это деньги, и загипнотизированный поверит!
   Подхватив эту волнующую тему, Сергей предложил гипнотизировать продавцов магазинов, контролёров кинотеатров, и даже учителей, которые бы ставили пятёрки за невыученные уроки! В общем, перспективы открывались самые заманчивые, и мы с нетерпением приступили к первому упражнению - выработке пристального взгляда.
   Для этой цели возле проёма лаза, где было посветлее, братья положили на пенёк небольшой шарик от подшипника. Расположившись вокруг него полукругом, мы стали молча сосредоточенно созерцать блестящую точку на его поверхности.
   Вскоре эта точка стала прыгать и расплываться у меня в глазах. С досадой подумалось: "Неужели я не пригоден для обучения гипнозу?". В это время Сергей зашевелился и нетерпеливо спросил:
   - Ну, что - долго ещё смотреть? И вообще, сколько этому надо учиться?
   Посопев носом, Петька неопределённо ответил:
   - Это смотря у кого какие способности...
   Тогда Сергей предложил нам всем по очереди попробовать загипнотизировать младшего Петухова. Тот встретил предложение без особого энтузиазма, но всё же ради "научного эксперимента" под нажимом старшего брата согласился, и сел на пенёк, вместо шарика. Когда Серёжка с дикой гримасой на лице, нахмурившись, вперил свой пронзительный взгляд в Ивана, то на его добродушном круглом лице сначала появилась смущённая улыбка, а потом он и вовсе громко расхохотался, и, держась руками за живот, сполз с пенька на землю. Сергей нехорошо выругался, но, оглянувшись, увидел, что все мы тоже хохочем - после чего рассмеялся и сам... Было решено продолжить занятия завтра, но уже "всерьёз".
   Однако, когда утром следующего дня я пришёл к нашему убежищу, то увидел, что за ночь его кто-то успел разрушить. Из развороченной земли торчали обломки досок, всюду валялись обрывки толя и мотки проволоки.
   Вскоре подошли и остальные.
   - Это пацаны из барака! - уверенно, со злобой сказал Сергей.
   - Слишком близко к дому мы его сделали... - отозвался старший из братьев.
   - Наверное, придётся подыскать новое место? - предложил я.
   Но Сергей отказался, сославшись на то, что он сегодня идёт к кому-то на день рождения, где будут танцевать под магнитофон новый модный танец "Чарльстон". Он даже показал нам, как надо правильно выписывать ногами па этого танца. Братья Петуховы тоже не проявили большого желания строить новую землянку, и предложили мне пойти к ним в гости, чтобы принять участие в их любимой забаве: обливании с балкона прохожих из велосипедного насоса водой. Но мне не хотелось обливать прохожих, и я отказался.
   Утро, обещавшее так много интересного, превратилось в серый унылый день. После того, как мы разошлись, я, ни о чём не думая, побрёл по узкой тропинке среди высокого высохшего бурьяна. Тропинка, петляя, всё дальше уводила от домов. "Вот буду идти и идти, пока не приду куда-нибудь" - решил я. Перейдя по брёвнышку через небольшой ручеёк, тропинка поднялась в гору и неожиданно вывела к старому заброшенному кладбищу с покосившимися ветхими крестами да видневшимися кое-где ржавыми "пирамидками".
   Никаких украшений на заросших могилах здесь не было, кое-где можно было видеть изъеденные коррозией металлические таблички с едва различимыми именами и датами. Стало как-то не по себе: неужели вот тут, в жёлтой глинистой земле, под зарослями высохшей травы лежат бывшие люди, которые когда-то ходили, думали, говорили, смеялись?.. А самое страшное - неужели и я тоже... Но нет! Ведь помирают старики и старухи... А если и я доживу до старости? Но как же я могу быть стариком: кряхтеть, ворчать - нет, это уже буду вовсе не я, а кто-то совсем другой! Вспомнилось, как бабушка говорила, что раньше верили в "бессмертную душу", в то, что души хороших людей Бог берёт к себе в Рай - "но это всё неправда, потому что раньше в космос не летали, и не знали всего, что мы знаем сегодня". Теперь в Бога и чёрта верят только неграмотные старухи.
   Рассуждая таким образом, я набрёл на полузасыпанную могилу, которая напомнила мне наше разрушенное убежище. Прикинул, что если бы выкопать яму размером с эту могилку, покрыть её поперёк досками и замаскировать бурьяном, то могло бы выйти неплохое убежище наподобие землянки.
   Вдруг послышался тихий, осторожный шорох. Я вздрогнул, и увидел, что из кустов на меня выжидающе смотрит желтовато-серая собака, очень напоминающая ту, которая жила в нашем ангарском дворе. Глаза у неё тоже были умными и печальными - казалось, будто она хочет сказать мне что-то особенное, но не может... Постояв немного, я резко повернулся и зашагал по тропинке назад, не оглядываясь, с твёрдым решением обязательно сделать для себя где-нибудь укромную землянку.
   Несколько следующих дней ушли на воплощение задуманного. Дома, в школьном альбоме для рисования, был изображён примерный план будущего сооружения и его местоположение на местности. После чего в выбранное место - густо заросшую бурьяном низину возле ручейка - были притащены уцелевшие доски с развалин первой, общей землянки, а также старая, покорёженная лопата, проволока и прочие остатки, могущие пригодиться. Расчистив место и очертив контуры, я с азартом начал копать яму, но вскоре понял, что место выбрано неудачно, так как при углублении яма начала сыреть и медленно наполняться водой. Пришлось срочно подыскать среди зарослей другое место, не столь укромное, но зато посуше, и начинать всё с начала.
   Очень выручало меня то, что дома я заявлял:
   - Пообедаю у дедушки!
   Родители обычно соглашались, бабушке же, постоянно занятой заботами о брате и сестре, было теперь не до меня. Поэтому весь день был мой. Строительство, при наличии пилы и молотка, тайком унесенных из дому, шло довольно быстро. К исходу лета нехитрое сооружение было полностью готово и тщательно замаскировано кустами бурьяна. Наконец, в один из хмурых ветреных дней, я с наслаждением опробовал его: залез, закрыл крышкой лаз и улегся в горько-душистую полынь, заранее подстеленную на дно личного, несколько напоминающего могилу убежища. После непродолжительного лежания мне стало скучно, и я покинул убежище, решив в следующий раз принести с собой фонарик и какую-нибудь книжку.
   Для чтения были выбраны "Вечера на хуторе близ Диканьки", потому что Гоголь писал и весело, и страшно, и интересно. Из своего электроконструктора я без особого труда соорудил простейший фонарик с батарейкой, а для полного удовольствия купил на скопленную за лето мелочь (55 копеек) банку сгущённого молока, чтобы можно было есть и читать одновременно. Дома это категорически запрещалось родителями, "чтобы не испортил зрение".
   Снова стояло унылое дождливое утро, когда я снисходительно, подсмеиваясь над бабушкой, спросившей: "Куда это меня несёт в такую погоду?" - отправился со всеми припасами к своему убежищу. Не без труда отыскав хорошо замаскированный лаз, довольно сильно вымазавшись о мокрую землю, я осторожно влез и улёгся на засохшую, ставшую колючей полынь. Кое-как приладил сбоку фонарик, открыл перочинным ножом банку со сгущёнкой и наконец приступил к чтению Гоголя: "Это что за невидаль: "Вечера на хуторе близ Диканьки"? Что это за "Вечера"? И швырнул в свет какой-то пасичник!"
   Сверху ровно шуршал косой дождь, маленькая лампочка уютно освещала пожелтелые страницы книги, сгущёнка была божественна. Какое-то время я наслаждался, но вот на лицо мне капнула большая холодная капля, свет лампочки стал заметно тускнеть, строчки путаться в глазах, а сгущёнка сделалась приторной и липкой. Шея затекла, я захотел приподняться, но неожиданно ударился головой о "потолок", с которого вдруг сорвался целый град капель. Поняв, что надо уходить, сложил вещи и, ёжась, вылез под холодный мелкий дождь. Вымазавшись ещё больше, замаскировал крышку лаза старым бурьяном, после чего поспешил отправиться на квартиру к дедушке.
   Грустное недоумение овладело мной на обратном пути - почему мой "дом" оказался не таким надёжным и удобным, как хотелось - что я сделал не так?
   Когда уже шли занятья в школе, и дома было особенно тесно, я ещё раз посетил своё убежище. Пролежал на схваченной первыми заморозками земле минут пять и понял, что просто замёрзну, если останусь тут дольше. По весне, когда стаяли снега и заросли старых бурьянов поредели, кто-то случайно обнаружил крышку лаза и разрушил моё убежище. Несмотря на не очень удачный опыт первого строительства, было жалко потраченного труда, к тому же не совсем понятно: почему кому-то было нужно обязательно сломать найденное?
   После этого я уже не предпринимал попыток сделать себе новое убежище, но во мне поселилось стойкое желание рано или поздно иметь свой дом.
   А пока приходилось втягиваться в новую жизнь. Брат с сестрой пошли в первый класс начальной школы при геологическом институте, где я уже отучился. Мне же в пятый класс пришлось идти в другую, "настоящую" школу - десятилетку. Ездить туда надо было несколько остановок на трамвае, а потом ещё с полкилометра идти пешком. Школа находилась в мрачном старом здании из некрашеного бурого кирпича.
   В классе, куда меня определили, кроме ребят, перешедших вместе со мной, были ещё три здоровенных второгодника, которые, объединившись, пытались держать всех в страхе. Одних они обзывали унизительными кличками, другим раздавали шалабоны и подзатыльники, а у тех, кто послабее, отбирали мелочь, значки, и т.д. Когда я попробовал им сопротивляться, мне показали самодельный нож с наборной ручкой и кулаком больно ударили под дых. На уроках они обычно не присутствовали, но если и приходили, то всячески выделывались. Так однажды, перед уроком географии, двое из них стали играть в классе глобусом, как мячом, пока не раскололи его на две половинки. Дежурный по классу попросил их утихомирится, в ответ они затолкали его вместе с обломками в стенной шкаф и шваброй заперли дверцу снаружи. Когда прозвенел звонок, вся троица уселась на первой парте в ожидании учителя. Учитель географии, маленький тихий старичок с птичьим носом (за что был прозван "дятлом"), семенящей походкой осторожно зашёл в класс, и скрипучим голосом поинтересовался: "Кто сегодня дежурный"? Трое "кунаков", обернувшись к классу, показали увесистые кулаки, очевидно призывая молчать под угрозой расправы. Но староста класса, аккуратная глазастая девочка, встала и бесстрашно заявила:
   - Дежурный Саша Белоусов - он находится в стенном шкафу!
   "Дятел", которому, видимо, за свою педагогическую практику пришлось повидать немало всякого, ничуть не удивившись и не задавая лишних вопросов, вытащил швабру из ручки двери, после чего выпустил смущённого пленника из заточения.
   Второгодники дико заржали и выбежали из класса в гулкий коридор. Большинство пацанов тоже смеялись, девочки же в основном возмущались, а мне было и смешно, и грустно одновременно...
   В пятом классе добавилось несколько предметов, которые мне очень понравились - понравились тем, что, не прилагая никаких усилий, я получал по ним четвёрки и пятёрки. Особенно это касалось истории и географии, так как учебники по ним я прочёл ещё до начала занятий, а память у меня была хорошая, если дело не касалось дат и формул. Зато с русским языком по-прежнему были проблемы - наша "русачка" Серафима Ивановна, или просто Серафима (она же классная), была педагогом старой закалки, и при всей благожелательности спуску никому не давала. Поэтому нередко приходилось мне оставаться после уроков для исправления своих "грехов". Тогда домой приходилось возвращаться одному, без попутчиков, и дорога была особенно длинной.
   Иногда, чтобы сэкономить на проезде в трамвае, я проделывал этот путь пешком, идя по просёлочной дороге напрямик, мимо маленьких частных домиков, прячущихся в густых садах за покосившимися серыми заборами.
   Однажды после уроков меня неожиданно догнал и окликнул Лопусов - главный заводила из тройки наших "героев". Он спросил, где я живу, сказал, что нам по пути и предложил вместе сделать набег на один из садов, где росли "ранетки" - маленькие кисло-сладкие яблочки. Когда я возразил ему, что здесь высокий забор, он презрительно сплюнул и бросил:
   - Чепуха! Учись как надо!
   С этими словами парень, подтянувшись, лихо перемахнул через забор и стал гроздьями рвать с дерева заветные плоды, запихивая их за пазуху рубашки. Я хотел было последовать за ним, но в это время из бревенчатого домика появился сгорбленный старик и закричал дрожащим надсадным голосом:
   - Ты что ж это делаешь?! Пошёл вон, мерзавец!
   К моему удивлению, Лопусов вовсе не испугался, и продолжал своё дело, обругав старика в ответ. Мне очень хотелось убежать, но чувство, что я бросаю одноклассника в "беде", заставило дождаться развязки событий. Старик взял лопату наперевес, и с угрозой:
   - Вот я тебе сейчас покажу! - решительно направился к нарушителю.
   Тогда Лопусов без лишней спешки перелез через ограду обратно на улицу. Старика, подошедшего к ограде и грозившего нам маленьким коричневым кулачком, добычливый вор послал весьма далеко, очень нехорошими словами. Мне было стыдно перед стариком, но я промолчал.
   Вытащив из-за пазухи гроздь с тёмно-красными глянцевитыми яблочками, Лопусов щедро угостил меня своей добычей; я нехотя "вкусил" этих, более кислых, чем сладких, плодов. По дороге неожиданный попутчик, с хрустом жуя добычу и смачно втягивая в себя слюни, доверительно сообщил, что у него в женской бане есть один знакомый кочегар, который даёт за пятнадцать копеек всем желающим посмотреть на "голых баб" в небольшую дырочку, проковырянную им в стене женского отделения. Затем мне было предложено собрать человек пять своих "любознательных" приятелей, с тем чтобы устроить "культпоход" к доброму кочегару. В ответ я промычал что-то невнятное, и с большим облегчением вздохнул, когда наши пути наконец разошлись.
   С одной стороны было, конечно, лестно, что такой "крутой" парень по-приятельски разговаривал со мной. С другой стороны мне не хотелось ни кислых ранеток, добытых не столько риском, сколько наглостью, ни "голых баб", которых показывал кочегар в бане. Но самое неприятное, кроме оскомины на зубах от ранеток - это то, что я почему-то ни в чём не мог ему перечить, пока мы шли вместе. Поэтому я решил впредь стараться держаться от него и его приятелей как можно подальше.
   Дома становилось всё теснее: теперь брату и сестре тоже надо было делать уроки. Бабушка целыми днями не выходила из кухни - постоянно готовила или стирала, а мама помогала ей, когда приходила с работы. Только отец иногда по вечерам смотрел телевизор, под ворчание бабушки.
   По телевизору сообщали, что в космос полетела первая женщина-космонавт Валентина Терешкова, что в Америке убили президента Кеннеди и линчуют негров. Было ясно, что наши дела "идут в гору", и Коммунизм продолжает успешно строиться. Правда, с некоторых пор появились перебои с хлебом, и я уже несколько раз отстоял вместе с родителями довольно большую очередь в хлебный отдел нашего маленького гастронома. Некоторые люди в очереди возмущались, но другие поясняли, что поскольку хлеб у нас самый дешёвый в мире, некоторые несознательные "частники" стали кормить им своих свиней, отчего и возник "дефицит" - так я впервые услышал это знаковое слово.
   Новый 1964 год я встречал у дедушки. Вместо телевизора слушали теперь уже устаревший радиоприёмник, привезенный из Ангарска. Радиостанция "Маяк" передавала, кроме новостей, много новых хороших песен: "Под крылом самолёта", "Венок Дуная", "Королева красоты" и другие. Я слушал их, запоминал, и по возвращении в родительскую квартиру подбирал понравившиеся мелодии на слух, импровизируя на пианино, оглашая при этом комнаты громкими, не очень стройными аккордами. Надо сказать, что домочадцы относились к этому терпеливо и даже поощрительно, особенно бабушка, по просьбе которой я в конце "концерта" обычно исполнял "Полонез Огинского" (тоже по памяти).
   Суровая зима не очень располагала к прогулкам, и в свободное от уроков время я пристрастился к чтению. У дедушки в шкафу нашлась дореволюционная подшивка журналов "Путеводный огонёкъ", где было много интересных статей, рассказов и необычных иллюстраций. Особенно мне запомнилась одна, которая называлась "Погоня за счастьем"; название было кем-то дважды подчёркнуто тупым синим карандашом. На гравюре были изображены самые разные люди: мужчины и женщины, скачущие на лошадях бешеным галопом куда-то вперёд, готовые вот-вот затоптать несчастную женщину, которая, видимо, раньше их вырвалась вперёд, но упала со своей, павшей, лошади. Она с мольбой протягивала им навстречу руки, прося о пощаде, но было понятно, что никто даже не обратит на неё внимания... Этот рисунок пробудил у меня новые мысли: о том, что такое "счастье" вообще, и что такое "счастье" для меня? Сначала показалось всё просто: счастье - это исполнение того, чего очень хочется. Например дорогой радиоконструктор в подарок на день рождения, а ещё лучше поездка на Байкал. Но это для меня, а каким, например, должно быть счастье для бабушки? Поехать на Байкал с нами она отказалась, радуется только, когда дети с аппетитом едят и приносят хорошие отметки из школы, а на день рождения родители подарили ей тёплые тапочки и платок - просто жалко её. Меня бы такое "счастье" никак не обрадовало. Получается, что счастье-то у всех разное.
   Настоящим открытием для меня стала фантастика Александра Беляева, несколько раз перечитал я принесенную мамой из институтской библиотеки книгу "Человек-амфибия". Было понятно, что дышать жабрами человеку под водой пока невозможно; но заманчивый подводный мир далёких морей существует реально! А значит, его можно увидеть, если удастся попасть на те далёкие прекрасные берега, что описаны в книге, и, конечно, научиться хорошо нырять.
   С приходом весны снова потянуло на улицу к ребятам. Сергей, который по-прежнему верховодил дворовыми пацанами, предложил пойти на небольшие озёра и заливы в пойме Ангары, чтобы покататься на льдинах по уже вскрывшейся воде. Когда весёлой ватагой мы подошли к берегу, то засомневались в том, что задуманное удастся, так как льдины были небольшие и уже сильно подтаявшие. Но Сергей после небольшого раздумья решительно разбежался, и с необычайной ловкостью быстро перебежал по кренящимся льдинкам на противоположный берег неширокого залива, чем вызвал всеобщее одобрение.
   - Ну, кто смелый! Давай за мной! - подзадоривающе крикнул он, озорно глядя на нас.
   Вопрос стоял ребром: кто трус, а кто нет?! Сомневаться было некогда - я тоже разбежался и заскакал наугад по скользким, крошащимся льдинам. Берег был уже совсем близко, когда меня вдруг по пояс обхватила тёмная тяжёлая вода. Ледяной холод мгновенно вонзился в тело со всех сторон, но, к счастью, в этом месте было не глубоко, и я медленно, раздвигая бесчувственными руками ледышки, выбрался на берег. Ребята наперебой советовали, предлагая то и это, чтобы не простудиться, но я прямиком отправился к дедушке, который сразу всё понял. Без лишних расспросов он дал мне переодеться в сухую одежду, повесил на батарею сушить всё мокрое, и напоил горячим чаем. В общем, родители ничего не узнали.
   Как-то, в один из выходных дней, мы с отцом ездили в гости к его сестре - тёте Оле, где я снова встретился со своим двоюродным братом Толей Курьяновым. Он превратился в модного, щеголеватого парня: узкие брючки и рубашка-ковбойка очень шли ему. У него была своя отдельная комната, так как он был единственным ребёнком в семье. На стене возле ковра висела красная гитара с белым бантом, а на столе лежали разноцветные провода и радиодетали с паяльником.
   На мой вопрос, что он собирает из радиодеталей, Толя пояснил, что тоже увлекается радиотехникой, и хочет сделать миниатюрный радиоприёмник на транзисторах. Он дополнил мои знания по радиотехнике, которые я получил раньше от Саши Тумаша. К сожалению, Саша перешёл в другую школу, и теперь мы почти перестали видится.
   Когда настало время обеда, мать Толиного отца - Андреевна, очень приветливая старушка с ласковыми глазами, пригласила нас за стол в большой комнате, где угостила, кроме супа, вкусным пирогом с вареньем и компотом. Всё время, пока мы обедали, в углу сидела огромная овчарка. Она часто дышала, и неотрывно смотрела на меня, высунув длинный розовый язык - это была любимица всей семьи, по кличке Чара. Меня успокоили, что она не кусается, но всё равно было как-то не очень уютно от её близости.
   Перед началом летних каникул наша классная, Серафима Ивановна, посоветовала нам вести дневники, куда записывать все интересные события, а также наблюдения за погодой, чтобы, встретившись осенью, можно было подробно рассказать друзьям, как провёл лето. Этот совет мне понравился, и первого июня 1964 года я сделал в своей дневниковой тетрадке следующую запись:
   "Сегодня первый день лета! Небыло нечего особеного. Вапще это лето началось не очень хорошё, во дворе все посорились".
   Почти все следующие записи в дневнике, сделанные за первый месяц лета, начинались и оканчивались неизменной фразой: "Сегодня небыло нечего особеного".
   Но в конце июля, когда однажды вечером я пришёл ночевать к дедушке, то увидел у него в гостях Филиппа Карповича (отца Толи Курьянова). Как выяснилось, он предложил поехать с ним порыбачить на Байкале, и дедушка был не против. Я стал проситься поехать с ними; дедушка засомневался, однако Филипп Карпович неожиданно поддержал меня, пообещав взять с собой Толю, чтобы было веселее. С этого дня дневник был забыт и заброшен.
   Сказано - сделано: через пару дней мы вчетвером, захватив рюкзаки и удочки, уже ехали в полупустом плацкартном вагоне к "славному море-озеру". За окном вагона однообразно тянулся лес. В одном месте дедушка обратил наше внимание на высокий каменистый уступ, который возвышался над деревьями, и рассказал, что однажды медведь стал сталкивать оттуда большие камни вниз, завалив железнодорожные пути, проходящие внизу.
   Когда сквозь мелькающие ветви сосен и кедров заголубела водная ширь Байкала, смотреть в окно стало интереснее. Сначала дорога шла по кромке головокружительного обрыва, где вода была видна далеко внизу, но потом постепенно спустилась, подойдя почти к самому берегу. Иногда под откосом валялись ржавые остатки старых вагонов - следы былых катастроф...
   К вечеру приехали на станцию Танхой - туда, где я уже раньше побывал с родителями. Остановились в частном доме у приветливых одиноких стариков. Пока взрослые располагались, мы с Толей разглядывали обширный двор, наполненный разной домашней живностью. Особенно нас заинтересовала и насмешила большая рыжая свинья. Когда хозяйка поставила перед ней длинное широкое корыто, свинья подошла к нему с торца, и стала жадно хлебать зеленоватое пойло, погружая в него свою морду почти до самых глаз. По мере того, как уровень жижи стал понижался в корыте, Хавронья (как назвал её Толя) переступила передними ногами через борт, и постепенно полностью оказалась стоящей в корыте. Наконец, нажравшись до отвала, свинья улеглась в остатки пойла, которое, по закону Архимеда, стало вытесняться из корыта, сливаясь струйками на землю, где его стали клевать куры.
   В это время из домика вышел хозяин. Увидев, над чем мы смеёмся, взял из поленницы деревяшку и ударил свинью по спине. Та, громко взвизгнув, очумело выскочила из корыта и стала бестолково метаться по двору, переполошив кур. При этом её бока и вся нижняя часть были "окрашены" жижей в зелёный цвет, напоминая ватерлинию корабля.
   Потом, вечером, мы с Толей долго смеялись, обсуждая впечатления дня, и никак не могли уснуть на сеновале, где нас разместили на ночь.
   Утром, выпив хозяйского молока с хлебом, все вместе отправились на уже известную мне речку Переёмную. Здесь всё было так же, как и раньше. Но на этот раз собирать ягод и грибов взрослые не стали, а занялись исключительно рыбалкой, строго запретив мне и брату углубляться в лес. Чтобы не терять зря времени, я предложил Толе залезть на ближайший кедр и нарвать шишек с орехами, но брат, прищурившись, поглядел с сомнением на высокие верхушки деревьев, и с застенчивой улыбкой отказался. Тогда, вспомнив, как действовал мой отец, я решительно полез сам. Лезть оказалось труднее и дольше, чем представлялось снизу - колючая густая хвоя колола лицо, лезла в глаза, руки липли к прозрачной душистой смоле, но стремление достичь желаемого было очень велико. И вот наконец я увидел качающиеся вблизи заветные серовато-коричневые шишки. Нарвав их сколько мог, я с не меньшим трудом, весь исколотый и исцарапанный, спустился на землю, где меня с интересом и сочувствием ожидал двоюродный брат. К сожалению, первая же проба орехов показала, что они ещё не созрели - скорлупа их была светлая и мягкая, а ядрышки только завязались, но, тем не менее, мы немного пожевали эти вяжущие во рту плоды.
   Узнав о моём "подвиге", дедушка немного подосадовал, но Филипп Карпович успокоил его:
   - Ведь ничего страшного не случилось...
   Потом вкусно пообедали сваренной на костре картошкой с консервированной тушёнкой. Филипп Карпович, который много раз бывал в геологических экспедициях, рассказал, как однажды, где-то на Ленских приисках, когда они поздним вечером сидели во времянке посреди глухой тайги, неожиданно тихо открылась дверь, и на пороге появилась огромного роста дикая женщина в шкурах, с длинными волосами. Она, согнувшись, внимательно оглядела оцепеневших от шока геологов звериным взглядом из-под нависших бровей. После чего так же бесшумно исчезла, затворив за собой дверь.
   Опомнившись, мужчины выскочили наружу, но никого уже не было видно - только темнела вокруг тайга, храня свои тайны.
   Поскольку у Переёмной клёв оказался неважным, на следующий день отправились рыбачить на берег Байкала. Стоял жаркий солнечный день, голубое озеро-море снова так и манило искупаться, но из прошлого опыта я знал, что это вряд ли возможно из-за очень холодной воды. Однако у меня в рюкзаке лежал, предусмотрительно захваченный из дома, "Набор ныряльщика N1". И грех бы не попробовать хоть раз нырнуть в самом прозрачном озере мира. Видя, что рыбаки, как окаменевшие, застыли у кромки воды со своими спиннингами, я быстро разделся, Толя Курьянов тоже последовал моему примеру, обнажив своё удивительно белое тело. Переглянувшись, мы дружно шагнули в прозрачную, как жидкий хрусталь, воду, жгучий холод мгновенно ледяными тисками схватил за ступни, и мы так же дружно, с криками и завываниями, выскочили назад на горячие камни, приплясывая, точно обожжённые. Толя заявил, что в такой воде купаться могут лишь одни "моржи", а я приуныл. Но постепенно, чем ближе к вечеру, тем больше мне стало казаться, что вода уже не так сильно "жжёт", особенно если вначале ею просто обтереться и немного попривыкнуть.
   Наконец, видя, что день клонится к вечеру, несмотря на отговоры брата, я всё-таки надел свою маску, приладил трубку и решительно устремился в студёную воду. Быстро зашёл почти по пояс, тотчас нырнул - в шею обручем вонзились острые ледяные иглы, но то, что открылось передо мной, на мгновение заставило забыть обо всём. Я парил на краю голубой бездны, большие круглые камни, обегаемые яркой золотой сетью солнечных бликов, постепенно уходили глубоко вниз, теряясь как бы в лазурном тумане, пронизанном косыми лучами солнца. На расстоянии вытянутой руки над самым дном "летела" небольшая стайка серебристых рыб.
   Хотелось смотреть и смотреть, но стекло маски сильно запотело, холод сводил тело мучительными судорогами, и я, не помню как, выскочил на берег. Толя о чем-то спросил меня; потом подошёл дедушка, укоризненно качая головой, стал растирать моё тело майкой, и тоже что-то говорил, а я ничего не слышал - меня страшно трясло и колотило от холода...
   Вернувшись с Байкала домой, мы застали маму за приготовлениями к отъезду на курорт в Сочи, куда ей дали санаторную путёвку на работе.
   Когда отец пошёл провожать её на вокзал, бабушка стала рассказывать мне о том, какой прекрасный климат в Сочи, где она когда-то в молодости побывала вместе с дедушкой. По её словам получалось, что там вовсе не бывает зимы, круглый год растут разные фрукты, а вода в море не только прозрачная, но и тёплая. Последнее обстоятельство заинтересовало меня особенно, и я спросил:
   - Если там так хорошо, то почему мы туда не переедем?
   На это бабушка со вздохом ответила, что переехать туда многие бы хотели, но сделать это не так-то просто. Потом, разговорившись, она посвятила меня в некоторые планы родителей. Оказалось, что в Металлургический институт города Мариуполя, который тоже находится на берегу южного моря, требуется инженер-преподаватель; мой отец выиграл конкурс среди соискателей вакансии и принял предложение перейти в институт на работу, при условии, что нам предоставят жильё. Таким образом, если маме, которая на обратном пути из Сочи заедет туда, понравится этот город, то, видимо, все мы переедем туда ещё до конца лета - пояснила бабушка.
   От таких перспектив у меня "закружилась голова", и я даже не дал щелчка братишке, который с любопытством просунул в приоткрытую дверь свою ушастую голову. Вместо этого сам стал рассказывать ему, что есть такой прекрасный город, не то Неаполь, не то Мариуполь (я позабыл, как он точно называется), но это не важно - главное, что он стоит на берегу тёплого моря. И там круглый год можно купаться и нырять с маской, а выплыв на берег, есть фрукты прямо с деревьев. Брат слушал, разинув рот - и чем дальше, тем больше, так как из моего рассказа следовало, что вскоре я с родителями перееду в этот прекрасный город, а он с сестрой останется здесь с бабушкой, потому что таких ушастых туда не берут. При этих словах Костя со слезами побежал на кухню, проситься у бабушки, чтобы его тоже взяли с собой...
   Я хотел было написать обо всех произошедших событиях в своём дневнике, но, как назло, он потерялся. Зато больше времени было посвящено рисованию в новом альбоме.
   Рисовал в основном виды Байкала по памяти, ярко раскрашивая их цветными карандашами. Но позже, когда мне подарили альбом с рисунками художника Лебединского, я был поражён тем, как много можно передать в рисунке самым простым карандашом. С этого времени цветные карандаши были заброшены, и предпочтение стало отдаваться обычному чертёжному карандашу МТ, который мне дал отец.
   В конце июля с курорта вернулась загоревшая, помолодевшая мама, и родители сразу определённо заговорили о переезде. Маме город, куда приглашали отца на работу, понравился. Предоставить квартиру и "подъёмные" для переезда обещали твёрдо, поэтому на семейном совете единодушно было решено - надо ехать.
   Когда немного позже я помогал выносить и укладывать вещи в контейнер, стоящий на машине возле нашего подъезда, мимо проходила Ира. Поздоровавшись, она спросила, куда мы переезжаем? Я, несколько растерявшись, брякнул:
   - В Неаполь...
   - В Неаполь?! - удивлённо переспросила она.
   - Ну да, который на берегу тёплого моря, - уточнил я.
   - Ну, что ж - счастливого пути! - пожелала она, и, не оглядываясь, пошла к своему подъезду.
   Мне вдруг стало жалко уезжать - ведь я больше никогда её не увижу, не увижу Сергея и других ребят, свой двор, Ангару, Байкал.
   Вскоре к нам подошёл и стал помогать укладывать вещи лысоватый черноглазый мужчина. Он тоже о чём-то тихо спрашивал родителей, а потом куда-то незаметно исчез. После мама подошла ко мне и недовольно спросила:
   - Это ты наболтал, что мы уезжаем в Неаполь? Так вот: мы едем не в Неаполь, а в Мариуполь - запомни! А Неаполь находится в Италии, и благодаря тебе Ирин папа подумал, что мы эмигрируем в Израиль через Италию - они евреи, и их этот вопрос очень интересует...
   Тихим августовским вечером мы всей семьёй последний раз присели "на дорогу", на свои многочисленные чемоданы, в нашей опустевшей квартире, где мы прожили почти два благополучных года.
   Дедушка проводил нас до вокзала на такси - сам он пока оставался здесь, в своей однокомнатной квартире.
   Ехали долгих семь дней, в плацкартном вагоне, поездом Иркутск - Адлер. Земля разворачивалась бесконечно огромной: хвойные леса и могучие реки сменились бескрайними, ровными, как стол, степями, потом минули невысокие, каменистые горы Урала.
   На какой-то станции увидели в окно стоящий на запасном пути линялый пассажирский вагон, возле которого было развешено бельё, бродили куры, и маленькие дети играли прямо между ржавыми колёсами - бабушка объяснила, что тут живут семьи железнодорожников, которым негде жить. Меня это очень позабавило: хорошо бы и нам так жить - сегодня ты в одном месте, а назавтра проснулся уже совсем в другом - и такое разнообразие постоянно. Мысль о том, что они тут живут постоянно, многие годы, даже не пришла мне в голову.
   За Уралом почувствовался неприятный, солоноватый привкус питьевой воды. У города Куйбышева (Самара) переехали широкую, мутную Волгу. После остановки в вагоне появились загорелые узкоглазые люди в тюбетейках, а по ходу следования стали всё чаще попадаться посёлки, города и небольшие городки.
   Доехав до узловой станции Миллерово, сошли, чтобы сделать пересадку на поезд к конечной цели нашего путешествия - Мариуполю. При этом Костя предложил не пересаживаться, а ехать прямо до Сочи, так как бабушка утверждала, что там климат всё-таки получше. Посмеялись, поужинали, снова сидя на чемоданах, и даже немного вздремнули. Потом, когда родители утратили бдительность, я прошёлся в дальний конец перрона. Там в одном из тупиков стояло несколько старых пассажирских вагонов, в которых тоже жили люди, и теперь уже это не показалось мне таким забавным, как раньше - стала надоедать вагонная теснота, неустроенность дорожного быта.
   Поздно вечером подошёл ожидаемый нами поезд. Вместо электровоза его тащил тепловоз. В битком набитом вагоне мы покатили по Донбассу. Утром стали видны шахты, терриконы, бесконечные поля подсолнечника и кукурузы, разделённые длинными полосами лесопосадок.
   По радиоточке вагона долго и скучно рассказывали о посещении Хрущёвым какого-то образцового совхоза. От нечего делать я слушал, пока не задремал на верхней полке.
   Ближе к вечеру стали подъезжать к Мариуполю: сначала за выгоревшей от зноя степью показались коричневые и оранжевые дымы, потом выросли многочисленные заводские трубы и целый ряд огромных, чадящих доменных печей. В вагоне резко запахло кислой гарью. Мама задумчиво, глядя в окно, сказала:
   - А не поменяли ли мы шило на мыло?
   Отец ничего не ответил...
   Когда заводы остались позади, а среди красных черепичных крыш и маленьких белых домиков блеснула голубая вода моря с ровной линией горизонта, все вздохнули с облегчением - хотя бы море оказалось на месте, да и просто хотелось уже приехать!
   Наконец сошли и выгрузили чемоданы на горячий, потрескавшийся асфальт перрона, напротив густо заросшего диким виноградом туалета. Неподалёку за ним увидели длинное одноэтажное здание вокзала, на котором красовалась большая надпись: "Город Жданов". Я с беспокойством спросил у родителей:
   - Почему Жданов? Мы вообще туда приехали?
   Отец усмехнулся, а мама объяснила, что недавно город Мариуполь переименовали в Жданов, в честь партийного руководителя, который когда-то здесь родился.
   Хотя старое название мне больше нравилось, новое тоже показалось неплохим - хотелось думать, что этот город "ждал" нашего приезда, и поэтому так назван.
   Отец куда-то ушёл, а мы продолжали сидеть на вещах. С мутного блеклого неба палило непривычно яркое солнце, в лицо порывами дул незнакомый, солоновато-тёплый ветер, подметая с перрона рыбью чешую и шелуху от семечек.
   Меня ещё покачивало от долгой езды, а в голову уже полезли разные мысли: "Что нас ждёт тут - в городе у моря? Как сложится жизнь на новом месте? Здесь всё такое непривычное, даже воздух и вода. А какими окажутся люди?".
   Примерно через час появился озабоченный папа, и мы вместе с пожитками загрузились в старенький автобус "с носиком", присланный институтом. Скрипя и фыркая, автобус потихоньку довёз нас до институтского общежития.
   Нам сразу отвели большую комнату с дверью в общий коридор, и заверили, что дом с нашей квартирой через пару недель будет готов к заселению, а пока придётся немножко пожить здесь. Бабушка сильно возмутилась и стала выговаривать отцу:
   - Где обещанная вами квартира! Почему нельзя было подождать с приездом? Как тут жить с детьми?
   Но отец только разводил руками и молчал, делать было нечего - пришлось приспосабливаться к новым условиям. Кое-как разместившись, мы стали открывать для себя новый, непривычный мир столь желанного южного города на берегу, как выяснилось, Азовского моря.
   Часть 2.
   Здесь многое было совсем не так, как представлялось из далёкой теперь Сибири - открытия, как приятные, так и не очень, следовали одно за другим.
   Когда утром мы включили радиоточку, то услышали странную, немного смешную речь диктора:
   - Чи трэба выховуваты дытыну из малолетства?
   Я и Костя засмеялись, а отец пояснил, что город Жданов относится к Украине, поэтому тут бывают теле- и радиопередачи на украинском языке, который даже изучают в школе. Но всё это не так важно - главное, что все мы живем в СССР, и почти все жители на Украине, в том числе даже и в самом Киеве, говорят на русском языке.
   Следующее "открытие", которое мы сделали, ещё не выходя из общежития, повергло нас в отчаяние. Бабушка набрала воды из крана, вскипятила чайник на электроплитке, и, сделав заварку, пригласила всех на утреннее чаепитие. После ситро и кваса, которые мы всё время пили в дороге, особенно хотелось выпить по-домашнему заваренного чая. Но, отхлебнув глоток из стакана, я с удивлением и отвращением почувствовал солёную горечь - будто вместо сахара кто-то по ошибке положил в стакан ложку соли. Заметив мою гримасу, остальные тоже попробовали свой чай, и тоже скривились. Бабушка предположила, что здесь из водопровода почему-то идёт морская вода. Отец ответил:
   - Не может этого быть! - И со словами: - Я сейчас всё выясню... - быстро вышел из комнаты.
   Пришёл он довольно скоро, и объяснил, что здесь, оказывается, вообще такая жёсткая пресная вода. Было решено, что на первых порах, пока мы ещё не привыкли к ней, придётся обходиться квасом и лимонадом.
   Наконец, решив первоочередные бытовые вопросы, пошли осматривать город. Металлургический институт, к которому примыкало общежитие, располагался в массивном старом здании бывшего епархиального училища. Толстые стены из потемневшего красного кирпича и узкие стрельчатые окна производили внушительное впечатление. Здесь предстояло работать отцу в должности доцента: читать лекции студентам и вести научную работу на кафедре "Детали машин".
   От института по тенистой тихой улице отправились к центру города, и вышли на большой, поросший выгоревшей травой пустырь. За пустырём виднелись несколько пятиэтажек и ещё какое-то непонятное строение. Мы пошли по широкой, пыльной дороге, пересекавшей всё поле. Натоптанная дорога неожиданно привела нас к высокому забору с колючей проволокой. За забором, как пояснили местные жители, находилась городская тюрьма. Встретившиеся нам люди, в общем, были такие же, как и в Иркутске, но говорили все они, смягчая звук "гэ" на "хэ", а вместо привычного "что" или "чё" звучало "шо". Они охотно объяснили, что центром города считается не тюрьма, а новый драмтеатр, возле которого у сквера сходятся главные улицы: проспект Ленина и улица Артёма. Пройдя в указанном направлении не более ста метров, мы оказались на небольшой площади перед театром, портик которого украшал мощный белокаменный металлург, окружённый музами и нимфами. Потом, обойдя здание театра, отдохнули в тени акаций, на скамейке возле небольшого, слегка облупленного фонтана посреди городского сквера. Отсюда вниз к морю спускалась широкая улица, обсаженная высокими пирамидальными тополями, застроенная в основном двух- и трёхэтажными старыми домами, за которыми виднелись дымящие трубы завода - это и был проспект Ленина. Мне не терпелось добраться до моря, и я время от времени спрашивал родителей:
   - Ну когда же мы пойдём на море?
   Брат Костя вторил мне.
   Наконец родители согласились. Возле двух самых монументальных серых домов со шпилями и звёздочками мы сели в автобус, который довольно быстро довёз нас до пляжа.
   В лицо сразу пахнул непередаваемый запах моря. За широкой полосой серого песка мерно шумело огромное водное пространство. Я смотрел - и не мог насмотреться на чёткую линию горизонта, где сходились вода и небо: это мне казалось таким же удивительным чудом, как на Байкале, но не было тут безлюдной, холодной голубизны и прозрачности.
   На песке лежали загорелые люди в купальниках, у кромки воды дурачилась компания подростков - моих сверстников. Только тут я сообразил, что у меня нет плавок, но нетерпение зайти в море было так велико, что, быстро раздевшись, подбежал к воде в своих "семейных" трусах. Набежавшая волна лишь в первое мгновенье обдала прохладой, но, зайдя по колено, я с удивлением понял, что вода здесь необыкновенно тёплая, и в то же время необыкновенно мутная - стопа ноги едва различалась на сером песчаном дне. Мне захотелось зайти поглубже, но мама запретила, заявив, что с морем, видимо, "что-то случилось" - возможно, где-то прорвало канализацию, и купаться в такой грязной воде нельзя. Но когда купающиеся рядом люди стали уверять её, что вода вполне нормальная, так как чище здесь она обычно не бывает - разрешение на купание наконец было получено, и все мы "причастились" к новой морской стихии. Купаться в тёплой, ласковой воде было одно удовольствие - она дарила телу особую лёгкую бодрость, но, к сожалению, совсем не оставила надежды разглядеть что-нибудь в глубине через стекло маски.
   Зато в голубой дали плыли маленькие белые корабли, а над головой с криками проносились белокрылые чайки. Мерно вздыхал прибой, солёный ветер шептал о том, что где-то там, за близким горизонтом, есть удивительные страны и романтические приключения....
   Не через две недели, как нам обещали, а через два месяца мы вселились в новую квартиру. После тесноты общежития три комнаты на втором этаже в стандартной пятиэтажке показались большими и просторными. Правда, кухня была маловата, а потолки необычно низкие, да и "санузел" оказался совмещённым, зато стены были оклеены бумажными обоями, а на полу вместо досок постелен красный линолеум.
   Вокруг дома находился целый квартал таких же, строящихся и уже готовых, домов. Больше всего нам понравилось, что наш новый дом находился недалеко от моря; из одной комнаты нашей квартиры его даже было видно.
   Перейдя через дорогу, идущую к центру города, мы попадали на тропинку, которая сквозь лесопосадку санаторного парка спускалась с довольно крутой горы прямо к пляжу возле небольшой водной станции. Правый, дальний конец пляжа упирался в судоремонтный завод при порте, с его многочисленными башенными кранами и мачтами судов, на которые я поглядывал с особым интересом, так как они издали напоминали "Остров погибших кораблей" из романа Беляева. Слева, за бесконечным рядом бетонных волнорезов, виднелись дымящие заводские трубы.
   Настало первое сентября, а на дворе стояло настоящее жаркое лето, но ничего не поделаешь - началась школа, в которую поначалу пришлось ездить на автобусе из общежития. Ребята встретили меня приветливо, поинтересовались, откуда я приехал. Ответив на их вопросы, я спросил:
   - Почему тут все говорят не "гэ", а "хэ"?"
   Красивый чёрненький мальчик весело рассмеялся и сказал:
   - Тю! Ты ля на нехо!
   Остальные тоже засмеялись.
   Мне стало досадно, и я хотел что-то возразить, но тут прозвенел звонок.
   Сразу появилось много новых, сложных предметов: алгебра, геометрия, английский язык, физика - надо было во всё вникать, а голова была занята морем и кораблями. Моим соседом по парте оказался тихий белобрысый мальчик Юра Ефимов, он сказал, что после школы хочет стать моряком - это сразу сблизило нас.
   Был в классе и свой второгодник - гроза класса, здоровенный рыжий парень с бычьей шеей по кличке Кузя (от фамилии Кузин). Он любил развлекаться тем, что подходил к кому-нибудь и резко замахиваясь левой рукой, делал вид, что хочет ударить по голове, а когда испугавшийся поднимал руки, стремясь защититься, неожиданно резко, с силой бил его под дых правой. Жертва "шутки" обычно вскрикивала и корчилась, сгибаясь в три погибели, при этом Кузя громко ржал, а его маленькие серые глазки на красном скуластом лице зло блестели. Правда, на занятиях он появлялся очень редко, и мне обычно удавалось избегать столкновений с ним.
   Вскоре у нас с Юрой появились первые двойки по английскому языку, и учительница пообещала спросить нас первыми на следующем уроке, чтобы мы их исправили. Но каким-то поразительным образом я совершенно забыл про её предупреждение, и вспомнил только перед самым началом очередного урока. Когда же, не зная, что предпринять, спросил совета у Юры, он предложил мне очень простое, но "эффективное" средство - прогулять этот урок, а так как выяснилось, что и он тоже ничего не выучил, то решили прогулять вдвоём.
   Болтая о разных пустяках, незаметно пришли на окраину лесопосадки, к обрыву, откуда открывался замечательный вид на весь порт. Долго, как зачарованные, смотрели мы на разные корабли, стоящие на рейде и у причалов, строили заманчивые планы под перекличку разноголосых гудков и скрежет якорных цепей.
   Отец с первого сентября приступил к своей новой, преподавательской работе, и целыми днями был занят в институте. Мама сначала хотела устроиться на работу вместе с отцом, но кто-то из знакомых предложил ей читать лекции по сопромату в Ждановском отделении Одесского института инженеров морского флота, который находился почти рядом с нашим домом, и она согласилась.
   Таким образом, оба родителя осваивали новое для них поприще, и им на первых порах было не до меня. Если иногда они и спрашивали, как у меня дела в школе, я бодро отвечал, что всё хорошо, а оценок пока нет, так как ещё ничего не задавали.
   Но когда-нибудь всё хорошее кончается. В один из пасмурных вечеров отец вдруг настоятельно потребовал у меня дневник.
   На страницах, красных от замечаний учителей, красовалось несколько жирных двоек по английскому языку и одна стройная единица по пению, рядом с которой было размашисто написано: "Дирижировал на уроке пения!"
   Отец, потрясая дневником перед самым моим носом, возмущённо воскликнул:
   - Что это такое?!
   Интуитивно я понял - лучше молчать.
   - Нет, ты объясни мне: что это такое? Ты вообще зачем в школу ходишь?!
   Я продолжал молчать, внимательно разглядывая носки своих покарябанных сандалий.
   - Дворником хочешь стать? Или мусорщиком?!
   Наконец, несколько поутихнув, отец снова спросил меня, но уже более спокойным тоном:
   - Ну, а всё-таки, ответь: кем ты хочешь стать?
   Почувствовав, что "гроза" пошла на убыль, я тихо ответил, что хочу стать моряком.
   Отец неожиданно засмеялся:
   - Да как же ты сможешь быть моряком, если не будешь знать английского языка? Ведь моряки всего мира общаются между собой именно на этом языке!
   Я понял, что кое в чём он прав, и пообещал исправить плохие отметки.
   С этих пор отец, который, как оказалось, хорошо знал английский язык, стал часто проверять мои домашние задания и подтянул меня по наиболее запущенным предметам, так, что вскоре у меня стали появляться не только четвёрки, но даже и пятёрки.
   А дружба с Юрой Ефимовым незаметно сошла на нет, так как кроме желания стать моряками, нас ничего не объединяло. Он мало чем интересовался, книг вообще не читал, и с ним стало неинтересно общаться.
   Уже шёл октябрь, а осень ещё и не начиналась - стояли тёплые погожие дни; правда, на море уже не купались, но деревья стояли зелёные, лишь слегка кое-где побурев. В один из выходных дней родители взяли меня с собой на базар, чтобы я помог нести купленные фрукты. Такого базара я ещё никогда не видел: у входа сидели человек семь нищих - в основном старики-калеки, но ими руководил огромный плешивый мужчина средних лет с большой рыжей бородой и красным лицом. Он подравнивал костылём своих "коллег" и кричал на них придушенным голосом, чтобы те не залазили сильно на тротуар. Когда он кричал, в бороде появлялась большая тёмная дыра с крупными лошадиными зубами; если кто-нибудь его не слушал, он показывал здоровенный кулак с рыжими волосами. Удивительно было то, что с виду он казался совершенно здоровым мужиком: руки и ноги у него исправно действовали, но в руках были костыли. Тем не менее, проходящие мимо люди часто кидали мелочь в жестяную банку, висящую у него на шее, а некоторые даже здоровались.
   Пройдя через ворота, сразу оказались в густой толпе людей, где навстречу попалась тележка, запряжённая ослом. Загорелый, небритый возчик хрипло кричал:
   - Поберехись!
   Наконец протолкались к торговым рядам. Здесь прямо на земле лежали груды дынь и арбузов, помидоров и баклажанов, а рядом, на каменных прилавках - изобилие винограда, персиков, груш, грецких орехов и прочего. Родители спрашивали, что почём и ахали, сравнивая здешние цены с сибирскими - всё стоило "копейки".
   Мне особенно понравилось, как навалом продавали живых, копошащихся раков, очень хотелось купить их, но родители набрали полные сумки яблок, слив, груш и винограда, которые мы с трудом дотащили домой.
   Закипела работа по приготовлению соков, варений и разных закаток на зиму. Мама с бабушкой уже не сомневались в правильности переезда. А вот отец, чувствовалось, скучал по сибирской, "настоящей" зиме.
   Помогая на кухне, мы с братом так объелись фруктов, что у нас заболели животы, и пришлось несколько дней не ходить в школу.
   После выздоровления, едва придя в школу, я сразу услышал от ребят анекдоты о том, как Хрущёв приходил в мавзолей Ленина с раскладушкой, и как он пытался доехать до коммунизма на самокате. Как оказалось, причиной анекдотов стала отставка Хрущёва, которую объясняли неудачной попыткой повсеместно внедрить кукурузу в сельское хозяйство. Стало известно, что теперь вместо него будет какой-то Брежнев.
   Дома отец по телевизору с интересом смотрел выступление нового главы государства - представительного, серьёзного мужчины с густыми бровями. Он долго говорил о Хрущёве, о совнархозах, государственном секторе, волюнтаризме и многом другом. Всё это было скучно и не очень понятно, зато после, когда показывали КВН, сразу становилось веселее, особенно когда студенты, изображая певицу Зыкину, пели: "Издалека долго всё дорожает "Волга"..." - имея в виду автомобиль.
   Отец тоже весело смеялся, а бабушка говорила, что это всё ерунда. Зато, когда показывали настоящую Зыкину - торжественную, в длинном сарафане, с двумя серьёзными баянистами за спиной, она умилялась, заявляя:
   - Вот она - настоящая русская красавица, не то что эта ваша модная фитюлька Пеха!
   Меня же больше интересовали силачи - штангисты Юрий Власов и Жаботинский, которых часто показывали в спортивных новостях.
   Уже наступил декабрь, зарядили долгие, мелкие дожди, но зимы по-прежнему не было, погода по сибирским меркам скорее напоминала конец сентября.
   Как-то, перед новогодними каникулами, учительница русского языка в начале урока спросила класс:
   - Кто знает, что означает слово "тунеядец"?
   Ребята озадаченно притихли. Тогда она попросила поднять руку того, кому это слово нравится. Я повторил его про себя несколько раз, и мне показалось, что это название какого-то животного, вроде кота - поэтому поднял руку. Взглянув по сторонам, заметил, что и многие другие тоже подняли руки.
   Оглядев класс, учительница улыбнулась и пояснила, что это слово - синоним слов "лодырь" и "бездельник". Половина класса весело засмеялась, а половина разочарованно загалдела. Мне тоже стало обидно, и я решил, что с началом нового года возьмусь за учёбу как следует, чтобы потом обязательно поступить в мореходное училище.
   Несмотря на то, что новый 1965 год наступил своим чередом, снега, к нашему удивлению, по-прежнему не было. По улицам было трудно ходить из-за луж и грязи, за почерневшими акациями сквозь пелену дождя смутно серело море, низкие лохматые облака быстро мчались с запада на восток, едва не задевая землю.
   Без снега Новый год казался ненастоящим. Вместо ёлки отец принёс маленькую сосну - её украсили привезенными из Сибири игрушками, а внизу положили бумажные пакеты с подарками, но всё-таки это было не то - не хватало запаха ёлочной хвои, мороза и празднично искрящегося снега на улице.
   В конце января задул резкий северный ветер, грязь за одну ночь превратилась в подобие застывшего бетона с отпечатками разных следов, а лужи стали маленькими ледяными катками. К февралю температура воздуха понизилась до -10 градусов, и наконец выпал небольшой снежок; море у берегов замёрзло, и стало возможно кататься на коньках.
   Хотя настоящих (по сибирским понятиям) морозов тут не было, однако пронизывающий, порывистый ветер здорово студил лицо и ноги; но всё-таки это не мешало довольно много времени проводить на улице.
   Когда каникулы закончились и снова потянулись учебные дни, я обратил внимание, что некоторые ребята в классе пишут в своих тетрадях не обычными авторучками, а странными прозрачными, с тоненькой трубочкой внутри. Я спросил:
   - Что это за ручка?
   Сидевший впереди Вовка Тихонин - маленький, шустрый паренёк с нахальными глазами, насмешливо ответил:
   - Не видишь, что ли? Шариковая ручка - заменяет чернильную и пишет пастой.
   - А где ты её взял?
   - Где, где? Отец из загранки привёз. Он, между прочим, капитан дальнего плавания, и вообще много разного барахла привозит. А эта ручка фигня! Вот завтра я двухцветную принесу!
   Мне никогда раньше не приходилось видеть двухцветных ручек. На следующий день перед уроками Тихонин, демонстративно жуя жвачку, вытащил из кармана и протянул мне необычную блестящую ручку с сине-красными кнопками на верхнем конце:
   - Смотри! Нравится? Если нарисуешь мне ей большой красивый пароход на моём портфеле - подарю!
   Видимо, на уроках рисования он уже заметил мои "способности", и поэтому предложил такую сделку.
   Поскольку ручка мне очень понравилась, я согласился.
   Следующим уроком была физика, но пришлось превратить её в "урок рисования". Как мог, я старательно изобразил корабль, плывущий в бурном штормовом море, на портфеле сына капитана. Когда работа была закончена, заказчик остался доволен и заявил:
   - Теперь ручка твоя!
   После этого изделие с надписью "Made in Italy" показалась мне ещё красивее.
   Как выяснилось на следующий день, напрасно я радовался: едва начав писать новой ручкой на уроке русского языка, я обнаружил, что синяя паста закончилась. Тихонин успокоил меня, сказав, что пустой стержень можно заправить в специальном пункте всего за один рубль. Пришлось снова писать обычной авторучкой. Но придя домой, я решил самостоятельно заполнить стержень синими чернилами, так как рубля у меня не было. Вымазав весь стол и руки, удалось кое-как заполнить узенькую полиэтиленовую трубочку чернилами для авторучки.
   На следующий день учительница русского языка начала урок словами:
   - Запишите, пожалуйста, тему урока: "Сложные прилагательные".
   Я вынул свою новенькую, заправленную ручку, нажал синюю кнопку и начал писать с новой страницы. Первое слово вышло неплохо, зато на втором буквы стали расползаться кляксами, и вдруг из латунного носика ручки на бумагу неожиданно выползла огромная чернильная клякса. Учительница заметила мою растерянность и спросила:
   - В чём дело?
   Я ответил, что всё в порядке, нажал красный стержень и стал писать дальше красным цветом. Однако учительница, заподозрив неладное, медленно подошла ко мне, отвела мою ладонь, которой я пытался прикрыть следы своей катастрофы, покачала головой, спросив:
   - Что это за безобразие?
   Я пробормотал, что "ручка плохо пишет".
   Тогда она взяла у меня ручку и строго объявила всему классу:
   - Отныне я всем запрещаю пользоваться шариковыми ручками на моих уроках! И если увижу их у кого-нибудь - буду отбирать. Всем понятно! Тихонин, тебе тоже понятно!
   Тихонин молча показал мне кулак.
   Позже, насобирав мелочью рубль, я отправился заправлять свою ручку в специальный пункт.
   Рябой мужчина с острым носом быстро вынул стержень из моей ручки, длинной иглой выдавил из пишущей части на бумажку крохотный шарик и вставил стержень в устройство, напоминающее большой шприц. После того, как он повернул какое-то колёсико, стержень стал медленно наполняться темной пастой.
   В это время пришёл молодой парень и выставил на прилавок полулитровую банку, наполненную таким же тёмным содержимым.
   - Вот принёс, - сказал он заправщику.
   Тот уточнил:
   - Глицерина в сироп добавил?
   - Да, всё в порядке. Но он просил передать, чтобы чернильного порошка ещё прислали.
   - Ладно, завтра пришлю.
   С этими словами остроносый уверенно надавил кончиком пера на шарик, вставил наполненный стержень назад в ручку, продемонстрировал на исчёрканном куске бумаги, что теперь она вновь пишет, фиолетовым цветом, и вернул её мне. Я отдал свой рубль, и, возвращаясь домой, старательно припоминал подробности услышанного разговора.
   Постепенно мне стало ясно, почему чернила быстро вытекли из шариковой ампулы - паста должна быть густой, как сироп, и содержать краситель из чернильного порошка, а глицерин, наверное, добавлялся для смазки шарика.
   Вскоре мне удалось самостоятельно сделать довольно сносную пасту, и заправлять ей стержни не только себе, но и желающим в классе; правда, писала моя паста не очень гладко - иногда с перерывами, но уже не растекалась. Надо сказать, что и стержни, заправленные "специалистами", тоже писали немногим лучше, а отечественных наша промышленность ещё не производила, так как не могла освоить производство маленьких шариков для пишущего узла.
   Шариковыми ручками, несмотря на распространившийся запрет, писали в основном дети моряков. Среди них был и отличник нашего класса Володя Передерий - маленький круглоголовый крепыш, который спокойно разговаривал со всеми учителями, как равный с равными. Золотистые кудрявые волосы и умные голубые глаза делали его, как мне казалось, похожим на юного Володю Ульянова. Он не ругался, не кричал, не бравировал импортными вещами, как Тихонин.
   Однажды после уроков мы вышли вместе из школы и разговорились. Володя рассказал, что его отец - штурман дальнего плавания, что его судно сейчас стоит в Николаеве, и что мать поехала к нему, проведать перед дальним рейсом; а он (Володя) сейчас живёт совсем один и ему очень скучно, поэтому он приглашает меня в гости.
   Жили они в небольшой двухкомнатной квартире на первом этаже, совсем недалеко от школы. Володя оказался очень самостоятельным - разогрел оставленную ему в холодильнике еду и предложил мне суп, но я вежливо отказался. Пока он ел, я с интересом рассматривал развешанные на стенах шикарные цветные календари и различные сувениры со всех концов света - особенно мне понравилась маленькая раззолоченная гондола с фигуркой гребца на корме.
   Потом мы постреляли из маленького капсюльного кольта, послушали магнитофон, посмотрели красивые открытки. Всё это было интересно, но самым удивительным для меня оказалось то, что когда я спросил Володю:
   - Ну ты, конечно, тоже будешь моряком?
   Он спокойно ответил:
   - Ни в коем случае.
   - ?
   - Понимаешь, отец так много рассказывал о своей работе, что я понял - это каторжный труд! Ну посуди сам: дома они почти не бывают - всё время на корабле, с которого никуда не уйти, ни деться, когда он в открытом море, да ещё раскалённый от тропического солнца, а то обдуваемый ледяными ветрами, к тому же постоянная качка. А сколько каждый год аварий и катастроф, сколько моряков гибнет!
   - Но зато они видят страны всего света! - возразил я.
   - Знаешь, они видят, в основном, небо и воду, а когда наконец придут в порт, то им свет не мил. А бывает, что на берег просто и не пускают. Ну есть, конечно, удачные рейсы, например заходил отец как-то в Италию, посмотрел Венецию, кое-что купил. Но ведь в основном доставляют грузы куда-нибудь в Африку или на Кубу.
   Ушёл я от Володи смущённый всем услышанным, впервые серьёзно задумавшись о нелёгкой судьбе моряка.
   Дома родители смотрели телевизор - показывали какое-то собрание. На трибуне выступал очень серьёзный хмурый "дяденька", которого внимательно слушал целый зал таких же серьёзных "дяденек". Речь шла о необходимости каких-то реформ.
   Видя, что родители полностью поглощены телепередачей, я тихонько проскользнул за их спинами на кухню, где бабушка кормила брата с сестрой, аппетитно пахнущими домашними котлетами. Как обычно, посетовав на дороговизну мяса, она пригласила меня к столу, и на всякий случай предупредила, что отец сегодня пришёл с работы очень злой.
   Когда после ужина я вошёл в комнату, телевизор был уже выключен, и родители о чем-то спорили. Отец раздражённо говорил матери:
   - Всё это филькина грамота - никто "там" на это не пойдёт, и ничего у Косыгина не получится!
   Она отвечала:
   - Ну почему ты снова не веришь? Посмотрим - время покажет...
   Было понятно, что во "взрослом мире" снова что-то не ладится, но что? Ведь успехи нашей страны продолжались: недавно космонавт Леонов впервые вышел в открытый космос, а на выставке во Франции показали новый сверхзвуковой самолёт Ту-144. Правда, почему-то не было шариковых ручек, но это такая мелочь по сравнению с космосом.
   Весной в наш класс пришёл новенький - Саша Капранов. Когда классная руководительница представляла его, то предупредила, что он перенёс серьёзную операцию, поэтому с ним надо обращаться осторожно. При этих словах мальчик густо покраснел и немного втянул голову в плечи. Его белесо-серые волосы были аккуратно причёсаны на пробор сбоку, несколько выступающий подбородок украшала небольшая ямочка; тонкие губы растянулись в смущённую улыбку, но в серовато-зелёных глазах светилось озорство. Весь его вид как бы говорил: "Вот посмотрите: какой я хороший".
   После уроков оказалось, что мне с новеньким по пути. Выяснилось, что их семья недавно переехала из Днепропетровска. Сашин отец, преподаватель физики, тоже получил приглашение на работу в Металлургический институт. Они недавно получили квартиру в доме по соседству с нами.
   Новый знакомый оказался интересным собеседником - он был начитан, умел интересно рассказывать разные истории, связанные с морскими приключениями. Немало у него было и своих похождений; так он поведал, что, играя на стройке нового дома, убегал от сторожа, оступился и упал со второго этажа на подкрановые пути, повредив при этом селезёнку. Несколько месяцев он пролежал в больнице, где перенёс сложную операцию. В доказательство своих слов он даже задрал рубашку и показал ещё свежий косой шрам на левой стороне живота.
   Я тоже кое-что рассказал ему про себя: о жизни в Сибири, о поездках на Байкал и желании стать моряком. Всё это он выслушал с интересом, потом мы единодушно решили в ближайшее воскресенье отправиться вместе в порт, из которого, как казалось, до мечты о морских приключениях рукой подать.
   Был тихий, солнечный апрельский день, когда мы с Сашей, беспечно болтая о том и сём, прошли вдоль длинного безлюдного пляжа и приблизились к заветной проходной судоремонтного завода. Облупленные железные ворота были широко открыты, но в будке рядом с ними виднелся пожилой охранник в полинявшей форме. Я было замедлил шаг, но Саша тихо сказал:
   - Не дрейфь! Смело иди за мной.
   Поравнявшись с будкой, он, не глядя на охранника, небрежно бросил:
   - Здравствуйте! - и уверенно прошёл мимо.
   Охранник, куривший папироску, даже не пошевелился. Я, нагнув голову, тоже прошёл вслед за Сашкой.
   Впереди высились огромные силуэты доков, и мы не сговариваясь направились к ближайшему из них, где стоял большой корабль, полностью поднятый из воды. Рабочие, которые очищали его днище от наростов, не обратили на нас никакого внимания. С трепетом и восторгом приблизились мы к самому носу судна, которое казалось гигантским по сравнению со всем ранее виденным, что могло самостоятельно двигаться. Задрав головы, прочли на самом верху носа выведенное белой краской название: "Урюпинск", а пониже, более мелкими буквами: "Одесса". От слова "Урюпинск" веяло оскорбительной провинциальной скукой, следовало бы написать, например, "Смелый", или "Непотопляемый". Потрогав холодный металл руками и подивившись, что такая масса железа не тонет, а плавает в воде, отправились на экскурсию дальше.
   Возле длинного причала были пришвартованы большие корабли и маленькие судёнышки. Очень хотелось побывать хотя бы на одном из них, но у входа на трапы везде стояли дежурные матросы. Саша заметил, что у одного довольно большого судна, пришвартованного кормой, на левом борту имеется железная лестница, спускающаяся почти до самой воды, а недалеко от неё, возле причальной стенки, привязан к чугунной тумбе небольшой понтон на провисшем в воду канате. Он предложил, чтобы мы на этом понтоне доплыли до лестницы, если позволит длина каната. Я выразил сомнение в успехе этого предприятия, но Сашка так ехидно спросил меня, прищурившись: "Ссышь?!", - что я, отбросив сомнения, тут же согласился на всё, лишь бы не показаться трусом в глазах своего нового товарища.
   Спрыгнув на понтон, мы дружно оттолкнулись от стенки длинными жердями, которые подобрали тут же на причале, возле большого разбитого ящика. Пирс стал медленно удаляться, а канат, поднимаясь из мутной воды, натягиваться. Когда канат полностью натянулся, до лесенки на борту оставалось ещё несколько метров. Сашка уже чертыхнулся, но тут произошло невероятное - чугунная тумба, вместе с намотанным на неё канатом, вдруг пошатнулась, и с шумом плюхнулась в мутную воду. Видимо, не будучи закреплена, она просто стояла на пирсе. Рядом никого не было видно, и вахтенный у трапа тоже куда-то отошёл, так что на помощь надеяться было нечего.
   Нас стало медленно сносить свежим ветерком по направлению к средине гавани.
   К счастью, на конце одной из жердей торчал большой согнутый гвоздь, которым удалось кое-как, едва не свалившись в воду, дотянуться до лестницы судна, и зацепиться за нижнюю ступеньку. Осторожно подтянув понтон к борту, мы по очереди вскарабкались наверх, перевалили через борт и ступили на широкую деревянную палубу неизвестного корабля - это уже было начало настоящего приключения!
   Убедившись, что нигде никого не видно, двинулись вдоль борта к высокой белой надстройке с тёмными прямоугольниками окон капитанского мостика наверху. Поднявшись по крутой лестнице, обнаружили, что дверь в рубку не заперта. С опаской, на цыпочках, зашли внутрь - здесь тоже никого не оказалось. В полной тишине, с интересом, перешёптываясь, осмотрели штурвал, специальный компас на высокой колонке, и множество непонятных приборов с разными циферблатами. Потом, осмелев, встали за штурвал и по очереди немного покрутили его, представляя себя в открытом море. Саша, нажимая на разные кнопки, стал громким голосом отдавать "морские команды". Я же, испугавшись, что нас может услышать вахтенный, попросил его вести себя потише - чем вызвал новые насмешки. Но когда ему захотелось отвернуть здесь что-нибудь "на память", я решительно воспротивился; мы покинули мостик и стали пробираться к корме, где возле трапа томился от скуки вновь появившийся вахтенный матрос.
   Незаметно проскользнуть мимо него не было никакой возможности, поэтому Саша предложил дерзкий план: выждать момент, когда вахтенный повернётся к нам спиной, и неожиданно для него быстро пробежать мимо, выскочив по трапу на причал. Поскольку другого варианта не было, пришлось согласиться. Мы тихонько подкрались к корме и спрятались за углом ближайшей надстройки. Решили, что первым побежит Саша, а я за ним. Вахтенный, как назло, долго курил папиросу, прислонившись спиной к поручням, повернув своё равнодушное лицо в нашу сторону. Но вот, наконец, папироса кончилась, и он не спеша повернулся к нам спиной, видимо, чтобы выплюнуть окурок за борт - сердце медленно с натугой застучало у меня в висках:
   - Давай... - шепнул я Сашке.
   И он вдруг с необыкновенной прытью сорвался с места, отчаянно стуча по палубе своими ботинками. Стремглав промчался мимо матроса, который едва не проглотил окурок от неожиданности. Но каково же было удивление вахтенного, когда вслед за первым "бегуном" проследовал второй.
   Я пролетел по трапу не чувствуя под собой ног, едва заметив мелькнувшие совсем рядом выпученные глаза и криво разинутый рот матроса, а Сашка в это время учёсывал уже далеко впереди. Вслед нам понеслась невнятная брань и пронзительный свист, но страх уже перерастал в озорное веселье, и мы, запыхавшиеся, стали смеяться, уличая друг друга в трусости.
   Это приключение ещё больше сблизило меня с Сашей, и мы окончательно подружились. Я и он были почти одного роста, примерно одинаково учились, его отец, как и мой, тоже работал преподавателем в Металлургическом институте. Кроме того, у него была бабушка, дворянка по происхождению, и старшая сестра. Мать его, суровая, всегда чем-то озабоченная женщина, работала в агентстве "Аэрофлота" и занималась воспитанием Александра (так она его называла), в основном по выходным дням.
   Когда однажды Саша пришёл к нам домой, чтобы пригласить меня погулять, ему удалось совершенно очаровать своей вежливостью мою бабушку, открывшую дверь. Он вежливо поздоровался и даже слегка шаркнул ножкой, осведомился, дома ли я, и только после этого попросил пригласить меня - в самых изысканных выражениях.
   На улице мой друг поделился интересной новостью: рядом с его домом ограбили магазин культтоваров. Воры ночью разбили витрину, проникли внутрь и украли ценные вещи. Подходя к магазину, мы увидели большое разбитое стекло, толпу людей и милицию с овчаркой в наморднике. Саша сквозь толпу пробрался к милиционеру, который держал блокнот в руке, и встал рядом.
   - Ну что ещё? - крикнул милиционер своему коллеге в проём разбитой витрины.
   - Пиши: магнитофон "Весна", часы "Слава" и много разных значков! - ответили ему оттуда.
   - Дурачьё! Нашли, что брать! - сказал кто-то в толпе.
   - И правда, - отозвался Саша.
   Милиционер внимательно поглядел на него, и, нахмурясь, спросил негромко:
   - Мальчик, тебе чего тут?..
   Я сзади потянул товарища за рубашку, и мы выбрались из толпы.
   На другой день в школе произошло ещё одно небывалое событие - хулиган и прогульщик Кузя вдруг стал исправно посещать все уроки подряд, а самым удивительным было то, что он вёл себя совершенно тихо, никого не обижал и не задирал. Правда, учебников и тетрадей у него не было, но слегка опешившие учителя ни о чём его и не спрашивали.
   И вот в один из последних дней учёбы, посреди урока пения, в класс неожиданно быстро вошёл директор школы, а за ним следом наша классная и высокий милиционер, похожий на "дядю Стёпу". Все тотчас встали, дружно грохнув крышками парт. Директор внимательно оглядел всех присутствующих и строго скомандовал:
   - Кузин - на выход, с вещами!
   Милиционер о чём-то тихо спросил классную и она быстро закивала головой.
   Поскольку никаких вещей у Кузина с собой не было, сборы были короткими. Когда его увели, учитель пения, молодой смуглый мужчина с аккордеоном, сказал:
   - Продолжим урок!
   Но петь уже никому не хотелось; по классу пополз слух о том, что это Кузин с дружками ограбил "Культтовары". Позже этот слух подтвердился. Больше в классе Кузя не появлялся, потому что его посадили в колонию для малолетних преступников, и это, как объяснила классная, было "пятно" для всей школы.
   В начале мая отец принёс домой новенькую блестящую медаль, на которой была надпись: "Двадцать лет победе над фашисткой Германией". Повертев в руках, он отдал её нам с Костей, сказав:
   - Нате, играйтесь! Настоящие награды - это те, что давали на фронте.
   Тогда я спросил:
   - Папа, а у тебя есть настоящие награды?
   Он вздохнул и ответил:
   - Да, есть одна - медаль "За Победу", но и она затерялась где-то.
   Тогда мы с братом стали допытываться: много ли он убил фашистов?
   И отец впервые, нехотя, немного рассказал о войне. Оказалось, что его мобилизовали санитаром на фронт со второго курса медицинского института. Он попал в расположение частей, ведущих интенсивные бои между Доном и Волгой - было очень много раненых, когда вытаскивали их с поля боя, и самим санитарам приходилось отстреливаться. В одном из боёв отца ранило осколком мины, и он попал в плен к немцам. Его направили на работы в концлагерь, находившийся в Крыму, близ Джанкоя, откуда он бежал вместе с товарищем, и снова оказался в расположении частей Советской армии. Его, вместе с другими побывавшими в плену у немцев, отправили теперь уже в наш лагерь, где-то под Сталиным (Донецком).
   Когда вызвали на допрос, первым делом спросили: "Почему остался жив?". Отвечал, что из-за ранения был недееспособен.
   После проверок в течение года его снова отправили в регулярные войска, а поскольку война к этому времени победоносно закончилась, наградили медалью, но заставили прослужить ещё один год в войсках НКВД. После чего демобилизовали домой.
   Вернувшись, отец не захотел продолжать учёбу в мединституте, и поступил в Горно-металлургический, поскольку все его старшие братья были "технарями".
   9 мая мы всей семьёй смотрели роскошный военный парад в честь Дня Победы, который транслировали по телевидению с Красной площади в Москве. Особенно сильное впечатление произвели огромные туши ракет, которые везли мимо мавзолея, и мощные тягачи с прицепами. Было понятно, что с такой боевой мощью нам уже некого бояться, и наша страна Советский союз - это мировой лидер навсегда!
   Ещё была средина мая, а уже стояло самое настоящее лето. Улицы и дворы утопали в зелени каштанов и тополей, благоухали белые и розовые цветы акаций, за ними, в лёгкой дымке, заманчиво голубел горизонт моря - приближался конец учебного года, а с ним и начало долгожданного лета. Тут, казалось бы, и радоваться, но мысль о предстоящем экзамене по русскому языку отравляла все радости жизни. Я был почти уверен, что наделаю много ошибок в диктанте и получу неуд, а какое может быть после этого лето - сплошная подготовка к переэкзаменовке осенью. Мы даже поспорили с Сашкой, что если я сдам хотя бы на тройку, я покупаю ему три самых дорогих эскимо в шоколаде, а если завалю, то он обязуется за всё лето не съесть ни одного мороженного.
   Настало волнующее солнечное утро первого в жизни экзамена. Были надеты чистая наглаженная рубашка и новый пионерский галстук, выслушаны последние наставления родителей и пожелания бабушки. Наконец, проверив, хорошо ли пишет новая авторучка, я отправился в школу. Возле дверей на широком крыльце уже собралось много торжественно одетых ребят. Через некоторое время вышли учителя и пригласили всех разойтись по классам.
   Притихшие, вошли мы в свой класс, который выглядел отчего-то новым и светлым.
   Несмотря на волнение, диктант показался мне не очень сложным, и чем дольше диктовала учительница, тем увереннее я писал. Невольно вспомнилась пословица: "Не так страшен чёрт, как его рисуют!".
   После томительного ожидания было объявлено, что мне поставили четвёрку, из чего Сашка (тоже получавший четвёрку) сделал вывод - теперь я ему должен дополнительное мороженое, так как рассчитывал всего лишь на тройку. Моя радость была так велика, что я, не споря, тут же согласился - ведь впереди было огромное, долгое, как целая жизнь, лето - первое лето у тёплого моря!
   Дома родители слегка омрачили мою радость тем, что сообщили об отправке всех нас - троих детей - на июнь в пионерский лагерь.
   Лагерь находился совсем недалеко от дома, в лесопосадке, что тянулась вдоль моря. По обе стороны его ворот стояли свежевыбеленные каменные фигуры: пионера, трубящего в горн, и салютующей пионерки. Поселили меня в маленьком, тоже свежевыбеленном домике, вместе с ещё четырьмя пацанами примерно моего возраста, а брата с сестрой направили в отряд для младшего возраста. Большинство ребят приехали сюда из разных городов Донецкой области: Макеевки, Волновахи, Стаханова и других.
   По утрам, как и в сибирском пионерлагере, после умывания с последующей зарядкой было общее построение на плацу, где совершалось торжественное поднятие красного флага, под визг горна и нестройную барабанную дробь. После этого завтрак, обычно чай с булочкой или коржиком. Затем начиналось самое главное - организованно, построившись в колонны по два, все отряды шли вниз к морю, на "пионерский пляж", занимавший часть общегородского, которая временно ограждалась верёвками с красными флажками.
   Купались по регламенту, минут по пятнадцать - вожатые засекали время, а потом всех выгоняли из воды. Пятнадцать минут детвора неистово бесилась: с разбега плюхались в воду, смеялись, кричали, ныряли, ловили друг друга за руки и за ноги...
   Иногда мне хотелось спокойно поучиться плавать, но в такой обстановке это было невозможно.
   После обеда, как это положено, был "мёртвый час", но и здесь, как в сибирском пионерлагере, никто не спал. Так же травили анекдоты, но вместо Сталина и Гитлера теперь уже упоминались Хрущёв и Брежнев. Рассказывали самые невероятные вещи: о "летающих тарелках", приведениях, и загранице: будто там есть платные туалеты, а в магазинах продают пластмассовое дерьмо и даже консервы для кошек. Поверить во всё это было трудно, хотя рассказчики уверяли, что слышали всё это от очевидцев.
   На одной из утренних линеек среди вожатых появился немолодой коренастый мужчина. Белозубо улыбнувшись, он бодро объявил, что завра с утра желающие из старших отрядов могут отправиться с ним в поход на Самарину балку с ночёвкой в палатках. Это далеко за портом, и чтобы туда добраться, придется полдня идти по степи вдоль моря - так что поход будет не из лёгких. Ещё раз оглядев всех построившихся, он громко спросил:
   - Ну, есть желающие? Кто смелый - выходи записываться! - при этом он достал блокнот с авторучкой.
   Большая часть ребят из нашего отряда, и я вместе со всеми, не раздумывая устремились записываться в поход, потому что однообразный распорядок лагерной жизни стал весьма надоедать.
   На следующее утро нас подняли на час раньше обычного. Наскоро позавтракав, мы, полусонные, зевая и потягиваясь, двинулись в поход, растянувшись по приморскому шоссе длинной нестройной колонной.
   Набралось нас человек сорок, больше парней, но были и девчата. Почти никаких вещей с собой мы не брали, так как руководитель объяснил, что палатки, еду и всё необходимое к Самариной балке заранее привезут на лагерном автомобиле, а наша задача - дойти туда к обеду. Сам он, бодро шагая впереди, предложил спеть пионерскую походную песню: "Очень весело шагать по просторам...", и кое-кто из девочек стал подпевать ему, но вскоре, когда стало припекать солнце, запевалы приумолкли. Замыкали колонну несколько парней-вожатых с объёмистыми рюкзаками.
   Миновав длинную, высокую ограду, что тянулась вдоль порта, вышли на высокий, обрывистый берег; здесь с моря подул устойчивый, упругий ветер, и идти стало веселее. Для глаз открывался непривычный простор: слева необъятная голубая даль моря, а справа бесконечная ровная степь с бурой, выжженной травой. К полудню многие стали выбиваться из сил и отставать, поэтому сделали привал под несколькими чахлыми акациями возле дороги. Пролежав полчаса на колючей, сухой траве, попив теплой воды из фляжек, которые раздали вожатые, и послушав ободряющие рассказы нашего руководителя, оказавшегося бывшим моряком, с новыми силами двинулись в путь.
   Часам к трём, усталые и одуревшие от жары, наконец дотопали до Самариной балки. Обрывистый берег моря прорезал глубокий, извилистый овраг, густо заросший корявым кустарником. Возле него стоял запылённый лагерный грузовик, с которого работники столовой сгружали большие металлические бидоны и кастрюли.
   Вскоре всем раздали алюминиевые кружки и миски с ложками, затем мы по очереди подходили к раздаче за своими порциями еды. На первое дали какой-то невкусный рыбный суп, который я потихоньку вылил под куст, на второе плохо прожаренную котлету со слипшейся лапшой, и стакан компота. Компот я проглотил сразу, потом, съев котлету, почувствовал, что совсем не наелся, и через силу дожевал противную лапшу с хлебом. Правда, потом объявили, что можно получить добавки, но кроме компота уже не хотелось ничего.
   День клонился к вечеру, а солнце стояло ещё высоко, поэтому было решено искупаться в море. Песок здесь был удивительно чистый и белый - он лежал нетронутыми мелкими волнами, и ступать по нему босиком было одно удовольствие. Тёплые пенистые волны моря ласково приняли наши утомлённые, разгорячённые тела.
   Вместе с нами купался и руководитель похода - он неожиданно предложил устроить соревнование по плаванию. Когда все желающие, человек десять, выстроились по плечи в воде, среди них был и я. Проплыть надо было на скорость, примерно пятьдесят метров. По взмаху руки вожатого мы ринулись вперёд, кто как умел. Я, ни на что не надеясь, грёб руками из всех сил, даже не глядя, куда плыву, и думал: "Только бы не опозориться - лишь бы не последним!".
   Вдруг почувствовал, что моя голова упёрлась во что-то мягкое и упругое. Задыхающийся, с зажмуренными глазами, я сразу встал на дно и увидел прямо перед собой смеющегося руководителя.
   - Ну, поздравляю тебя с победой! - весело сказал он, крепко пожав мне руку.
   Вначале подумалось, что это шутка, но оглянувшись, с удивлением я увидел, как остальные участники соревнования, кто ближе, кто дальше, еще барахтаются позади.
   На берегу мне преподнесли приз - большой кулёк с тёмно-красной черешней, которую тут же разобрали зрители соревнования, пока я продолжал отдыхиваться, но всё равно это было приятно и неожиданно - неужели я незаметно для себя научился сносно плавать? Правда, большинство моих соперников приехали сюда из "сухопутных" городов, где не было не только моря, но и приличной речки.
   К вечеру общими усилиями установили палатки и развели костёр. После ужина остатками обеда наш руководитель (к сожалению, имя его забылось) рассказал очень интересную историю о том, как много лет назад именно напротив этого места один корабль потерпел катастрофу; спасти удалось только одного маленького мальчика, которому родители, плывшие с ним на этом судне, успели зашить в одежду записку с его именем и фамилией. С тех пор родственники этого мальчика везде разыскивают его.
   После некоторого молчания руководитель вдруг предложил:
   - А ну-ка, ребята, посмотрите внимательно свою одежду - вдруг у кого-нибудь что-нибудь зашито?
   Ребята зашевелились, засмеялись, неожиданно ко мне подошёл один из вожатых, и, достав перочинный ножик, ловко подпорол отворот рукава моей рубашки, извлёк оттуда маленькую бумажку, которую передал руководителю. Все загалдели, требуя прочесть её вслух, я сидел с открытым ртом, ничего не понимая, а руководитель объявил:
   - Судя по записке - это и есть тот самый мальчик! Ну, а как его зовут и что с ним произошло после тех событий, он вам сам расскажет, если захочет!
   Ребята снова загалдели, требуя, чтобы я "обо всём рассказал", но я смущённо пробормотал:
   - Видимо, тут ошибка - я и мои родители недавно приехали сюда из Сибири, где моря вовсе нет, если, конечно, не считать Байкала...
   - Ну, что ж - может и ошибка вышла, мало ли что бывает в жизни... - задумчиво улыбаясь, сказал руководитель, и спрятал бумажку в карман.
   Багряной полосой догорал закат на краю неба, костёр стал гаснуть, и ребята не спеша побрели к уже установленным палаткам. А я, хотя почти ничего и не ел на ужин, почувствовал тяжесть в животе и неприятный привкус во рту. Чтобы как-то перемочься, решил немного пройтись перед сном. Возле обрыва оврага разглядел в сумерках странную узорчатую ленту, обвивавшую ствол куста от самого основания. Внимательнее приглядевшись, понял - это сброшенная шкурка гадюки. Вспомнились слова дедушки о том, что в Сибири змеи не водятся, и сразу возникло опасение: а если хозяйка этой шкурки притаилась где-нибудь неподалёку? Вдруг прошиб холодный пот, голову сдавило и подкатился ком к горлу - возникло чувство, как будто я уже отравлен, сознание моё помутилось...
   - Это отравление! Немедленно госпитализировать! - сказал рядом чей-то резкий голос.
   Периодически чувствовалось, что меня куда-то тащат, потом везут, делают что-то очень мучительное.
   Очнулся я, как мне показалось, утром, лежащим на железной кровати в большой комнате с высоким белым потолком, и сразу догадался, что это больница.
   Пока я оглядывался, дверь напротив со скрипом открылась, из неё появились несколько мужчин и одна женщина. Все они были в одинаковых белых халатах и высоких колпаках. Один из докторов подошёл ко мне, показал два пальца и спросил:
   - Сколько пальцев?
   - Два! - удивлённо ответил я.
   - Хорошо! Можно на выписку, - сказал мужчина, повернувшись к женщине, которая уточнила мою фамилию.
   Когда они, обойдя по очереди всех больных, вышли, я решился подняться с кровати. Седой сморщенный старик, лежащий напротив меня, благожелательно сказал:
   - Быстро же ты отделался, браток. Молодому оно конечно сподручнее, а вот старому уже всё не то... Ты бы пошёл погулял, пока есть позовут.
   При упоминании о еде мне стало противно, но погулять я согласился, несмотря на довольно сильную слабость. По длинному коридору, стены которого были украшены картинами с разными кораблями, дошёл до вестибюля, а оттуда в небольшой больничный садик, где присел в пустой беседке.
   Солнце стояло ещё невысоко, и было совсем не жарко.
   Вспомнились события вчерашнего дня: поход, обед, соревнование по плаванию и шкурка гадюки на дереве - неужели она меня всё-таки укусила? Но почему тогда я этого не помню? А если нет - то отчего я сюда попал?
   Пока я так рассуждал, вдруг стало казаться, что происходит нечто странное: солнце, вместо того, чтобы подниматься над горизонтом, вроде бы чуть заметно опустилось, покраснело и увеличилось, с поля потянул прохладный ветерок. Мне стало не по себе и я побежал назад в палату, чтобы узнать, который час.
   В коридоре, среди прочих больных, медленно бредущих в сторону столовой, повстречался и мой сосед по палате - седой старик с пустой миской в руке. Он сказал, что пора идти на ужин, так как уже восемь часов вечера. На моё недоверчивое удивление последовало простое разъяснение - оказалось, что меня принесли в палату сегодня рано утром, и весь день, до самого вечернего обхода, я проспал.
   На следующие утро появилась очень встревоженная мама, и забрала меня из больницы под расписку. По дороге домой она рассказала, что из-за сильной жары привезенные нам в поход продукты испортились в алюминиевых бидонах, и от этого произошло массовое отравление.
   Почему-то из всех отравившихся в самом тяжёлом состоянии, как ей передали, оказался именно я. Но, к счастью, меня быстро доставили ночью в приморскую больницу на мотоцикле с коляской и вовремя сделали интенсивное промывание желудка, что ликвидировало все последствия, оставив только слабость.
   Как известно, нет худа без добра - я раньше вернулся из лагеря домой, а там меня ждал радостный сюрприз: из Иркутска приехал дедушка.
   Почти целый год он пытался найти какой-нибудь вариант обмена своей однокомнатной квартиры на жильё в Жданове, но так как желающих ехать в далёкую Сибирь не нашлось, квартиру в Иркутске пришлось сдать государству, и поселиться вместе с нами в новой трёхкомнатной. В отличие от ангарской трёхкомнатной квартиры, и даже иркутской, нынешняя малогабаритная "хрущёвка" казалась гораздо более тесной - то ли от того, что потолки были низкими, а кухонька совсем маленькой, то ли от совмещённого санузла, то ли от того, что дети уже подросли и требовали большего "жизненного пространства", а скорее от всего вместе взятого. Правда, правительством было заявлено, что жильё это временное, и вскоре, после полного решения жилищной проблемы, будет заменено на более просторное.
   Прикинув так и этак, разместили бабушку с дедушкой в одной маленькой комнате, мама с отцом взяли себе вторую такую же комнату, а нас, детей, устроили в большой проходной, которую в шутку называли "жёлтой гостиной" из-за цвета обоев. Я спал на диване, сестра на раскладном кресле, а брат на раскладушке, которую ставили на ночь посреди комнаты.
   Дедушка привёз с собой несколько спиннингов и рюкзак с рыболовными принадлежностями. Немного освоившись, он попытался ловить рыбу в море с волнореза на пляже, но улова почти не было из-за многочисленных купающихся, которые распугивали рыбу. Тогда дедушка начал искать места подальше, за пределами города. Как и в Сибири, я стал ездить с ним, но пустынные дикие берега, где не было ни одного деревца, чтобы спрятаться от жгучего солнца, быстро надоели мне. С тоской вспоминалась роскошная природа Сибири, с тенистыми лесами, сочной травой, яркими цветами, ягодами и прозрачными водами рек.
   А тут ещё Володя Передерий познакомил меня со своими друзьями, и я стал уклоняться от походов с дедушкой, предпочитая общение со сверстниками, хотя и чувствовал при этом некоторые угрызения совести. Правда, вскоре дедушка с отцом нашли для рыбалки новое подходящее место - портовый мол, который вдавался далеко в море; он был сравнительно недалеко от дома, и клёв там был, как правило, отличный.
   Однажды, придя к Володе, я застал у него сразу четверых новых приятелей. Солидно, по-взрослому поздоровавшись за руку с каждым, узнал, что в "Буреломе" (то есть в кинотеатре "Буревестник") идёт новый цветной широкоэкранный фильм "Подвиги Геракла". Тут же было решено устроить общий поход на это зрелище. Сергей - интеллигентного вида брюнет с кривой ироничной улыбочкой, уже видел этот фильм и уверял, что Геракла там играет невероятно "здоровый" мужик, на которого очень бы хотелось походить, чтобы парни уважали и боялись, а девочки обращали бы благосклонное внимание.
   Заинтригованные его словами, пересчитав наличную мелочь, мы дружной гурьбой двинулись к кинотеатру.
   И вот, после скучного чёрно-белого киножурнала с репортажем о какой-то партконференции и тракторами в поле, на широком экране заголубело прекрасное волнующееся море. Подвиги начались сразу: загорелый мускулистый молодец с красиво выстриженной бородкой эффектно остановил колесницу с тройкой взбесившихся коней, преградив ей путь вырванным с корнями деревом. Этим он спас прекрасную диву, которая оказалась дочерью какого-то греческого царя.
   До самого конца фильма мы сидели, не отрывая глаз от экрана, иногда обмениваясь восторженными восклицаниями при показе особенно эффектных подвигов.
   В самом конце фильма, когда на фоне красивого красного заката закадровый голос вещал что-то назидательное о человеческом счастье и справедливости, мы вместе с толпой возбуждённых зрителей проталкивались к выходу, живо обмениваясь впечатлениями.
   Было ясно, что продолжать дальше жить такими хлюпиками просто невозможно, и надо срочно начинать "качаться" - то есть наращивать мускулы. По дороге домой мы нелицеприятно давали оценку физического развития друг друга. То и дело возникали споры: кто с одного раза сможет вырвать из земли молодой саженец на газоне, или поднять большой камень на обочине.
   Как оказалось, в ближайшем магазине спорттоваров уже были раскуплены все гири и гантели. Те же, кому не посчастливилось их купить раньше, были вынуждены искать на свалке судоремонтного завода подходящие железяки для замены недостающего спортинвентаря.
   Я, долго не думая, стал пользоваться двумя бабушкиными утюгами - старым и новым. Встречаясь чуть ли не каждый день, приятели ревниво ощупывали мышцы друг друга, но, к сожалению, заметного роста их почему-то не отмечалось. Тогда Сергей предложил навешивать на шею, под рубашку, толстые листы металла, чтобы носить их всё время наподобие вериг, но Володя Передерий высмеял это предложение и доказал, что это ничего не даст, кроме неудобства и сходства с юродивыми.
   С некоторого времени в нашем районе стал появляться сутулый длинноволосый верзила по кличке Слон. Он был одет в линючие спортивные штаны и борцовскую чёрную майку. В мускулистых руках он обычно держал сетчатую авоську с несколькими книжками. Мы на него обычно смотрели издали с уважением и опаской - такой хоть кого в бараний рог согнёт. Однажды он остановился возле лотка с газированной водой и попросил стакан без сиропа; мы тут же выстроились за ним в очередь, и все тоже заказали по стакану без сиропа, внимательно разглядывая вблизи его бугристые мускулы. Вдруг мой взгляд остановился на книгах, которые лежали в его авоське, и я с удивлением увидел, что верхняя из них - это учебник физики для восьмого класса, после чего поймал на себе его недружелюбный острый взгляд из-под низкого лба. Почему-то после этого Слон стал мне не интересен.
   Однажды Саша Капранов предложил устроить соревнования по борьбе на лужайке в посадке, и первым вызвал на поединок Сергея, с гонором заявив, что схватка будет решительной и короткой. Потоптавшись немного, противники решительно бросились друг на друга и сразу же оба шлёпнулись на землю, где остались лежать неподвижно, как-то обмякнув.
   Когда Сергей тихо застонал, мы поняли, что случилась беда, и кинулись поднимать их. Саша, скривившись, поднялся сам, но жаловался на сильную боль в правой руке на сгибе, а Сергей вообще не мог поднять левую руку. Как потом оказалось, у него была сломана ключица, а Саша получил сильную гематому локтя.
   С месяц оба они ходили перевязанные, и наше общее увлечение культуризмом сошло на нет, хотя небольшую зарядку по утрам с утюгами я всё-таки продолжал делать.
   К концу лета возле нашего дома была открыта новая школа. В седьмой класс мы с Сашей пошли, вдыхая запах свежей краски от полов и стен, едва успевших высохнуть. Нас ждали новые, необычные парты, облицованные сверху светлым пластиком, вместо крашеных чёрных досок. Мы с другом предусмотрительно выбрали себе место в середине класса, подальше от учительского стола. Некоторые ребята нам были знакомы по прошлой школе, но большинство мы видели впервые. Когда все расселись по местам, в класс незаметно вошла скромная, средних лет женщина с высокой причёской, и, молча улыбаясь, некоторое время наблюдала за нами, стоя у стола. Когда прозвенел звонок и шум поутих, она приветливо сказала:
   - Меня зовут Таисией Ивановной, я буду преподавать у вас алгебру и геометрию. К тому же с этого дня я ваш классный руководитель.
   Мне стало немного грустно, так как об алгебре ещё в Сибири я слышал много нелестных отзывов от старшего Петухова.
   В первые дни, пока ещё не надо было делать уроки, и в последующие, когда их уже надо было делать, мы с Сашкой, наскоро пообедав после занятий, отправлялись на прогулку, а вернее на поиски приключений, и нередко находили их.
   Мой друг не выходил из дома без спичек - он постоянно пытался что-нибудь поджечь. Как-то Саша уговорил меня скинуться по полтиннику, чтобы купить пакет с нитратом аммония, который употреблялся для удобрения. Далее последовало объяснение, как из него можно сделать очень красивый фейерверк. Заинтригованный, я согласился.
   Придя в посадку, мы разожгли небольшой костёр на полянке. Саша разорвал пакет и стал понемногу подсыпать мелкие гранулы удобрения в огонь. Но ничего особенного не произошло - белое вещество лишь потрескивало и обугливалось, слегка чадя коричневым дымком. Тогда Сашка неожиданно воскликнул:
   - Эх, весёлый же я человек!
   И бросил всю пачку в разгоревшийся костёр. Пламя сначала уменьшилось, а потом из него повалил густой едкий дым жёлто-коричневого цвета, и мы, не сговариваясь, кинулись бежать. Отбежав на порядочное расстояние, обернулись и увидели столб рыжего дыма, высоко поднимающийся в небо. Саша, довольно улыбаясь, сказал:
   - Одного не понимаю: почему оно не рвануло - ведь этот нитрат является сильнейшим взрывчатым веществом?
   Пока мы стояли и смотрели, к нам подошёл какой-то мужчина в рабочей одежде и озабоченно спросил:
   - Ребята, вы не видели, какая падла устроила этот поджог?
   - Нет, дяденька, не видели! Мы и сами думаем, кому это надо? - очень искренне ответил находчивый Сашка.
   Тогда "дяденька", выразив уверенность, что мы "хорошие, сознательные ребята", предложил пойти вместе с ним и помочь потушить огонь, чтобы он не перекинулся на деревья.
   Делать было нечего - пришлось идти, а поскольку дядька то и дело обещал поотрывать руки и ещё кое-что тем, кто это сделал - ещё и довольно энергично поддакивать ему. Потом, когда костёр общими усилиями был потушен, мужчина поблагодарил нас за помощь, и мы, усталые, прокопченные едким дымом, побрели восвояси. Я спросил своего друга, почему он так любит всё поджигать и взрывать? Он не задумываясь ответил:
   - Чтобы скучно не было!
   - Ну и что - тебе сейчас очень весело?
   - Сейчас нет... Но вот если бы оно рвануло!
   Другой раз в посадке нас остановили несколько здоровенных взрослых парней с цепочками и наколками. Один из них, с крашеными рыжими волосами, нехорошо выругался, и, дыхнув водочным перегаром, спросил:
   - Портовские?
   Услышав отрицательный ответ, хрипло хохотнул, и предложил своим друзьям "прокатиться" на нас верхом. Я растерялся, и на всякий случай сжал кулаки, приготовляясь к возможной драке. Но Саша вдруг неожиданно предложил рыжему с каким-то даже задором:
   - А ну, садись! - И, согнувшись, подставил спину.
   Здоровяк не спеша взгромоздился на беднягу, после чего тот, обхватил руками его ноги в грязных ботинках, кряхтя и пошатываясь, понёс увесистого седока вперёд. Спутники рыжего косо поглядели на меня, но, ничего не сказав, последовали вслед за едущим верхом. Вместе с ними молча пошёл и я. Пройдя с десяток шагов, Саша стал сильно шататься, и "седок" начал сползать на одну сторону, после чего со словами:
   - Ну ладно, хватит! - слез с моего запыхавшегося друга.
   Ещё раз выругавшись, и пригрозив нам, чтобы не знались с "портовскими", троица "крутых" скрылась в посадке.
   Раскрасневшийся Сашка уверял меня, что он вовсе не устал, а потом спросил:
   - Ты знаешь, кто это был, кого я вёз? Это сам Блатной - он всех сявок нашего района в кулаке держит! С ним полезно дружбу водить...
   Я не знал ни Блатного, ни его приятелей, но мне было стыдно и обидно, что я ничем не мог помочь своему другу в этой ситуации. Видимо, и вправду надо накачивать мышцы - ведь такие, как этот Блатной, признают только силу.
   С этого дня было существенно увеличено количество упражнений с утюгами во время утренней зарядки.
   В один из выходных дней отец и мама взяли меня с собой в кино на новый французский кинофильм "Парижские тайны".
   На широком экране добрый справедливый маркиз, в исполнении блистательного Жана Море, щедро раздавал пинки и зуботычины разным негодяям. Он окончательно убедил меня в том, что добро действительно "должно быть с кулаками".
   К моему удивлению, когда уже вышли из сумерек кинозала на залитую вечерним солнцем улицу, мама, облегчённо вздохнув, сказала:
   - Как хорошо, что ничего этого нет в нашей жизни, что деньги у нас не имеют теперь такой власти над людьми!
   А мне подумалось: ну вот, взрослые опять за своё, что же такого хорошего в нашей жизни? Только учись и учись, а дома делай уроки, ни подвигов тебе, ни приключений. Да и какие могут быть приключения в нашем городе, где одни заводы да одинаковые пятиэтажки? Другое дело Париж, с его красивыми соборами и старинными мостами, недаром именно там жили храбрые мушкетёры и благородные маркизы, не говоря уже о прекрасных дамах.
   Вскоре я снова отправился смотреть этот увлекательный фильм, но уже вдвоём с Сашкой.
   Тем временем в школе дела мои шли не так уж и плохо: алгебра поначалу показалась не такой трудной, а геометрия, за её наглядность, стала одним из любимых уроков наравне с физикой.
   Саша учился примерно так же, как и я. Возможно, нашим скромным успехам в учёбе способствовало то, что вскоре после начала учебного года наша классная, Таисия Ивановна, пересадила меня от Сашки на первую парту, к очень серьёзной девочке - дочери учительницы русского языка. На её маленьком розовом носике сидели большие очки в роговой оправе, из-за которых она казалась старше сверстников. Сквозь блеск толстых стёкол Галина (так её звали) взглянула на меня с отстранённым любопытством, как будто ожидая чего-то нехорошего. И вскоре оно произошло.
   В конце первого месяца учёбы подошла очередь дежурства "нашей парты", и мы с Галей должны были после уроков убирать класс.
   Как назло, именно в этот день было договорено с Сашкой сходить в порт, и наконец добраться до самого конца дамбы, где располагался маяк. Но моя напарница явно не спешила, она чему-то улыбалась и напевала себе под нос песенку. На моё предложение поскорее покончить с уборкой Галина ничего не ответила, продолжая сидеть на своём месте, подперев голову рукой. Тогда я запальчиво заявил, что если она не хочет убирать - то это её дело, а я уберу свою половину класса и пойду домой.
   Всё время, пока я спешно подметал и протирал пол класса шваброй, моя напарница продолжала безучастно сидеть в прежней позе, вызывая моё недоумение и возмущение. Наконец моя часть работы была закончена, и я, хлопнув на прощание дверью, поспешил восвояси.
   На другой день Таисия Ивановна задержала меня после уроков, и в присутствии Галины стала укорять во вчерашнем:
   - Ну как ты мог так поступить? Этого я от тебя никак не ожидала! Сейчас же попроси у Гали прощения!
   - За что прощение просить? - удивился я.
   - Как за что? А разве ты по-товарищески поступил, уйдя домой, и оставив незаконченную работу девочке?
   Мне захотелось объяснить, как всё было на самом деле, но, взглянув на Галину, выжидательно сидевшую за партой с постным лицом, а потом в зеленоватые, смеющиеся глаза классной, я почему-то раздумал, и попросил пересадить меня на другое место. К моему удивлению, Таисия согласилась, но в обмен на моё "извинение". Вдруг мне вспомнилось, как в детстве меня за конфетку поили рыбьим жиром, и я, глядя куда-то в угол, решительно отказался.
   - Ну, ты всё-таки подумай, и извинись... - посоветовала Таисия Ивановна, выходя из класса.
   А Галина, томно вздохнув, с сожалением взглянула на меня, и произнесла тоном взрослой девицы:
   - Эх ты! Было бы тебе лет так двадцать...
   "Если бы было лет двадцать, я бы уже, наверное, отправился в дальнее плавание" - подумалось мне. И я с досадой посмотрел на свою соседку по парте, как бы предчувствуя, что много ещё будет с ней всякой канители, если будем продолжать сидеть рядом.
   На следующий день я без спроса пересел на "камчатку" - заднюю парту в среднем ряду, где в одиночестве сидел очень спокойный, флегматичный паренёк - Володя Шахотько. Его в классе прозвали Джаконей, в честь персонажа одного из мультфильмов, за неспешную манеру говорить.
   Сначала Володя показался мне совсем не интересным. Обычно он сидел молча, ни о чём не спрашивая, а на мои вопросы отвечал коротко и односложно. У него был кроткий, недоверчивый взгляд водянистых голубоватых глаз, и девичий румянец во всю щёку - казалось, будто ему постоянно стыдно за что-то.
   Обращал на себя внимание и новый сосед Саши Капранова по парте - дородный парень, прозванный Пончиком за неумеренное поедание мучных изделий в школьной столовой. Когда он, краснолицый, с круглыми синими глазами и зычным голосом, выходил к доске, обычно начиналась потеха. Так, на вопрос географички о предпосылках великих географических открытий он отвечал:
   - Ну, это самое... В общем, когда людей на Земле уже стало сильно много, и стало некуда деваться... Оне решили искать новые земли... Поехали сперва до Индии, а нашли Америку, вот... Первым нашел её, то есть приплыл туда Колумб, ну а за ним и все остальные...
   - Ненашев, ты хотя бы открывал учебник географии? - перебивает его учительница.
   - Открывал...
   - Сомневаюсь! Так что же стали делать первооткрыватели новых земель?
   - Оне, это... Увидали индейцев, и обменялися с ими... Бусы там разные, на золото... В общем очень выгодно! А потом... Потом стали рубить деревья...
   - Зачем рубить деревья?
   - Ну, шобы это... Ну, построить из них парохода, и поплысть назад...
   - Мм... да... - мычит учительница под смех класса.
   Наконец, когда шум стихает, тяжело вздохнув, с надеждой спрашивает:
   - Так в каком же году Колумб открыл Америку?
   - В тыща...
   Из класса звучат невнятные подсказки. Пончик таращит глаза, дёргает шеей, выдавливая ответ:
   - В тыщя... Тыщя пийсят...
   - Ну это уж совсем... Садись, два! - раздражённо прерывает его географичка.
   Обливаясь потом, несчастный Пончик идёт вперевалку на своё место.
   Пройдёт время, и мы узнаем, что он стал хорошим милиционером на базаре.
   После него вызывают нашего отличника Колю Шамонаева - маленького ушастого мальчика с грустными серыми глазами. Коля, потупившись, глухим голосом, монотонно пересказывает содержание соответствующего параграфа из учебника. Едва он успевает закончить, как, привставая со своего места от нетерпения, руку тянет Капранов, чтобы сообщить дополнительные сведения, почерпнутые в почитанных книгах о великих путешественниках. Географичка благосклонно выслушивает всё, что он сообщает. В результате оба ученика получают по пятёрке. Я не завидую их пятёркам, а вот книгу о путешественниках мне хотелось бы почитать, и после уроков прошу Сашу одолжить её.
   Под наступающий Новый год Саша пригласил меня к себе в гости. Дверь открыла маленькая старушка с аккуратно причёсанными седыми волосами; она пристально посмотрела мне в глаза и вежливо поинтересовалась: откуда я родом, кто мои родители. Особенно она оживилась, когда услышала, что моя бабушка в молодости жила в Петербурге.
   Потом, в другой комнате, Саша сообщил, что его бабушка - бывшая подмосковная помещица, и поэтому питает слабость к "старому режиму".
   Затем он предложил мне поразвлечься "чем бог послал". Повернув гладильную доску мягкой обшивкой к стене, вдруг стал энергично метать в неё всё, что могло воткнуться в дерево: ножи, принесенные из кухни, напильники, шило и даже ножницы. Всё это Сашка сопровождал громкими "боевыми" криками.
   Хоть мне было и неудобно (я боялся, что может зайти его бабушка), но всё-таки пришлось составить ему компанию в этом "спорте".
   Поскольку доска была густо истыкана, с проколами и вмятинами, видимо, это было одним из самых любимых занятий моего друга на досуге.
   В разгар соревнования неожиданно пришёл отец Саши - темноволосый мужчина средних лет с суховатым выражением лица. Он строго спросил:
   - Александр, чем ты занят? Покажи мне свои руки!
   Мой друг с быстротой фокусника убрал все колюще-режущие предметы с глаз, поставил доску на место и показал руки отцу.
   - Почему у тебя опять "траур" под ногтями? Немедленно всё почистить!
   Я на всякий случай спрятал свои руки за спину, и стал прощаться, пятясь к двери, но Саша быстро почистил ногти ножницами и попросился пойти погулять со мной.
   В прихожей он выпросил у бабушки, провожавшей нас, 50 копеек "на новогодний подарок сестре". Мы прямиком направились в магазин культтоваров, где уже вовсю торговали ёлочными игрушками. Там Саша увидел большую хлопушку с конфетти, как раз ровно за 50 копеек. Вручая нам покупку, продавец предупредил, чтобы мы были осторожны, так как это устройство имеет усиленный заряд. Сашка ухмыльнулся и заявил:
   - Будьте спокойны! Это то, что доктор прописал!
   Выйдя из магазина, он прорвал обёртку на торце хлопушки и высыпал на грязный асфальт разноцветные бумажные кружочки.
   - Что ты делаешь! - воскликнул я.
   - Сейчас поймёшь! - заверил он.
   И мы быстрым шагом пошли назад в его подъезд. Нетерпеливо позвонив у своей двери, он приготовил хлопушку. Когда, несколько раз переспросив: "Кто там?", дверь снова открыла его бабушка, Сашка громко скомандовал:
   - Бабуля, руки вверх! - и дёрнул шнур, направив хлопушку ей в живот. Блеснула ослепительная вспышка, раздался оглушительный хлопок, после чего бабушка тихо охнула и стала оседать на пол прямо там, где стояла.
   - Классная шутка! - смеясь, крикнул весёлый внук.
   Но, видя, что старушка схватилась за голову и вот-вот совсем свалится на пол, кинулся поддерживать её, приговаривая, что он только "пошутил". Я, оторопевший, со звоном в ушах, тоже кинулся помогать, ругая своего друга за дурацкую выходку, и себя за то, что не смог его вовремя удержать. Охающую бабушку кое-как довели до кресла, дали воды. Постепенно она стала приходить в себя.
   - Ох, Сашенька, что это было? - спросила она слабым голосом.
   А Сашенька, вытирая пот, озабоченно бормотал:
   - Уже и пошутить нельзя... Хорошо ещё, что отец ушёл куда-то...
   В этот день мы впервые крепко поругались, правда, не надолго - через несколько дней Саша сам пришёл ко мне мириться. Он признал, что "погорячился", и я пригласил его в "жёлтую гостиную", где познакомил со своими домашними. Своей вежливостью и "приличными манерами" он сумел очаровать всех, а особенно бабушку, которая так никогда и не узнала, какой он "шутник".
   Новогодние каникулы омрачались сырой слякотной погодой с пронизывающими ветрами. Но едва они закончились, выпал небольшой снежок, и море у берега схватило льдом. Иногда ненадолго стало показываться холодное зимнее солнце, тускло отражаясь в застывшей водной глади моря.
   Когда лёд окреп, мы с Сашей стали часто кататься на коньках. Он продолжал демонстрировать своё бесстрашие при каждом удобном случае: то уезжал по льду чуть ли не к горизонту моря, то спускался с крутой горы на большой скорости, всё время подзадоривая меня последовать его примеру. Но, наученный предыдущим опытом, я, как правило, отказывался от этих сомнительных мероприятий.
   Тем не менее, несмотря на разность характеров, мы очень много времени проводили вместе, совершая ближние и дальние прогулки, обсуждая разные события, прочитанные книги и кинофильмы.
   Вскоре стало известно о новых космических достижениях нашей страны - на поверхность Луны впервые совершил мягкую посадку космический аппарат "Луна-9", и передал на Землю фотографию лунной поверхности. Об этом постоянно говорили по телевизору и писали во всех газетах, даже появилась вдруг песня "Подари мне лунный камень".
   Со странным чувством разглядывали мы безжизненные каменистые пейзажи под чёрным небом. Невероятно, но сбывалась фантастика - ещё недавно в каком-то журнале печатался научно-фантастический роман "Лунная пыль", и вот уже сейчас творение человеческих рук реально коснулось другого небесного тела. Правда, толстого слоя пыли на Луне не оказалось, но с другой стороны, невольно приходила мысль: что там делать человеку? Вот если бы сразу полетели на Марс или Венеру - там бы наверняка нашли иную, необычную жизнь, может быть даже разумную...
   Взрослые как-то обо всём этом помалкивали, зато мы с Сашей очень заинтересованно обсуждали будущее космонавтики, и наконец решили сделать свою небольшую ракету с пороховым двигателем.
   К сожалению (а скорее всего к счастью), пороха достать не удалось. Пришлось обойтись горючей киноплёнкой, завёрнутой в фольгу. Наша ракета взлетела косо и совсем не высоко, но зато сильно воняла едким, удушливым дымом, крутясь на земле после падения.
   Как только потеплело и море освободилось ото льда, мы возобновили свои походы в порт - этот особый мир тянул нас, как магнитом. От пришвартованных кораблей веяло запахом дальних странствий, громадные решетчатые краны напоминали фантастических пришельцев с других планет. Отсюда, по этой грязной мутной воде с радужными нефтяными пятнами, лежал путь к далёким, прекрасным берегам, о которых писал Александр Грин.
   Во мне уже созрело и вполне окрепло желание стать моряком. А Сашка, когда я его спрашивал, кем он хочет стать в будущем, отвечал неопределённо-уклончиво.
   Дома, в свободное время, я всё чаще рисовал увиденные в порту корабли. Пытался сделать их макеты, но уже не выстругивал из деревяшек, а создавал обшивку корпуса из картона, на фанерном каркасе с килем и поперечными рёбрами, постепенно постигая значение расположения центра тяжести и его влияние на устойчивость модели в воде. В моём альбоме стали преобладать рисунки, больше похожие на чертежи пароходов и паровозов в разрезе. Однажды увидев их, отец задумчиво сказал:
   - А ведь у тебя есть конструкторская жилка.
   Ещё в первые дни нового года отец принёс и повесил у себя в комнате большую политическую карту мира.
   Когда он был на работе, я и Костя с интересом разглядывали её, пока постепенно не придумали игру, где каждый облюбовал себе остров, и как бы становился его полновластным "хозяином". Между "хозяевами" островов постоянно возникал конфликт, так как каждый почему-то непременно хотел проникнуть на территорию другого, используя при этом всякие хитроумные приспособления: быстроходные катера, воздушные шары и даже подводные лодки.
   Порой ситуация накалялась до такой степени, что была готова вспыхнуть "мировая война", и тогда мы начинали просто мутузить друг друга подушками, доказывая каждый свое преимущество. Однажды при этом слегка пострадала даже сама карта мира, которую пришлось срочно заклеивать в районе Антарктиды и сочинять приемлемое объяснение произошедшего для умиротворения гнева отца.
   Весенних экзаменов я уже почти не боялся, и сдал их без особого труда.
   Летом к нам в гости приехала тётя Вика с братом Борисом.
   Вначале Боря показался очень повзрослевшим и серьёзным, недаром он уже перешёл на четвёртый курс авиационного института. Но когда мы с ним пошли на пляж, оставив позади отставших женщин с детьми, он задорно улыбнулся и осведомился:
   - Ну так чё, ты наконец-то "чушкой" обзавёлся?
   Вспомнив наш давний разговор в Уфе, я со смущением признался:
   - Знаешь, мне сейчас как-то не до "этого"...
   - Как же так? В твои годы, брат, "это" - самое главное, а ты: "не до этого"! Я в старших классах уже посещал тайные вечеринки с запретными танцами под магнитофон. Лови момент, пока молод!
   Потом, купаясь в море, мы весело дурачились - я и Костя одновременно пытались "утопить" Бориса, а он без труда расшвыривал нас в разные стороны, поднимая обильную мутную пену.
   На обратном пути, когда мы проходили мимо прибрежного кафе "Золотая рыбка", Боря небрежно вытащил из кармана смятую трёшку и предложил мне зайти перекусить. Есть мне не хотелось, но я согласился.
   За одним из столиков, где уже сидел какой-то пожёванный субъект, мы и расположились. Борис взял бутылку красного вина и пригорелый шницель на длинной металлической тарелке. Поскольку я есть и пить отказался, а сидящий напротив пристально смотрел в свой пустой стакан, брат предложил налить ему, на что субъект с охотой согласился.
   После того, как чокнулись "за здоровье", у них завязался "мужской" разговор: новый знакомый стал уверять, что если "настоящие мужики" выпили вместе, то теперь уж один за другого "если шо, и на нож пойдёт!"...
   При этом он многозначительно поднял вверх узловатый кривой палец с траурной каймой под обломанным ногтем.
   Борис налил ещё по полстакана, и, обращаясь ко мне, сказал:
   - Дак ты понял, как у настоящих мужиков? На нож пойдёт за друга! Вот как...
   Я почувствовал себя лишним, поэтому, пожелав брату "приятного аппетита", отправился домой.
   Узнав, что "Бориска" остался обедать в "Золотой рыбке", тётя Вика сильно встревожилась. Но настоящий переполох начался, когда Борис, бледный и шатающийся, явился домой в вечерних сумерках.
   У него началась тошнота и рвота, отец сделал ему промывание желудка, дал какое-то лекарство, после чего Боря тихо заснул на моём диване.
   Тётя рассказала, что зимой в Уфе, когда хоронили одного преподавателя их института, Борис пошёл на кладбище в лёгких демисезонных туфлях, да ещё в тонких носках, а был крепкий мороз; церемония прощания затянулась, и он, сильно промёрзнув, простудился. Потом всё вроде бы прошло, но осталось подозрение, что у него пострадали почки, поэтому врачи рекомендовали ему придерживаться определённой диеты, а тут такое...
   На следующий день, проспавшись, Боря заявил, что "вполне оклемался после вчерашнего". Повеселев и выпив чая, он сел за наше старое пианино и хорошо сыграл кое-что из классики по нотам, а потом некоторые современные песни, вроде "Чёрного кота", без нот - на слух. Закончив свой концерт, Борис сразился в шахматы с дедушкой, а потом отцом. Между ходами брат проявлял блестящую эрудицию в области истории возникновения и развития этой древней игры.
   Когда в конце месяца гости уехали, отец раздражённо заметил:
   - Не понимаю, почему они - родители Бориса - отдали его учиться в авиаинститут? Ведь он вовсе не технарь! Ему бы быть юристом, или историком...
   Эти слова отца заставили меня тоже призадуматься: а кто я? Быть может, тоже не "технарь"? Ведь нравится же мне рисовать...
   Вскоре после первых гостей к нам из Иркутска приехал и второй двоюродный брат - Анатолий Курьянов, тоже с матерью, тётей Олей.
   Толя тоже сильно вырос, но был тоненьким и слабым с виду. Особенно это было заметно на пляже, когда он, белотелый, зябко пожимая худыми плечами, заходил в мутные волны моря. Плавать он не умел, только заходил чуть выше пояса в воду, окунался, приседая несколько раз подряд, после чего трусцой бежал на берег, где его ждала мать с полотенцем.
   Зато у него с собой был хороший фотоаппарат марки "ФЭД", и он заснял нас всех, как в воде, так и на берегу, возле моря. Через месяц после их отъезда из Иркутска нам были присланы фотографии - все они были резкими и чёткими, хотя небо и море на них получились слишком светлыми, почти совсем без волн и облаков.
   Поскольку Саша и другие мои товарищи поразъехались на лето кто куда, я опять сошёлся с Володей Передерием. Он продолжал жить самостоятельной жизнью, пока его мать в очередной раз поехала к отцу, корабль которого пришёл на этот раз в какой-то дальний порт нашей большой страны.
   Обычно я заходил за Володей утром, и мы вместе шли на пляж.
   Главным нашим занятием было плавание на время и на расстояние. Если сначала Володя заметно отставал от меня, то со временем мы уже были почти на равных. Невысокий, но коренастый и крепкий, он упорно совершенствовал свои навыки в этом виде спорта.
   По его инициативе мы научились продолжительное время отдыхать на плаву, лёжа на спине, отработали координацию движений с дыханием и многое другое.
   Лето было в самом разгаре, вода стала особенно тёплой. Плавали мы уже довольно прилично, и вот, наконец, захотелось чего-то большего, чем привычные заплывы от волнореза до волнореза.
   В один из погожих дней, когда море было особенно спокойным, было решено проплыть вдоль всего городского пляжа без перерыва. Это расстояние составляло несколько километров и было для нас настоящим экзаменом на умение плавать.
   Договорились держаться всё время рядом, и не заплывать далеко от берега, следуя вдоль пляжных буйков. Если кто-то устанет, условились отдыхать на спине столько, сколько потребуется. Сказано - сделано; оставив одежонку у грибка, возле "приличных" отдыхающих, мы решили "стартануть" у самого дальнего конца пляжа, где начинался порт.
   Веял утренний бриз, ослепительные искры солнца усыпали море до самого горизонта. Вдали, сквозь фиолетовую дымку, виднелись высокие трубы и рыжие дымы завода "Азовсталь".
   Я уточнил:
   - Докуда будем плыть-то? Не до завода же?
   - Давай до центральной лодочной станции, которая ближе к вокзалу. Прямо до её пирса, - предложил Володя, и испытующе посмотрел на меня.
   Это было очень далеко, даже если идти пешком, но я, видя решимость товарища, согласился.
   И мы, ринувшись в прохладную воду, дружно поплыли.
   Вначале я всё время вырывался вперёд, и был вынужден то и дело поджидать Володю, но когда миновали треть пути, у меня усилилась одышка, и он перестал отставать. Теперь уже мне всё чаще приходилось отдыхать на спине, возвращая силы.
   Я впервые почувствовал, что моё сердце "даёт слабину", но всё-таки продолжал плыть, не отставая от Володи. Чтобы не расслабляться, представлял, будто мы потерпели кораблекрушение, и спасительный берег - это заветная стенка пирса лодочной станции.
   Прошло ещё немало времени, прежде чем мы, вконец измученные, коснулись ржавых свай, густо обросших зелёными мочалками водорослей.
   Выйдя на берег, почувствовали, что ноги как бы одеревенели, а пальцы рук сморщились от долгого пребывания в воде. Отдышавшись, мы не спеша двинулись в обратный путь вдоль кромки воды, снисходительно поглядывая на бултыхающихся у берега курортников. Но никто на нас не смотрел, и дорогу не уступал - ведь люди не знали, что идут два "рекордсмена". Володя предложил посчитать количество шагов до места нашего старта. По его расчетам (я со счёта сбился) выходило, что мы преодолели по воде около пяти километров. Наша одёжка оказалась на месте, слегка присыпанная песком. Одеваясь и идя домой, мы на все лады обсуждали, как удивим наших товарищей своим достижением, когда снова соберёмся все вместе.
   На следующее утро, когда мы снова пришли на пляж, Володя неожиданно предложил поставить новый рекорд, теперь уже "настоящий" - доплыть до канала, по которому ходят морские суда. Видя моё недоумение, он пояснил, что поскольку море мелкое, для глубокосидящих в воде больших судов в дне прорыто специальное углубление, называемое каналом. Оно огорожено специальными буйками.
   В подтверждение своих слов он показал на горизонт моря. Там, в голубой дали, были едва заметны тоненькие стерженьки, поднимающиеся из воды.
   Я решил, что он шутит, и хотел отмахнуться. Но Володя продолжал настаивать, приводя убедительные доводы в пользу того, что это "настоящее" достижение нам, после вчерашнего заплыва, вполне по плечу.
   - Ну а сколько туда плыть? - поинтересовался я с сомнением.
   - По крайней мере меньше, чем мы проплыли вчера. Ведь это только кажется, что до тех буйков далеко - в море расстояния обманчивы.
   - Да, но ведь назад-то тоже придётся плыть!
   - Ну и что, ведь перед этим мы хорошо отдохнём на этих самых буйках.
   Убедительный, уверенный тон товарища, которого я очень уважал, окончательно рассеял мои сомнения, к тому же будущий моряк не должен бояться моря. И всё же, заходя в показавшуюся особенно прохладной мутную воду, я почувствовал неприятную "пустоту" внутри, словно перед ответственным экзаменом.
   Вначале всё пошло хорошо. По мере того, как мы стали удаляться от берега, постепенно стихли смех и крики купающихся, вода сделалась чище и теплее; правда, волны стали упорнее захлёстывать лицо, но это нас не пугало. Через некоторое время я оглянулся назад - берег развернулся широкой панорамой, показавшись уже далёким, а буйки впереди были всё такими же маленькими. Постепенно цвет воды изменился на тёмно-зелёный, чувствовалось, что под нами растёт глубина. Я спросил Володю:
   - Как ты? Может, вернёмся?
   Но он, отфыркиваясь от пены, упрямо заявил о своей решимости плыть к намеченной цели. И я, устыдившись своего сомнения, последовал за ним.
   Иногда сквозь монотонный плеск волн мне стало казаться, что с берега раздаются какие-то невнятные, повторяющиеся звуки репродуктора лодочной станции. Я даже поднял голову из воды, но в этот момент раздался пронзительный крик низко пролетающей большой чайки с жёлтым клювом, и высокая волна плюхнула мне в лицо. Я с головой ушел под воду и отчётливо услышал нарастающий, вибрирующий звук. Вынырнув и оглянувшись вокруг, увидел, что со стороны берега прямо на нас, взрывая носом белые буруны пены, быстро мчится спасательный катер. Володя, переведя дыхание, посоветовал:
   - Не обращай внимания! Мы их не звали - нас они не касаются...
   Тем временем катер описал возле нас широкую дугу и стал поперёк нашего курса. Несколько человек на борту с интересом смотрели на нас, а высокий, сильно загорелый парень в импортных плавках, крикнул:
   - Эй вы! Быстро поднимайтесь на борт!
   - С какой стати? Мы вовсе не нуждаемся в вашей помощи! - отдыхиваясь, ответил Володя.
   - Пацаны, не заставляйте меня лезть в воду - хуже будет! - решительно пригрозил парень.
   Рядом с ним, молча ухмыляясь, стоял ещё один такой же плечистый и мускулистый спасатель, готовый прыгнуть в воду.
   Переглянувшись, мы с Володей молча полезли на высокий белый борт с маленькой ржавой трубкой посередине, из которой непрерывно бил небольшой фонтанчик воды. Нам подали крепкие руки, помогли влезть. Потом, мокрых и продрогших на свежем ветру, усадили на заднее сидение. Мощный мотор взревел, катер быстро понёсся к берегу, а мы, покрывшись "гусиной кожей", прижались друг к другу.
   - По крайней мере, бесплатно прокатимся! - заявил Володя, не обращаясь ни к кому.
   Водитель, седой жилистый старик в полинявшей тельняшке, повернул морщинистую, загорелую шею, искоса взглянул на нас и заметил:
   - Ну, вам-то, конечно, бесплатно, а вот родителям вашим штраф за это удовольствие влетит в копеечку!
   - За что штраф?! - удивился Володя.
   - А вот вам сейчас всё объяснят! - пообещал один из плечистых парней.
   В это время катер сбавил ход, и уже приближался к пристани, на которой мы, к своему удивлению, увидели целую толпу народа. Впереди стоял врач в белом халате, с небольшим чемоданчиком в руках, и милиционер с блокнотом наготове. Все они смотрели на катер, некоторые показывали на нас пальцем и говорили:
   - Это они - те самые, которым полчаса кричали по радио, чтобы они вернулись!
   Вот она слава - подумалось мне, но в животе стало так, как будто я напился горькой морской воды.
   Вдруг водитель снова повернулся к нам вполоборота и еле слышно прохрипел:
   - Я сейчас протяну, и причалю дальше толпы, а вы сразу сигайте и давайте дёру, поняли?
   Мы понимающе переглянулись, и едва катер, оставив позади толпу, теранулся бортом о старую автомобильную шину на свае причала, разом выпрыгнули на горячий пирс. Мы не побежали, а прямо-таки полетели с небывалой лёгкостью, как будто у нас выросли крылья. Сзади раздалась трель милицейского свистка, добавляя нам резвости. Не разбирая дороги, мы неслись прямо по переполненному пляжу, наступая на чьи-то руки и ноги, опрокидывая бидоны с квасом и пивом, вслед нам уже понеслись угрозы и проклятия пострадавших граждан.
   В самом конце пляжа мы спрятались в прохладном, вонючем туалете. Просидев там около получаса, и видя, что нам больше ничего не угрожает, с опаской пошли отыскивать свою одежду. Одежда оказалась сильно засыпанной песком, но всё-таки дождалась своих владельцев.
   По дороге домой Володя уверял, что если бы нас не задержали, то мы бы непременно успешно достигли намеченной цели. Несмотря на его доводы, у меня оставалось сомнение: во-первых, мы не знали точного расстояния до канала и не могли правильно рассчитать силы, во-вторых, не учли, что спасатели с лодочной станции обязательно вернут нас. В-третьих - если бы мы предприняли такую акцию за городом, где нет спасателей, то надо было иметь хоть какое-то страхующее плавсредство (например, надувной круг) на случай судороги или другой опасности. Таким образом я пришёл к выводу, что в делах серьёзных и опасных недостаточно полагаться даже на товарищей умных и уважаемых - необходимо всё тщательно обдумывать и рассчитывать самому.
   К концу лета стали возвращаться, кто откуда, наши товарищи, и мы все вместе, шумной весёлой компанией ходили на пляж. Дальних заплывов не делали, а просто дурачились в воде, иногда ныряли на время и на расстояние. По инициативе Володиных приятелей пытались знакомиться с девчонками. Серёжа для этой цели стал приходить на пляж в дорогих импортных джинсах, которые ему привёз из плавания отец. Джинсы были классные: тёмно-синие, простроченные жёлтыми нитками, с застёжками "молния" на задних карманах и с нашлёпкой, где была надпись "Lee". Серёжа сказал, что на толкучке они стоят целых 100 рублей!
   Правда, щеголял наш товарищ в своей обновке недолго. Один раз, когда мы, хорошо покупавшись, решили одеться и пойти домой, Сергей своих дорогих штанов не обнаружил среди сваленной в кучу нашей одёжки. Делать нечего - пришлось ему идти домой в плавках (правда, тоже импортных).
   Кроме пляжа часто ходили в кино, особенно понравилась всем новая кинокомедия Гайдая "Кавказская пленница". Как-то, после просмотра фильма о "Неуловимых мстителях", мы стали обсуждать: кто из нас кого мог бы сыграть в кино? Было много споров, но в отношении меня почему-то сошлись на том, что мне больше всего подошла бы роль мальчика-партизана. И это несмотря на то, что мне не очень нравились фильмы о войне и партизанах.
   Однажды, в самом конце лета, когда мы с Капрановым возвращались с прогулки в свой двор, услышали издали брынькающие звуки гитары. Возле одной из скамеек собралась толпа пацанов, мы подошли тоже. На спинке скамейки сидел долговязый длинноволосый парень, и, бойко аккомпанируя себе на потёртой гитаре, оклеенной пёстрыми переводными картинками, нарочито хриплым голосом пел незнакомую песню: "Если друг оказался вдруг и не друг и не враг, а так..." И ещё про сверкающие вершины гор, про мужество и настоящую дружбу - в общем, здорово! Все слушали, затаив дыхание.
   Когда парень закончил петь и потряс напоследок гриф своей гитары, отчего последний аккорд щемящее завибрировал, ребята стали наперебой спрашивать его о песне. Он, солидно щурясь, пояснил, что песня эта из кинофильма "Вертикаль", и сочинил её известный альпинист Владимир Высоцкий.
   Попросили спеть ещё что-нибудь, и Валёк (так звали парня) охотно запел про некоего одесского паренька, "который ездил в Херсон за арбузами". Мне не очень понравился однообразный аккомпанемент исполнителя, но было во всём этом что-то удалое, живое, берущее "за душу", а когда к скамейке подошли две девчонки-старшеклассницы и зачарованно уставились на Валька, стало совершенно ясно: необходимо срочно "осваивать" гитару.
   Сначала я хотел предложить Саше купить в складчину одну гитару на двоих, но вспомнил, как он однажды у нас дома, подойдя к пианино, ткнул в клавиши прямым указательным пальцем и спросил: "Интересно: откуда пианисты знают, на какие клавиши нужно нажимать? Ведь они все такие одинаковые и их так много!". Сказано это было настолько искренне, что я решил попытаться накопить денег самостоятельно.
   Очень быстро пролетело лето, незаметно перейдя в тихую погожую осень. Выросшие, загорелые, собрались после летних каникул ребята. Неузнаваемо изменились девочки - похорошели, стали как-то взрослее, женственнее.
   К нам в класс пришли и новенькие: четыре парня и три девочки. Одна из них была маленькая брюнетка с очаровательной белозубой улыбкой и весёлыми блестящими глазами, а две других очень серьёзные, серые и невзрачные, с жиденькими русыми косичками. Зато парни все были колоритными. Трое из них, с длинными, крашенными в медно-рыжий цвет волосами, носили одинаковые ядовито-зелёные брюки "клёш". А четвёртый, коренастый крепыш с короткими мелко вьющимися волосами и серьёзным лицом, был одет в необычный костюм, отливающий металлическим отблеском. Как выяснилось, все новенькие, кроме крепыша, были второгодниками-хулиганами, и, видимо, поэтому держались вместе.
   Стояли солнечные дни, очень похожие на лето, и не верилось, что там, в далёком теперь Иркутске, уже, наверное, выпал первый снег. Вдруг стало жалко, что у меня не осталось никаких фотографий на память о том времени. И я решил: лучше поздно, чем никогда! - пора, наконец, освоить фотодело.
   Кроме выигранного в лотерею фотоаппарата у нас ничего не было: ни фотоувеличителя, ни проявочного бачка, ни красного фонаря. Но я решил начать с доступного - купил в "Культтоварах" обычную чёрно-белую фотоплёнку "Фото-65" за 35 копеек. Строго предупредив домашних, чтобы случайно не зажгли свет в ванной, примерно с полчаса заряжал там плёнку на ощупь в кассету, и вставлял её в фотоаппарат. Наконец, одолеваемый сомнениями - всё ли правильно сделано? - вышел из тьмы, на ослепительно яркий свет дня.
   Теперь, когда в руках был фотоаппарат, заряженный плёнкой, предстояло решить, что собственно снимать? Решив, что дома ничего интересного и достойного увековечения быть не может, наскоро оделся и отправился к Сашке, чтобы посоветоваться с ним.
   Узнав, в чём дело, мой верный друг с охотой вызвался помочь отыскать сюжет, достойный фотосъёмки. Мы сразу отправились в сторону моря, и не ошиблись. Проходя мимо глубокой, заросшей густым кустарником балки, увидели длинную трубу небольшого диаметра, которая пересекала её на порядочной высоте. Саша остановился и, озорно улыбнувшись, сказал:
   - Вот, это то, что надо! Сейчас ты зайдёшь на самую средину этой трубы, и я тебя сфоткаю!
   В другое время я бы засомневался - ведь балка была широка и глубока, а труба, которая держалась на нескольких тонких опорах, имела в диаметре не более двадцати сантиметров. Но нельзя было не признать, что в случае успеха этот кадр был бы очень эффектным. Я взвёл затвор, поставил выдержку, диафрагму, как учил отец, потом показал другу, куда надо нажать для съёмки, и, осторожно балансируя, пошёл по трубе. Пройдя метров пять, почувствовал неуверенность и остановился. Но Саша, пристыдив меня, потребовал, чтобы я шёл ещё дальше, для съёмки более эффектного кадра. Я пошёл, но чем глубже подо мною виднелось дно заросшего оврага, тем неувереннее становились мои шаги. Наконец, с трудом балансируя, я повернулся лицом к целящемуся в меня объективом товарищу и потребовал:
   - Снимай скорей! Дальше я не пойду!
   Услышав тихий щелчок, с облегчением двинулся назад. Потом на трубу пошёл Саша, и надо сказать: он дошёл почти до середины, где и был мной увековечен в позе Наполеона - скрестившим руки на груди.
   Первые достойные кадры были отсняты. Потом мы спустились к морю, которое встретило нас упругим свежим ветром и мерным шумом волн, серебрящихся под полуденным солнцем. Это показалось мне настолько красивым, что я, не сходя с места, сделал несколько одинаковых снимков с разной выдержкой.
   Вдоль пляжа притопали в порт, где с опаской, будто шпионы, поснимали корабли у причала. Когда счётчик аппарата показал, что плёнка уже кончается, толкуя о том, как её лучше проявить, отправились назад.
   Дома, чтобы по-быстрому "добить" оставшиеся кадры, мне пришлось, поставив выдержку наугад, снять маму у окна и брата с сестрой за столом, где они делали уроки. Саша за это время принёс взятый у кого-то из знакомых фотобачок. Я наскоро растворил в бутылках заранее купленные химикаты и с нетерпением приступил к проявке.
   Кое-как намотав в темной ванной плёнку на спираль специальной катушки, осторожно погрузил её в заранее налитый проявитель, и на ощупь закрыл крышку. Время проявления, обозначенное в инструкции, тянулось необыкновенно долго; вместо промывки после проявления, для ускорения процесса, я ограничился лишь коротким ополаскиванием, и, обильно облив руки специфически пахнущим фиксажем, с трудом залил его в бачок. Наконец истекли последние минуты обработки, и, с трепетом ожидания чего-то необычного, крышка была снята с бачка. В это время Сашка с нарочитым придыханием произнёс:
   - А вдруг оно там всё цветное!
   И хотя он шутил, мне его фраза запала в память.
   Но извлечённая из бачка плёнка почти вся была прозрачной, лилово-серой с редкими, почти чёрными прямоугольниками кадров. К нашему удивлению оказалось, что плёнка почти пустая. Не сразу до меня дошло, что, увлёкшись съёмкой, я часто забывал снимать крышечку с объектива. Правда, два первых кадра на трубе вышли, но были они чёрными, как сажа, и не очень резкими, так как в этот раз я забыл установить правильный метраж на шкале объектива. Зато несколько кадров на море и в порту, где съёмка велась в положении объектива "на бесконечность", вроде бы вышли неплохо; однако здесь вместо лёгких облаков в небе и золотых искр на волнах была угольная чернота, едва просматриваемая на яркий свет лампы. Несколько разочарованный, поддразниваемый Сашкой, я на время охладел к фотографии, тем более что напечатать получившиеся негативы на фотобумаге не было возможности из-за отсутствия увеличителя и всего прочего.
   Тем временем в школе появился новый директор, который стал вести у нас украинский язык. Это был невысокий, начинающий лысеть мужчина средних лет с пристальным взглядом водянисто-голубоватых глаз. Поздоровавшись с нами, он стал по списку в журнале знакомиться с классом. Когда очередь дошла до меня, и я представился, уточнив свою фамилию, он заметил:
   - Вот по разговору сразу видно приезжего. Откуда ты приехал?
   Когда же я ответил, он задумчиво спросил:
   - А украинский язык учил раньше?
   Услышав отрицательный ответ, вдруг вызвал меня к доске, дал в руки учебник и предложил прочесть какой-то украинский текст. Я старательно, немного волнуясь, стал впервые в жизни читать на языке великого Кобзаря. Почти сразу в классе послышались смешки, а когда я прочёл: "Радяньська Укрёна це..." - всеобщий хохот заглушил моё дальнейшее чтение. Я не совсем понимал, почему так смеются, и в растерянности умолк, вопросительно глядя на учителя. Он с улыбкой сказал:
   - Всё ясно! Садись на место, - хотя ребята просили, чтобы я почитал ещё.
   После урока директор подозвал меня и сказал, что я буду освобождён от изучения украинского языка, так как уже не смогу наверстать упущенного, но с условием, что буду посещать его уроки и сидеть тихо. Невольно подумалось - "вот бы и от алгебры так освободили!"
   С некоторого времени вдруг на уроках стала появляться тройка рыжих хулиганов. С их появлением относительно спокойная обстановка в классе была нарушена, причём доставалось как ученикам, так и учителям, особенно тем, у которых были слабые нервы.
   Как-то они появились на уроке литературы, которую преподавала пожилая полная женщина с дряблым, усталым лицом и рыжим кукишем волос на голове. Проходили образ Коробочки из "Мёртвых душ" Гоголя. Увидев в классе новых учеников, она опрометчиво вызвала Киселя (Киселёва) отвечать к доске. Тот, кривляясь и подмигивая, вышел и повернулся к преподавательнице. Она неприязненно оглядела его с ног до головы и спросила:
   - Что ты можешь рассказать о помещице Коробочке?
   - А то, что она похожа на тебя! - нагло выпалил Кисель.
   - То есть, как это?..
   - Она такая же дубинноголовая, как и ты!
   Кто-то хихикнул, потом весь класс затаил дыхание, а Кисель продолжал нагло лыбиться, тараща свои вылупленные глаза.
   Покраснев пятнами и как-то потемнев лицом, учительница некоторое время, опешив, молча смотрела на необычного ученика, потом неистово громко крикнула:
   - Вон отсюда!!! И чтоб я никогда тебя больше не видела! - при этом она затопала ногами, сжав кулаки.
   Кисель дико заржал и выбежал из класса, громко хлопнув дверью.
   Учительница постояла, переводя дыхание, потом взяла свою сумку и, не прощаясь, тихо побрела из класса, оставив дверь открытой.
   Рыжие приятели Киселя, оживлённо обсуждая произошедшее, тоже покинули класс. Никто в классе не смеялся, многие возмущались.
   Неожиданно на учительское место сел Саша, и предложил рассказать прочитанную им недавно фантастическую повесть о разумных жителях далёкого спутника Юпитера под названием Каллисто. Несколько голосов поддержали его предложение, и он, слегка смущаясь, начал свой рассказ. Кто-то его слушал, кто-то занимался своими делами, но в классе установилась относительная тишина и порядок.
   Вскоре после этого случая русский язык и литературу у нас стала преподавать новая учительница - Нина Степановна. Она была средних лет, дородная и энергичная, с уверенным проницательным взглядом всевидящих светло-голубых глаз.
   Когда рыжие впервые появились на её уроке, она сразу же потребовала, чтобы они немедленно отправились стричься. На их попытку возражать она открыла дверь, встала возле неё и зычным голосом, не терпящим возражений, потребовала, чтобы они немедленно покинули класс. Нехотя, бормоча себе под нос невнятные угрозы, тройка покинула класс.
   На другой день все они появились в классе обритые налысо, причём их лысины ярко блестели, специально намазанные вазелином. Отобрав очки у нескольких плохо видящих ребят, они нацепили их на себя и уселись на первых партах, ожидая начала урока русского языка. Особенно суетился Кисель - будучи самым маленьким и слабым из всей тройки "крутых", именно он обычно выдумывал разные проказы и подстрекал к ним своих приятелей. Оба его приятеля были переростками-второгодниками: самый долговязый из них, по кличке Всевышний, обычно молча с кривой идиотской ухмылкой делал всё, что от него требовали "кореша". Второй - Паща (от его фамилии Пащенко), мрачный, никогда не улыбающийся детина, отличался особой грубостью и дерзостью. Ходили слухи, что он как-то плюнул в бывшего директора школы, сделавшего ему замечание, и это ему сошло с рук.
   Прозвенел звонок, и в дверях класса появилась Нина Степановна. С ходу поздоровавшись, она сразу подошла к тройке теперь уже бритоголовых, и молча поснимала с них очки. Приятели притворно возмущались, Кисель пытался увернуться, но очки были сняты и возвращены их владельцам. Затем учительница, подбоченившись, встала напротив нагло улыбающихся второгодников и задумчиво произнесла:
   - Я не знаю, зачем вас и подобных вам держат в школе, оставляя на второй год в восьмом классе. Вам бы давно пора крутить гайки на каком-нибудь заводе, а вы вместо этого тут дурью мучаетесь и другим учиться мешаете!
   - Ждите! Так мы и побежали на завод! - задорно прервал её Кисель.
   - А вот тебя нигде ничего хорошего не ждёт! Потому что ничего тебе не дорого, никто тебе не нужен, а людей ты просто не любишь, и они ответят тебе тем же! - отпарировала Нина Степановна.
   Затем приятелям было предложено: или сидеть тихо на уроке и не мешать другим, или покинуть класс. Естественно, они сразу предпочли второе.
   На перемене выяснилось, что пока шёл урок, они не теряли времени даром: где-то на рынке раздобыли отрезанную козлиную голову и забили ей унитаз в мужском туалете, обильно вымазав белые кафельные стены кровью. А когда к туалету подошёл школьный завхоз - сухонький пожилой мужчина невысокого роста, Паща, направляемый Киселём, преградил ему путь и послал матом по "известному адресу". К нашему удивлению, завхоз не испугался, а толкнул здоровяка-хулигана в грудь, и неожиданно страшным голосом крикнул:
   - Пошёл отсюда, сука! Или смерть тебе сейчас!
   Не ожидавший такого отпора Паща растерянно оглянулся на Киселя, который неопределённо махнул рукой, и вся троица удалилась, хохоча и улюлюкая.
   На последнем уроке - геометрии, который вела наша классная руководительница Таисия Ивановна, неожиданно появились "герои дня" в полном составе и сидели тихо, как будто выжидая чего-то. И действительно, в конце урока Таисия Ивановна, подойдя к Пащенко, строго сказала ему:
   - После урока останься! Пойдём с тобой к директору!
   - Это зачем еще? - притворно удивился Паща.
   - А затем, что надо отвечать за свои "подвиги"! Будем ставить вопрос на педсовете о твоём отчислении из школы! - пояснила она.
   - А почему сразу я? Я ничего такого не сделал! Я никуда не пойду - иди ты сама знаешь куда?! - нагло возвысил голос Пащенко, подбадриваемый улыбками своих приятелей.
   И в этот момент Таисия с размаху влепила ему звонкую пощёчину. Паща дернулся, будто получил удар током, поднял было руки, но классная твёрдо, с ненавистью смотрела прямо ему в лицо, и он обмяк, покрывшись бурыми пятнами.
   Вскоре стало известно, что Пащу отчислили из школы, и двое оставшиеся его приятелей стали вести себя тише, в основном переключившись в своих каверзах на одноклассников. Как-то после физкультуры Кисель с Всевышним за спиной подошёл ко мне у чёрного выхода из спортзала, и потребовал отдать мелочь, которая у меня есть. На моё заявление, что никакой мелочи у меня нет, предложил в доказательство вывернуть карманы; я возмутился, и в тот же момент получил от него неожиданный удар лбом по носу. Не успел я сообразить, что произошло, как мне на голову обрушился град ударов справа и слева. Я схватил Киселя за шею и стал давить его, чувствуя, что он явно слабее меня, но взял инициативу неожиданной наглостью. В этот момент подошёл новенький - мой тёзка, тот, что ходил в заграничном костюме, и разнял нас. Отведя меня в сторону, он резонно заметил, что я довольно "здоровый", но совсем не умею драться. Потом, подумав, предложил:
   - Хочешь, я отведу тебя на секцию по боксу? Я туда хожу уже полгода, там драться быстро научат.
   Я с благодарностью согласился, и со следующей недели стал два раза в неделю стучать по кожаной груше в одном из спортивных клубов при ДК завода "Коксохим". Дело пошло, вскоре тренер разрешил мне уже сходиться в спаррингах с более-менее опытными соперниками. После этого Кисель и его приятель уже не подходили ко мне, да и с другими заносчивыми ребятами я стал чувствовать себя гораздо увереннее.
   А вот с Сашей отношения стали заметно портиться, особенно после того, как мы посмотрели американский широкоформатный фильм "Спартак". В этой эпической кинокартине главного героя играл голливудский красавец Кирк Дуглас, который своим гладко выбритым лицом и спортивным ёжиком мало походил на античного героя, но вызывал восхищение мощным торсом и рельефной мускулатурой.
   Саша тоже сделал себе причёску "ёжик" и записался на бокс, это событие почему-то явилось причиной для насмешек со стороны некоторых одноклассников.
   По-прежнему мы совершали дальние и ближние прогулки после уроков, продолжали строить планы на будущее. Саша склонялся к тому, что хорошо бы поступить в какой-нибудь столичный ВУЗ и сделать научную карьеру - например, стать выдающимся физиком. Но что именно его интересовало и привлекало в физике, было не очень понятно. Когда заговорили о выдающихся личностях, о том, на кого бы хотелось быть похожим, Саша без колебаний заявил, что для него таким человеком является Наполеон. При упоминании о Наполеоне мне представился слоёный пирог с жирным кремом, который иногда пекла на праздники бабушка, а ещё виденный где-то на картинке маленький, толстенький человек со скрещёнными на груди руками, в странной шляпе на голове. Нахмуренное чело этого человечка в профиль действительно несколько напоминало лицо Капранова.
   Как-то, прогуливаясь вдоль моря, мы увидели лежащего на обочине пляжа прилично одетого молодого мужчину. Когда подошли к нему и спросили, не нужна ли помощь, поняли, что он сильно пьян. Мы посадили его, прислонив спиной к дереву. Мужчина заплетающимся языком поблагодарил нас, пояснив, что он моряк и долго был в плавании, выразил сожаление, что ничем не может поблагодарить нас. Тут я заметил, что Сашка пристально смотрит на его необычный золотистый значок, поблёскивающий с лацкана пиджака. Прищурившись, со словами: "Это может пригодиться!" - он ловко взял значок, вытащив ножку в виде длинной иголки.
   Мужчина не возражал, и мой друг тут же нацепил этот значок себе на грудь. Это меня покоробило, и когда мы двинулись дальше, я высказал ему сомнение: хорошо ли забирать что-то у пьяного?
   - Чепуха, не переживай по пустякам! - ответил Саша.
   Некоторое время мы шли молча вдоль мерно вздыхавшего прибоя. Иногда Саша подбирал камни и бросал их в белых чаек, садящихся на песок.
   - Зачем ты в них кидаешь? - спросил я.
   - Слушай, ты что-то стал слишком много задавать вопросов! - сказал Сашка и вдруг неожиданно со смехом толкнул меня плечом в холодную набежавшую волну.
   - Ты чо! Совсем уже того! Ещё друг называется! - возмутился я, оказавшись почти по колено в ледяной воде, и едва удержавшись на ногах.
   С тех пор мы стали всё реже не только ходить на прогулки, но и общаться в классе.
   У меня возникло чувство неловкости, недосказанности и даже какой-то вины перед другом, но в чём я мог быть виноват перед ним? Это было мне не понятно.
   Ещё летом тётя Вика оформила нам подписку на роскошное многотомное издание "Памятники мирового искусства", и вот, наконец, папа принёс с почты увесистый первый том в красивой глянцевой суперобложке. По очереди все мы разглядывали чёрно-белые и цветные иллюстрации с изображениями шедевров эпохи Возрождения. Особенный интерес вызвала репродукция "Джоконды"; мама, бабушка и даже дедушка восхищались её едва уловимой улыбкой, а отец сказал:
   - А по-моему она просто хитрая баба!
   Заинтригованный таким общим вниманием именно к этому портрету, я решил срисовать его простым карандашом на альбомный лист, дабы лучше понять, что же в картине такого особенного. Просидев за работой довольно долго, я добился приблизительного сходства рисунка с репродукцией оригинала. В процессе копирования мне открылись многие интересные подробности этого портрета - я как будто шёл "на слабых ножках" по следам гениального Леонардо да Винчи, шёл спотыкаясь и сбиваясь с точных уверенных линий великого мастера. Однако, когда я показал своё произведение домашним, они пришли почти в восторг, а дедушка сказал, что мне определённо надо учиться рисовать.
   Не откладывая дела в долгий ящик, на следующий день мама отвела меня в изостудию при городском Доме пионеров, который находился в двухэтажном старом особняке, на тихой улочке, прилегающей к старому центру города.
   В большой комнате с очень высоким потолком и тремя узкими окнами сидели за "мольбертами" (фанерками для рисования) человек десять. Тут были и подростки младше меня, и зрелые мужчины солидного вида. К нам подошёл высокий худощавый человек с глубоко запавшими глазами и представился:
   - Егоров - руководитель студии. Что вы хотели?
   Когда мама объяснила, что у меня "способности к рисованию" и я должен учиться, художник, скептически улыбнувшись, ответил:
   - Ну что ж - посмотрим...
   Уходя, мама ободряюще взглянула на меня, а Егоров дал лист бумаги, прикнопленный к потёртой фанерке, и карандаш с резинкой. Усадив перед белым гипсовым кубиком, коротко сказал:
   - Вот, для начала нарисуй это.
   Я сначала растерялся, потом удивился и даже обиделся: за кого он меня принимает, неужели думает, что я не смогу нарисовать какой-то кубик?
   Но, оглядевшись вокруг, увидел, что почти все рисуют один и тот же глиняный горшок с деревянной ложкой. Это несколько успокоило, и я приступил к делу. С работой справился довольно быстро, и когда закончил, подозвал руководителя - он с интересом посмотрел на мой рисунок, потом на меня, и, ни похвалив, ни поругав, неопределённо произнёс:
   - Будем работать!
   Теперь кроме бокса я ещё один раз в неделю (по четвергам) стал ездить в город для посещения изостудии. Сначала было скучновато рисовать бутылки, горшки и тряпки, но с началом зимы Егоров принёс в студию настоящий череп человека, и мы принялись за его изображение; это подогрело интерес к процессу обучения. Кроме того, после занятий я не сразу шёл домой, а некоторое время слонялся по вечернему городу, заходя в магазины, чебуречные, фойе кинотеатров, разглядывал необычную архитектуру старых домов, встречал порой интересных людей. Так однажды вдоль центральной улицы шёл бородатый старик в старинном чёрном фраке с бабочкой вместо галстука. Он размахивал красивой резной тростью и невнятно, но очень громко что-то кричал. Прохожие оглядывались, улыбались и пожимали плечами. Иногда мне начинало казаться, что я хожу по улицам не знакомого Жданова, а какого-то другого - неведомого, очень интересного города, где впереди ждут замечательные открытия и прекрасные встречи.
   В один из пасмурных коротких дней декабря я неожиданно встретил во дворе Сашу - мы поздоровались, и решили прогуляться в порт, как раньше. По дороге разговор зашёл о девочках нашего класса, и, как выяснилось из сказанного моим другом, он имел определённый успех у прекрасного пола (получал записки, ловил на себе "обещающие" взгляды и т.д.). Мне же похвастаться было решительно нечем; хотя я и не без интереса смотрел на всё более хорошеющих одноклассниц, но по-настоящему мне никто не нравился - я всё ещё не мог забыть Иру из Иркутска. Неторопливо шагая вдоль примёрзшей кромки моря, перешли к вопросу о возможности женитьбы в будущем. Саша с солидностью взрослого человека заявил, что по окончании ВУЗа, где-нибудь в столице, он обязательно создаст семью. Слушая его, я тоже попытался представить себя женатым человеком - серьёзным главой семьи, воспитывающим детей, но всё это никак не укладывалось в моей голове. Поэтому на вопрос друга о моих планах на "семейное счастье" был вынужден признаться, что всё это, видимо, не для меня.
   Саша усмехнулся, и заметил:
   - Ну, это ты сейчас так говоришь...
   Мы незаметно дошли до обледенелого причала, где, припорошенные снегом, неподвижно застыли железные громады кораблей. Тут я решился задать Саше главный вопрос, который меня беспокоил:
   - Почему ты так изменился ко мне за последнее время? Быть может, я тебя чем-нибудь обидел? Что произошло?
   Саша непонятно-угрюмо посмотрел на меня исподлобья, молча сжал свои тонкие губы, и вдруг, повернувшись, решительно пошёл назад, нагнув голову против колючего, морозного ветра.
   Постояв немного, я догнал его, и чувствуя, что происходит нечто непоправимое, попытался на ходу выяснить, почему он ничего не отвечает. Но все было тщетно - мои вопросы остались без ответа, только сухая снежная крупа шуршала вокруг, и впивалась в стынущее лицо. В молчании, не попрощавшись, мы возвратились по домам.
   Вечером мама сказала, что родители Саши развелись, и его отец ушёл из семьи.
   Мне стало понятно его состояние, и я почувствовал себя виноватым за то, что не поддержал друга в трудную минуту. Но ведь он ничего не сказал мне. Почему?
   Посчитав, что навязываться со своими сочувствиями было бы не тактично, я решил выждать, когда он сам, первым подойдёт ко мне. Но, к сожалению, он так и не подошёл до самого окончания школы.
   А между тем на секции по боксу было объявлено, что вскоре состоятся городские соревнования, и меня, как подающего надежды, тоже включили в состав выступающих. Для участия требовалось купить новую белую майку и трусы с лампасами. Когда дома узнали об этом, мама с бабушкой категорически потребовали, чтобы я оставил бокс, так как меня там обязательно "изуродуют и сделают калекой на всю жизнь".
   Напрасно я пытался убедить их, что это "прекрасный спорт"; но в дело вмешался отец и, как всегда, мудро разрешил ситуацию. Он заявил, что история не знает ни одного выдающегося художника, который одновременно был бы и успешным боксёром, поэтому настало время выбирать: продолжать ли ходить на бокс, или на занятия в изостудии. Я задумался. Однако после его настойчивого вопроса: "Кем, всё-таки, ты себя хочешь видеть себя в будущем: боксёром или художником?" - пришлось признать, что художество мне ближе.
   Наступающий Новый 1967 год ознаменовался приятными новшествами - во-первых, дедушка подарил мне гитару, во-вторых, родители впервые разрешили встречать этот самый чудесный из праздников вместе с ними - за ночным столом, с шампанским и разными вкусностями.
   Самым трудным было убедить младшего брата, заметившего "подозрительные" приготовления, что встреча Нового года состоится завтра поутру, а не сегодня в полночь, и поэтому ему нужно идти спать как обычно - после десяти часов вечера. Сестра же ко всему этому отнеслась более спокойно - без лишних разговоров она отправилась спать, как всегда.
   В эту ночь всё было необычно: почти во всех окнах соседних домов горел свет, никто из взрослых не ложился спать. Убедившись, что дети уснули, все уселись за праздничным столом. Среди множества блюд возвышалась тёмно-зелёная бутылка, с верхом, обёрнутым серебристой фольгой, и красивой надписью "Советское шампанское".
   Когда на экране телевизора крупным планом показались кремлёвские куранты, отец быстро снял серебристую фольгу с горлышка и с громким хлопком откупорил пробку - вино, шипя, наполнило пеной бокалы до краёв, издавая особый праздничный запах. Как только пена осела и бокалы были долиты почти до краёв, раздался бой курантов. Все мы стали чокаться, поздравляя друг друга с наступившим Новым годом.
   Особенно многоречивой была бабушка, которая, пожелав всем здоровья и успехов, дала мне совет не пить всё вино сразу, а прежде хорошенько покушать. Но я не послушался, и, посмотрев на просвет, как со дна поднимается непрерывная струйка мельчайших искрящихся пузырьков, выпил всё до дна. Шампанское сразу ударило мне в нос и в голову, на телеэкране тем временем выплыла цифра 1967, и заиграла весёлая музыка - показалось, что произошло чудо: само прекрасное, загадочное будущее вошло в наш дом и начало сбываться наяву. Мысль о том, что именно сейчас, в эти самые минуты всё человечество переходит невидимую грань, вступая в Новое время, наполняла чувством сопричастности к чему-то большому и очень важному.
   Да и сам "Голубой огонёк" в этом году был особенным - его передавали с новой, самой высокой в мире, Останкинской телебашни. Правда, певцы и артисты, которые выступали во вращающемся высотном ресторане, в основном были уже хорошо знакомыми: клоун Олег Попов в клетчатой кепке, монументальная Людмила Зыкина, постаревший Марк Бернес и совсем уже пожилой Иван Козловский. Были ещё какие-то, одетые в одинаково приличные костюмы, певцы, юмористы и подражатели звуков, которым аплодировали за столиками такие же прилично одетые передовики, хоккеисты и ветераны.
   Концерт оживился, когда ведущие программы представили молодого певца и борца за мир - американца Дина Рида. Весёлый, разбитной парень с непривычной живостью спел на английском языке песенку "Элизабет". Затем, после невыразительных выступлений нескольких певиц из соцстран, на экране крупным планом появилась яркая молодая знаменитость Франции - Мирей Матьё. Её сильный звонкий голос пел о чем-то далёком и прекрасном, а необычная, гладкая и короткая причёска заставила обрезать косы не одну девчонку.
   На следующее утро я решил жить по-новому: не затевать бестолковых игр и споров с Котькой, начать готовиться к поступлению в мореходное училище, научиться играть на гитаре, начать рисовать настоящие картины масляными красками, и вообще держать себя солиднее, как подобает "взрослому человеку".
   К освоению гитары я приступил сразу. Мне в этом очень помог дедушка, который, как оказалось, умел играть не только на пианино, но и на большинстве струнных инструментов. Правда, играл он в основном старинные польки и романсы. Было немного странно видеть, как бабушка со слезами на глазах слушала романс "Малиновая шаль", слушала до тех пор, пока у неё на кухне не "убежало" молоко.
   Под руководством деда я довольно быстро освоил основные аккорды семиструнной гитары, и вскоре тоже стал исполнять некоторые романсы из его репертуара: "Очи чёрные", "Утро туманное", "Не искушай" и другие. Вертлявый братишка ехидно подсмеивался надо мной, зато бабушка не только с охотой слушала, но иногда и просила повторить кое-что "на бис" - особенно романс "Отвори потихоньку калитку...".
   Вскоре на экранах кинотеатров прошёл интересный фильм про шпионов "Ошибка резидента", где молодой, колоритный актёр Михаил Ножкин, аккомпанируя себе на гитаре, со щемящей грустью спел песню: "Я в весеннем лесу пил берёзовый сок...". Дома мне удалось на слух воспроизвести её, и потом спеть по памяти кое-кому из знакомых ребят. Среди них был и мой одноклассник Толя Жишкин - высокий солидный парень по кличке "де Голль". Он сразу загорелся желанием научиться аккомпанировать себе на гитаре, и попросил помочь ему. Мы стали часто общаться. Выяснилось, что он тоже хочет стать моряком, более того - он уже узнал, что лучше всего поступать в Ростовское-на-Дону мореходное училище, так как именно там готовят серьёзных специалистов: штурманов, механиков, радистов - в общем, весь командный плавсостав.
   После всестороннего обсуждения перспектив и выгод морской службы мы решили, что после окончания восьмого класса вместе поедем поступать в ростовскую мореходку.
   В начале апреля в школе было объявлено, что ко дню рождения Ленина (к 22 апреля) нас будут принимать в комсомол. Классная объяснила нам, что дело это очень серьёзное, принимать будут в райкоме комсомола, а там задают самые неожиданные и сложные вопросы: когда и кем был основан комсомол, какие имеет он награды, кто его герои и т.д.
   Вдруг Сашка Осичный - весёлый шалопай с озорными карими глазами, сынок кого-то из портовского начальства, поднял руку и спросил с места:
   - А что если я не хочу вступать в комсомол? Ведь это дело добровольное?
   Таисия Ивановна некоторое время удивлённо смотрела на него, потом с возмущением выдохнула:
   - Да ты понимаешь, что за чепуху несёшь? Вот скажи, ты в институт собираешься поступать? А ведь там при поступлении обязательно поинтересуются, почему ты не в комсомоле - может быть, ты вообще против социализма?
   Прозвенел звонок. В дверь класса заглянул долговязый рыжий паренёк с белыми, коровьими ресницами и голубыми вылупленными глазами. Таисия Ивановна кивнула ему и спросила:
   - Что, Саша?
   Парень, оглянувшись на класс, быстро подошёл к ней и что-то негромко сказал.
   - О, Чудо пришёл... - негромко произнёс Осичный.
   - А кто это? - поинтересовался я.
   - Да сын её... Чудо - это кликуха. Учится ещё в шестом классе, а вымахал уже выше матери.
   Классная вынула из сумки ключ и отдала сыну. Потом, когда он вышел, объявила, что все должны срочно сфотографироваться на комсомольский билет и принести ей фотокарточки установленного размера в ближайшее время.
   В райком поехали утром, сразу всем классом. Ребята заметно волновались. У меня тоже было как-то не совсем спокойно на душе. Про комсомольцев я читал и слышал много героического - они воевали с белогвардейцами, строили что-то в нечеловеческих условиях, их зверски пытали фашисты, но они умирали не выдав секретный пароль; после войны массово ехали "поднимать целину" в дикие казахстанские степи...
   Внутренне я признавался себе, что вряд ли бы выдержал все эти испытания, и поэтому заранее считал себя недостойным быть принятым в комсомол. Но и среди всех моих знакомых ребят тоже не было заметно таких героев. Ну раз уж всех привезли поступать - не отказываться же мне одному, как Сашка Осичный. Примут так примут, а не примут, так не примут, решил я, немного успокоившись.
   Когда вышли первые принятые - наши девочки-отличницы, их обступили и стали расспрашивать, что да как?
   Смешливая Надя, ужасаясь, рассказала, что сам Панкратов, первый секретарь райкома, спросил её: какой она смотрела последний кинофильм? И Надюша чуть не брякнула правду: "Обнажённая маха". Хорошо, что стоявшая рядом подруга вовремя подсказала: "Ленин в Октябре".
   Когда, наконец, дошла очередь до меня, черноволосый моложавый мужчина за красным столом бодро спросил:
   - Как ты понимаешь, что такое комсомол?
   Я уверенно отбарабанил:
   - Это передовой отряд советской молодёжи!
   - Правильно! Ну, а мечта у тебя какая-нибудь есть? - неожиданно спросил он, и в его карих глазах появился озорной огонёк.
   - Мне хочется стать моряком... - ответил я, немного смутившись.
   - А что ты делаешь, чтобы исполнить свою мечту? - продолжал он допытываться.
   - Стараюсь хорошо учиться...
   Мужчина удовлетворённо тряхнул густым чубом и обратился к сидящим за столом девушкам:
   - Ещё вопросы? Какие будут предложения?
   Вопросов не было, и меня единодушно приняли в ряды "передовой молодёжи".
   Покидая большую светлую комнату, где происходил приём, я заметил, что Ленин здесь присутствовал сразу в трёх видах: на стене висел его большой портрет в золочёной раме, хорошо нарисованный масляными красками, в углу на тумбочке стоял белый гипсовый бюст, а на шкафу висел броский плакат, где он указывал рукой на восходящее "солнце коммунизма".
   Единственным изменением в моей жизни после вступления в комсомол было то, что теперь я стал ходить в школу со значком на пиджаке. Да ещё классная потребовала, чтобы я нарисовал стенгазету к Первому мая, поскольку слыл в классе хорошим художником.
   Мне пришла мысль собрать у всех ребят оставшиеся лишними фотокарточки от съёмки на комсомольские билеты, и, обрезав лица по контуру, пририсовать к ним забавные фигуры, изображающие разные сценки из жизни нашего класса. Выполнению этой задачи я посвятил весь выходной день, старательно изображая особенности и слабости своих соучеников: они у меня дрались, обливая друг друга из клизм, дрожали перед учителями, катались верхом на двойках и т.д.
   Когда в понедельник газета была принесена в класс и приколота кнопками к доске, эффект превзошёл все ожидания. Ребята хохотали вовсю, а с одним мальчиком даже сделалась истерика. Но прозвенел звонок, в класс вошла Таисия Ивановна - она подошла к газете, присмотрелась и тоже негромко рассмеялась. Потом сняла её, свернула в трубочку и серьёзно сказала мне:
   - Всё это очень хорошо, весело, но стенгазеты так не выпускают. Во-первых, должна быть передовица, посвящённая основной теме - Первому мая, во-вторых, должен быть раздел, отражающий успехи нашего класса, а уж потом можно дать немного юмора в конце. Ну, эту газету я пока заберу, и сохраню на память. Потом, после выпускного, мы когда-нибудь встретимся и посмотрим её снова, посмеёмся - вспомним, какие мы были.
   В изостудии у меня тоже вышел конфуз. Однажды наш руководитель предложил ученикам нарисовать что-нибудь своё для международной выставки детского рисунка. Я, обрадованный, изобразил, как большой корабль преодолевает шторм. Причём волна у меня вышла весьма похожей на "Девятый вал" Айвазовского, а корабль на ледокол "Ленин", о котором тогда много говорили и писали. Однако вместо похвалы учитель критически высказался о моём "произведении", заявив, что оно уже не детское, но ещё не взрослое. Мне стало обидно - показалось, что он не совсем прав: ну не подделываться же мне специально под детский уровень. После этого я стал пропускать занятия, а с приближением экзаменов и вовсе перестал посещать изостудию.
   В открытые окна класса заглядывало жаркое солнце, ветерок доносил нежный аромат цветущих акаций, но впереди была целая череда сложных экзаменов на получение аттестата об окончании восьми классов. Из-за этого приходилось особенно сильно упираться в учёбу.
   Начало экзаменов совпало с началом настоящей летней жары: в голове мутилось от цифр, формул и теорем, белая парадная рубашка часто была мокрой от пота, но, тем не менее, один за другим все экзамены были постепенно сданы, и что удивительно - с гораздо лучшими результатами, чем можно было рассчитывать вначале.
   После получения долгожданного аттестата я торжественно заявил родителям, что намерен оставить школу и сдать документы на поступление в Высшее мореходное училище. Мама, всплеснув руками, воскликнула:
   - С ума сошёл! Ну какой из тебя моряк? Да и вообще, что это за профессия - постоянно болтаться в море? Насмотрелась я на этих моряков! Нет - только через мой труп!
   - А мне нравится эта профессия! Я хочу стать моряком! Я теперь уже сам имею право выбирать, кем мне быть!
   - Ну, что же ты молчишь? - раздражённо обратилась мать к молча улыбающемуся отцу.
   - Когда там вступительные экзамены? - спросил он.
   - В августе... - уточнил я.
   - Вот и хорошо - ещё есть время подумать. А пока давайте прекратим этот разговор... - предложил глава семьи.
   Через пару дней он вдруг спросил меня:
   - Хотел бы ты пойти в настоящий морской рейс по Азовскому и Чёрному морям?
   - Папа, ты ещё спрашиваешь? Конечно хотел бы, но кто меня туда возьмёт? - с удивлением и зародившейся надеждой ответил я.
   - Ну, тогда готовься! Через неделю мы отплываем. Мама договорилась с главным диспетчером порта, который у неё учится, чтобы нас - тебя, меня и маму взяли пассажирами на грузовой пароход, идущий из Жданова до Херсона. Там ты сможешь своими глазами увидеть, что из себя представляет морская служба.
   Я, забыв о своей "взрослости", запрыгал на одной ноге и захлопал от радости в ладоши.
   Целую неделю готовились к путешествию. Родители купили консервы и таблетки от укачивания, я зарядил фотоаппарат новой плёнкой, проверил надёжность маски с трубкой для ныряния, наточил перочинный нож и т. д.
   Наконец, обычным сереньким утром, нагруженные сумками с едой и одеждой на все случаи жизни, мы отправились в порт.
   У рабочего причала, куда нас пустили по специальному пропуску, стоял старый, почерневший от копоти пароход. Это был большой морской буксир под названием "Осетин". У сходней стояли несколько человек, один из которых, постарше, представился капитаном и проводил нас в отведённую для пассажиров каюту. Каюта была тесновата и темновата, зато в два открытых иллюминатора совсем близко была видна мутно-зеленоватая вода. Судно ещё не отчалило, а мы уже почувствовали себя во власти моря. Пока родители устраивались, я отправился узнать, когда состоится отплытие.
   Молодой, белозубо-улыбчивый матрос в полинялой тельняшке дежурил у сходней. Он пояснил, что время отправления пока неизвестно, так как в открытом море волнение более пяти баллов, и ждут, пока оно утихнет. Из дальнейшего разговора выяснилось, что "Осетину" предстоит отбуксировать большой плавучий кран в порт Херсона, и что по пути будет сделана остановка в Керчи, а может быть и в Ялте.
   Чтобы скоротать время, я отправился осматривать пароход. Пройдясь по всем палубам и заглянув во все доступные закоулки, сделал вывод, что он значительно больше, чем выглядит со стороны. Моряков нигде не было видно, только на корме сидели и курили двое немолодых загорелых мужчин, которые вопросительно уставились на меня, когда я подошёл.
   - Здравствуйте! Скорей бы мы уже поплыли... - произнёс я несколько принуждённо.
   - Ты вообще кто? - спросил один из них, глядя в упор прищуренными рыжими глазами.
   - Пассажир... - ответил я, ещё больше смущаясь.
   - Так вот, пассажир, запомни: плавает только говно, а корабли ходят! - он выкинул окурок за борт, и насмешливо переглянулся со своим товарищем.
   Я почувствовал, как сильно покраснел, и чтобы загладить свою неловкость, решил похвалить корабль, сказав, что он мне очень нравится. На это второй моряк, постарше, крякнул и неожиданно прохрипел:
   - Да шоб он уже, наконец, сгорел!
   Это меня обескуражило, и постояв ещё немного, я поплёлся назад, в каюту к родителям.
   Там родители разговаривали с молодым энергичным мужчиной, который при моём появлении привстал и, по-взрослому крепко пожав мне руку, представился:
   - Виктор!
   Как оказалось, он и был главным диспетчером порта, организовавшим нашу поездку. От него мы узнали, что "Осетин" - это последний настоящий пароход, работающий на угле, который ещё остался в Азовском пароходстве. На него обычно направляют работать моряков, так или иначе проштрафившихся на других судах, совершающих заграничные рейсы, поэтому контингент тут "особый".
   Когда Виктор сообщил, что отправление назначено на два часа, пожелал нам счастливого плавания и вышел, мама раздражённо сказала:
   - Что же он устроил нас на такой рейс? Неужели ничего лучше не мог предложить?
   Но отец успокоил её:
   - Ничего, плыть нам недалеко, и вообще - так даже лучше... - при этом он выразительно посмотрел в мою сторону.
   К двум часам возле трапа собралось человек пятнадцать моряков вместе с капитаном. С отправлением медлили, так как один из кочегаров не явился к положенному времени. Наконец часам к четырём вся команда нехотя поднялась на борт, и сходни были убраны. Наверное, я был единственным на борту, кто сгорал от нетерпения отправиться в плавание - на всех остальных лицах была апатия или равнодушие.
   Из высокой трубы с закопченной красной полосой повалил густой чёрный дым, прозвучала команда: "Отдать швартовы!". Узкая полоса воды между причалом и бортом стала быстро расширяться, вскипая грязной пеной. Издав низкий хриплый гудок, буксир развернулся кормой к высокому подъёмному крану, установленному на большой плавучей платформе недалеко от причала. С платформы были переброшены несколько толстых канатов, которые закрепили на корме парохода. Постепенно канаты поднялись из воды, натянулись, и всё это сооружение медленно двинулось вслед за пыхтящим буксиром.
   Когда миновали маяк, наперерез нам вышла моторная лодка; человек на её носу что-то кричал и махал руками. Капитан дал команду "Стоп машина!", и вскоре с подошедшей к борту моторки на палубу быстро поднялся улыбчивый загорелый парень, оказавшийся опоздавшим кочегаром.
   - Смотри, Николай! Мне твои фокусы уже надоели! Спишу на берег... - внушительно сказал капитан и нехорошо выругался.
   Всё это было удивительно: ни любви к морю, ни флотской дисциплины пока не чувствовалось.
   Тем временем пароход взял курс в открытое море. Я прошёл на самый нос судна, и перед глазами открылась захватывающая панорама бескрайнего морского простора. В лицо упруго дул тёплый солёный ветер, наверное такой же, как и во времена Магеллана. Вечернее солнце спряталось за низкие облака, а впереди широкой тёмно-синей полосой лежал таинственный горизонт моря.
   В душе всё пело от восторга. Железный нос корабля уверенно резал стекло набегавших волн на два пенящихся гребня. Вода изменила свой цвет на тёмно-зелёный, сумерки сгущались, далёкие огоньки берега окончательно скрылись из виду - желанная мечта сбылась: я плыл к неведомым берегам в ночном море!
   Когда совсем стемнело, белые гребни волн стали призрачно светиться голубоватым светом; это было завораживающее зрелище, но пришёл отец и увёл меня в каюту спать.
   Проснувшись, я сразу почувствовал, что корабль стоит на месте: не было слышно характерного плеска волн вдоль борта, а по белому потолку каюты плясали солнечные зайчики.
   Родители уже встали. У мамы был усталый и нездоровый вид - видимо, она плохо спала. Пока мы завтракали, отец пояснил, что мы зашли в порт Камыш-Бурун, недалеко от Керчи, для пополнения запаса угля и воды. Стоянка будет до обеда, а пока мы можем пойти покупаться на местном пляже.
   Когда, захватив маску с трубкой, я вслед за родителями поднялся на палубу, то с разочарованием увидел низкий берег и большие кучи угля, насыпанного прямо на причале. Мы без особого труда нашли дорогу на ближайший пляж - почти дикий берег с узкой полоской песка вдоль зарослей камыша и кустарника.
   Погода стала заметно портиться - солнце уже едва проглядывало светлым пятном сквозь серую пелену облаков, и море казалось таким же невыразительным, как и у нас в Жданове. Но когда я зашёл по пояс в тёплую воду, то с удивлением ясно увидел свои ноги, стоящие на ровном песчаном дне. С нетерпением надев маску и кое-как приладив трубку, быстро окунулся в "царство Нептуна".
   Впервые я видел, что вода может быть прозрачной и тёплой одновременно!
   Перед глазами был фантастический пейзаж: со дна поднимались слегка колышущиеся длинные стебли зеленовато-бурых водорослей. Среди них кое-где вертикально стояли странные небольшие рыбы-иглы, и виднелись ещё более удивительные, ранее виденные лишь на картинках, маленькие желтоватые морские коньки, которые цеплялись закрученными хвостами за стебли.
   Я протянул руку, чтобы схватить одного из них, но рука неожиданно оказалась коротка, и конёк куда-то мгновенно исчез. Раздвигая водоросли в поисках этих интересных существ, я окончательно распугал их, так никого и не поймав.
   Родители были очень недовольны этим диким пляжем и заросшим водорослями морем, поэтому, несмотря на мои уговоры, второй раз купаться не стали, поспешили назад на "ковчег", как выразился папа.
   В этот же день ближе к вечеру, в виду пустынных, покрытых бурой выгоревшей травой берегов Керченского полуострова, мы вошли в Чёрное море, которое встретило нас довольно ощутимой качкой, хотя больших волн на поверхности моря видно не было.
   Вода стала тёмно-прозрачной, почти чёрной, если смотреть вниз. В её глубине призрачно белели купола больших медуз, слегка отсвечивающих лиловатым оттенком. Родители не выходили из каюты, их обоих укачало, маме было особенно плохо - она тихонько стонала и кляла себя за то, что не сошла с парохода в Камыш-Буруне. К моему удивлению, укачало не только родителей, но даже и некоторых моряков - слоняясь по палубе, я увидел, что некоторые из них лежат грудью на перилах, свешивая голову за борт, и их одолевает тошнота. Кто-то сказал мне вслед:
   - Повезло же пацану! Его качка совсем не берёт!
   И вправду: мерное покачивание парохода воспринималось мной как нечто приятное, вроде качелей, и я даже жалел, что шторм слабоват.
   Когда все палубы были обследованы, меня особенно заинтересовал капитанский мостик. Поэтому, поднявшись наверх, я с любопытством заглянул в приоткрытую дверь рулевой рубки. Там за штурвалом одиноко стоял хмурый матрос, пристально всматриваясь в горизонт моря через ряд одинаковых квадратных окон.
   Заметив меня, он сделал рукой знак подойти, а потом спросил:
   - Ну что - нравится?
   - Очень! - ответил я с придыханием.
   - Ну ладно, становись сюда, и держи румб - по компасу! - сказал он с ударением на "а".
   Я не мог поверить, но рулевой сделал шаг в сторону, уступая мне место.
   Холодеющими руками, с трудом осознавая, что это не сон, я взялся за гладкие рукоятки штурвала настоящего - "живого" корабля, идущего в море.
   Только теперь я обратил внимание на установленный прямо передо мной прибор с круглой шкалой и белым шариком посредине. На шкале выделялась красная метка, которая медленно перемещалась относительно делений возле белого шара. Всё это не было похоже на привычный школьный компас, и пока я соображал, что тут к чему, вдруг услышал голос рулевого:
   - Э-э! Браток, так не пойдёт! Я же сказал: держи румб по компасу! Ты посмотри назад теперь!
   Когда я растерянно оглянулся, то увидел через заднее окно, за трепещущим на ветру, вылинявшим красным флагом - что широкий пенистый след на воде загибается длинной дугой, а платформа с краном взрывает белые буруны волн уже наискосок от кормы.
   Добрый моряк решительно отстранил меня от управления, и, сделав несколько оборотов штурвалом, выправил курс корабля. Потом он снисходительно пояснил мне, что компас является "душой" корабля, что алюминиевый шар, плавающий в спирту - это как бы Земля со сторонами света, а шкала вокруг это сам корабль, красная же метка - его нос... Я уже начал кое-что понимать, но в это время на мостике появился капитан и прервал этот интересный для меня урок. Он неодобрительно посмотрел на рулевого, потом обратился ко мне:
   - Пойди позови мне боцмана - он в шестой каюте...
   На мой стук никто не ответил. Тогда я нажал ручку, и дверь открылась; в нос ударил застоявшийся запах винного и табачного перегара. На кожаном диване под иллюминаторами спал тот самый мужчина, который вчера объяснил мне, что моряки "ходят", а не плавают на кораблях. Он был одет в ту же, что и вчера, одежду, лишь его стоптанные ботинки валялись посреди каюты. По полу, в такт качке, мерно катались туда и назад пустые бутылки из-под вина, на столике, рядом с консервной банкой, полной окурков, в смятой газете виднелись остатки вяленой рыбы.
   На мой голос боцман не отозвался, а когда я осторожно потряс его за плечо, с трудом открыл покрасневшие мутные глаза и молча уставился на меня. Услышав, что его требует к себе капитан, замычал и, резко тряхнув головой, буркнул:
   - Буду щас... Иди, ты... уже...
   Не дожидаясь дальнейших напутствий, я с чувством облегчения "вынырнул" из его душной каюты.
   На следующее утро оказалось, что судно снова стоит на месте. Родителей в каюте не было. В надежде увидеть новый порт я быстро поднялся на палубу. Но, к своему удивлению, увидел вокруг только воду до самого горизонта. По палубе, озабоченно переговариваясь на ходу, сновали матросы. Было ясно: что-то не в порядке. Возле входа на мостик стояли мои родители и разговаривали с капитаном. Он объяснил, что произошла небольшая авария с машиной, но скоро механики всё починят и мы пойдём дальше.
   - Ох, чуяло моё сердце, что из этой затеи ничего хорошего не получится! - произнесла мама, озабоченно глядя то на меня, то на отца, который спокойно улыбался.
   Воспользовавшись временной остановкой, некоторые матросы решили искупаться, и опустили с борта в воду небольшую лестницу. Когда я посмотрел вниз, то был поражён чистотой и прозрачностью воды. Многотонный, старый, с ржавыми подтёками на облупленных бортах, пароход странным образом как бы висел над лазурной, пронизанной солнечными лучами бездной. На Байкале вода тоже была прозрачной, но в ней не было этой праздничной бирюзы, так и призывающей окунуться в её ласковые волны. Однако, заметив моё намерение искупаться у борта, родители самым жёстким образом пресекли эту попытку.
   Огорчённый, я пошёл за матросом, который нырнул в трюм, где располагалось машинное отделение. Там, в жарком промасленном сумраке, освещённые жёлтым светом тусклых ламп, среди толстых труб возле большого котла возились несколько человек с гаечными ключами. Один из них, постарше, сильно ругался:
   - Все уплотнения, к едрени-фени, давно уже сгнили! Удивляюсь, что мы все вообще, на хрен, не взлетели на воздух!
   - А шо же ты молчал перед рейсом? - спросил парень помоложе.
   - Если ты умный такой - пойди и сам поговори с нашим начальством, может они тебя послушают!
   Мысль о том, что был риск взлететь на воздух, неприятно обеспокоила, но я понадеялся, что всё-таки после ремонта всё будет в порядке, и решил ничего не говорить родителям.
   Через пару часов из трубы снова повалил густой дым, и буксир с краном на поводу снова двинулся в путь.
   С правого борта над горизонтом моря клубились лёгкие облака, но одно из облаков привлекло моё внимание странным постоянством формы. Присмотревшись, я догадался, что это не облако, а верхушка высокой горы, еле видимая сквозь воздушную дымку. Вскоре она обозначилась яснее, и я сбегал в каюту за фотоаппаратом.
   Зрелище было захватывающее: казалось, будто мы приближаемся к таинственному Острову сокровищ. Не сходя с места, я отщёлкал полплёнки, так как пелена облаков быстро рассеивалась и вид берега постоянно менялся.
   Вскоре стали различимы отдельные деревья и маленькие белые домики на обрывистом берегу. Очертания лиловых гор, густо поросших лесом, громоздясь друг за другом, всё выше и дальше уходили в небо, становились прозрачно-голубыми и невесомыми. А мимо меня то и дело проходили моряки, не обращая на всю эту красоту никакого внимания.
   Когда миновали крутой скалистый мыс Медведь-горы, поросший сверху кривыми южными соснами, открылась прекрасная панорама с видом на Гурзуф и Ялту. Мне и в голову не приходило, что у нас в стране существует такая красота, которую можно было видеть разве что на картинах Айвазовского.
   Теперь свободные от вахты матросы столпились вдоль правого борта, разглядывая по очереди в морской бинокль купающихся на городском пляже девиц и тут же обсуждая их достоинства. Мне же и без бинокля было видно много интересного: большой пассажирский теплоход, стоящий в порту, сказочный замок "Ласточкино гнездо", чудом прилепившийся на самом краю высоченной скалы, утопающие в зелени садов дворцы и многое другое.
   Но, увы - все эти чудеса, хотя и были совсем близко, проплывали мимо нас. Рулевой на мостике всё так же внимательно всматривался в горизонт моря, сверяя курс корабля по компасу, и ему было некогда отвлекаться на какие-либо красоты.
   А у меня всё больше крепло решение: как только появится малейшая возможность - непременно побывать на этих прекрасных берегах, тем более, что для этого вовсе и не обязательно ждать, пока станешь моряком.
   Потом папа сфотографировал меня с биноклем в руках на носу судна (на баке), а я его и маму у борта, на фоне крымских гор, но "морская болезнь" слишком вымотала моих родителей, чтобы долго наслаждаться прекрасными видами - они вскоре снова ушли в каюту.
   На другой день, к вечеру, мы вошли в мутные воды Днепровского лимана. Миновав героический Очаков, медленно поднялись по широкому Днепру до самого Херсона.
   Поскольку уже была ночь, переночевали на судне, а утром мама категорически заявила, что "ноги её больше не будет ни на одной палубе". Пришлось распрощаться с пароходом и его командой, чтобы идти на вокзал за билетами до Жданова.
   Поскольку поезд отправлялся вечером, целый день гуляли по городу.
   Херсон оказался небольшим, тихим и зелёным городом. Были тут и некоторые достопримечательности: монумент Потёмкину-Таврическому, основателю города, который в нём и умер, да ещё 300-летний дуб в парке, якобы посаженный им самим.
   После того, как мы, намыкавшись по переполненным поездам, с пересадками, наконец добрались домой, мама написала своей сестре положительный отзыв о городе на Днепре.
   Энергичный муж тёти Вики - теперь полковник в отставке, довольно быстро нашёл вариант обмена их квартиры в Уфе на аналогичную в Херсоне, но, конечно, не без доплаты - благо "средствами" они располагали. Переезд они затеяли в основном из-за плохого здоровья Бориса, которому врачи настоятельно советовали место проживания с более мягким климатом.
   По завершении морского путешествия у меня с родителями состоялось продолжение "серьёзного разговора" о выборе дальнейшего жизненного пути. Отец прямо спросил меня:
   - Вот ты своими глазами видел, что труд моряка нелёгок и однообразен - постоянные вахты, изо дня в день волны и пустынный горизонт моря, летом жара, а зимой холод. В свободное время с корабля не уйдёшь, кроме как в свою каюту. К тому же приходится общаться с не всегда интересными и приятными людьми. А красивые берега проплывают мимо... И ещё этот труд весьма опасен - шторма, ураганы, неожиданные аварии каждый год уносят не один десяток жизней. Теперь скажи: намерен ли ты настаивать на поступлении в мореходное училище?
   Я был подавлен доводами отца, которые очень напоминали уже слышанное от Володи Передерия. Поэтому несколько растерялся и ответил вопросом:
   - Ну, а что лучше? Ведь всё равно надо же кем-то стать?! - при этом вдруг ярко вспомнились катающиеся по полу каюты бутылки боцмана.
   Отец усмехнулся и продолжил:
   - Тебе нравятся корабли, море - прекрасно! Но не интереснее ли создавать эти корабли, испытывать их, придумывать новые модели, чем изо дня в день отстаивать однообразные вахты?
   - Да, пожалуй, это интереснее... Но кто же мне даст это делать? - спросил я, не понимая, к чему клонит отец.
   - Да надо просто закончить 10 классов, и поступить в Одесский институт инженеров морского флота на кораблестроительный факультет! Вот и всё - после института ты будешь заниматься творческой работой: придумывай, создавай новые корабли, если, конечно, у тебя к этому есть интерес и способности, а мне кажется, что они у тебя есть!
   Я почувствовал: что-то от меня навсегда ускользает. Придётся ещё два года учиться в постылой школе, и не просто учиться, а стараться, чтобы поступить в этот самый "морской институт". Но противиться доводам отца уже не было пороху - после рейса на "Осетине" мечта стать моряком как-то поблекла, вблизи всё оказалось не столь романтично, а "красивые далёкие берега проплыли мимо"... В общем, я согласился закончить десятилетку и поступить в одесский институт, чтобы стать кораблестроителем.
   Ещё раньше на деньги, подаренные мне ко дню рождения, были куплены недорогой фотоувеличитель, ванночки и красный фонарь. Плёнка, привезенная из путешествия, была проявлена, фотобумага "Унибром N3" куплена, и я впервые приступил к печати фотографии в затемнённой ванной.
   Самым интересным был момент, когда на белом прямоугольнике фотобумаги, помещённом в ванночку с проявителем, как по волшебству постепенно проступало, и на глазах становилось всё более чётким подробное изображение кусочка жизни, выхваченного объективом. Трудно было на глаз определять время экспозиции фотобумаги, но, сделав несколько ошибок, можно было приспособиться довольно точно отсчитывать необходимые секунды. Некоторые негативы с видами берегов были настолько черны, что считать приходилось до ста и более.
   Всем очень понравились мои первые фотографии - особенно те, на которых были сняты отец с мамой на борту корабля и в парке Херсона. А вот пейзажи с морскими видами вышли совершенно невыразительными: белое небо без облаков, тусклые очертания гор и серое море вовсе не радовали глаз. Решив придать изображению цвет, я попытался раскрасить одну из фотографий цветными карандашами, однако это мне не удалось, так как грифель скользил по глянцевой поверхности, почти не оставляя следов.
   Вскоре отец принёс мне толстый фотосправочник от своего знакомого - заведующего институтской фотолабораторией, который делал даже цветные фотоснимки. Я сразу с головой нырнул в раздел, посвящённый именно цветной фотографии - чёрно-белая мне казалась уже не интересной. Всё, что я прочитал, было очень сложно и, видимо, дорого, но чертовски интересно - желание получить на фотобумаге полноцветное реальное изображение полностью завладело мной.
   На оставшиеся от "подарочных" денег два рубля были куплены цветная негативная фотоплёнка "ДС-2" и комплект хим. реактивов для её обработки. Дрожащими от нетерпения руками я зарядил плёнку в фотоаппарат и выскочил на улицу в поисках подходящих "красочных" сюжетов, но поскольку вокруг были одни панельные пятиэтажки унылого серо-жёлтого цвета, решил, как всегда, отправиться к морю.
   По дороге, возле посадки, увидел двух пожилых полных женщин с авоськами в руках. Они привлекли меня тем, что на одной было красное платье в белый горошек, а на другой зелёное с жёлтыми цветами, да ещё синяя панамка на голове. Руки сами взвели затвор, я крадучись приблизился к ним сзади, поймал в видоискатель и сделал свой первый цветной снимок. А женщины, ни о чём не подозревая, продолжили свой путь, мирно о чём-то разговаривая.
   Побывав в порту и центре города, отсняв всё, что на мой взгляд было достойно увековечения в цвете, вернулся домой, чтобы скорее проявить отснятое. Правда, в кассете ещё оставалось несколько кадров, которые пришлось "добить" дома, потратив их на брата и сестру. Потом, по прошествии многих лет, как это было и с первой чёрно-белой плёнкой, именно эти несколько кадров, небрежно снятые наспех, и оказались самыми дорогими и интересными.
   Плёнка была проявлена со всевозможными грубейшими нарушениями температурного и временного режимов. Но, как это ни удивительно, сквозь густую фиолетовую вуаль кое-где можно было видеть странные негативы в "обратных" цветах: женщина в красном платье с белым горошком вдруг оказалась в зелёном с чёрным горошком и т.д. Я долго, с интересом разглядывал на просвет эту необычную плёнку; правда, в некоторых местах эмульсия отслоилась и сползла от слишком высокой температуры, но это меня не разочаровало - теперь надо было подумать о том, как это напечатать.
   Отец, узнав о моём намерении заняться цветной фотографией, сразу заявил, что у меня ничего не получится, потому что это слишком сложно и дорого. Однако через день он неожиданно принёс мне пачку цветной фотобумаги "Фотоцвет-1"; её передал Олег - заведующий фотолаборатории, который, попробовав один раз сделать цветные фото, навсегда отказался от этой "канительной затеи", и пачка бумаги осталась лишней.
   Выпросив у дедушки рубль, я купил набор реактивов для проявки цветной фотобумаги. Правда, из справочника я знал, что для цветной фотопечати нужен набор из 33-х корректирующих светофильтров, который нельзя было достать даже за деньги, так как его не было в продаже. Выйти из положения решил своими силами - покрасил цветными чернилами несколько кусочков прозрачной плёнки, и, растворив химикаты, приступил к "священнодействию", теперь уже в полной темноте, так как специального светофильтра на фонарь у меня тоже не было.
   Когда по ходу процесса стало возможно зажечь свет, на пробном кусочке проявленной цветной фотобумаги оказалось однотонное, коричневато-жёлтое изображение чьей-то спины в горошек.
   Безбожно сокращая промывки и время обработки, неожиданно обнаружил, что к концу процесса на изображении, хотя и тускло, но проступили искажённые цвета, отдалённо соответствующие натуре. Это меня обрадовало, и следующий, уже полный кадр, с применением крашеной корректирующей плёнки, вышел хоть и с искажениями, но уже несколько лучше. Мои домашние, увидев оранжево-желтые изображения незнакомых тёток и кораблей, стоящих в порту, не изъявили восторга, а отец с недоумением спросил:
   - Зачем ты всё это наснимал? Прав был Олег: цветная фотография - просто перевод денег!
   Настроение у меня испортилось - приходилось признать, что по-настоящему хорошего цвета получить не удалось, хотя определённый опыт в этом деле всё-таки был приобретён.
   По крайней мере стало ясно: для успеха необходимы специальные светофильтры, реле времени, точный термометр и многое другое, что пока оставалось недоступным.
   Тем временем лето закончилось. Одним из первых, кого я встретил первого сентября, был Толя Жижкин.
   - Привет! Разве ты не поступил в мореходку? - с удивлением спросил я.
   - Привет! Понимаешь, какая фигня... мне там сразу поставили условие - после окончания идти на суда только технического флота: драги, баржи, буксиры, а всё это в загранку не ходит. Ну, а я - сам знаешь, не об этом мечтал, поэтому пришлось отказаться! - несколько смущаясь, пояснил мой тёзка.
   - Правильно сделал! - одобрил я, вспомнив некоторые моменты из своего плавания на "Осетине".
   С началом учёбы наша дружба с Сашей не возобновилась, он поглядывал на меня издали холодно и отчуждённо, это удерживало меня от желания первому подойти к нему. Я пытался сойтись с некоторыми другими ребятами из нашего класса: сильным и спокойным Витей Калининым, тихим и добрым Сашей Низовым, но с ними было скучновато - особых целей они перед собой не ставили, читали и знали мало, поэтому наши отношения быстро сходили на нет. А Толя Жижкин после неудачи с мореходкой как-то ушёл в себя и стал малообщительным.
   Вдруг в обыденную скуку повседневной жизни ворвался новый французский фильм "Фантомас". Очереди в кассы кинотеатров были огромны, возле самого заветного окошечка дежурила милиция. Билеты "рвали" с рук у спекулянтов, переплачивая втридорога. По словам уже посмотревших эту необычную кинокартину, таинственный и ужасный злодей в резиновой маске безнаказанно творил зло, совершая самые дерзкие преступления и неизменно оставляя в дураках французскую полицию.
   Наконец и мне удалось, с трудом достав заветный синий билетик, приобщиться к этому захватывающему кинофильму.
   Фантомас, точно, был страшен, когда появился в своём средневековом подземелье под мрачные звуки органа. Но вместо кровавых злодеяний, наводящих ужас, всё остальное, что творилось на экране, вызывало в основном весёлый смех зрителей, оставляя некоторое недоумение - точно ли это фильм ужасов?
   Вскоре после начала демонстрации нашумевшего фильма в местной газете "Приазовский рабочий" появилась заметка: "А не пора ли бить тревогу!". Сообщалось, что недавно в городе был ограблен продуктовый ларёк, и на месте преступления милиция обнаружила бумажку с надписью "Фантомас", а на другой день в редакцию позвонил неизвестный и сообщил, что через пять минут их посетит Фантомас! После чего гнусно засмеялся... "Чему учат нашу молодёжь такие фильмы? И куда смотрит общественность?" - спрашивалось в конце этой публикации.
   В один из ещё тёплых осенних вечеров я прогуливался без определённой цели по нашему району, и незаметно оказался возле школы, в которую ходил раньше. Отсюда куда-то вниз шла тихая узкая улочка со старыми двухэтажными домами. Это напомнило мне детство в далёком Ангарске, и я не спеша пошёл по ней.
   Неожиданно улочка вывела к крутому обрыву. Внизу темнели заросли бурьяна, дальше за оврагом светились одинокие огоньки частных домиков, утопающих в тёмной зелени садов. Низко над горизонтом протянулась узкая пурпурная полоса облаков, а над всем этим, в высоком лазурном небе, лучилась и переливалась необыкновенно ярким светом большая зеленоватая звезда.
   На какое-то время, позабыв обо всём, я погрузился в созерцание этой тихой торжественной красоты. Потом явилась мысль: неужели всё это невозможно как-то сохранить - сфотографировать, нарисовать, чтобы показать другим? Ведь рядом ни души, и никто кроме меня этого не видит.
   Ветерок донёс неприятный запах гари, я огляделся и обнаружил, что неподалёку тлеет кучка каких-то спутанных чёрных полосок. При ближайшем рассмотрении оказались, что это обрывки киноплёнок.
   С одного из них на меня смотрело покадрово повторяющееся изображение Фантомаса в серо-зелёной маске, на другом был мушкетёр и дама в роскошном наряде. Затоптав огонь, я набрал разных кусочков этих плёнок, и отправился назад.
   Проходя мимо длинного одноэтажного здания за невысокой белой оградой, заметил табличку: "Городское кинохранилище". Это объяснило происхождение горящих кинокадров - во время сеансов нередко случались обрывы, когда зрители начинали свистеть, топать и кричать киномеханику: "Сапожник!" После завершения показа повреждённые ленты, видимо, восстанавливались и склеивались в этом заведении, а оборванные концы выбрасывали на свалку, где небрежно сжигали.
   Придя домой, я захотел подробнее рассмотреть красочные прозрачные картинки на плёнках, но проектора у меня не было. Пришлось наскоро сделать его своими руками из старого посылочного ящика и оптики, снятой с фотоувеличителя. В результате проекция на белую стену кухни получилась, но изображение было маленьким и тусклым из-за слабой шестидесятиваттной лампочки.
   Вспомнив, что на первом этаже подъезда в патрон ввинчена очень мощная прожекторная лампа, явно кем-то принесенная с работы, я решился поменять её на имеющуюся у меня обычную. На другой день, утром, уже не горевшая большая лампа была успешно выкручена, но неожиданно обнаружилось, что свою лампочку, предназначенную на замену, я от волнения позабыл дома.
   В это время наверху хлопнула дверь и раздались гулкие шаги по лестнице. Пришлось спешно выскочить из подъезда на улицу с очень неприятным сознанием, что я, по сути дела, совершил кражу. Однако утешая себя, что дело ещё можно исправить потом, вечером, я спрятал свою добычу под рубашку и вскоре вернулся домой.
   Вечером обнаружилось, что в опустевший патрон уже до меня кто-то ввернул новую лампочку, на этот раз самую обычную. Ничего не оставалось, как приступить к испытанию своего проектора с новой, незаконно добытой лампой, мощностью в 200 ватт.
   Изображение стало несравненно ярче и больше. Зрителями на первом сеансе были брат и сестра. Они с интересом рассматривали спроецированные на стену цветные изображения кинокадров. Правда, некоторые кадры были несколько сплющены, так как снимались специальной широкоэкранной оптикой.
   Вскоре фанерный посылочный ящик, где была установлена прожекторная лампа, начал дымиться, распространяя едкий запах гари, а кинокадры стали желтеть и коробиться. Во избежание пожара пришлось срочно прервать сеанс. К тому же на запах явились родители, и узнав, чём дело, строго запретили мне дальнейшее использование своего самодельного аппарата, пообещав взамен купить настоящий фильмоскоп.
   Занятие фотографией очень увлекло меня. Из фотосправочника я узнал, что существуют специальные обращаемые фотоплёнки, которые позволяют получить позитивные (то есть цветные) изображения для проекционного показа. Дедушка, сочувствующий моему увлечению, очередной раз субсидировал меня тремя рублями, на которые была куплена обращаемая фотоплёнка ЦО-2 за 95 копеек, и большой набор химикатов для её проявки, за 2 рубля 15 копеек. Недостающие 10 копеек пришлось занять у Кости с обещаниями сфотографировать его как можно красивее и вернуть долг при первой возможности.
   У Толи Жижкина я одолжил фотоаппарат "Чайка-2", который позволял получить на стандартной плёнке 72 кадра размером 18 на 24 миллиметра. Наученный предыдущим опытом, на этот раз я снял не только морские пейзажи, но и всех членов семьи в разной обстановке. А маму с бабушкой даже на базаре, когда они взяли меня с собой в качестве помощника.
   Короткие осенние дни были дождливы и пасмурны, что осложняло съёмку; зато когда началась сложная, длительная обработка отснятой плёнки, выяснилось: температура растворов и промывной воды почти идеально соответствовала строгим требованиям инструкции, прилагаемой к плёнке. Это позволило мне сразу получить хороший результат. С интересом наблюдал я, как чёрно-белые, непрозрачные негативы после первичной проявки постепенно, по мере обработки на свету, превращались в полноцветные позитивные изображения - совсем такие же, как на найденных мной киноплёнках, только вместо Фантомаса и мушкетёров там были родные, знакомые лица. Некоторые изображения были бракованы из-за неточной экспозиции или недостаточной резкости, но большая часть, бесспорно, удалась. Это придало мне уверенности, чтобы настойчиво потребовать покупки фильмоскопа. Когда он наконец появился, в один из вечеров состоялся семейный показ первого самодельного диафильма.
   Зрители были в восторге! А кадр с бабушкой на базаре требовали показать несколько раз "на бис", поскольку сама бабушка, к общему веселью, себя на нём не узнала. Даже обычно сдержанный отец на этот раз похвалил - не только качество изображения, но и содержание диафильма. После окончания сеанса ко мне подошёл Костя и тихо спросил:
   - А как насчёт десяти копеек - ты не забыл?
   - Ой, да не волнуйся - получишь ты свои десять копеек! - раздражённо ответил я.
   Этой осенью по всей стране отмечалась знаменательная дата - 50-тилетие Великого октября, и чем ближе к 7-му ноября (25 октября по старому стилю), тем больше и чаще по телевидению показывали разные торжественные мероприятия. Особенно много говорилось о наших достижениях по сравнению с 1913 годом. Правда, этот год принёс не одни успехи: впервые погиб советский космонавт Комаров при аварии "Союза-1", дружественный Египет потерпел поражение в шестидневной войне с Израилем, и вообще о близком наступлении Коммунизма уже предпочитали не говорить.
   Тем не менее, сообщалось, что на всемирной выставке достижений в Монреале павильон СССР был признан самым лучшим. На некоторых товарах появился "Знак качества", был принят закон о введении пятидневной рабочей недели. Да и все мы каждый день видели, как за школой, на диком поле, быстро рос новый район пятиэтажек, и тысячи людей получали новые квартиры, пусть не очень просторные, но зато бесплатные и отдельные. Родители купили новый телевизор и холодильник. Так, что жизнь шла вперёд - по восходящей.
   Был скучный понедельник. Неожиданно посредине урока географии в класс вошёл директор, и торжественно объявил, что сегодня после уроков в актовом зале состоится встреча с "человеком, который лично видел Ленина", поэтому домой никто не уходит.
   На сцене, за длинным столом, покрытым красной скатертью, сидели директор, завуч и некоторые учителя. К большой фанерной трибуне с полным графином и стаканом быстро подошёл маленький, щуплый человечек с большими залысинами. Быстро оглядев полный зал глубоко спрятанными под бровями, блестящими чёрными глазками, налил себе полстакана воды, покосился на сидящих за столом, и не спеша выпил мелкими глотками. Затем, громко откашлявшись, начал деловой скороговоркой:
   - Было это в двадцатом году. Я, тогда молодой красноармеец, недавно вернувшийся с фронта, стоял на посту в Кремле. Стоял я, значит, возле входа в большой зал, где должен был выступать на партийной конференции Владимир Ильич. Народу собралось множество: рабочие, солдаты, ходоки от разных губерний и прочие, разные. Шум, гам, споры. Вдруг всё притихло! Вижу: идуть по колидору... Человек пять их, а впереди всех маленький, лысый с рыжей бородкой... - рассказчик понизил голос почти до шёпота и округлил глаза.
   - И хочя я раньше его никогда не видел - мене сразу как будто шилом кольнуло: он это! Ленин!!! - свидетель истории с шёпота перешёл почти на крик.
   - Вытянулся я, как полагается, по стойке "смирно!", а он когда шёл мимо, глянул на меня эдак с прищуром - а в глазах его искорки так и светятся, так, понимаете, и горять! Вить, что характерно: не было в нём никакой, там, важности, или напыщенности, и одет он был очень скромно: в общем - "прост, как правда"! С первого взгляда всякому становилось ясно - человек этот наш! Тоесть, свой! А когда взошёл он на трибуну - что тут началось...
   В это время кто-то сзади засунул мне скрученную бумажку за шиворот, и я отвлёкся, пропустив мимо ушей остальную часть рассказа очевидца исторических событий.
   Дома, вечером, когда бабушка попросила меня потереть ей лечебной мазью разболевшиеся ступни ног, мне вспомнился рассказ "очевидца" о Ленине, и я стал выспрашивать, что она помнит о революционных событиях того времени, когда жила в Петербурге.
   Как всегда, бабушка начала издалека:
   - С ранних лет осталась я сиротой, родителей своих не помню. Росла в доме князя Барятинского - бывшего наместника Кавказа. Сам он уже умер, а я состояла воспитанницей при его вдове, старой княгине. Она всегда была добра ко мне, я сопровождала её всюду: на придворные приёмы, балы, в театр... В Мариинском у нас была постоянно абонирована ложа, и когда княгиня не выезжала в свет по болезни, я нередко сама, одна ходила смотреть представления. Видела многих выдающихся артистов: Шаляпина, Собинова, Патти...
   Поняв, что бабушка очень отдаляется от интересующей меня темы, я с нетерпением перебил её:
   - Всё это мы уже слышали: и про дворцы и про гостиные - ты расскажи про революцию, про Ленина!
   - Ну что же про Ленина... Да, после отречения царя, и уже после образования Временного правительства, весной заговорили, что, мол, приехал из заграницы какой-то Ленин - ещё новую революцию делать... Я его самого не видела, а видела, что люди как с ума посходили - на улицу страшно было выйти, могли человека ни за что растерзать! Продукты исчезли, магазины закрылись, ничего не работало, всюду волнения, беспорядки, у одних матросов ещё дисциплина сохранялась...
   - А что же твоя старушка, княгиня? - спросил я, несколько разочарованный.
   - Старая княгиня умерла, где-то перед началом войны четырнадцатого года. А дочь её, уезжая за границу, дала мне рекомендацию на место камеристки к жене адмирала фон Эссена - командующего Балтийским флотом. Вскоре адмирал погиб в военных действиях... А после отречения императора семья Эссенов решила эмигрировать в Данию к родственникам. Предложили они ехать и мне вместе с ними, но я уже познакомилась с твоим дедушкой, поэтому отказалась. Они, прощаясь, заплатили мне золотом и отдали часть столового серебра в приданое.
   - И что стало со всем этим? - поинтересовался я.
   - Часть продали, часть выменяли в голодные годы на продукты, а кое-что сохранилась...
   - А можно посмотреть?
   - Так и быть, покажу тебе...
   Бабушка, кряхтя, встала со своей скрипучей кровати, и не спеша достала из шифоньера шкатулку, покрытую потёртой чёрной кожей. Там, внутри, на тёмно-синем бархате, двумя плотными рядками лежали ложки, ложечки и вилки необычной формы, а в самом углу - кучка жарко блестящих жёлтых монет. Я взял одну, непривычно тяжёлую - на ней чётко вырисовывался курносый профиль бородатого царя.
   "Так вот оно какое - золото, из-за которого столько страстей и несчастий! Да, есть в нём что-то особенное, властно-притягательное..." - невольно подумалось мне.
   Ещё там лежал узкий длинный футляр с жемчужным ожерельем. Бабушка пояснила, что жемчуг настоящий, но немного потускнел, так как начал "болеть" оттого, что его никто не носит. Затем откуда-то появился массивный серебряный портсигар с монограммой и солидные золотые часы фирмы Мозер с крышками и цепочкой.
   - А это уже дедушкино наследство - когда помрём, всё вам, трём внукам, будет... - тихо и печально пояснила бабушка.
   - Подумать только - у нас хранились такие "сокровища", а я и не знал! Но зачем же ждать смерти? Лучше сейчас же всё это продать, и купить хороший фотоаппарат, а то и кинокамеру? - с нетерпением спросил я.
   Бабушка грустно улыбнулась и пояснила:
   - Глупенький ты ещё... Эти вещи надо продавать в самом крайнем случае - нам пришлось пережить такие страшные времена, когда есть нечего было и люди умирали с голоду тысячами, а за золото и серебро можно было выменять даже белый хлеб и сливочное масло!
   - Но ведь такого уже не будет! - настаивал я.
   - Откуда мы знаем, что будет... - покачала головой бабушка.
   День ото дня становилось холоднее, уже рано темнело, а солнце, заходящее за портом, всё чаще живописно окрашивало вечерние облака в золото и багрянец, которые очень хотелось запечатлеть на цветной плёнке. Между тем оказалось, что мой немногословный сосед по парте Володя Шахотько уже не первый год посещал фотокружок при Доме пионеров. Мне стало очень интересно, чем они там занимаются, что снимают.
   И вот однажды, после уроков, Володя пригласил меня к себе домой, пообещав не только рассказать о работе кружка, но и показать свои фотографии. Они жили в точно таком же доме, как и мы, в такой же трёхкомнатной квартире. Дверь нам открыла румяная пышная женщина - мать Володи. Она приветливо поздоровалась и пригласила меня в комнату.
   В прихожей я обратил внимание на запах ваксы, который шёл от высоких, до блеска начищенных сапог. Володя пояснил, что его отец - участковый милиционер, сейчас спит после дежурства. Действительно, в большой комнате (зале, как называл её сам Володя) на диване глубоко спал крупный мужчина. Когда мы осторожно прошли в другую комнату, нам навстречу тихо, как приведение, вышел худой желтолицый старик в нижнем белье. Я вежливо поздоровался, но старик не обратил на меня ни малейшего внимания и проследовал мимо, глядя вперёд неподвижными мутными глазами.
   - Это мой дед. В туалет пошёл... Он у нас глуховат... Он тоже после дежурства... - с некоторой досадой сказал Володя.
   - Неужели он ещё работает? - удивился я.
   - Да... Сторожем при церкви...
   - А разве у нас в городе есть церкви?
   - Ну, не то чтобы при церкви, а просто при молельном доме - туда старые бабки в основном ходят. А на Пасху дед всегда приносит крашеные яйца и вкусные кексы с изюмом... - как бы оправдываясь, пояснил Володя, и слегка покраснел.
   Оказалось, что в фотокружке, который посещал мой товарищ, занимались только чёрно-белой фотографией, но занимались довольно основательно. В солидном толстом фотоальбоме, показанном мне, я не увидел ни кораблей, ни облаков, ни закатов, но зато здесь были представлены все члены их семейства. С глянцевых, детально проработанных фотокарточек, напряжённо застыв, смотрели разные незнакомые люди, окантованные в одинаковые белые рамочки. Содержание снимков было не очень интересно, но вызывала уважение та тщательность и аккуратность, с которой они были выполнены.
   Досмотрев альбом, я предложил Володе вместе сходить вечером в порт, чтобы поснимать закат солнца над морем. Он сначала нахмурился, но, немного подумал и согласился.
   Тут в комнату вошла девочка лет семи, и громко, недовольным голосом скомандовала, обращаясь к Володе:
   - Иди, включи бабке телевизор!
   - Пусть подождёт! - раздражённо ответил он.
   Затем в дверь робко заглянула сгорбившаяся старушка с платком на голове, и, поздоровавшись со мной, жалобно обратилась к внуку:
   - Вовик, пожалуйста, включи мне телевизер, хочу посмотреть новую серию кино, пока твой отец кушает на кухне, а то я боюсь этого - элдректличества...
   - Вот господи! Чего там бояться! Ну ладно - сейчас включу, только провожу гостя...
   На следующий день мы с Володей отправились в порт. Закат выдался великолепный - полнеба окрасилось дивным пурпурным светом. В моей "Смене-2" была заряжена очередная цветная пленка. Когда мы уже зашли на средину мола, откуда открывался прекрасный вид с искрящейся золотой дорожкой, выяснилось, что свой фотоаппарат мой товарищ почему-то оставил дома, а решил лишь посмотреть, что получится у меня.
   Я быстро "отстрелял" полкассеты, зафиксировав все стадии красочного заката, Володя же подавал мне некоторые дельные советы во время съёмки.
   Вторая половина плёнки была отснята в школе. Несмотря на низкую светосилу объектива и недостаток освещения в классе, кое-кого из ребят, а также некоторых учителей всё-таки удалось запечатлеть для своего будущего фотоальбома.
   Вскоре мне повезло случайно купить в магазине "Фототовары" одну пачку цветной фотобумаги форматом 9 на 12 см.
   Провозившись два вечера в тёмной ванной, и перепортив большую часть драгоценного фотоматериала, удалось получить пару более-менее сносных отпечатков с видом заходящего над портом солнца. К сожалению, грубая цветокоррекция, да ещё неумелая обработка фотобумаги не позволили повторить всю гамму сложных, порой самых неожиданных сочетаний пурпурных и лазурных оттенков неба над морскими волнами.
   Только через много лет, когда этот случайно сохранившийся, исцарапанный негатив был найден в семейном архиве, оцифрован и скорректирован при помощи ухищрений "Фотошопа", давний закат из безвозвратного прошлого снова засиял дивными красками с монитора компьютера.
   Когда же я принёс в школу и показал результат своих трудов Володе, он с интересом повертел в руках две карточки с недавним закатом, в не очень естественных, оранжево-лиловых цветах, и полюбопытствовал:
   - Интересно - а сколько это тебе стоило?
   - Всего - рубля четыре... - ответил я, осознавая, как это много для такого скромного результата.
   А Володя лишь покачал головой, прищёлкивая языком.
   Стало ясно, что для получения качественных цветных фотографий необходимы специальные светофильтры и новый фотоувеличитель, но поскольку пока на их приобретение нет денег, придётся отложить это увлекательное, но дорогое занятие до лучших времён.
   Другое дело живопись - тут не надо проявлять, закреплять, промывать: бери себе краски и рисуй что захочешь, на холсте или картоне.
   Как-то, роясь в книжном шкафу, я нашёл небольшую книжку с репродукциями картин И.К. Айвазовского. Особенно мне понравилась картина "Девятый вал", понравилась так, что захотелось сделать с неё копию. Правда, к сожалению, репродукция была чёрно-белой, но в своём воображении я уже видел все цвета.
   Рисовать, или, как говорят знатоки - "писать", я стал масляными красками на старой фанерной дверце от кухонного стола. Краски покупал по одному тюбику в "Культтоварах", по мере надобности. Этой первой картине маслом было посвящено всё свободное время, поэтому вскоре она была закончена. Самое удивительное, что когда позже я увидел эту картину в цвете, то, на мой взгляд, почти не ошибся в колорите. Восторгам домашних ценителей, особенно бабушки, не было конца - все, кроме брата, прочили мне стать художником. На семейном совете было решено возобновить моё посещение изостудии, но уже не при "Доме пионеров", а при "ДК Азовстали", где вёл платные курсы маститый, заслуженный художник.
   Маститого художника звали Яковом Ивановичем; был он невысок ростом, румян, полноват и доброжелателен. Взглянул на меня оценивающе, сделал плавный приглашающий жест к пустующему мольберту, и предложил сразу включиться в творческий процесс - рисовать карандашом натюрморт с горшком и бутылкой. Людей у него в студии было поменьше, чем в "Доме пионеров", зато почти все одного возраста со мной. Комната была небольшая, тесно заставленная гипсовыми скульптурами, вазами, горшками и мольбертами.
   С предложенным натюрмортом я успешно справился, и был зачислен в ученики этой изостудии.
   Незадолго перед Новым годом неожиданно выпал пушистый белый снег, напомнив сибирскую зиму. Возле школы с азартом играли в снежки и лепили "бабу", бодряще пахло холодной свежестью. Но к вечеру снег стал быстро таять, а на другой день в голубых лужах отражались почти весенние облака, и уже не верилось, что совсем скоро Новый год. Но он пришёл своим чередом.
   На семейном совете было решено встречать праздник в полном составе, так как Костя и Викочка уже достаточно подросли.
   Бабушка, озабоченная приготовлением праздничного стола, всё чаще вспоминала, как готовили в "доме" у князя Барятинского. Видимо под влиянием этих воспоминаний, она незадолго до праздника принесла с базара в мешке маленького живого поросёнка. Когда он, светло-рыженький, дробно стуча копытцами, выбежал из кухни на средину комнаты и вопросительно поднял свой розовый пятачок, беспокойно нюхая воздух, все сначала умилились, а потом, недоумевая, обратились к бабушке с вопросом: что она намерена с ним делать? А она торжественно заявила:
   - Я решила приготовить его целиком - с капустой и яблоками, как раньше готовили в порядочных домах!
   Поросёнок, блестя маленькими глазками, наклонил мордочку на бок, как бы прислушиваясь к её словам, и неожиданно сделал посреди комнаты небольшую жёлтую лужу. Мы с Костей засмеялись, а бабушка кинулась загонять тряпкой шустрое животное обратно на кухню.
   Потом, когда она вытирала лужу, отец мрачно спросил:
   - А резать его кто будет?
   - Вот вы и зарежете! Что вам стоит - ведь вы же на врача учились два года! - спокойно и уверенно ответила бабушка, выкручивая в ведро мокрую тряпку.
   Отец пробормотал себе под нос что-то невнятное, круто повернулся и ушёл к себе в комнату, захлопнув дверь. А сестра тихо, но твёрдо сказала:
   - Я этого поросёнка есть не буду...
   Мы с Костей тоже, посоветовавшись, присоединились к её заявлению.
   - Вот глупости! Да вы пальчики оближете, когда увидите его на столе... - пообещала бабушка.
   Мама, помогавшая вытирать лужу, поморщилась, и с досадой спросила:
   - Ну в самом деле, мама, зачем ты купила живого-то?
   В этот момент в дверь кто-то позвонил. Оказалось, к Вике с Костей пришли одноклассники, переписать домашнее задание. Поскольку лужа уже была ликвидирована, их пригласили в комнату, и предложили сесть за стол. Костя с опаской поглядывал на закрытую кухонную дверь, откуда периодически доносилась приглушённая возня. Он стал нарочито громко торопить незваных гостей, ссылаясь на свою занятость. Когда задание уже было переписано и ребята собрались уходить, вдруг из кухни раздался истошный визг.
   - Ой, что это?! - в один голос воскликнули они.
   Вика молча поджала губы, а Костя неожиданно нашёлся, храбро заявив, что это собачка, которую наказали за плохое поведение, и заперли на кухне.
   - А я думаю, чем это у вас пахнет так... - сказал с усмешкой один из гостей.
   На следующий день поросёнок исчез. Нам было сказано, что его кому-то продали, и все страсти успокоились. Правда, наш новый, недавно купленный холодильник "Днепр" был весь заставлен тарелками и кастрюльками с холодцом, но мы как-то не задавались вопросом, откуда всё это взялось.
   На Новый год ёлку уже не наряжали - в отличие от Сибири, ёлки здесь росли только в центре города у здания горисполкома. Зато новогодний стол был великолепен: обилие холодца, новый (для нас, сибиряков) праздничный салат "Оливье", отбивные котлеты, и, конечно, торт с конфетами. Мне в рюмку налили немного шампанского, а брату с сестрой вишнёвого компота, что вызвало большое неудовольствие Кости.
   После новогоднего поздравления по телевизору снова показывали "Голубой огонёк", но он оказался менее интересным, чем прошлогодний. Один за другим выходили солидные певцы в строгих костюмах, большинство при галстуках, но некоторые и с бабочками. Пели хорошо, но скучновато: "Хотят ли русские войны", "Еду, еду, еду к ней - еду к любушке своей..." и другие. А когда "выплыла" монументальная Людмила Зыкина в сопровождении двух очень серьёзных баянистов, брат с сестрой, уже осоловевшие от непривычно позднего застолья, дали себя уговорить отправиться спать.
   Я с трудом досидел до выступления общего любимца - Аркадия Райкина, который устами умного плута и заядлого бракодела заявил:
   - Пока мне будут платить только за какличество произведённой продукции, за какчество будешь доплачивать ты, дорогой потребитель!
   - Правильно - это в точку! Неужели "они" этого там не понимают! - смеясь, говорил отец.
   С первых дней нового года по телевизору стали передавать программу новостей под названием "Время". Из многочисленных репортажей было понятно, что у нас продолжают успешно строить социализм: прорубается Калининский проспект в Москве, постоянно увеличивается производство стали и молока, закладываются капсулы с обращением к комсомольцам 2018 года. В то же время у "них", "на западе", закономерно нарастает кризис: убивают прогрессивных политиков, преследуют негров, растёт преступность и безработица, США постоянно наращивают агрессию, но неизменно терпят поражение, то на Кубе, то во Вьетнаме, то ещё где-то.
   Всё это невольно внушало мысль, что мне очень повезло родиться в такой замечательной стране, как СССР.
   В конце марта, как снег на голову, обрушилось сообщение про гибель Гагарина - эта новость потрясла всех. Не хотелось верить, что этот молодой, улыбчивый парень - символ нашего главного успеха, так вдруг, навсегда отошёл в безвозвратное прошлое. И погиб-то он не на космическом корабле, как думали вначале, а на обычном истребителе вместе с другим лётчиком. Позже поползли слухи, будто он был нетрезв, постоянно нарушал полётную дисциплину, и наконец, что его похитили инопланетяне. Но, вспоминая его светлую улыбку, в это никак не верилось. В то же время, трудно было представить Юрия Гагарина состарившимся - потолстевшим и обрюзгшим...
   Занятия в школе и изостудии шли своим чередом. В школе я особенно не блистал, а вот в студии обнаружился прогресс. Правда, не сразу. На одном из занятий Яков Иванович предложил нам оставить привычные натюрморты и нарисовать, кто что хочет - на свободную тему. Все сразу оживились и начали с увлечением "творить". Я, пользуясь такой возможностью, решил блеснуть своими способностями, и нарисовать один из венецианских пейзажей, который видел на импортной открытке. К концу положенного времени моё "творение" было старательно закончено. Как мне показалось, рисунок получился неплохой, хотя и был воспроизведён по памяти. Однако, когда учитель дошёл до оценки моих трудов, он некоторое время молча разглядывал дворцы и каналы с гондолами, а потом неожиданно спросил:
   - Что это такое?
   - Венеция... - ответил я с гордостью.
   - Вот как! А ты что, там был, видел всё это?
   - Нет, я рисовал по открытке... - смутился я.
   - Тогда, молодой человек, вам у меня делать нечего - я учу видеть и запечатлевать жизнь, а не срисовывать открытки.
   Стало обидно - ведь дома меня все хвалили за подобные "художества". Но в то же время чувствовалось, что Яков Иванович по-своему прав: срисовывая открытки, художником не станешь. Вспомнилась и неудача в старой изостудии у Егорова, подумалось, что, видимо, художником мне не быть.
   Думая, что теперь меня наверняка выгонят из изостудии, я не захотел сразу идти домой, и решил отвлечься от невесёлых мыслей, ещё раз посмотрев приключенческий французский кинофильм - "Граф Монте-Кристо", который повторно шёл в маленьком кинозале дворца культуры. Этот, когда-то уже виденный в раннем детстве кинофильм, постаревший, выцветший и исцарапанный, часто рвавшийся под пронзительный свист зрителей, теперь произвёл на меня совсем иное впечатление. Происходившее на экране разительно отличалось от повседневной, однообразно-скучной жизни. Красавец Эдмон Дантес - то романтичный моряк, то блистательный граф, борется и мстит своим врагам, сначала на фоне прекрасного волнующегося моря, потом роскошных интерьеров дворцов, и всё ему чудесным образом удаётся - вот это действительно настоящая, интересная жизнь. Пусть даже актриса, игравшая роль прекрасной Мерседес, мне не очень понравилась, потому что брови у неё были чёрные и толстые, как у нашей химички - женщины очень серьёзного и тяжёлого нрава, всё остальное было захватывающе интересно.
   После киносеанса действительность показалась ещё непригляднее: пацаны, идущие впереди, лузгали семечки и плевали скорлупу друг в друга, хохоча и матерясь. Пришлось свернуть на центральную улицу, в конце которой была автобусная остановка.
   В лицо дул сырой холодный ветер с моря, низкие лохматые облака на полнеба отражали колеблющееся оранжевое зарево доменных печей "Азовстали". В голову лезли невесёлые мысли: неужели и мне предстоит всю жизнь прожить в этом сером занудливом городе, на берегу мутного мелкого моря? Закончить школу, здешний металлургический институт, а потом пойти работать на огромный, полный ржавого железа завод, и самому со временем превратиться в подобие какого-нибудь "железного жучка"?
   Есть же на свете другие города, и другие судьбы. Конечно, жизнь не кино, но ведь существует в самом деле прекрасный город Париж, где живет выдающийся киноактёр Жан Маре, который наверняка в жизни такой же сильный и смелый, как на экране. Видимо, только слабаки и бездари прозябают всю жизнь в ничтожестве... Нет, с этим нельзя мириться - надо что-то предпринять, надо уехать в большой город, найти себе достойное место в жизни!
   Из изостудии меня не выгнали, но продолжал я туда ходить уже без особого желания.
   На одном из занятий Яков Иванович предложил нам нарисовать чучело орла, которое где-то приобрёл накануне. Когда рисунки были закончены, и он приступил к их оценке, выяснилось, что наиболее достоверно изобразить фактуру перьев удалось именно мне. Мало того, что я получил похвалу, мне было предложено остаться после занятия для особого разговора.
   Когда все разошлись, Яков Иванович сел напротив, задумчиво помолчал некоторое время, и спросил:
   - Ты вообще что собираешься в жизни делать? Кем хочешь стать?
   У меня забилось сердце - возможно, сейчас решается моё будущее.
   - Ещё не решил...
   - А что если я предложу тебе стать художником? Подготовлю тебя к поступлению в высшее художественное училище, или даже в академию? У тебя определённо есть способности, но нужно очень много поработать, чтобы стать настоящим мастером - ведь художник это не тот, кто умеет "красиво рисовать", а тот, кто творит новое в искусстве!
   Тогда я осмелел и поинтересовался:
   - А сколько сейчас зарабатывают художники?
   Учитель поднял брови и, поскучнев, ответил:
   - Как когда... Вот я, например, за свою последнюю картину получил 600 рублей.
   - Ого! А что это за картина? Можно её посмотреть?
   - Саму картину приобрёл завод "Азовсталь", а вот эскиз к ней, изволь - покажу... - и Яков Иванович пригласил меня в соседнюю комнату, куда я раньше не заходил.
   Здесь посередине стоял большой мольберт, и стол, заставленный банками со всевозможными красками. Вдоль стен сплошь стояли прислонённые картины и эскизы без рам - одни едва начатые, другие вполне законченные. Среди них выделялось большое полотно (примерно 1,5 на 2 метра), к которому мы и подошли.
   - Вот, смотри - это тот самый эскиз к картине "Награждение завода "Азовсталь" Орденом Ленина".
   На полотне уверенными широкими мазками было изображено множество радостно аплодирующих людей в большом зале. Посередине сцены, перед белым бюстом Ленина, солидный мужчина держал слегка наклонённое красное знамя с кистями, а другой, не менее солидный, прикалывал к нему орден.
   Меня удивило, что награждается не какой-нибудь человек, а завод - ведь он сам по себе лишь нагромождение железа... Однако, посмотрев на Якова Ивановича, я счёл за лучшее воздержаться от вопроса, и сказал, что мне надо обдумать его предложение, посоветоваться с родителями.
   В задумчивости я шёл домой; очень смущало, что учитель выбрал для своей картины такой малоинтересный сюжет, как награждение завода. Но ведь каждый художник сам решает, что ему рисовать - не все же изображали официальные мероприятия.
   Вспоминая триумфы знаменитых художников: "Последний день Помпеи" Брюллова, пейзажи Куинджи, Левитана, и конечно "живое море" Айвазовского, я повеселел и почти решил принять предложение Якова Ивановича.
   Однако родители, услышав о моей готовности стать художником, стали вдруг горячо, наперебой убеждать меня, что это сейчас не профессия, что теперь, когда есть фотография, картины уже никому не нужны, а если и нужны иногда, то только прославляющие трудовые успехи и достижения. Отец, как всегда, привёл убедительный довод:
   - Твой дядя - мой брат Николай, знаешь, как здорово рисовал? Мог Ленина с закрытыми глазами за две минуты изобразить! Но вовремя понял, что если пойдёт в художники, то будет всю жизнь за копейки плакаты малевать! Поэтому закончил институт, стал хорошим инженером, и прилично зарабатывал - поднял пятерых сыновей, а рисовал так - для себя, когда было свободное время. Ну сам посуди: много ли можно назвать современных известных художников - таких, как Репин или Айвазовский?
   От растерянности, как назло, мне не вспомнилась ни одна известная современная фамилия.
   После этого разговора я, несколько обескураженный, пошёл в другую комнату, взял стопку прошлогодних журналов "Огонёк", и стал внимательно просматривать вкладки с цветными репродукциями картин. Здесь были "Три богатыря", "Мишки в лесу" и другие картины художников прошлого. Но всё-таки современных было гораздо больше: "Ходоки у Ленина", "Ленин и Горький", "Допрос коммунистов", "Обед трактористов в поле", и только один пейзаж "У старой мельницы", какого-то Крымова. Некоторые фамилии раньше приходилось слышать - где-то в городе была улица Бродского, но Крымов, Иогансон, Пластов мне ни о чём не говорили. Получалось, что родители, в общем-то, правы: современные художники-пейзажисты, а именно в этом жанре мне виделось своё призвание, сейчас не очень-то востребованы, и прекрасный закат над морем вряд ли кто купит за 600 рублей, а никакому заводу он и даром не нужен. Вот и придётся мне, как Якову Ивановичу, рисовать домны в дыму и награждение этих домен орденами, чтобы снискать "хлеб насущный". Перспектива, прямо сказать, не очень привлекательная - где же тут радость творчества и новое в искусстве?
   Ночью долго не мог заснуть. Порывистый ветер то и дело бросал в окна пригоршни мелкого дождя. На душе было смутно. Вспомнился рассказ Гоголя "Портрет", где бедный художник променял талант на деньги, а его товарищ самоотверженным трудом развил свой талант, и создал чудный шедевр, так поразивший зрителей, что они плакали в немом восторге перед этим "гимном красоты и света". Правда, оставалось не совсем ясным, что было изображено на этой картине? Кажется, что-то религиозное: какие-то святые и ангелы?..
   А может быть, и мне посвятить всю жизнь постижению тайн гениальных живописцев прошлого? Возможно, тогда удастся создать новое, небывалое доселе произведение, которое вызовет восторг и потрясение в душах современников? Но что это может быть? Святые с летающими младенцами? Нет - религия в прошлом: теперь любой школьник знает, что человек произошёл от обезьяны, а жизнь зародилась сама - естественным путём... Пламенеющий закат над морем? Да, но лучше Айвазовского у меня вряд ли выйдет, к тому же сейчас есть цветная фотография...
   Неожиданно передо мной живо возник наш директор, ведущий урок украинской литературы:
   - Любое произведение искусства должно содержать какую-то идею, а наше советское искусство должно быть, прежде всего, партийным! Например, в чём идея произведения "Загибель эскадры" Корнейчука? В "киривной" роли коммунистической партии!
   Что за ерунда - причём тут это? Но идея...
   - Да, да, конечно - нужна идея! Но какая? "Киривна" роль...
   Почему я так сильно волнуюсь? Да ведь это экзамен - самый строгий и главный!
   Меня вызывают к доске! Меня спрашивают что-то очень важное, а я ничего не понимаю!
   Все смеются, а кто-то говорит мне:
   - Садись!
   И в то же время другой голос:
   - Вставай!
   Я с трудом просыпаюсь - это бабушка будит меня, пора собираться в школу.
   По дороге на занятия возникло неясное чувство, что в глубине сознания у меня уже сложилось решение отказаться от предложения Якова Ивановича. Лучше рисовать задаром самому для себя, но что захочешь, чем за деньги на заказ то, что не нравится.
   Весна набирала силу - в класс по утрам стали заглядывать яркие лучи солнца, и я снова принёс в школу фотоаппарат. Наши девочки расцветали, как цветы: смущали и волновали их округлившиеся формы, изменившиеся причёски и ставшие короткими юбки, с которыми учителя вели безуспешную борьбу.
   Фотографировал я как на переменах, так и на уроках. Обычно ребята позировали охотно, а девочки реагировали по-разному. Некоторые не обращали на меня никакого внимания, другие в смущении отворачивались и закрывались учебниками. Были и такие, которые сами просили запечатлеть их на память.
   Примерно половина снимков оказалась бракованной - в основном из-за неточной наводки на резкость, которую нужно было устанавливать быстро и "на глаз", но кое-что всё-таки получилось. После того, как я отпечатал и показал в классе свои фотографии, некоторые ребята тоже стали приносить фотоаппараты в школу, что на некоторое время сделало фотолюбительство очень популярным.
   Среди особо продвинутых моих сверстников также получило широкое распространение и радиолюбительство. Причём мастерили и собирали не только транзисторные приёмники, но даже средневолновые радиопередатчики.
   Считалось особым шиком общаться по вечерам в эфире по радио, крутить зарубежную музыку, особенно записи "Битлз", Элвиса Пресли и другие.
   Дело это считалось не вполне законным - самочинных радиолюбителей отслеживали, пеленговали, изымали всю радиоаппаратуру и крепко штрафовали, но эффект "запретного плода" лишь добавлял интереса к делу.
   В нашем классе таким радиолюбителем был солидный парень Толя Томазов. Это благодаря его совету я пошёл осваивать азы бокса, а теперь попросил помочь разобраться в премудростях радиолюбительства. Он охотно объяснил мне принцип работы простого транзисторного приёмника и радиопередатчика, дал принципиальную схему и список необходимых радиодеталей. В один из выходных дней мы вместе съездили на городскую толкучку и купили дефицитные транзисторы у единственного, известного на весь город продавца-частника.
   В тот же день к вечеру я "на живую нитку", быстро собрал все детали по схеме передатчика, и с нетерпением подключил к нему батарейку. Однако в нашем домашнем приёмнике, заранее настроенном на средние волны, продолжалось слегка потрескивающие молчание репродуктора. Мне стало досадно, что ничего не получилось, и я резко крутнул ручку настройки, при этом в репродукторе неожиданно прошла упруго шипящая звуковая волна. Ещё не веря в удачу, осторожно повернул ручку назад и нашёл эту волну - в репродукторе тотчас раздался пронзительный писк, пришлось отойти в дальний конец комнаты, чтобы он стих. Тогда, взяв телефонный наушник, заменявший микрофон, и приблизив его ко рту почти вплотную, я нетерпеливо выпалил:
   - Раз, два, три! Проба!
   В репродукторе приёмника эхом чужого голоса повторились мои слова.
   - Ура! Заработало! - обрадовался я, но тут же осознал, что этот мой возглас могут услышать все те, у кого приёмник настроен на эту волну.
   Захотелось узнать расстояние, на которое способен передавать сигнал этот радиопередатчик.
   Позвав Костю, я посадил его около приёмника и попросил слушать мой голос, а сам с передатчиком отправился подальше - на кухню. Но едва приладил его на подоконнике, развернув антенну, как случайно увидел в окно, что мимо нашего дома медленно едет необычная машина - фургон защитного цвета, на верху которого плавно вращается небольшая радиоантенна, примерно такая же, как на кораблях.
   Сердце моё сразу сильно забилось - стало ясно, что это радиопеленгатор, и хотя он проехал мимо, я на всякий случай тут же разобрал свой передатчик - не хватало ещё, что бы из-за моей "игрушки" нас оштрафовали, и отобрали телевизор с радиоприёмником. Скорее всего, это было случайным совпадением, что он проезжал мимо именно тогда, когда я собрался испытать своё устройство. Однако, как выяснилось позже, мой первый передатчик был способен передавать сигнал в радиусе примерно 50-ти метров, и этого могло быть вполне достаточно для пеленгации, поэтому начни я "радио-сеанс" немного раньше - ещё неизвестно, чем бы всё кончилось. Конечно, никому никакого урона такой радиоигрушкой нанести было нельзя, но формально придраться повод был.
   После этого случая я несколько охладел к радиолюбительству, зато Толя Томазов нашёл своему увлечению практическое применение. Когда настала пора весенних экзаменов, он организовал одному из наших балбесов подсказки по радио, примерно так, как это было показано в фильме Гайдая про приключения Шурика, только без заматывания головы бинтом - наушник приёмника был спрятан в рукаве рубашки экзаменующегося. Сам же Анатолий учился хорошо, и в подобных ухищрениях не нуждался, но очень уж интересно было воплотить в жизнь увиденную в кино хохму, и заодно помочь нерадивому товарищу. Надо признать, эта затея, в отличие от кинофильма, была успешно реализована на нескольких реальных экзаменах. Правда, наш балбес всё равно получил одни тройки, но он был и этому рад.
   В мои домашние обязанности входило выносить мусор по утрам, когда во двор приезжала специальная машина - "мусоровозка". Бабушка всегда смешно переживала за то, чтобы наше мусорное ведро выглядело "прилично" перед соседями, и старательно вытирала его со всех сторон, так как считала, будто живущая над нами старуха - бывшая сотрудница НКВД, зорко и неотступно за этим следит.
   Брат же добровольно принял на себя обязанность покупать молоко из бочки, которую тоже привозили во двор по утрам. Несмотря на довольно большую очередь, он терпеливо выстаивал с трехлитровым бидоном иногда по полчаса, потому что сам очень любил всё молочное. Кроме этого мы оба часто ходили в магазины за хлебом, солью, спичками и прочими недорогими покупками. Но особо выгодными у нас считались походы в аптеку для дедушки, который никогда не спрашивал сдачу. Примечательно, что если я все "добытые" деньги тратил: на плёнку, проявитель, краски и прочие нужные вещи, то Костя откладывал их в ящик своего стола, и постепенно у него образовалась довольно "кругленькая" сумма - какая именно, он скрывал, но достаточная, чтобы у него иногда, по мелочам, одалживалась бабушка. Оба мы много читали - он любил рыцарские романы и приключения про индейцев, мне же больше нравилась морская тематика: Жюль Верн, Стивенсон, Дефо и фантастика от Уэллса до Беляева.
   Бывали и забавные недоразумения: так, прочтя с большим интересом, после просмотра кинофильма "Граф Монте-Кристо", одноимённый роман Дюма, я обнаружил среди наших книг роман Эжена Сю "Парижские тайны". Помня, как в одноимённом французском фильме благородный маркиз лихо раздавал налево и направо зуботычины разным плохим людям, принялся с энтузиазмом за чтение, но, преодолев с десяток страниц довольно скучного текста, не обнаружил ни одного описания драки или стычки. Тогда с надеждой заглянул в середину книги, но и там было описание социальной несправедливости буржуазного общества - пришлось признать, что этот скучный роман не имеет почти ничего общего с увлекательным кинофильмом, кроме, разве, нескольких имён.
   Сестра жила рядом, но своей отдельной тихой жизнью: она прилежно делала уроки, упорно играла гаммы на пианино, иногда что-то читала. Бабушка ревностно следила за длиной её чёлки и юбки, учила "приличным манерам" девушки из "хорошего дома". Несмотря на то, что Костя с Викой часто конфликтовал, требуя списать домашнее задание, в конечном счёте это ему всегда удавалось, смягчив возмущение сестры ласковым словом и обещанием "исправиться".
   По вечерам дома стала устанавливаться тишина - отец с недавнего времени засел писать диссертацию, чтобы получить звание доцента и улучшить материальное положение семьи. Бабушка за ужином говорила мне, что наш сосед по лестничной площадке Бутов, сослуживец отца, уже защитился, а после этого развёлся со старой женой и нашёл себе новую, молодую спутницу жизни.
   - Как бы и ваш отец... - начала бабушка многозначительно, но умолкла, так как в кухню вошла мама.
   Вскоре этот Бутов сделал мне неожиданный подарок.
   Как-то утром я встретил его на лестничной площадке. Деловито поздоровавшись, он попросил меня на минутку зайти к нему. Я с любопытством последовал за соседом - кандидатом наук. При взгляде на его сутулую худую спину и поредевшие седые волосы невольно подумалось: зачем он, уже старый, женился - неужели в таком возрасте может быть какой-то интерес к женщинам, а главное, у них к нему?
   В полутёмной передней стоял, прислонённый к стене, почти новый спортивный велосипед. Бутов повернулся ко мне, вскинув голову, блеснул старомодными очками, затем энергично хлопнул ладонью по сидению, и скороговоркой с присвистом произнёс:
   - Вот, с-сосед, тебе подарок! Мне уже стало тяжеловато ездить на нём, а ты - катайся на здоровье!
   С этого дня я целыми вечерами объезжал на велосипеде все окрестные улицы и дворы.
   У некоторых знакомых ребят тоже были велики, но попроще - без переключения скоростей, двойных тормозов и прочих новаций. Мы собирались вместе и гоняли допоздна.
   Стоял конец апреля, было уже совсем по-летнему тепло, когда на последнем уроке наша отличница Татьяна, сидящая за соседней партой, неожиданно спросила меня:
   - Слушай, у тебя есть велосипед?
   - Да... - ответил я, смущённо глядя в её смеющиеся небесно-голубые глаза.
   - Вот так всё и начинается - сначала: есть ли велосипед? А потом: есть ли машина? - встрял в разговор сидящий впереди Сашка Осичный.
   - Иди к чёрту! - отмахнулась от него Таня, слегка покраснев.
   А потом снова обратилась ко мне:
   - Ты не мог бы дать его мне - немного покататься?
   Она чудесным образом так похорошела в эту минуту, что я был готов на всё, что угодно и сразу выпалил:
   - Да, конечно!
   - Ну тогда подъезжай к гастроному сегодня вечером - часов семь...
   - Хорошо, договорились!
   Домой я шёл, как в тумане, соображая, что это: первое свидание, или просто так?
   Долгими тёплыми вечерами лёгкий ветерок доносил душистый аромат цветущих акаций, всё чаще стали волновать мысли о девочках, и любви, которая, если верить стихам и книгам, должна была подарить "счастье" в недалёком будущем.
   Кое-как наспех поев, я тщательно вытер и смазал велосипед, затем, надев чистую рубашку, долго причёсывался перед зеркалом, вызывая насмешливые замечания вездесущего брата.
   Уже без пяти семь я лихо подкатил к гастроному. Тут, у входа, стояли потрёпанные личности, выходили и заходили покупатели, но Татьяны нигде не было видно. Из кинофильмов я знал, что девушки обычно опаздывают на свидания, и стал терпеливо ждать. Но, когда прошло около получаса, и поперёк дороги протянулись длинные оранжевые полосы заходящего солнца, меня стали одолевать сомнения: а придёт ли она вообще? Может быть, это была лишь шутка? Но вдруг Таня неожиданно появилась со стороны двора. Она шла медленно и нерешительно - как бы в раздумье. Я, обрадованный, поехал навстречу.
   На ней была скромная голубая кофточка, и слегка расклешённые чёрные брюки. Она улыбнулась, сказав, что ей раньше не приходилось ездить на спортивном велосипеде, и выразила опасение, всё ли у неё получится. Я с готовностью предложил свою помощь и передал ей руль велосипеда. В это время мимо проезжал на своём велосипеде-"лайбе" один из моих товарищей по велопрогулкам, и я попросил его одолжить мне на вечер свой велик.
   - Понимаешь - очень надо! - пояснил я. - Через пару часов доставлю его тебе на дом... Идёт!
   - Лады! - ответил он, и, понимающе посмотрев на Татьяну, слез с потёртого сидения.
   - Куда поедем? - спросил я свою спутницу, усаживаясь на непривычно расхлябанную "лайбу" приятеля.
   Но ответа не последовало. Таня, медленно вращая педали, не спеша поехала по проспекту Нахимова - главной магистрали нашего района. Проехав два квартала, мы свернули на тихую, совершенно безлюдную улицу, где я раньше не бывал. Здесь Татьяна остановилась у обочины. Когда я подъехал и поравнялся с ней, она посмотрела на меня долгим странным взглядом потемневших в сумерках глаз. Я почувствовал, что нужно что-то сделать, или сказать, но в голове была какая-то дурацкая пустота. Между тем сумерки быстро сгущались, в высокой синеве неба обозначился прозрачно-лиловый круг луны с тонким серебряным серпом у правого края.
   В голове всплыла где-то прочитанная фраза: "Луна - покровительница влюблённых", и я вдохновенно брякнул:
   - Танечка, смотри, какая сегодня красивая луна!
   Татьяна мельком взглянула на ночное светило, и раздражённо ответила:
   - Во-первых: не Танечка, а Таня! А во-вторых: ну и пусть себе светит!
   Я в ответ промолчал, озадаченный этой отповедью.
   Наконец мы снова поехали рядом по пустынной дороге вдоль молодых тонких акаций на газонах. Ртутные лампы фонарей, тихо потрескивая, заливали асфальт яркими пятнами мертвенно-зеленоватого света. Казалось, что всё это странный сон, и я, чтобы прервать его, резко обратился к Тане:
   - Ладно, луна тебе не нравится! А что тебе нравится? Красивые глаза?
   - Да, голубые глаза мне нравятся... - был её спокойный ответ.
   Пока я соображал, какие глаза она имеет в виду - свои или мои, Татьяна усмехнулась и, неожиданно резко повернув руль своего велосипеда, врезалась в меня сбоку. Я полетел на траву газона, она остановилась и с беспокойством спросила:
   - Ты ушибся?!
   - Пустяки, - ответил я, быстро вскакивая на ноги, хотя правое колено довольно чувствительно ныло.
   После этого разговор у нас как-то наладился: она рассказала, что у неё очень строгая бабка, которая запрещает ей гулять позже девяти часов, и что уже пора возвращаться.
   Проводив свою спутницу до подъезда, и вернув "лайбу" отзывчивому товарищу, я не спеша направился домой.
   Всю дорогу передо мной стоял непонятный взгляд девушки со странными огоньками в тёмной глубине глаз. Тёплый ветерок навевал приятную лёгкую грусть и чувство приобщения к чему-то "взрослому" и важному.
   Дома меня хорошо отругали за "поздние гулянки", но я даже не оправдывался - все упрёки слышались будто издалека. В голове крутились вопросы: почему Татьяна врезалась в меня? Случайно, или преднамеренно? А если преднамеренно, то зачем? И почему она, вместо того чтобы больше кататься, предпочитала в основном стоять на обочине дороги?
   Кроме того, было необходимо срочно выяснить, какого цвета у меня глаза - серые, или всё-таки голубые? Как только меня оставили в покое, я заперся в ванной и уставился в зеркало. Оттуда, сквозь засохшие следы брызг, напряжённо смотрело бестолковое лицо пацана с растрёпанными волосами. Цвет глаз показался скорее сероватым, чем голубым, и я, досадуя на свою невыразительную внешность, отправился спать.
   Мне приснилось, что занятия в школе уже закончились и я рядом с Татьяной, вместе со всем классом, выхожу на улицу. Мной овладевает сильное желание сделать что-то необычное, невероятное, никем ещё не виданное. Вдруг я оттолкнулся от крыльца и полетел всё выше и выше, с чувством растущего, радостного удивления - почему я не летал раньше? Ведь это, оказывается, так легко и просто! Внизу остались поднятые вверх изумлённые лица ребят, проплыли крыши домов, потом за деревьями сверкнуло и широко заискрилось море, блеск воды стал нестерпимо ослепительным и я проснулся. В окно глядело погожее солнечное утро, было первое мая.
   Некоторое время я лежал, вспоминая удивительный сон. Мне подумалось, что, наверное, теперь мы с Таней будем часто вместе кататься на велосипедах по вечерам. Потом долго стоять, взявшись за руки, и молча целоваться при расставании, как это показывают в фильмах "до 16 лет". А после окончания школы я женюсь на ней. На нашей свадьбе тоже будет играть оркестр с медными трубами, как на похоронах. Да, но какой же я муж? Ведь меня постоянно ругают: то за несерьёзность, то за неряшливость, то за плохую учёбу? Нет, наверное, всё это надо выкинуть из головы, потому что таких мужей не бывает, и видимо, мой удел - всю жизнь прожить в одиночестве!
   На первомайской демонстрации Татьяна поздоровалась со мной как ни в чём не бывало; правда, в её небесно-голубых глазах, как мне показалось, сверкнула озорная искра, но продолжить наши велопрогулки она больше не предлагала.
   С первого по девятое мая занятий в школе не было, и я вместе с другими ребятами, у которых были велосипеды, то и дело участвовал в разных дворовых соревнованиях. То мы пускались наперегонки, то выписывали на школьной спортплощадке "фигуры высшего пилотажа", то ездили "без рук" - отпустив руль и тому подобное.
   Как-то мы заехали в новый Приморский парк, и покатили по грунтовой дорожке вниз к морю. Кто-то крикнул:
   - А слабо ехать без тормозов, как ехал на машине журналист в "Фантомасе"!
   Другой отозвался:
   - И правда, давайте ехать без тормозов! Кто первый затормозит - тот самый трусливый!
   Остальные, и я в том числе, поддержали этот смелый вызов. Сначала скорость была небольшая - приятно было лететь навстречу свежему ветерку с моря. Солнце весело блестело на вращающихся спицах колёс. Вскоре уклон дороги увеличился, мой велосипед вынес меня вперёд других, в ушах уже засвистел ветер, каждая маленькая рытвинка резко подбрасывала руль вверх. Вдруг прямо передо мной возникла глубокая яма. В следующий момент почувствовалось, как мои ноги с ускорением описывают в воздухе крутую дугу. Потом я обнаружил себя лежащим на земле. Высоко в голубом небе ветер сносил белый след от пролетевшего самолёта. Надо мной склонились лица ребят, они что-то спрашивали. Со звоном в ушах и лёгким головокружением я сел и стал себя ощупывать. К общему удивлению, обнаружилась лишь небольшая ссадина на правой ладони. Зато рама велосипеда, который вытащили из ямы, была согнута так, что переднее колесо прочно сцепилось "восьмёркой" с задним.
   На мои сожаления по этому поводу Саша Самохин, который недавно мне одалживал свой велосипед, заметил:
   - Велик это фигня! Главное, сам цел остался... Ты так летел, шо мы думали: уже и не встанешь!
   Дома, увидев искорёженный подарок соседа, отец покачал головой и задумчиво сказал:
   - Чтобы так деформировать эту раму - трубчатую, нужно усилие не меньше тонны...
   Мать начала было выговаривать мне, но отец решительно остановил её, и пообещал завтра же отдать велосипед в ремонт. Больше я его не видел и даже не спрашивал, куда он делся, смутно осознавая, что остался целым после этого происшествия только каким-то чудом.
   Ещё в начале года к нам в класс, вместе с двумя новенькими девочками, пришёл ещё один Саша - кареглазый улыбчивый парень, с необычной фамилией - Брынза. При перекличке учительница русского языка с улыбкой сказала:
   - Вот мы тебя и съедим!
   В ответ на это Саша, тоже с улыбкой, спросил:
   - Неужели вы такие голодные?
   Учительница немного смутилась, что бывало с ней очень редко, и признала, что её шутка не совсем удачная.
   Новенький учился хорошо, был со всеми равно приветлив и доброжелателен, но ни с кем близко не сходился. О себе он сообщил только, что их семья переехала сюда недавно, из какого-то дальнего города.
   В самом конце занятий, перед экзаменами, наш класс послали на благоустройство парковой территории, где я недавно полетел с велосипеда. Работа заключалась в рытье ям для саженцев. Именно в одну из таких ям я и угодил накануне.
   Работали дружно, с шутками, предчувствуя близкую вольницу последнего школьного лета. Работа спорилась, и когда была досрочно закончена, кто-то предложил пойти на море освежиться. Поскольку день был жаркий, солнце припекало уже совсем по-летнему, почти все парни сразу согласились, и весёлой гурьбой отправились на пляж.
   Только подойдя к манящей прохладой воде, я с досадой вспомнил, что на мне не вполне пригодные для купания "семейные" трусы. Большинство же ребят оказались более предусмотрительными, и, быстро раздевшись, оказались в плавках. Когда все они резвой гурьбой взобрались на ближайший волнорез, чтобы оттуда попрыгать в воду, рядом со мной остался стоять одетым лишь Вова Шахотько, у которого была та же проблема. Мы понимающе переглянулись, и стали смотреть на лихо сигающих в воду товарищей.
   Прошлым летом с левой стороны волнореза работала драга, зачем-то углубляя дно, и оставила после себя большую яму, у самой бетонной стенки. И хотя из-за постоянно мутной воды дна не было видно, пацаны-завсегдатаи пляжа прекрасно знали местоположение этого углубления, которое позволяло им постоянно устраивать соревнования по прыжкам в воду, не заходя на дальний конец бетонного сооружения.
   Пляжные девицы обычно не без интереса наблюдали издали за этим парадом красоты и молодости, а когда какая-нибудь смелая решалась влезть на волнорез и подойти к парням, её под общий смех спихивали в воду, куда она летела с пронзительным визгом в туче брызг.
   Одни прыгали головой вниз, другие "солдатиком", а некоторые, особенно тренированные, с разбега кувыркались в воздухе и шлёпались спиной в мутную воду, под одобрительные крики товарищей. Но, к сожалению, глубокое место было не столь велико, поэтому на волнорезе перед ним образовалась небольшая очередь из желающих продемонстрировать своё "мастерство".
   В конце этой очереди терпеливо переминался с ноги на ногу и Саша Брынза. Вдруг он оглянулся, подошёл к противоположному краю волнореза, и неожиданно прыгнул головой вниз - туда, где глубина едва достигала метра! Сразу не осознав опасность произошедшего, мы ждали, что он сейчас вынырнет, но на поверхности воды показалась лишь его спина и сразу скрылась. Ребята, бывшие рядом на волнорезе, соскочили в воду и за руки выволокли несчастного на берег. Его сразу окружила толпа зевак. Из неё вышел решительный, энергичный мужчина, послал кого-то вызвать скорую помощь, а сам принялся делать бездыханному на вид Саше искусственное дыхание. Он поворачивал его и так, и эдак - перегибал через колено, утверждая, что "парень нахлебался воды и сейчас придёт в себя". Наконец толпа расступилась и показались двое врачей, мужчина и женщина в белых халатах. Они вкратце расспросили о том, что случилось, и сделали пострадавшему какой-то укол, после чего он медленно открыл глаза и, тихо застонав, сказал, что у него сильно болит шея. Врач попросил Сашу пошевелить руками и ногами, а когда тот не смог, уверенно сказал:
   - Это травма позвоночника. Немедленно положить его на жёсткие носилки и госпитализировать! Кто поедет с нами, кто его знает?
   Поскольку стоящие рядом ребята были мокры и раздеты, вызвались ехать мы с Володей.
   Всё происходящее было будто дурной сон, казалось - вот сейчас всё это кончится, Саша Брынза бодро встанет и с улыбкой скажет, что он пошутил. Но он только тихо стонал, а когда я уже в машине спросил его:
   - Почему всё-таки ты прыгнул на правую сторону волнореза, где было мелко?
   Он, с трудом выдыхая слова, неподвижно глядя в потолок, проговорил:
   - Я этого не знал - думал, там так же глубоко... Ведь я первый раз пришёл купаться...
   Потом мы где-то что-то объясняли и расписывались, на этой же скорой приехали к Саше домой. Дверь нам открыла немолодая женщина, и, увидев врачей, сразу дико закричала:
   - Что с Сашей?!
   Потом, когда её увели, вышел пожилой лысоватый мужчина - отец Саши. Врач сказал ему:
   - Крепитесь! Ваш сын одной ногой уже там... Если можете, везите его в Донецк - здесь ему не помогут.
   Отец Саши молча схватился за голову...
   Как-то вдруг всё заслонила собой целая череда экзаменов, которым, казалось, не будет конца. Но постепенно все они, хотя и не без волнений, были сданы и даже сданы неплохо: так, что даже отец поощрительно сказал:
   - Вот ведь можешь, когда хочешь!
   Прощаясь с нами на летние каникулы, классная сообщила, что Саша Брынза лежит в лучшей клинике Донецка, где врачи делают всё возможное для его здоровья, и вроде бы ему уже стало немного лучше - так, что есть надежда на поправку.
   По дороге из школы Володя Шахотько пригласил меня к себе домой, пообещав угостить чем-то вкусным. Когда дверь нам открыла его раскрасневшаяся мать, я неожиданно услышал громкий говор множества голосов и запах спиртного. Володина мама решительно взяла меня под локоть и ввела в большую комнату, где за длинным столом, уставленным бутылками и тарелками, сидело множество разных людей. Володя, видя моё недоумение, пояснил, что у него умер дед, и теперь по нему справляют "поминки". При этом слове мне всегда представлялось что-то тихое, грустное, но люди за столом оживлённо переговаривались, звякая посудой и рюмками, с аппетитом закусывали, нахваливая домашнюю наливку.
   Я вспомнил тихого, глухого старика, на которого никто не обращал внимания, и понял, что если сяду за стол, то не смогу ничего ни есть, ни пить, а это может показаться обидным гостеприимным хозяевам, да и самому Володе. Поэтому, вежливо поблагодарив за приглашение, сослался на какое-то неотложное дело и поспешил домой.
   Вскоре после этого Володя предложил мне немного подзаработать погрузкой на товарном дворе, при железнодорожном вокзале. Я сразу согласился, родители тоже не возражали - особенно отец, который с усмешкой заметил на опасения матери:
   - Ничего, пускай узнает, как он, хлеб насущный, достаётся!
   На следующее утро к восьми часам мы с Володей уже были возле конторы товарного двора. Кроме нас собрались ещё человек пять парней, и несколько потрёпанных мужчин неопределённого возраста.
   Из низенькой скрипучей двери вышел пожилой, морщинистый бригадир. Быстро оглядев нас цепким взглядом, он пояснил, что грузить будем ящики с тарой - пустыми бутылками, затарить один вагон стоит 40 рублей. На каждый вагон он поставил по четыре человека, пообещав заплатить по червонцу, если справимся к концу дня.
   Мы с Володей радостно переглянулись: целых десять рублей, и это всего за один день - ради этого стоит потрудиться! Не теряя времени, с энтузиазмом приступили к делу.
   Поначалу ящики показались не тяжёлыми, но через час наши напарники, двое пацанов помладше нас, стали всё чаще передыхать, упёршись днищем очередного ящика в высокий порог раздвижной двери вагона. Вскоре и я почувствовал, что ящики стали тяжелеть, а руки уже еле поднимались.
   Пришлось сделать общий "перекур", после которого двое из нас залезли в вагон, чтобы расставлять тару внутри, а двое продолжали подносить и ставить на порог двери.
   Когда подошла моя очередь, и я вскарабкался внутрь вагона, он показался мне необъятным, а количество загруженных нами ящиков - ничтожным. Невольно возникло опасение - а справимся ли мы к сроку?
   Но после "перекура" дело пошло живее - мы уже не торопились, а делали всё размеренно, механически, ни о чём не думая и даже не разговаривая.
   После нескольких "перекуров", часам к шести вечера, весь вагон был наконец доверху заставлен серыми деревянными ящиками.
   Дверь вагона была задвинута, и мы в изнеможении побрели за расчётом.
   Около конторы мы расписались в растрёпанной книге с цифрами, после чего бригадир, прищурившись и надвинув свою потёртую кепку на глаза, отсчитал каждому из нас по девять очень помятых рублей с пояснением, что по рублю вычитается за несколько развалившихся ящиков и побитых бутылок.
   Домой шли молча, ни о чём не хотелось думать, сильно ныла спина и руки, в ладонях саднили десятки заноз. Но, прощаясь с Володей у его дома, я все-таки поинтересовался: что он купит на заработанные деньги? Мой товарищ устало посмотрел куда-то в вечернее небо, и со вздохом ответил:
   - Для семьи куплю три литра молока, а себе новый фотоальбом...
   Вдохновлённый его примером, я тоже решил купить себе большой фотоальбом с солидной обложкой из малинового бархата, а домашним - бисквитный торт с разноцветными розочками.
   Была середина лета, когда родители сообщили, что по знакомству достали мне путёвку в туристический молодёжный лагерь, который находится где-то возле города Славянска - на берегу реки Северский Донец.
   В начале августа, с многочисленными напутствиями и старым дедушкиным рюкзаком, меня проводили на железнодорожный вокзал. Это была первая самостоятельная поездка на далёкое расстояние от дома.
   Промаявшись почти целый день в душном, тесно набитом пассажирами вагоне, вечером я сошёл на маленькой, почти безлюдной станции с надписью "Славяногорск". За домиком вокзала темнел сосновый лес, в просеку которого уходила узкая накатанная дорога. Подозрительно оглядев немногочисленных попутчиков, ожидавших на остановке автобуса, я, помня наставления бабушки, незаметно ощупал в нагрудном кармане паспорт с вложенной в него десяткой, успокоился и тоже стал ждать.
   Через полчаса подошёл запылённый, почти пустой автобус ПАЗик. Ехать оказалось недолго - минут пятнадцать. У лагеря вместе со мной сошли ещё два парня примерно моего возраста. На входе в "молодёжный кемпинг" (так здесь называли лагерь) нас встретила молодая женщина с хрипловатым голосом и медно-рыжими волосами. Освещая дорогу фонариком, она развела нас по разным брезентовым палаткам, указала каждому его место, после чего забрала путёвки и выдала серое, сырое постельное бельё.
   Утром я проснулся от непривычного холода. Обнаружилось, что в палатке находятся ещё три парня, лежащие, как и я, на панцирных кроватях. Один был постарше меня - серьёзный, худой и высокий, с короткой стрижкой "ёжик". Другой - мой сверстник, черноволосый, с живыми внимательными глазами, а третий совсем пацан, перешедший только в седьмой класс - он постоянно улыбался, озорно оглядываясь по сторонам. Мы сразу познакомились, причём оказалось, что старшего и младшего зовут одинаково - Владимирами, поэтому мой ровесник, которого звали Валерием, предложил во избежание путаницы называть старшего "Генералом", а младшего фельдфебелем, или проще - "Хебелем", на что оба тут же со смехом согласились. Мне и Валерию было разрешено остаться под своими настоящими именами.
   Как оказалось, Генерал прибыл из Лисичанска, Хебель из Изюма, а Валерий из Донецка. Если про Донецк мне приходилось неоднократно слышать, то об Изюме и Лисичанске я ничего не знал, но решил не подавать виду, тем более что услышал от их представителей множество самых восторженных патриотических отзывов.
   Выйдя наружу, мы увидели длинный ряд одинаковых серых брезентовых палаток, расположенных вдоль натоптанной дорожки. Дорожка упиралась в несколько грубо сколоченных туалетов "типа "сортир", серевших на фоне тёмного хвойного леса. С другой стороны, за палатками, открывался широкий луг и блестела кое-где между кустами вода неширокой реки. На противоположном берегу виднелись густо поросшие кудрявой зеленью невысокие горы, среди которых живописно белела старая заброшенная церковь на крутом обрыве меловой скалы. Внизу, у самой реки, тянулись к небу давно не крашеные кресты и купола бывшего монастыря. Казалось, былинно-сказочным веяло от этого задушевного пейзажа, лишённого привычных атрибутов современности: заводских труб, столбов, проводов и пятиэтажек. Возникло ожидание чего-то хорошего - необычного.
   Необычное не заставило себя долго ждать. После умывания холодной водой из жестяного, видавшего виды рукомойника, был лёгкий завтрак на открытой террасе при небольшой столовой. Затем вновь прибывших, человек двадцать парней и девчат, объединили в отряд, построили попарно, как в пионерлагере, и повели через мост на другой берег реки, осматривать бывший монастырь.
   Руководил экскурсией молодой энергичный парень с весёлой искоркой в глазах, который увлекательно рассказал нам историю старого монастыря.
   Как оказалось, до революции здесь было одно из самых известных мест паломничества верующих - Святогорская лавра со святыми мощами, чудотворными иконами и другими положенными такому месту атрибутами. Паломники несли сюда немалые пожертвования, и духовенство монастыря богатело год от года. Но пришла Великая Октябрьская Революция, и большевики-атеисты прогнали попов, чтобы те не "морочили трудовой народ сказками о Боге". Однако духовенству удалось припрятать часть своего богатства в виде клада где-то в окрестностях монастыря.
   - Предполагают, что может быть особый тайник в катакомбах меловой скалы под монастырём... - многозначительно закончил свой рассказ экскурсовод.
   Затем, выразительно подмигнув, он достал из кармана штормовки китайский фонарик, предложил нам всем взяться за руки и повёл за собой в подвал полуразвалившейся бывшей трапезной монастыря.
   Подвал встретил нас холодным затхлым сумраком и кучами битого кирпича под ногами. Руководитель подошёл к низкому проёму в одной из облупленных стен, который вёл куда-то в непроглядный мрак. Он ещё раз предупредил, чтобы во время всего прохода по тоннелям и пещерам мы постоянно держались за руки. Неожиданно возле него появилась рыжеволосая женщина со своим фонариком - та самая, что принимала нас вчера вечером, и встала в конце процессии. Когда я взялся одной рукой за горячую, потную ладонь Хебеля, а другой за холодную, вздрагивающую ручку какой-то девчонки сзади, мне стало совсем не страшно - ведь нас так много, и с нами опытный руководитель, да ещё и с фонариком.
   По мере продвижения вперёд тоннель начал заметно сужаться, а навстречу в лицо потянуло сквозняком с меловым запахом. Ход всё время поднимался, потом упругий луч света от фонарика впереди заплясал по неровным сводам и стенам большого зала, куда нас привёл тоннель. Неожиданно оба фонарика погасли, и мы очутились в полном мраке. Девчонки пронзительно завизжали, парни с тревогой спрашивали:
   - Что случилось?!
   Руководитель молчал, как будто провалившись в черноту. В глазах плыли синеватые сполохи, а по спине пробежал противный холодок. Вдруг по ноздреватым неровным сводам снова заплясало, забегало ослепительно белое пятно фонарика. Сквозь раздавшийся смех и свист послышался довольный голос руководителя:
   - Ну что, напугались?! То-то! Держитесь крепче друг за друга!
   Я почувствовал, что рука Хебеля исчезла, зато узенькая ручка девчонки сжала мою изо всех сил. В скользнувшем свете фонарика двумя искрами сверкнули её широко открытые глаза.
   Когда мы снова цепочкой двинулись дальше, на неровных каменных сводах откуда-то призрачно забрезжил голубоватый дневной свет. Он становился всё ярче и ослепительнее. Невысокая, коротко стриженая под мальчика девчонка, идущая рядом, в смущении отпустила мою ладонь и отвернулась.
   Тоннель, по которому мы шли, оканчивался отвесным обрывом меловой скалы. Когда глаза привыкли к свету, глубоко внизу, среди густой зелени лесов, обозначилась голубая лента Северского Донца, уходящая в необозримые дали.
   От этого неожиданно открывшегося простора захватывало дух и кружилась голова. Я поспешно вытащил из кармана свой фотоаппарат, заряженный цветной плёнкой, и стал щёлкать кадр за кадром, подступив к самому краю обрыва.
   Вечером в кемпинге были танцы. Валера с Генералом, приодевшись поаккуратнее и тщательно причесавшись, отправились на это мероприятие вдвоём. Поскольку выяснилось, что Хебель, как и я, танцевать не умел, мы просидели весь вечер в потёмках палатки, делясь впечатлениями дня и прикидывая, как можно побыстрее отыскать клад с монастырской казной. Когда мы уже дошли до обсуждения, кто на что потратит найденные сокровища, неожиданно пришли наши "танцоры". Они стали смачно обсуждать свои успехи в общении с прекрасным полом на танцплощадке. Выяснилось, что Генерал познакомился с двумя девицами, а Валерий сразу с тремя. Причём, по его словам, у одной из них были "классные ножки", у другой "симпотная" мордашка, а третья обладала сразу всеми достоинствами.
   Хебель, исходя завистью, со всей горячностью потребовал, чтобы его тут же, немедленно обучили современным танцам.
   Отзывчивый Валера стал показывать ему, на узенькой полоске пола между двух кроватей, как танцуется твист и шейк. При этом я вспомнил эпизод из фильма "Кавказская пленница", где Моргунов в роли Бывалого учил молодёжь твисту, туша два окурка одновременно обеими ногами, и дело показалось мне довольно простым.
   Следующим вечером мы отправились на танцы всей палаткой.
   Из алюминиевого репродуктора на покосившемся столбе резкий голос громко пел:
   - О пао, пао, пао! Е-е! - остальное было не разобрать.
   На небольшой площадке потрескавшегося асфальта топталась и вихляла всеми частями тела пёстрая толпа молодёжи, в которую сразу нырнули мои товарищи.
   Хебель стал старательно выковыривать и притопывать ногами напротив дородной девицы с распущенными, неестественно белыми волосами. Но "красавица" взглянула на него довольно равнодушно и повернулась к рослому Генералу, который смешно дёргался рядом с ней. А Валера совершенно затерялся в толпе. Я же на первый раз ограничился только ролью зрителя.
   Как уверял Хебель после танцев, он всё-таки познакомился с дородной девицей - ей оказалась некая Люда из нашего отряда, которую почему-то прозвали "Коровой", что послужило поводом для разнообразных насмешек над её новоиспечённым "кавалером".
   Вскоре был объявлен "большой сбор". Вдоль палаток выстроилось всё население лагеря - примерно пара сотен человек. На середину поляны бодро вышел молодой коренастый мужчина в линялой штормовке, обещающе улыбнулся и громко объявил, что послезавтра мы выступаем в пятидневный поход, после которого всем участникам будет присвоено почётное звание "турист СССР", с выдачей специального значка.
   Он предупредил, что в походе будет трудно, поэтому "не уверенных в себе" заранее попросил отказаться и выйти из строя. Но никто не вышел.
   Неожиданно рядом со мной кто-то грубо вытолкнул из шеренги бледного черноволосого парня с длинным "висячим" носом. Парень споткнулся, нескладно взмахнул руками, и, обиженно скривив лицо, вернулся в строй. Стоящий в заднем ряду верзила громко сказал через общий смех:
   - Ну шо ты, Борька, лезешь в туристы? Ведь всё равно не дойдёшь!
   Отказавшихся, за исключением нескольких простудившихся девчонок, не оказалось.
   Было объявлено, что в поход разрешается брать фотоаппараты и гитары, а у кого их нет, но есть желание - можно взять напрокат в специальном пункте при турбазе. Услышав это, Хебель категорически заявил, что без гитары он в поход не пойдёт. Валера и Генерал его горячо поддержали, и мы все вместе отправились в пункт проката за этим романтическим инструментом.
   В пункте проката заросший седой щетиной старик недоверчиво посмотрел на нас мутно-серыми глазами и спросил:
   - Ну а играть-то вы умеете?
   Получив дружный утвердительный ответ, он с кряхтением выложил на прилавок несколько очень обшарпанных гитар, причём на каждой из них не хватало каких-либо струн.
   Первым крайнюю схватил Хебель, и несколько раз ударил растопыренной пятернёй по всем имевшимся в наличии четырём струнам - раздалось нестройное жалобное дребезжание. После чего он в некотором смущении передал инструмент Валерию, заявив, что он "не Паганини, чтобы играть на четырёх струнах", а когда тот, повертев гитару в руках, передал её мне, так как Генерал отказался даже брать инструмент в руки, я с удивлением и досадой понял, что теперь вся надежда только на меня.
   Поснимав струны со всех предложенных гитар, я кое-как укомплектовал одну из них, и настроил на слух. После чего исполнил некоторое подобие "Цыганочки". Мои товарищи заметно повеселели - назад в палатку мы возвращались с "музыкой". При этом Хебель даже пританцовывал, уверяя, что играть на гитаре он вообще-то умеет, но просто подзабыл кое-что.
   Ранним росистым утром, нагруженные увесистыми рюкзаками, мы двинулись в поход по лесной дороге. Шли отрядами человек по тридцать, выдерживая дистанцию. В каждом отряде был свой инструктор. Нашим отрядом руководил крепкий загорелый парень, который привычно нёс удивительно огромный рюкзак.
   Когда дорога из леса вышла в поле, и солнце стало заметно припекать, некоторые туристы поотстали.
   Хебель, который поначалу вызвался нести гитару, стащил её с плеча, и, невнятно пробурчав что-то в своё оправдание, передал инструмент мне.
   Рюкзак становился всё тяжелее, пот стал заливать глаза, чёртова гитара постоянно стучала грифом по ногам и сползала с плеча. Толстая Люда и вместе с ней Боря, несмотря на свои облегчённые рюкзаки, уже давно ныли, требуя привала. Миновав поле, инструктор согласился сделать привал на опушке леса, в тени высоких старых сосен.
   Я упал там, где стоял, даже не высвобождая рук из лямок рюкзака. Едва успел отдышаться, как последовала бодрая команда - снова трогаться в путь. К стенаниям Борьки с Людой стали добавляться и другие голоса, но основная часть отряда стойко переносила тяготы похода.
   Топали до самого вечера. Наконец остановились на берегу маленького лесного озера. Несмотря на усталость, нельзя было не залюбоваться открывающимся здесь видом: вечернее солнце чудесно озарило зелень развесистых ив, отражённых зеркалом воды.
   Посреди озера из воды косо торчала чёрная коряга, а на конце её лежала серо-зелёная небольшая черепаха. Это было невероятно - я был уверен, что черепахи водятся только где-то в тропиках, да ещё в сказке про Буратино.
   К сожалению, тут же нашёлся охотник поймать это существо для приготовления супа. Он быстро разделся и полез в воду, разводя широкие круги волн, от которых всколыхнулись водяные лилии, белевшие на чёрной воде. Озеро оказалось неглубоким, и "охотник", подходя к коряге, погрузился в воду едва по грудь. А черепаха всё так же неподвижно сидела на своём месте. Он уже протянул к ней руку, но запнулся за что-то на дне - в этот момент "добыча" неожиданно бултыхнулась в воду и камнем пошла на дно. Наш охотник остался ни с чем. На берегу весело засмеялись.
   Передохнув, стали разворачивать палатки, зажгли костёр. Инструктор прикладывал листья подорожника к натёртым с непривычки ногам стонущего Бори, и упрекал, что он не остался в лагере сразу.
   Тем временем в двух эмалированных вёдрах на костре готовился ужин. Я вдруг почувствовал такой сильный голод, какого не знал никогда. Уже совсем стемнело и звёзды густо высыпали на небе, когда наконец нам раздали по два кусочка хлеба, и в алюминиевые чашки налили чего-то горячего. Я, обжигаясь, с наслаждением ел это что-то, и оно казалось необыкновенно вкусным. Когда съел, выяснилось: это была лапша, слегка заправленная тушёнкой.
   Потом были разговоры у костра о разных случаях в походах, и попытка петь под гитару. Но, к сожалению, большинства популярных туристских песен я не знал, и пели в основном без аккомпанемента. Особенно понравилась всем задушевная песня "По пыльной дороге...", исполненная уже вполне взрослой, красивой девицей. Эта песня о несчастной любви лакея к своей красавице-хозяйке заканчивалась проникновенными словами: "Ведь чувство любви есть у каждых людей..."
   Засиделись за полночь. Костёр догорал, темнота подступала всё ближе, с неба то и дело срывались звёздочки.
   Девушки устроились спать в палатках, а парни легли прямо на траве, в спальных мешках.
   Утро было холодным и туманным, но вскоре солнечные лучи протянулись красивым веером сквозь тёмную молчаливую зелень леса, и тишина ожила радостным птичьим гомоном.
   Спину ломило от непривычки спать на твёрдом, свежий воздух пронимал ознобом; однако после короткой зарядки и горячего чая - прямо с костра, вновь пришла бодрость и желание идти дальше.
   Откуда-то появившийся на поляне мотоцикл с коляской увез Борю и Люду назад в лагерь, а мы, собравшись, двинулись дальше. Идти стало легче, некоторые ребята даже запели, переиначив на ходу слова вчерашней песни - теперь у них получилось, что "по пыльной дороге шагали туристы, таща рюкзаки...".
   Весь поход прошёл вполне благополучно, если не считать одной неприятности - на последней ночёвке у наших палаток появились местные подвыпившие парни, которые стали приставать к девчонкам. Произошла драка. В этой схватке наш инструктор показал себя отличным бойцом и при общей поддержке отряда обратил нападавших в бегство.
   После похода на торжественной линейке, как и было обещано, состоялось вручение значков "Турист СССР". В конце церемонии начальник лагеря с веселой улыбкой заявил, что те, кто были в походе, но не дошли до конца, тоже могут получить эти значки, если пройдут церемонию "посвящения в туристы". Люду-"корову" и Борю, близоруко щурившегося на яркое солнце, решительно вытолкали из шеренги. Посвящаемые робко подошли к администраторше Инне, которая что-то прятала за спиной. Она предложила им получше завязать шнурки кед, а когда они дружно нагнулись, то неожиданно шлёпнула Люду по толстому заду кухонным половником, который прятала за спиной. Раздался дружный смех, Боря, поняв в чём дело, увернулся от удара и быстро побежал в сторону своей палатки, сопровождаемый улюлюканьем и свистом. Это было и смешно и грустно...
   Похудевший и повзрослевший, вернулся я домой, где бабушка с причитаниями стала откармливать меня домашней, привычной едой. Она бесподобно готовила отбивные котлеты и пекла пироги с разными начинками, поэтому я быстро забыл столовские тефтели с перловкой, но горячая лапша с тушёнкой у костра - осталась в памяти навсегда.
   Оставшиеся последние летние дни были потрачены на проявку отснятой плёнки и печать цветных фотографий. Но прекрасные пейзажи с утренним туманом и сверкающими каплями росы на лесных цветах - всё это, к сожалению, снова выглядело плоско и невыразительно из-за тусклых искажённых цветов отечественной фотобумаги, и нарушений в процессе её обработки.
   Бегая между ванной и кухней с мокрыми фотоотпечатками, я краем уха слышал, как по телевизору передавали о введении наших войск в Чехословакию, потому что там кто-то выступал против социализма. Это было странно: как можно было сомневаются в его преимуществах, ведь борьба за мир, отсутствие безработицы, бесплатное образование, наконец прорыв в космос - всё это достижения социализма! О чём тут спорить? К тому же всем стало ясно, что американцы проигрывают войну во Вьетнаме - социализм побеждает во всём мире!
   Начался последний учебный год. Трудно было поверить, что позади долгие девять лет школы, а впереди оставался всего один - десятый класс!
   Оказалось, время идёт очень быстро. Захотелось как-то его удержать, поэтому в школу снова был принесен фотоаппарат.
   Узнав, что я снимаю на цветную плёнку, моим увлечением заинтересовался очень толковый парень - Володя Христенко. Он не был круглым отличником, но его успехи в точных науках были таковы, что физик сразу в начале года поставил ему в четверти пятёрку, и просил не ходить на его уроки, чтобы не отвлекать своими остротами прочих учеников. Это произошло после того, как учитель объяснял, что такое резонанс, и привёл пример с обрушением моста, по которому маршировали солдаты - идя в ногу, они ритмично раскачали его до разлома конструкции. Володя тут же предложил на перемене всем построиться и начать маршировать по школе, пока она не развалится - это вызвало бурный хохот, особенно у тех, кто не особенно блистал успехами в учёбе.
   Христенко увлекался химией, физикой, много знал о космосе, о передовых новостях науки и техники. Он жил вдвоём со своей матерью, неподалёку от нас, и мы стали часто видеться после уроков. Его мать работала кем-то в центральном кинотеатре, и иногда Володя доставал бесплатные билеты в кино. С интересом мы посмотрели увлекательный цветной фильм "Новые приключения неуловимых мстителей". Там были показаны героические комсомольцы времён гражданской войны, совершающие головоломные трюки, и недалёкие белогвардейцы, постоянно оказывающиеся в дураках. Несмотря на всю увлекательность фильма, было понимание, что всё это "не взаправду", и в жизни такого не бывает. Но если Павка Корчагин из книги Островского "Как закалялась сталь" заставлял "примерить" его опыт борьбы на себя, смущая тем, что я бы так не смог, то эти новые герои ни к чему не обязывали, как ловкие цирковые акробаты, развлекающие публику.
   В ноябре, к 50-летию комсомола, возле нового кинотеатра "Комсомолец" был торжественно открыт монумент с тремя бронзовыми фигурами: комсомольцем в шинели с винтовкой - на первой ступени, комсомольцем с отбойным молотком - на второй, и наконец комсомольцем в космическом скафандре с лицом Гагарина - на третьей, самой верхней ступеньке, рядом со знаменем.
   В присутствии комсомольцев со всех окрестных школ было зачитано и захоронено в специальной капсуле послание комсомольцам 2018 года, где выражалась уверенность, что им, живущим при коммунизме, откроются невиданные перспективы и возможности под руководством Коммунистической партии.
   Мы с Володей Христенко сошлись на том, что в этом монументе чего-то не хватает. Между парнем с отбойным молотком и космонавтом должен быть ещё кто-то, кто рассчитал и сконструировал ракету для полёта в космос, а одного молотка для этого явно маловато.
   Наши разговоры и планы были обращены в ближайшее будущее, которое ожидало нас после окончания школы. Володя твёрдо решил поступать в Ленинградский приборостроительный институт - это, по его убеждению, открывало возможность стать специалистом в области передовых технологий, связанных с космосом. А я по-прежнему надеялся поступить в Одесский институт инженеров морского флота.
   Саша стал ещё более замкнут, и делал вид, что совсем не замечает меня. С другими ребятами было не так интересно, поэтому когда Володя был занят, я иногда самостоятельно отправлялся в порт, где подолгу стоял у причалов, любуясь закатными красками неба и кораблями на рейде, зажигающими сигнальные огоньки.
   Татьяна, вероятно, узнала, что случилось с моим велосипедом, и больше не предлагала покататься, а может быть просто не хотела. Юрка Найман уже считался признанным женихом Ольги Артюшиной. Когда на уроке алгебры он начинал путаться с решением уравнения у доски, а Ольга пыталась ему подсказывать, Таисия Ивановна со вздохом спрашивала:
   - Оля, ну скажи пожалуйста: и за что только ты любишь Юрку? Ведь он не может решить простейшее уравнение!
   - За красивые глаза, - ехидно отвечал с задней парты Володя Христенко.
   На что Ольга молча краснела, а ребята добродушно посмеивались.
   И правда - глаза у Юрки были большие, голубые, с длинными загнутыми ресницами, и что самое главное: невероятно честные.
   Учёба шла как-то незаметно, без особых успехов и провалов.
   Когда на уроке физики говорилось, что тело массой 50 килограмм падает с высоты 1000 метров, мне сразу живо представлялось, как я с парашютом прыгаю с самолёта, и встречный поток воздуха резко бьёт мне в лицо. Когда же на алгебре сообщалось, что: А квадрат, плюс В квадрат, чему-то там равны - это казалось бессмысленной абракадаброй, которую необходимо механически зазубрить. Поэтому физика давалась мне гораздо легче.
   Домашняя жизнь тоже шла своим чередом: отец по вечерам писал диссертацию, мама воевала со взяточничеством в своём институте. Бабушка пыталась отговаривать её, просила не лезть "в это мутное дело", но мать стояла на своём: "Если мы не победим эту заразу, то и коммунизма никогда не построим!" Отец на шум выходил из родительской комнаты, и тоже возражал:
   - Какой там коммунизм? О чём ты говоришь!
   Это было, пожалуй, единственным разногласием между моими родителями.
   В последнее время о коммунизме по телевизору стали говорить гораздо реже, зато появилось выражение: "Социализм с человеческим лицом". Что это значило, было не очень понятно, но и не хотелось об этом особенно задумываться - ведь жизнь шла, как и раньше.
   Дедушка стал реже выходить куда-либо из квартиры; обычно он сидел в своей комнате, на старом кожаном диване, и читал газеты, иногда смотрел телевизор - особенно "Клуб кинопутешествий" и "большой футбол".
   Костя всецело захватил в свои руки походы в аптеку за лекарствами для деда, отчего у братишки стали появляться "серьёзные деньги" - нередко набиралось до нескольких рублей за месяц. Эти деньги он тратил на покупку марок, которыми его увлёк один из одноклассников. Викуся обычно тихо сидела за столом в большой комнате и прилежно готовила уроки.
   Иногда бабушка открывала свой, оббитый железом, деревянный сундук, и перебирала пахнувшие нафталином старые платья, с тем чтобы перешить одно из них для сестры. При этом нередко происходили жаркие споры из-за капризов моды: бабушке было непонятно, почему современные девочки не хотят носить юбки времён НЭПа - ведь эти фасоны так элегантны!
   Как-то под Новый год Володя Ткаченко - тихий, застенчивый и немного чудаковатый парень, принёс в класс шикарный фотоаппарат "Киев-10". Увидев, что я сразу проявил к нему особый интерес, попросил помочь разобраться в обращении с этой техникой, так как в инструкции ему было многое не понятно. Несмотря на то, что я сам впервые держал в руках такой аппарат, мне удалось в основном понять, как он действует. Поскольку показания встроенного экспонометра показались мне неправильными, после уроков мы отправились к Володе домой, чтобы я мог сам ознакомиться с инструкцией.
   Нас радушно встретила очень маленькая румяная улыбчивая старушка - Володина бабушка. Мы прошли в "детскую" комнату, где стояли три кровати и стол. Володя пояснил, что одна кровать принадлежит ему, другая младшему брату, а третья - их бабушке. Над бабушкиной кроватью я увидел бронзовую фигуру распятого Христа, примотанную проволокой к спинке.
   Мне не составило труда быстро разобраться в инструкции, и объяснить товарищу, как пользоваться этим прекрасным аппаратом. Когда я спросил, не мог ли бы он дать мне немного поснимать этим чудом техники, Володя в смущении замялся и пояснил, что аппарат принадлежит его отцу - начальнику отдела снабжения порта, и является подарком сотрудников к юбилею, поэтому без спроса он его дать мне не может. Поняв ситуацию, я сказал, что обойдусь и просить не надо.
   Выяснилось, что самому Володе недавно подарили новую гитару, но играть он не умеет, и я стал учить его некоторым азам, которые недавно освоил с помощью дедушки. В это время пришёл с прогулки Володин брат. Невысокий, румяный с мороза, круглолицый семиклассник, он весело уставился на нас озорными прищуренными зеленоватыми глазами.
   - А шо вы это тут делаете? - осведомился он.
   - Иди! Иди отсюда - китаец! - неприветливо ответил Володя.
   - А вы шо, умеете играть на гитаре? - обратился парень ко мне.
   - Немножко - для себя... - ответил я.
   - А можно я послушаю?
   И хотя старший брат был против, мне удалось настоять, чтобы и Саша (так звали младшего брата) тоже приобщился к этому скромному уроку.
   Незаметно мы с Володей увлеклись и почти забыли про брата, а он слушал молча, как зачарованный, лишь изредка вздыхая. А когда "урок" был закончен, Саша тихонько взял гитару и почти сразу всё верно повторил! Я очень удивился и спросил, не учился ли он уже где-то. Выяснилось, что окончил несколько классов в музыкалке на пианино. У него оказался поразительный слух и прекрасные способности, в отличие от его строгого старшего брата - через месяц он уже играл на гитаре лучше меня, а через год организовал молодёжный ансамбль при каком-то ДК.
   Я стал иногда бывать у Володи. Вероятно, в благодарность за "уроки музыки" он давал мне различные детали от разобранных морских оптических приборов: линзы, светофильтры, призмы и т. д. Из них мне удалось сделать подобие подзорной трубы, в которую мы пытались разглядеть звёзды на небе, но гораздо лучше всё-таки были видны светящиеся по вечерам окна соседей напротив. Правда, ничего интересного мы там не увидели, кроме того, что некоторые люди жили удивительно бедно - на окнах, вместо штор, у них были прикреплены пожелтевшие газеты, а из мебели - только кровати и тумбочки, да иногда линялый бархатный коврик с рогатым оленем на беленых стенах.
   Однажды, уходя домой, я спросил Володю:
   - Что это за распятие Христа, примотанное к спинке кровати вашей бабушки?
   Володя слегка смутился, и небрежно ответил:
   - Да это Сашка ей с кладбища приволок. Открутил где-то на могиле... А бабуля у нас верующая, вот и рада. Ну, конечно, мы не говорим, что с кладбища...
   Когда я выходил от них, то не мог смотреть в добрые глаза их румяной бабушки, которая так радушно приглашала меня заходить почаще, обращаясь на "малороссийской мове".
   Новый, 1969 год ознаменовался всеобщим увлечением фигурным катанием, которое всё чаще показывали по телевидению. Даже наша бабушка хорошо знала, кто такие Роднина и Уланов. Уже рассказывали, что по недавно появившемуся цветному телевидению исполнение знаменитой "Калинки" - выглядит "потрясающе". Мне даже как-то приснилось, что наш старый телевизор вдруг стал передавать цветное изображение - это был мой первый осознанный цветной сон. Но цветные телевизоры были страшно дорогими, и поначалу продавались только в Донецке и других областных центрах.
   На залитой под каток площадке во дворе, или на замёрзшем море пацаны часто играли в хоккей. Я тоже иногда подключался к общей игре, взяв у кого-нибудь самодельную клюшку, обмотанную синей изолентой - играть бывало весело и азартно. Но смотреть хоккей по телевизору мне было совсем неинтересно: ну выиграла какая-нибудь команда, ну молодцы они, а я-то тут причём? Почему-то болельщик из меня не получился.
   С началом занятий в школе, после новогодних каникул, неожиданно ударили сильные для здешних мест морозы - до -23R С. В один из таких дней отменили уроки, и часть нашего класса собралась на "свободной" квартире у Ольги Артюшиной - её родители в это время были на работе. Включили магнитофон, и солидно, как взрослые, танцевали под модный французский шлягер "Падает снег" в исполнении Сальваторе Адамо.
   Я, от волнения, кажется, наступил на ногу Татьяне, а она, недовольно хмурясь, пыталась научить меня премудростям хореографии. Но это плохо получалось, наверное ещё оттого, что в голову снова полезли непрошенные мысли о "большом личном счастье" - брала грустная зависть, что Юрка с Ольгой, наверное, скоро поженятся, и всё у них решится так просто и естественно...
   Наконец, желая привести свои мысли в порядок, я, ни с кем не прощаясь, оделся и вышел на улицу. В лицо резал обмораживающий ветер, неглубокий снег скрипел под ногами, почти как в Сибири. Наперекор погоде, решил пойти к морю.
   В прозрачно-синем, без единого облачка, небе ослепительной звездой сияло холодное солнце. Море замёрзло до самого горизонта, превратившись в искрящуюся ледяную пустыню. Корабли в порту неподвижно застыли у причалов. Поражало полное отсутствие людей - казалось, я остался совсем один в этом холодном мире.
   Как на чистом листе, стали появляться и расти простые ясные мысли: очень давно в безднах космоса зажглось Солнце, вокруг него образовались планеты, на одной из них, благодаря стечению счастливых обстоятельств, зародилась простейшая жизнь, которая бесконечно усложнялась и привела к появлению Человека. Люди заселили Землю - они прошли огромный путь развития, тяжкой ценой приобрели опыт и знания, создавшие современные достижения. И вот, теперь настаёт мой черёд пройти свой отрезок жизненного пути, чтобы внести вклад в общее дело. Каким он будет? Это во многом зависит от меня. Я, конечно, не гений - это уже ясно, но должен сделать всё, что в моих силах - по максимуму, а личная жизнь и всё остальное - приложится. На душе стало легко и просто.
   Домой я возвращался лёгкой походкой - будто сдал трудный экзамен.
   В конце зимы у меня с родителями состоялся ещё один "серьёзный разговор" - отец сообщил, что у них при институте начинают действовать подготовительные курсы для поступающих, и предложил мне посещать их. На мою попытку отказаться, мотивируя тем, что я собираюсь поступать совсем в другой институт, он спросил:
   - А ты уверен, что поступишь туда с твоими весьма скромными успехами в математике? Ведь там конкурс гораздо больше, чем в нашем институте!
   - Ну не поступлю - так пойду в армию... - угрюмо пробормотал я.
   - В армии ты загнёшься! Ведь там нет бабушкиных котлеток - там только щи да каша! А гоняют - будь здоров! С другой стороны, если закончишь механико-машиностроительный факультет, то при желании сможешь работать в любой отрасли машиностроения: хоть корабли проектировать, хоть швейные машинки...
   Доводы отца, как всегда, были убедительны; не хотелось "загибаться" в армии, о которой уже пришлось слышать много нелестного. Поэтому, когда в комнату порывисто вошла мама с требованием послушаться отца, я пообещал, что с началом весны пойду на подготовительные курсы в металлургический институт.
   На курсы поступили многие ребята из нашего класса, даже те, кто собирался ехать поступать в другие города. Занятия там заканчивались поздно, часов в восемь вечера, и мы, по нескольку человек, нередко шли гулять по вечерним улицам, сидели на скамейках в сквере, спорили о том, куда лучше поступать, или отправлялись в кино.
   На широких экранах блистала новая цветная кинокомедия Гайдая "Бриллиантовая рука", причудливо и смешно отражающая нашу повседневную жизнь. Но запомнился и другой, на первый взгляд не очень интересный чёрно-белый фильм: "Три тополя на Плющихе". Была в нём новая, красивая песня и какая-то грустная задушевная правда об ожидающей нас впереди "взрослой жизни".
   Про Сашу Брынзу уже стали забывать. Только один раз среди учебного года наша классная сказала как-то перед уроком, что вроде бы ему стало лучше. И вот, когда на носу уже были выпускные экзамены, вдруг пришла поразившая всех новость: Саша умер.
   Его хоронили всем классом. В голубом бархатном гробу, среди белых кружев и цветов лежал он; желтое, неузнаваемо исхудалое лицо с закрытыми навсегда глазами... Кто-то тихо всхлипывал, яркое солнце безжалостно резко освещало скорбные лица, ветер с моря неуместно приветливо шуршал искусственными цветами венков. Вспомнились те, первые похороны, виденные в далёком детстве, и чувство ненужного, нелепого обмана от всех этих бумажных цветов, кружев и венков - горькой досадой отдалось в душе...
   Но долго горевать было некогда - надвигались главные школьные экзамены, требовавшие усиленной подготовки.
   То ли подготовка была хорошей, то ли педагоги снисходительны в своих требованиях, но выпускные экзамены прошли на удивление гладко. Лишь классная немного "поковыряла" меня, и снизила на балл оценку по алгебре - "за неуверенность".
   На выпускной вечер решили сдавать по десять рублей с человека! Так много понадобилось, чтобы закупить шампанское и пригласить настоящих музыкантов.
   Стоял тихий летний вечер. Заходящее солнце щедро позолотило ступеньки низенького школьного крыльца. Ласточки стремительно проносились над крышами домов, отражаясь в сияющих закатным отблеском окнах.
   Надев новую белую рубашку и тщательно наглаженные чёрные брюки, последний раз шёл я к своей школе. Шёл в ожидании светлого и немного грустного праздника, где, как мне казалось, под звуки прекрасного вальса в прощальном танце закружатся пары вчерашних школьников.
   Но "праздник" сразу несколько разочаровал. После довольно продолжительной торжественной части, с напутственными речами и выдачей аттестатов, отправились в "банкетный зал", который организовали в коридоре, поставив вдоль стены сдвинутые столы и парты. Долго рассаживались, то и дело споря из-за места. Рядом со мной за столом оказался спокойный Володя Шахотько. Он предусмотрительно посоветовал заранее положить побольше оливье, "чтобы было чем закусывать спиртное".
   После короткого тоста директора дружно выпили тёплое, отдающее дрожжами шампанское, закусили колбасой, затем снова выпили и "навалились" на оливье, в котором было очень много зелёного горошка.
   В голове у меня будто что-то сдвинулось, захотелось куда-то идти, кого-то искать. Оставив оливье, я оглянулся по сторонам, и заметил сидящего неподалёку Капранова, который неприязненно косился в мою сторону. Он, в отличие от всех ребят, был не в галстуке, а в старомодной чёрной бабочке.
   "Наверное, тоже из бабушкиного сундука" - подумалось мне не без ехидства.
   Наконец появился оркестр: контрабас, саксофон, гитара и ударные. Все оркестранты были молодыми людьми чуть старше нас, все имели удлинённые волосы - под "битлуганов". Объявили танцы. Ударные резко звякнули, саксофон громко взвыл, и один из парней, гитарист, напористо запел в рипящий микрофон очередную модную песню:
   - А что случилось? Да ничего не случилось! Были мы влюблены, а любовь не получилась!
   На середину "зала" стали выходить пары. Первым подал пример директор - он пригласил нашу классную, за ними вышли Юрка с Ольгой, и потянулись прочие. Причём некоторые девочки танцевали друг с другом.
   Я с надеждой стал искать глазами Татьяну, но увидел, что она уже танцует с высоким и солидным, как президент Де Голль, Толей Жижкиным. Мне стало досадно и я решил ещё выпить вина, но бутылка оказалась пустой. Володя, который уже справился с оливье, предложил мне попробовать заливное, но я отказался и вышел в туалет, чтобы хоть недолго побыть одному и собраться с мыслями. Однако и там стоял "дым коромыслом" - человек пять курили и распивали бутылку водки из горлышка. Причём один из них, парень с параллельного класса, едва держался на ногах. Его стало тошнить - от этого сделалось совсем противно. Ничего не оставалось, как вернуться к столу и терпеливо дожидаться окончания "праздника".
   Вскоре к нам с Володей подошла классная и потребовала, чтобы мы пригласили танцевать девочек. Володя сразу наотрез отказался, сославшись, что он не умеет. А я, увидев, что Татьяна стоит недалеко - возле окна, поднялся из-за стола и пошёл к ней. Но почему-то, возможно с досады, что всё идёт не так, как мне представлялось, пригласил стоящую рядом с ней Жанну. От Жанны сильно пахло чем-то очень знакомым, позже я понял: то были духи "Красная Москва", такие же, как у моей мамы. Эта миловидная девочка была молчалива, и на всё смотрела большими круглыми глазами чайного цвета; иногда её лицо озарялось грустной улыбкой. Поскольку прощального вальса мы так и не дождались, пришлось "протоптаться" под ещё один модный шлягер: "Эти глаза напротив...".
   Время шло. Наконец чернота за окнами стала сереть, и постепенно приняла синеватый оттенок - забрезжило первое утро "новой жизни". Было с энтузиазмом решено: в соответствии с давней традицией, идти на море встречать рассвет. Но когда мы, теснясь в дверях, высыпали на школьное крыльцо, нас встретило беспросветно-пасмурное небо с низко ползущими лохматыми тучами. То и дело срывались крупные капли дождя, в лицо дунул сырой холодный ветер. Настроение испортилось, желание идти встречать рассвет у некоторых выпускников совсем пропало, они сочли за лучшее отправиться по домам.
   Но большинство, и я в том числе, решили не нарушать традицию. Наперекор погоде, дружной гурьбой отправились к морю.
   На полпути до моря начался сильный ливень. Пришлось срочно спрятаться в одну из беседок санаторного парка.
   Тесно уселись вокруг дощатого стола. Стало грустно и молчаливо. Упорный равномерный шум по крыше означал, что дождь зарядил надолго.
   После непродолжительного молчания Саша Капранов вдруг поднялся со скамейки и стал со всеми по очереди не спеша прощаться. Он, как генерал на параде, церемонно пожимал каждому руку и говорил несколько вежливых слов. Меня он проигнорировал, не удостоив даже взглядом. Было грустно, немного обидно и в то же время смешно...
   Вскоре дождь ненадолго ослаб, и все мы, пожелав друг другу успехов, разошлись по домам. Разошлись, так и не увидев золотых лучей солнца над рассветным морем. Будущее осталось скрытым за мерцающей пеленой дождя.
   Часть 3.
   Всё лето пришлось готовиться к поступлению в институт. На море я ходил мало и без былой охоты. Мысли о предстоящих экзаменах, об их возможном провале отравляли всю радость жизни. Ведь у меня, в отличие от одноклассников, не было дополнительного резерва времени из-за пропуска одного года в четвёртом классе. Так что всё решалось сразу: или пан, или пропал, армия, и жизнь пойдёт совсем по-другому.
   А тут ещё бабушка подливала масла в огонь, ворча:
   - Вот попадёшь в армию, вспомнишь тогда домашние пироги! Небось там одной перловкой кормят!
   Перловки я, надо признаться, побаивался.
   Несмотря на усиленную подготовку к поступлению в ВУЗ, одно событие заставило на время отвлечься от занятий. Огромное впечатление на всех произвела высадка на Луну американцев.
   Всей семьёй прилипнув к экрану старого телевизора, с недоверчивым удивлением мы обозревали размытые контуры маленькой фигурки человека в неуклюжем скафандре, на фоне белого пустынного пейзажа с чёрным небом. Астронавт, как называли его сами американцы, странно подпрыгивал возле небольшого, неподвижно торчащего флажка, а закадровый голос переводил слова: "Мы пришли с миром - от имени всего человечества!".
   Это было невероятно здорово: первый человек на Луне! Фантастика воплощалась в жизнь!
   Ещё недавно в журнале "Наука и жизнь" печатали научно-фантастический роман "Лунная пыль" - и вот выяснилось, что никакой пыли, в которой может утонуть космический корабль, не оказалось! Но, с другой стороны - почему американцы? А как же мы? Ведь дорогу в космос проложила именно наша страна! Неужели мы стали отставать?
   Позже стало известно, что главный конструктор Сергей Королёв недавно умер, и наша страна, не желая напрасно рисковать жизнями своих космонавтов, решила отправить на Луну автоматический аппарат, который выполнит все исследования не хуже американских астронавтов. Это несколько утешало, тем более что такая программа вскоре действительно была выполнена, но "осадок" остался - мы уже не лидеры в космосе. Правда, впереди ещё были Марс, Венера и другие планеты, ожидавшие своих первопроходцев.
   В начале августа по совету отца я подал документы для поступления на металлургический факультет института. Этот выбор был обусловлен наиболее низким проходным баллом отделения.
   Чем меньше времени оставалось до главных экзаменов, тем больше пробелов обнаруживалось в моих знаниях. За считанные дни пришлось срочно наверстывать упущенное в школе. Институтские экзаменаторы мне представлялись очень умными и холодно-безжалостными людьми, которых бесполезно просить о какой-либо пощаде.
   Первым Рубиконом была математика. Сдавали письменно, это помогло сосредоточиться и правильно решить несколько уравнений. Дальше пошло легче.
   Уже во время экзаменов моё внимание привлёк аккуратно-солидный темноволосый парень, который особенно уверенно отвечал на вопросы преподавателей. А когда наконец все испытания были пройдены, и я с облегчением обнаружил свою фамилию в списке поступивших, этот парень случайно оказался рядом со мной. Оказалось, что он сдал все экзамены на отлично, причём воспринял такой результат как должное - с полным спокойствием. Меня же бесконечно радовали свои скромные четвёрки, спасшие от солдатчины.
   Слово за слово, и я ближе познакомился с солидным парнем. Его звали Евгений Шаров, был он почти на голову выше меня, смотрел на всё серьёзными карими глазами, в которых порой загорался насмешливый огонёк. Широкоплечий и смугловатый, Женя чем-то напоминал кузнеца Вакулу из гоголевской "Ночи перед Рождеством".
   Мы вместе дошли до центра города, где в одном из фундаментальных сталинских домов жила их семья. На мой вопрос, почему он выбрал именно этот факультет, Женя ответил, что решил пойти по стопам своего отца, который работает начальником центральной заводской лаборатории завода "Азовсталь".
   Остаток лета пролетел, как один миг. Дедушка, узнав, что я поступил в институт, решил сделать мне роскошный подарок - дал целых семьдесят рублей на покупку кинокамеры.
   Едва пересчитав эту кучу денег, я с нетерпением помчался в центральный универмаг, где сгоряча сунул деньги усталой равнодушной продавщице, требуя немедленно выдать мне с витрины новенькую блестящую кинокамеру "Экран". Продавщица возмутилась и отправила меня в кассу. А потом началась долгая "пытка" оформления покупки: сначала принесли упакованный товар со склада, распаковывали, проверяли комплектность и исправность, затем долго выписывали гарантийный талон и т.д.
   Дома, раскрыв коробку, я сразу стал вертеть и крутить маленькую изящную вещицу, но отец посоветовал мне сначала внимательно прочесть инструкцию. Это была самая маленькая и дешёвая отечественная кинокамера. Но она обладала очень большим набором технических возможностей: позволяла снимать в замедленном и ускоренном темпе, копировать уже снятую плёнку, устанавливать турель с дополнительными объективами и т.д.
   Первым моим кинофильмом был "семейный". Для начала был запечатлён поход на пляж. Не пропуская ничего, я зафиксировал на киноплёнку, как шли к морю через посадку, где сестра собрала букет цветов, а брат нарвал зелёных груш. Груши оказались маленькими и кислыми, но Костя их мужественно ел перед объективом "для истории". День был солнечный, а море, на редкость спокойное, удивляло своей утренней прозрачностью. Когда не спеша стали заходить в воду и весело заулыбались, обрызгивая друг друга, я попытался снять "живой портрет" каждого. Правда отец, несмотря ни на что, оставался серьёзным, и мама обратилась к нему:
   - А ну, Харитоныч, сверкни своим золотым зубом для кинохроники!
   И отец неожиданно широко улыбнулся. У него были прекрасные белые зубы, но на одном из них блестела жёлтая коронка - последствие давней травмы.
   Потом было снято возвращение семьи с пляжа и домашний обед на кухне. Бабушку с дедушкой пришлось снимать "скрытой камерой" отдельно, так как позировать они решительно не хотели.
   Наконец, дождавшись вечера, я пришёл с камерой на обрыв у свалки, где раньше видел красивую звезду на закатном небе. На этот раз в пламенеющем пурпурном небе звезды не было, но огромный, слегка приплюснутый золотой шар солнца эффектно погружался в дальние сады частных домиков. Едва засняв это красочное зрелище несколько раз подряд - с разными диафрагмами, я обнаружил, что в кассете кончилась плёнка. Теперь нужно было срочно её проявить.
   У дедушки был вытребован ещё один червонец - на покупку специального проявочного бачка и набора химикатов. Предыдущий опыт работы с цветными фотоматериалами помог мне быстро и достаточно успешно проявить отснятую киноплёнку. Но тут выяснилось, что для показа её на экране необходим кинопроектор, и бедному дедушке пришлось выделить ещё 60 рублей на приобретение этого аппарата. Зато успех первого кинофильма, предварительно тщательно смонтированного и склеенного, превзошёл все ожидания - его смотрели несколько раз "на бис", со всевозможными комментариями. Особенно забавляло всех то, что бабушка снова не узнала себя, и спрашивала: что это за старуха там - страшная такая?
   Фильм начинался специально придуманной эмблемой и самодельными титрами с указанием авторства, а заканчивался словами: "День прошёл. Это был счастливый день!". Сам я полагал, что всё это только разминка перед по-настоящему интересными фильмами, которые будут сняты потом. Но через много лет, когда дорогими камерами будет снят целый калейдоскоп событий, стран, морей и гор, постаревший отец однажды скажет мне:
   - А всё-таки лучшее из всего, что ты снял, это твой первый семейный фильм - про один счастливый день.
   И он окажется прав.
   Тем временем наступило первое сентября, и я с интересом отправился в институт. Поплутав по длинным коридорам среди шумной молодёжи, и расспросив сведущих старшекурсников, нашёл наконец аудиторию, где собрались все вновь поступившие на металлургический факультет.
   Здесь стоял такой же галдёж, как и в школе на большой перемене. Неожиданно, громко дребезжа, прозвучал длинный звонок, и у широкой доски появились двое мужчин. Аудитория сразу выжидающе притихла. Один из вошедших, брюнет средних лет, смуглый, в сильных очках, с мелко вьющимися волосами - ничем особенным не выделялся, зато второй был самым настоящим профессором - будто "пан профессор" из телепередачи "Кабачок "13 стульев"".
   Маленький, старенький, седой, с бородкой клинышком, он заложил руки за спину, и, быстро вскинув голову, неожиданно громко заговорил резким голосом:
   - Я профессор Соколов! Заведующий кафедрой металловедения и термообработки. Позвольте мне от имени профессорско-преподавательского состава института поздравить всех вас с началом первого учебного года! Желаю вам успехов в приобретении новых знаний! Правда, учебный год начнётся с "трудового семестра"! Да... Но об этом вам подробнее расскажет мой коллега... - и он невнятной скороговоркой произнёс какое-то имя.
   Прибавив:
   - Прошу любить и жаловать!
   Когда профессор с достоинством покинул аудиторию, его помощник раскрыл журналы со списками новых студентов, и сделал перекличку. Я оказался в одной группе с Женей Шаровым. Она называлась МТ-69 (металловедение и термообработка). В этой группе были ещё четыре парня, и два десятка девушек.
   Было объявлено, что завтра, в 9 утра, все мы отправляемся на сельхозработы в дальний колхоз. На обратном пути мне встретилась нарядно одетая Татьяна. Она улыбнулась и спросила: куда я поступил? А когда я ответил, выразила разочарование. Сама она поступила на механико-машиностроительный факультет - туда, где больше всего было математики и черчения. Я хотел проводить её до дома, но она упорхнула с подошедшими подругами.
   Домой я возвращался один, со смутным предчувствием каких-то разочарований.
   В колхозе, куда нас привезли в кузове старого грузовика, было обеденное время. Старший - тот самый преподаватель, которого вчера представил профессор, на время ушёл куда-то, а потом, появившись в сопровождении толстой загорелой тётки, пригласил всех в местную столовую. В длинном сумрачном помещении, несмотря на многочисленные "липучки", лентами свисавшие с потолка, непрерывно гудя, летали жирные крупные мухи. Всё общество расселось по лавкам вдоль длинного стола с замызганной полиэтиленовой скатертью. На столе стояли большие тарелки с ярко-красным борщом и уже порезанные буханки чёрного хлеба. Проголодавшись за полдня, ребята дружно взялись за алюминиевые ложки. Поначалу борщ показался мне вкусным, но когда худой смешливый парень напротив вытащил из него дохлую муху, аппетит сразу пропал. И не у одного меня - Женя Шаров тоже скривился и положил ложку. А сам Саша (так звали худого парня), выкинув муху под стол, продолжал хлебать из своей тарелки, как ни в чём не бывало. После борща дали парное молоко в больших жестяных кружках. Все его очень хвалили, но мне оно не понравилось.
   После обеда старший развёл всех приехавших по хатам - на поселение. К нам с Женей присоединился и Саша. Хозяйка, суровая неразговорчивая женщина, отвела для постояльцев маленькую душную комнатку. Сквозь низкое окошко с вышитыми занавесочками скупо проникал дневной свет. В углу темнела настоящая икона, рядом на беленой стене тикали часы-ходики, посредине был небольшой круглый стол, накрытый льняной скатертью, а вокруг у стен стояли три старых панцирных кровати.
   Поскольку я почти ничего не ел в обед, сказал, что пойду в магазин за чем-нибудь съестным. Оба моих новых товарища тут же изъявили желание меня сопровождать.
   Село оказалось довольно большим. Вдоль широкой пыльной дороги по обе стороны выстроились самые разные дома и домишки. Большая часть пряталась за заборами, утопая во фруктовых садах, но некоторые, поменьше и победнее, печально таращились подслеповатыми окошками прямо на улицу. Кое-где, среди крапивы и лопухов, виднелись покривившиеся мазанки под камышовыми крышами. Это было удивительно: похоже, они сохранились со времён крепостного права, но в них до сих пор ещё жили!
   Напротив столовой, через широкую площадь, располагался единственный в селе маленький магазинчик. В нём тоже было душно, темно и тесно. Здесь продавалось всё вместе: хлеб, соль, крупа, сапоги, грабли, лопаты и т.д. На мой вопрос, есть ли колбаса, разбитная быстроглазая тётка пожала плечами, пояснив:
   - Хлопцы, откуда ж колбаса после обеду? Колбасу если подвозят, то з ранку!
   Пришлось взять запылённую банку килек, полбуханки чёрствого хлеба и немного конфет "Золотой ключик", так как других не было. Мои товарищи ограничились лишь тем, что ознакомились с ассортиментом имеющихся товаров. Покинув магазин, мы ещё погуляли по улицам села, разглядывая пасущихся у заборов кур, гусей и коз. Было необычно, что с нами здоровались все встречные, совсем незнакомые люди.
   Уже в сумерках, не без труда, мы нашли "свою" хату. При входе во двор нас звонко облаяла маленькая пегая собачонка. Женя неожиданно залаял ей в ответ, и она, озадаченная, спряталась в свою будку. Когда поужинали "чем Бог послал", я угостил ребят купленными конфетами, и убедился, что не зря они назывались "Золотым ключиком" - приключения начались сразу же. Отправив конфету в рот, Женя вдруг сильно скривился и выплюнул её на стол.
   - Ешь сам свои конфеты! Я чуть зуб не сломал! - взвыл он.
   Я тоже развернул и осторожно попробовал на зуб "Золотой ключик" из сельпо - он был твёрдый, как камень! Видимо, эти конфетки залежались здесь с прошлого года. Однако всё это не смутило Сашу Горошанского, которого уже успели прозвать Кошей за чрезмерную худобу и отличный аппетит. Он взял сразу несколько конфет, и, набив ими рот, стал пояснять, что ириски надо не грызть, а сосать - тогда они постепенно размягчатся. Некоторое время мы с интересом наблюдали за ним. Вскоре наш товарищ застыл с выпученными глазами, явно пытаясь что-то сказать, но из закрытого рта слышалось только отчаянное мычание. Наконец ему удалось разомкнуть челюсти и вымолвить, что проклятые конфеты склеились в ком и прилипли к зубам. При помощи чайной ложки и наших советов Коша кое-как освободился от остатков "Золотого ключика". Посмеявшись, мы стали думать, что делать с оставшимися конфетами. Я предложил просто выбросить в мусорное ведро, но хозяйственный Коша воспротивился, и тогда Женя предложил скормить их хозяйской собаке. Сказано - сделано! Быстро освободив конфеты от обёрток, вынесли их во двор, и бросили возле собачьей будки. Пёсик осторожно тявкнул, принюхался, завилял хвостом и стал слизывать одну конфетку за другой.
   - Вот видите - собака всё съест! - удовлетворённо сказал Женя.
   - Ребята, пошли уже спать! А то завтра к восьми надо явиться до столовой, - предложил Коша.
   Не успели мы настроиться на сон, как со двора донёсся протяжный вой, переходящий в дикий визг.
   - Волки тут, что ли? - пробурчал Женя.
   В дверь тревожно постучали, и вошедшая хозяйка с досадой спросила:
   - Хлопцы! Шо вы из Жучкой зробылы! Собако зувсим спортился - ни гавкае, а тики вые, як на покойника!
   Мы, в чём были, выскочили за ней на улицу. Несчастный пёсик, звеня цепью, метался возле будки и отчаянно завывал.
   - Это конфеты! Смотрите - у неё пасть склеилась, как недавно у Коши! - догадался Женя.
   - Что же теперь будет? - забеспокоился я, чувствуя свою вину.
   - Я буду жаловаться! Студенты называется... Хай вас к чёрту забирають вид мене! - ругалась хозяйка.
   - Да мы ведь хотели как лучше... - попытался объяснить Коша.
   Тем временем Жучке на миг удалось разлепить пасть, и один раз гавкнуть. Потом ещё, и ещё - наконец, видимо, "Золотой ключик" полностью растворился, и собака залилась радостным, но осипшим лаем.
   - Ладно вже! идить спать, пока... - угрюмо сказала хозяйка.
   Было совсем темно, когда нас разбудили горластые петухи. Голос хозяйки сказал кому-то за дверью:
   - Пойди, дай корове.
   Коша заскрипел кроватью, зажёг фонарик и осветил циферблат ходиков - стрелки показывали четыре часа утра. Женя приподнялся на локте, чертыхнулся и снова заснул, а я проворочался до самого рассвета, вспоминая, как мы ездили на Байкал, где нас тоже будили петухи, только там мне всё это нравилось, а здесь не очень.
   После завтрака с молоком и хлебом нас вывели на бескрайнее поле. Я впервые увидел, как растут помидоры - красные и бело-зелёные, они выглядывали среди стеблей невысоких кустиков. Щуплая морщинистая тётка с железными зубами раздала всем вёдра, и пояснила, что красные нужно собирать отдельно от зелёных. А норма на человека - 40 вёдер в день.
   Для начала я выбрал самый большой красный помидор, и с удовольствием съел его - вкус был необычайно приятный, проникнутый первозданной свежестью. С шутками и смехом приступили к работе. Не успел я собрать и полведра, как какая-то толстая девчонка пронзительно закричала старшему с тетрадкой:
   - Запишите Ракову! - и высыпала ему под ноги первое ведро красных помидоров.
   Сначала собирать было не тяжело, но быстро надоело, и я стал украдкой разглядывать девушек, с которыми предстояло учиться. Почти все они были в одинаковых трикотажных спортивных костюмах и белых косынках, молоденькие и весёлые. Но никто мне особенно не приглянулся. Подумалось: как жаль, что мы с Таней не попали в один колхоз.
   Вскоре стало печь солнце, заныла спина, задубели пальцы рук, а норма была выполнена лишь на четверть. Подставив лицо горячему ветру, глядя на дрожащую в дальнем мареве чахлую лесопосадку, я невольно задался вопросом: а где, собственно, сами колхозники? Кроме двух-трёх тёток, мы никого из них не видели. Несколько десятков парней и девчат, затерявшихся в поле, вовсе не похожи "героев-передовиков" в "битве за урожай", о которой так много писали газеты.
   Постепенно мы втянулись в сельский уклад жизни и ближе познакомились между собой. Двое парней - весёлый разбитной Коля Ярош и флегматичный белорус Володя, уже отслужили армию, и выглядели совсем по-взрослому. Ещё двое: интеллигентный ироничный Зиновий Кац и нервно-заносчивый Валёк из Закарпатья - были нашими сверстниками.
   После того, как нас с помидоров перевели на уборку лука, хозяйственный Коля предложил запастись им для пополнения домашних запасов. Но в конце рабочего дня бригадир - строгий заскорузлый мужик, запретил нам что-либо брать с поля в свои авоськи. Тогда Николай подбил ребят вечером, после ужина, сходить на поле и набрать лука из большой кучи, оставленной для просушки.
   Мне никогда раньше не приходила в голову мысль об "особой важности" лука в домашнем хозяйстве, но, поддавшись общему настроению, я пошёл вместе со всеми.
   Угрызения совести не мучили нас - ведь мы шли не обворовывать какого-либо человека, а брать у государства то, что нам и так "было положено", да вредный мужик не дал. А Володя пророчески угрюмо добавил, что при окончательном расчёте в конторе колхоза нас всё равно обсчитают.
   В чистом небе сияла полная луна, от неё на дороге отчётливо тянулись наши тени. По спине часто пробегал озноб - не то от холода, не то от волнения. Шли бодрясь, подшучивая друг над другом.
   Подойдя к темнеющей у дороги куче лука, достали заранее припасённые авоськи, но едва нагнулись за луком, как напротив вырос чёрный силуэт коренастого мужика в кепке.
   - Вы хто такие? - прохрипел он.
   - Та мы, это... Студенты... - неуверенно ответил за всех Николай.
   - Студенты? За луком пришли? А с какого курса?
   - С первого... Да мы ещё даже и не учились!
   - Не учились, говоришь? Ну и не начнёте! - "обнадёжил" незнакомец.
   С этими словами мужик зажёг спичку и по очереди осветил наши лица.
   Вдруг нервный Валёк истошно крикнул:
   - Атас! Хлопцы, на ходы! - и, не оборачиваясь, кинулся наутёк по дороге к селу.
   Мы все, не сговариваясь, рванули за ним. Отмахав примерно с километр и запыхавшись, остановились. Убедившись, что погони нет, стали ругать друг друга за "провал операции".
   Особенно переживал рассудительный Женя - он был уверен, что сторож запомнил всех нас в лицо, и теперь не миновать нам серьёзных неприятностей. Но Николай заверил, что всё это ерунда, до которой никому нет дела, так как мы ничего там не взяли. Он оказался прав - на следующий день мы снова собирали лук, как ни в чём не бывало.
   Обратив внимание, что высушенная ботва после выдёргивания отрезается от головки лука и выкидывается, я решил посоветовать ребятам отрезать ботву, оставляя головку в земле, через одну. Предложение понравилось и тут же было принято.
   Через пару дней, когда всё поле было убрано и высушенный лук вывезен, а охрана снята, мы беспрепятственно снова пришли вечером на свои отмеченные рядки, и собрали оставленные головки лука. Я тоже набрал полную авоську, чтобы не отставать от других.
   Несколько дней мы работали во фруктовом саду, на сборе яблок и слив. Сливы были необыкновенными: величиной с яблоко, налитые сладким прозрачным нектаром. Это были лучшие дни "трудового семестра". Стояла ранняя погожая осень, на лёгком ветерке трепетали серебряные паутинки, девушки, работая, пели песни, ароматные краснобокие яблоки напоминали вечную историю об Адаме и Еве.
   В начале хмурого дождливого октября нас рассчитали в колхозе и отправили по домам. Приехал я не с пустыми руками - моя авоська лука была встречена радостным удивлением, особенно бабушкой. Правда, я воздержался от рассказа, каким образом всё это мне досталось. Зато с гордостью выложил честно заработанные 39 рублей. На них были куплены конфеты для всех, и новая киноплёнка. Но в моём распоряжении оставалось ещё целых тридцать рублей, и на них хотелось купить что-нибудь особенное, памятное.
   Сначала захотелось купить хороший фотоаппарат, но выяснилось, что хороший стоит по крайней мере рублей сорок пять и больше. Тогда я стал обходить разные отделы центрального универмага. Одежда и обувь не привлекала моего внимания, а вот мраморная сова со светящимися лампочками вместо глаз заставила задуматься. Но, не найдя ей практического применения, я решил отправиться в ювелирный отдел. Здесь меня поразило огромное количество золотых изделий: серёжек, колец и цепочек - вещей, в общем-то, совсем ненужных, но невероятно дорогих. Обнаружив рядом отдел с изделиями из серебра, уже вполне доступными для меня, остановил своё внимание на перстне с большим фиолетовым камнем. Представил, как приду с ним в институт, и при встрече с Татьяной небрежно блесну "загадочным талисманом" на пальце. Да, но на каком пальце их носят? И что я ей отвечу, если она меня спросит о нём? Сказать, что в колхозе заработал? Так она может засмеяться... Нет! Ну его! Походив и посомневавшись ещё некоторое время возле ярко освещённых витрин, наконец решился купить сувенирную ручку из уральской яшмы. Привлекла её необычная расцветка и умеренная цена - всего 15 рублей. К тому же вещь эта полезная - можно писать конспекты в институте.
   Первую, вводную лекцию по металловедению нам читал сам академик Зубарев, гордость и слава института. Это был высокий сутулый старик с измождённым лицом. Говорил он тихим, но внятным голосом, с длинными паузами. Из его лекции запомнился только исторический анекдот про Екатерину II, которая, по словам академика, хоть и была распутной бабой, но толковых мужиков выбирать умела, да ещё категорическое требование выучить диаграмму "железо - углерод", как "Отче наш".
   Учиться в институте показалось гораздо легче, чем в школе - ни тебе домашних заданий, ни контрольных работ, знай себе записывай в тетрадь то, что говорит преподаватель, или рисуй чёртиков на полях.
   Однажды, хмурым октябрьским днём, когда сырой порывистый ветер срывал и кружил багряно-жёлтые листья, возле выхода из института мне повстречалась Татьяна. Она приветливо поздоровалась и с улыбкой спросила:
   - Как дела?
   - Всё ничего, но...
   - Что но?
   - Знаешь, что... А давай встретимся сегодня вечером, в семь часов, как тогда - у магазина...
   Девушка, кажется, немного растерялась, но, подумав, всё-таки согласилась.
   Это уже должно было быть настоящим свиданием, и я тщательно готовился к нему весь остаток дня. Но каково же было моё разочарование, когда, прождав полчаса на ветру у магазина, я вдруг увидел Татьяну в сопровождении какого-то долговязого парня в импортном плаще "болонья" и лихо надвинутой на глаза фетровой шляпе. Они не спеша шли под ручку, о чём-то оживлённо беседуя. Провожая их взглядом, я подумал: если у неё есть парень, зачем тогда она обещала мне сегодня прийти в назначенное время? Может быть, тут какое-то недоразумение?
   Однако на другой день мне пришлось убедиться, что это не было случайным эпизодом - после занятий Таню снова провожал этот щеголеватый парень.
   Всё стало ясно: разве могу я соперничать с таким пижоном? Сколько ни наглаживай свои короткие, ещё школьные брюки, сколько ни начищай стоптанные ботинки, толку не будет. И вообще - пора повзрослеть!
   До самой зимней сессии меня одолевало беспросветное уныние, вместо лекций и семинаров тянуло бесцельно бродить по опустевшему пляжу вдоль моря. Шум прибоя успокаивал и отвлекал от грустных мыслей. Постепенно пришло осознание того, что мы с Таней, видимо, просто "не пара".
   Сессию пришлось сдавать наспех, по чужим конспектам и шпаргалкам. Результатом были почти сплошные тройки, или, как их называли студенты, "удавы" - от слова "удовлетворительно".
   После последнего экзамена рыжий и нахальный детина с параллельной группы, по кличке Лондон, предложил идти "обмывать" сдачу сессии в приморский ресторан "Волна". Его предложение было с энтузиазмом принято всеми ребятами, кроме Жени Шарова, который, хотя и сдал сессию лучше всех - на круглые пятёрки, категорически отказался поддержать компанию.
   В ресторане заняли два соседних столика. Скинулись по пять рублей, Лондон небрежно заказал ярко накрашенной официантке бутылку "Ямайского рома" и семь "Столичных" салатов. Ром оказался таким противным, что невольно захотелось пожалеть пиратов, но за компанию пришлось храбро проглотить рюмку этой "огненной" жидкости. Салат я есть уже не мог, так как на меня напала сильная икота. Зато Лондон, выпив несколько рюмок подряд, чувствовал себя, как рыба в воде. Красиво закурив, он развалился в кресле и громко потребовал официантку. Когда та явилась, он обнял её за талию, потянул к себе и предложил выпить вместе с нами "на брудершафт". Девица залепила ему звонкую оплеуху, он толкнул её, и разбил рюмку. Тогда кто-то вызвал милицию. Всех нас без разбора препроводили в ближайшее отделение.
   Там за столом сидел усталый дежурный сержант. Он отложил недоеденный бутерброд с колбасой и потребовал у нас "документики". Я предъявил ему свой новенький студенческий билет. Он переписал мои данные в свой журнал, и сказал, что я могу идти, предупредив: если надо будет, меня вызовут. Но оставлять товарищей в "беде" не хотелось, и я остался, заверив дежурного, что все мы учимся вместе.
   Поскольку ни у кого больше не оказалось при себе никаких документов, нас продержали ещё часа два - до прихода начальника отделения. Он быстро во всём разобрался, и, задержав одного Лондона, отпустил остальных восвояси.
   Когда мы вышли на улицу, Зиновий сказал мне:
   - Дурак, зачем ты показал ему свой студенческий? Теперь тебя затаскают свидетелем!
   Всё снова повторялось: праздник опять обернулся неприятностями. Но должны же когда-то быть и другие - настоящие праздники?
   На зимних каникулах я ещё ближе сошёлся с Женей Шаровым. Мы долго гуляли вместе по городу, у нас оказалось много общих интересов: фотография, книги, рисование и музыка. Выяснилось, что мой новый товарищ посещает секцию вольной борьбы, неплохо рисует и закончил музыкальную школу по классу фортепиано. Кроме того, обо всём он судил взвешенно и спокойно, хотя и любил пошутить. При всех этих достоинствах Женя практически не проявлял интереса к девушкам, хотя на него многие однокурсницы посматривали с нескрываемым интересом. Одевался он аккуратно, но скромно - модных вещей у него не было. Всё это импонировало мне.
   В один из дождливых дней зимних каникул, когда гулять было не с руки, Женя пригласил меня к себе в гости. В просторной прихожей, где вкусно пахло пирогами, нас радушно встретила высокая представительная женщина.
   - Ирина Дмитриевна. Женина мама, - степенно представилась она.
   Рядом с ней появился невысокий коренастый темноволосый мужчина с веселыми карими глазами. Он крепко пожал мне руку, сказав:
   - Шаров! Борис Алексеевич. Прошу, проходите, садитесь.
   Я был удивлён и тронут таким почти официальным приёмом.
   Отец Жени почти сразу вышел из комнаты, а мать принялась довольно подробно расспрашивать меня о родителях, семье, о том, почему мы переехали из Сибири и как там оказались. Ей очень понравилось, что моя бабушка жила в Петербурге. Оказалось, у неё там живёт двоюродная сестра, а сама она из Ярославля. Сейчас не работает - занимается домашним хозяйством. Потом она предложила чаю с домашним печеньем, и наконец оставила нас вдвоём с Женей.
   Как оказалось, у Жени была своя отдельная комната, но поскольку там было не прибрано, мы общались в столовой. Обстановка здесь была довольно сдержанной: чёрное пианино, большой белый холодильник, и скромный телевизор под вышитой занавеской. В углу старый громоздкий буфет с рюмочками за стеклянными дверцами. Сидели мы на скрипучем дерматиновом диване, напротив белой беленой стены, украшенной небольшим бархатным ковриком с изображением рогатого оленя на лесной поляне.
   Женя, не торопясь, с подробными объяснениями, показал мне много семейных фотографий в большом толстом альбоме. Они напомнили аккуратные фотографии Володи Шахотько, но отличались большей географией: тут были Женины родители на фоне Кавказских гор в Кисловодске, и на берегу Чёрного моря - в Сочи, был и сам Женя - ещё дошкольник, где-то у новогодней ёлки в Москве. Потом мы осмотрели фотоаппарат его отца - легендарный "ФЭД-2", и обсудили все его достоинства.
   Незаметно промелькнули зимние каникулы. В первый день нового семестра обильно, крупными хлопьями повалил запоздалый снег. Звуки улицы утонули в "ватной" тишине. Идти на лекции страшно не хотелось. Я свернул от института к центру города, без всякой цели сел в новенький чешский трамвай, заплатил кондуктору три копейки и поехал в неизвестном направлении. Ехал долго и дремал. Наконец вышел где-то на заводской окраине. Здесь, среди серых пятиэтажек, увидел новый кинотеатр. Его афиша обещала новый цветной испанский фильм: "Пусть говорят". Купив билет за 25 копеек, оказался в почти пустом зале. На широком экране замелькали открыточной красоты виды, где под красивые песни молодой человек разыскивал любимую девушку. Всё это, особенно музыка, несколько освежило меня.
   Однако, вернувшись домой, я снова впал в хандру. Не находя себе места, раньше обычного лёг в постель, чем встревожил родителей. К ночи у меня поднялась температура, стало тошнить. Вызвали скорую. Приехавший врач заподозрил аппендицит. Этой же машиной я был доставлен в дежурную больницу. Смутно помню, как меня переодели в долгополый халат неопределённого цвета, и босиком отвели в большую палату, где уложили на прогнувшуюся панцирную кровать, приложив к животу холодную грелку. Промаявшись некоторое время, я забылся сном.
   Когда проснулся, в высокие окна светило яркое солнце. Самочувствие стало лучше, и я с интересом огляделся вокруг. В большой квадратной комнате с белеными стенами плотно стояли полтора десятка кроватей. На них лежали и сидели больные самых разных возрастов. Некоторые тихо стонали, другие что-то ели и пили. Из их разговоров стало ясно, что сейчас будет утренний обход. И в самом деле, вскоре появилась целая группа мужчин и женщин в белых халатах. Впереди всех выступал высоченный рыжий мужчина с уверенным громким голосом. Когда дошла очередь до меня, он пощупал мой живот холодными жёсткими пальцами, и решительно сказал медсестре с журналом:
   - Резать!
   Мне стало страшновато. Когда обход закончился, больные разъяснили, что рыжий мужчина - это сам Уколов, главный хирург больницы, и попасть к нему на операцию считается большой удачей. На мой вопрос: "А это сильно больно?", почти единодушно ответили, что под местным наркозом "почти ничего не чувствуется".
   Это несколько успокоило меня. К тому же выяснилось, что в одну ночь со мной поступил ещё студент нашего института. Это был первокурсник мехмаша Сергей Писаренко - весёлый, отзывчивый, слегка полноватый брюнет. Он тоже побаивался операции по поводу аппендикса.
   Когда, после неприятных подготовительных процедур, меня почти голого уложили на холодный операционный стол и пристегнули к нему руки - стало снова не по себе.
   То ли те, что уверяли меня, будто бы будет совсем не больно, обладали другой чувствительностью, то ли просто не хотели заранее пугать, но больно стало сразу, когда сделали первый укол. И чем дальше, тем больше. Вскоре боль сделалась нестерпимой, я стал терять сознание, но меня каким-то образом привели в чувство, и стали задавать разные вопросы: о семье, учёбе, друзьях и т.д. Наконец, после "целой вечности" терзаний, чей-то голос сказал:
   - Шей!
   Меня перестали мучать. Какое же это было наслаждение! Я почти сразу провалился в глубокую тьму изнеможения.
   Очнулся в палате, от сильной, но всё-таки терпимой боли в правой части живота, где была наложена толстая повязка из бинтов и ваты. Сосед справа, лысоватый мужчина средних лет, сообщил, что вслед за мной забрали на операцию второго студента.
   Через некоторое время стонущего Сергея привезли два санитара на носилках с колёсиками, и осторожно перегрузили на кровать. Вслед за ними в палату вошёл хирург Уколов, и стал ругать парня за то, что он сильно орал во время операции:
   - Если все будут так орать, то как мы сможем нормально работать?!
   Потом он подошёл ко мне, и я приготовился тоже получить выговор. Но Уколов только спросил:
   - Как самочувствие?
   Я осмелился сказать, что очень болит живот под повязкой.
   - Сделайте обоим обезболивающий, - обратился он к подошедшей толстой медсестре.
   Когда запахло спиртом, и маленьким шприцом укололи в руку, мне не поверилось, что это как-то может облегчить моё положение. Но минут через двадцать я с удивлением обнаружил, что боль незаметно исчезла, а кровать вдруг сделалась удивительно мягкой и удобной. По телу разлилось приятное расслабление, и я стал возноситься куда-то в безмятежно голубое небо.
   Ночное пробуждение было ужасно: затёкшую спину ломило и корёжило, живот казался набитым какими-то комьями, а голова болела до тошноты. Я позвал дежурную медсестру и попросил сделать мне ещё один обезболивающий укол. Но она отказала, пояснив, что морфий даётся только по назначению врача.
   Наверное, вот так и становятся наркоманами, подумалось мне.
   Вскоре мы с Сергеем уже ходили по больничному коридору, правда тихо, осторожно согнувшись, чтобы не повредить заживающие швы.
   Одни пациенты выписывались, другие поступали на их место.
   Рядом с Сергеем положили крепкого жилистого старика - ветерана войны. Он приехал в гости к знакомым из белорусского села, и тут его прихватил приступ аппендицита. Как сам он сообщил:
   - Ещё ни разу за семьдесят лет ничем не болел, в больницах не лежал, а тут под старость - и такая гадость!
   Его тоже стали готовить к операции. Добрая жалостливая старуха, которую все звали просто нянечкой, пригласила старика в процедурную - на клизму. Но дед неожиданно упёрся:
   - Не пойду - и всё! Я в эти "армянские шутки" не играю...
   Нянечка всплеснула руками:
   - Что за чепуху ты несёшь! Без клизмы тебя никто оперировать не будет!
   Старик, услышав, что больные единодушно её поддерживают, нехотя согласился, но поставил условие: ни в какую "процедурную" он не пойдёт, пусть клизму ставят прямо здесь - в палате, на его койке. Нянька пожала плечами, но возражать не стала
   Вскоре была принесена клизма, представлявшая собой трёхлитровый эмалированный бачок с длинной резиновой трубкой и пластмассовым наконечником. С некоторыми неудобствами и перебранками, в старика были влиты почти все три литра воды, содержащиеся в бачке. Потом ему было предложено подкладное судно, от которого он гордо отказался, заявив, что когда надо будет, до туалета он как-нибудь и сам дойдёт. Нянечка пробурчала, махнув на него рукой:
   - Ну, как знаешь... лишь бы успел добежать-то! - после чего ушла, забрав опустевший бачок с кишкой.
   Вначале старик лежал тихо, а потом удивлённо произнёс, глядя в потолок:
   - Знаете, а мне сразу как-то легче стало!
   - Ну вот! А вы боялись, - приободрил его Серега.
   - Да, в общем ничего такого...
   Успокоившийся ветеран закрыл глаза и стал слегка похрапывать.
   В палате установилась тишина, нарушаемая негромкими разговорами, и стонами недавно прооперированных.
   Вдруг дремлющий старик громко крикнул, и, резко выгнувшись под своим одеялом, "встал на задний мостик", что для его возраста было удивительно. Послышалось характерное бульканье - три литра клизмы неожиданно с шумом выперли назад. Несчастный страшно покраснел, и, выпучив глаза, хрипло заорал:
   - Нянька! Нянька! Няньку мне!!!
   Вся палата стала дружно скандировать:
   - Нянь-ку! Нянь-ку!
   В дверях появилась молодая дежурная медсестра, и строго спросила:
   - Больные, в чём дело?!
   В палате повисла неловкая тишина, прерываемая кряхтением старика, всё ещё с трудом сохранявшего первоначальную позу.
   - Что с вами? - с возрастающим недоумением обратилась она к нему.
   - Та шо - обосрался-таки дед! - пояснил кто-то из больных.
   Руки старика окончательно ослабли, и он с кряхтением плюхнулся на спину. Из-под одеяла потекло во все стороны...
   Медсестра густо покраснела и выбежала из палаты.
   Почти сразу в палату вошла нянька с ведром.
   - Ну, шо - готов?!
   Привычно орудуя тряпкой возле старика, нянька продолжала добродушно ворчать:
   - А ведь я говорила тебе... А ты: "армянские шутки" - вот тебе и шутки, старый чёрт!
   - Да замолчи ты - овчарка фашистская! - неожиданно вызверился на неё дед. - Всё это было специально подстроено! - заключил он.
   Больные, даже лежачие, стонали и корчились от смеха...
   Мой шов почему-то долго не заживал. Постоянно держалась невысокая температура.
   Уже давно выписали Сергея, и положили на его место гладкого розовощёкого мужчину, а меня всё не выписывали. Этот вновь поступивший на второй день после операции стал ожесточённо спорить со стариком о пагубности женского влияния. Он утверждал, что женщины являются помехой в любом хорошем деле. Единственное, для чего они нужны - это половое удовлетворение, да и без этого "при известном навыке" можно вполне обойтись. Старик же обозвал его дураком, который ничего в жизни не понял, и привёл в доказательство пример, как в 1945 году его обобрала одна польская проститутка, пока он отсыпался после целой ночи бурной любви, и которую он до сих пор с удовольствием вспоминает, совсем не жалея о немецких золотых часах и прочем трофейном барахле.
   Ночью я долго не мог заснуть. Сквозь окно назойливо светила полная луна, отбрасывая резкие косые тени на смятые простыни и подушки. В голове крутились разные беспокойные мысли, и обрывки фраз, услышанных днём. Незаметно они превратились в длинный путаный сон: будто для того, чтобы жениться, я должен сдать какой-то очень трудный экзамен, и приёмная комиссия, состоящая из прооперированных больных, под председательством старика, отправляет меня в процедурную, а там молодая медсестра, протягивая ко мне руки, вдруг на глазах превращается в старую няньку, и говорит:
   - И ты обосрёшься!
   Её голос прозвучал так отчётливо, что я сразу совсем проснулся. В залитой нестерпимо-ярким утренним светом палате происходила какая-то возня возле ещё одного, вновь поступившего ночью, больного. Нянька и дежурный врач уговаривали его идти в процедурную, а он, маленький худой человечек, затравленно скалясь желтыми зубами, твердил одно и то же:
   - Оставьте меня в покое! Оставьте меня в покое! Никуда я не пойду, и вообще - жить я больше не хочу...
   После этого он накрылся с головой одеялом и замолчал. Так он пролежал до самого обеда.
   Потом пришёл главврач с санитарами, и несчастного отправили в психиатрическое отделение.
   Ещё немало томительных дней и ночей прошло, прежде чем наконец выяснилось, что в конце операции мне зашили внутренний шов не рассасывающейся, а обычной ниткой, и от этого образовалось нагноение, грозящее перитонитом. Пришлось срочно ложиться в другую - центральную больницу на повторную операцию, к лучшему в городе хирургу Роберту Плескову, который в своё время оперировал и Сашу Капранова.
   Он оперировал меня под общим наркозом, и я уже не мучился. Помню только, что проснуться после операции было очень трудно. Кто-то бил меня по щекам, что-то кричал, и голос этот еле доносился из невероятного далека. Хотелось сказать: оставьте меня в покое, я больше ничего не хочу! Но губы даже не шевелились.
   Прошла долгая больничная неделя. На одном из утренних обходов маленький лысоватый человек, с острыми внимательными глазами в больших роговых очках, присел возле моей кровати, уверенно ощупал мой зашитый живот, и быстро сказал, не оборачиваясь к людям в белых халатах, почтительно стоявших у него за спиной:
   - Швы снять, в пятницу на выписку!
   Измученный больничным бытом, сильно ослабший, я с наслаждением, в первый раз за много дней, вышел на улицу. Дул тёплый ароматный ветер, уже вовсю цвели акации, хотелось жить и радоваться - снова пришёл май. В институте заканчивались последние занятия.
   Как-то на лекции по научному атеизму рядом со мной оказалась симпатичная смуглая девушка с красивыми зеленоватыми глазами. Пока она тщательно записывала в толстую тетрадь всё, что говорил преподаватель, я забавлялся, комментируя его суждения о вреде религии.
   - А вдруг окажется, что Бог всё-таки есть! Куда тогда его самого, преподавателя, девать? В рай, понятно, нельзя - преподавал атеизм. В ад? А, собственно, за что? Ну какие у него там грехи: не крал, не убивал, прекрасный семьянин - тоже не подходит! Вот и получается, что преподаватель атеизма "ни Богу свечка, ни чёрту кочерга"!
   Девушка весело засмеялась, прикрыв рот ладошкой.
   Преподаватель перестал вяло бубнить, и недовольно посмотрел в нашу сторону. Смуглянка нахмурилась и с головой ушла в свой конспект. После лекции я узнал, что учится она в группе по литейному производству, и зовут её Лариса.
   Из-за практически полностью пропущенных лекций второго семестра мне пришлось снова готовиться к экзаменам по чужим конспектам и учебникам. Результатом снова были сплошные "удавы" - трояки. Но на этот раз даже родители были рады такому результату - так как иначе, вместо перехода на второй курс, мне пришлось бы пропустить этот год по болезни, и начинать учёбу с самого начала.
   На девятнадцатый день рождения мне подарили новенькую электробритву "Харьков", и я побрился первый раз, избавившись от нежного пушка, уже давно темневшего над верхней губой. Потом отец дал мне опрыскаться своим "Тройным одеколоном", и мне показалось, что теперь начнётся совсем новая, взрослая жизнь. Но никаких особых изменений не произошло, хотя я быстро окреп после больницы и стал почти ежедневно ходить купаться на море.
   В средине июля неожиданно заявился Саша Капранов. Он пришёл к нам домой, и со смущённой улыбкой предложил мне "помириться". На это я заявил ему, что никогда и не ссорился с ним. Саша с гордостью сообщил, что поступил в Московский институт электронной техники. У него появилось много интересных новых друзей, которые дали ему почитать редкую, "запрещённую к печати" книгу Михаила Булгакова "Мастер и Маргарита". Он переснял её на плёнку и отпечатал копии страниц на фотобумаге, чтобы дать почитать мне и другим своим знакомым.
   Впечатление от этой книги у меня осталось сумбурное, как будто от двух разных книг. Одна была историческим романом об Иисусе Христе - бродячем философе, проповедующем добро, и не содержала в себе ничего мистического, другая - о любви непризнанного писателя к красавице Маргарите в довоенной Москве, была полна самых невероятных чудес, которые трудно было себе представить - особенно огромного чёрного кота, который разговаривал, пил водку, закусывал и даже ездил на трамвае.
   По старой памяти мы с Сашей прогулялись вдоль моря. Говорил в основном он - о новых, открывающихся перед ним возможностях, о широкой столичной жизни: фестивалях, выставках, новых знакомствах и прочем. Солидно сообщил, что особо дружит с Володей Христенко, который поступил в Ленинградский приборостроительный институт. Однако впечатление от этих рассказов было странным: будто от всего, о чём Саша рассказывал мне, ему самому было скучно, а прежнее весёлое озорство куда-то исчезло, и сам он как будто "полинял". Тем не менее, надо было признать, что он добился большего, чем я - поступил туда, куда хотел, приобщился к "столичной жизни". Потом, после этой единственной прогулки летом, мы не виделись почти до самого окончания института.
   С Володей Передерием тоже прекратилось общение, так как он уехал куда-то, поступать в Высшее военное училище. Это было странно и удивительно - ведь ничего "марсового" в нём вроде бы не было.
   Зато возобновились наши встречи с Женей Шаровым. Днём мы часто ходили вместе на пляж, а по вечерам долго гуляли вдоль санаторной зоны. Женя не предлагал "ставить рекорды" по плаванью и нырянию, хотя был неплохим пловцом, с девушками не заигрывал, с парнями не конфликтовал, поэтому наши посещения пляжа обходились без происшествий. На вечерних прогулках мы часто спорили до хрипоты о самых разных вещах и почти никогда не сходились во мнениях. Так, я под впечатлением прочитанного романа Булгакова допускал, что Иисус Христос вполне мог существовать в стародавние времена, хотя, конечно, являлся обычным человеком, проповедующим добро, а чудеса, которые он якобы творил, ему просто приписали церковники. Женя, на отлично сдавший "научный атеизм", категорически с этим не соглашался. Совсем как несчастный председатель МАССОЛИТа Берлиоз из "Мастера и Маргариты", он упорно утверждал, что этому нет никаких документальных подтверждений в истории, а те, что есть - фальшивки. Воланд нам, к счастью, не повстречался, и спор наш не разрешил. Вдоволь наспорившись, мы расходились по домам, оставаясь каждый при своём мнении.
   Стояли жаркие дни середины лета, когда Женя неожиданно предложил мне съездить вместе с ним и его матерью в Ленинград к его тёте. Я с радостью согласился. Мои родители тоже были не против, и в начале августа мы, после суточного переезда по железной дороге, благополучно прибыли в город на Неве.
   Уже на вокзале меня поразило огромное количество народа, целенаправленно спешащего по разным направлениям. Удивили и автоматы для продажи газированной воды, укомплектованные подносами с чистыми стаканами: в Жданове на таком автомате можно было увидеть в лучшем случае один видавший виды стакан, и то лишь с утра, а потом он быстро пропадал.
   Нас встретила маленькая сухонькая старушка в очках с толстыми стёклами. Это была Женина тётя - коренная петербурженка, заслуженная учительница на пенсии. Пока мы довольно долго ехали к ней домой на трамвае, Карелия Ивановна (так звали Женину тётю), показала нам из окна некоторые достопримечательности, и интересно рассказала о связанных с ними исторических событиях. Говорила она непривычно, литературно-правильно, как по написанному, и это смущало меня, когда приходилось отвечать на её вопросы.
   На следующий день мы все вместе отправились в Эрмитаж. Никогда в жизни я не видел за один день столько красоты! Восторг - от мрамора лестниц, позолоты интерьеров, хрусталя люстр, шедевров живописи и скульптуры - всё это, в конце концов, странным образом смешалось с сильной усталостью ног, и досадой от невозможности "переварить" такое обилие впечатлений за один раз. Кроме того хотелось, не торопясь, поснимать кое-что из этих красот на кино- и фотоплёнку.
   Почти всю следующую неделю я сам ездил в Эрмитаж, как на работу, и проводил там полдня, не спеша разглядывая мадонн Леонардо да Винчи и Рафаэля, скульптуры Торвальдсена и Кановы, мраморные лики римских императоров и саркофаги древнего Египта. Кое-что, где позволяло освещение, фотографировал и снимал на кинокамеру.
   Огромное впечатление на меня произвёл и Русский музей - в чём-то даже большее, чем признанные шедевры Эрмитажа. Особенно поразили своей звучностью красок картины Брюллова и Айвазовского. От всего этого мне вдруг страстно захотелось рисовать. Купив в "Гостином дворе" альбом и простой карандаш, я пришёл в Летний сад и стал там срисовывать одну из старых мраморных скульптур. Через некоторое время ко мне подошла немолодая вежливая женщина, и попросила разрешения посмотреть, как я рисую. Постепенно у нас завязался разговор:
   - Наверное, вы приехали поступать в Академию художеств?
   - Нет, что вы! Я так, просто для себя рисую.
   - Жалко! У вас есть все данные, чтобы стать художником.
   - Вы думаете?
   - Конечно, ведь я преподаю в академии.
   Когда мы распрощались, волна горьких сожалений и сомнений закружила мои мысли. Я снова отправился на Невский проспект в "Гостиный двор", и почти на все оставшиеся в моём распоряжении деньги купил настоящий этюдник с полным набором художественных масляных красок, решив по приезде домой серьёзно заняться живописью.
   Вечером Женя, которого мать все эти дни водила с собой по магазинам, взбунтовался и заявил, что теперь будет ходить только со мной, потому что ему надоело бесконечно примерять разную одежду. Ситуацию разрядила Карелия Ивановна - она предложила всем вместе съездить в Петергоф, Павловск и другие красивые пригороды Ленинграда. Несмотря на свой почтенный возраст, Карелия Ивановна, пережившая блокаду, самоотверженно целыми днями ходила и ездила с нами, интересно рассказывая о своём любимом городе, и совсем немного о себе. Выяснилось, что она никогда не была замужем, и всю свою жизнь посвятила любимому делу - педагогике, за что была награждена Орденом Ленина.
   Пока женщины отдыхали где-нибудь в тени на скамеечке, мы с Женей обследовали закоулки дворцовых парков. Они были очаровательны своей тишиной и безлюдьем. Развесистые купы тёмной зелени задумчиво отражались в подёрнутых лёгкой рябью прудах. Так и казалось, что из соседней аллеи сейчас выйдет навстречу прекрасная дама в старинных кринолинах.
   Женя тоже купил себе альбом, и мы часто вместе рисовали один и тот же пейзаж. Получалось у него неплохо, но не хватало навыка, а на мои критические замечания он реагировал неохотно.
   Приехав домой, я сразу стал "писать картины маслом", стараясь подражать романтическому колориту Айвазовского. Результатом моих усилий стали несколько довольно "ядовитых" пейзажей и слегка кривобоких женских портретов, которые, однако, были с похвалой приняты всеми членами семьи, если не считать насмешника Костю. Ну да что с него взять - он смеялся даже над репродукцией картины самого Рубенса, изображающей Диану-охотницу!
   И всё же интуиция подсказывала мне: с покупкой этюдника я, пожалуй, погорячился. Чтобы получилось, как у Айвазовского и Брюллова, надо очень много работать - вернее, посвятить художеству всю жизнь, мой же выбор уже был сделан.
   В начале нового учебного года я решил, что раз уж пошёл в технари, то по крайней мере надо хотя бы перевестись на машиностроительный факультет. Отец поддержал это решение, и помог мне сдать экстерном экзамены, необходимые для поступления на специальность "технология машиностроения". Таким образом, второй курс я начал проходить в новой группе. Здесь было больше математики и физики, и это добавило трудностей, но также больше черчения и начертательной геометрии, которые мне давались сравнительно легко.
   Поначалу среди новых ребят я чувствовал себя одиноко, поэтому на большой перемене обычно отправился в свою прежнюю группу, проведать Женю Шарова и других знакомых. Как-то на обратном пути мне повстречалась симпатичная смуглянка - Лариса. Мы поздоровались, мне показалось, что она тоже рада этой встрече, завязался непринуждённый разговор. Я объяснил, что перевёлся на другой факультет, а потом, несколько неожиданно для себя, предложил ей встретиться завтра после занятий на автобусной остановке возле института. Она вопросительно посмотрела на меня своими лучистыми глазами, и тихо ответила:
   - Хорошо...
   На первое свидание Лариса не пришла, сославшись на нездоровье, зато второе состоялось.
   Она пришла с двадцатиминутным опозданием, пояснив, что плохо ходят автобусы. Дружно поругав городской транспорт, мы не спеша обошли вокруг института, не зная, о чём ещё разговаривать. Я предложил пойти в центральный сквер, где были скамейки. Там у фонтана нам встретился преподаватель по научному атеизму вместе с семьёй. Он вышагивал степенным шагом, заложив руки за спину, и с независимым видом поглядывал по сторонам. Следом за ним в ногу шли его немолодая жена и худенькая девочка среднего школьного возраста. Жена суровым взглядом смотрела ему в спину. Как только они проследовали мимо, мы с Ларисой одновременно дружно рассмеялись, вспомнив лекцию о вреде религии.
   После этого вдруг стало легко и свободно говорить обо всём на свете. Вечер пролетел незаметно. Когда пришло время возвращаться по домам, я предложил пройти пару остановок пешком. А потом ещё пару, и ещё. В общем, я проводил её пешком до самого дома на Левом берегу. Почти пять километров мы шли по краю дороги вдоль небольшой речки, и рассказывали друг другу о своей прошлой жизни. Я узнал, что сейчас Лора живёт у бабушки с дедушкой - родителей её матери. А мать с отцом и младшим братом имеют отдельную квартиру неподалёку. Отец работает мастером на заводе "Азовсталь", а мать домохозяйка.
   Когда мы прощались, я осмелился поцеловать своей даме ручку, а она сорвала в бабушкином саду розовую хризантему, и подарила её мне.
   Перед поздним возвращением домой пришлось откусить длинный стебель, и спрятать цветок в карман. Потом удалось его незаметно сунуть в первый попавшийся том "Памятников мирового искусства", дабы избежать ненужных вопросов, а то и насмешек со стороны ехидного брата.
   С тех пор мы с Ларисой стали встречаться довольно часто - обычно раза два в неделю. Встречались бы и чаще, но она, в отличие от меня, была прилежной студенткой, и лекций не пропускала.
   Как оказалось, в моей новой группе, да и на всём факультете почти все студенты были настроены на серьёзную учёбу. Правда, в параллельной группе были несколько баламутов, которые иногда разнообразили академическую скуку. Так однажды на лекции по научному марксизму-ленинизму, которую читал бывший судовой политрук по фамилии Пиджарый, один из этих хохмарей выждал, когда преподаватель отвернулся к доске, и выкрикнул ему в спину:
   - Почём опиум для народа?!
   Пиджарый, дородный мужчина апоплексического вида, медленно повернулся, побагровел и гаркнул:
   - Встать!
   В аудитории воцарилось молчание.
   - Встать, скотина - я сказал! - ещё более грозно повторил он, глядя налитыми кровью глазами на "камчатку", где залегли баламуты.
   Молчание сделалось мёртвым.
   - Если ты не встанешь, я подойду и выведу тебя сам! Но имей в виду: порог этого института ты больше не переступишь!
   Вдруг громко заскрипела крышка стола, и посреди зала робко поднялся худой очкарик.
   - Да не ты! - раздражённо сказал Пиджарый. - Но не садись - раз встал, значит, чувствуешь за собой вину, и тоже будешь наказан.
   После того, как эта сцена повторилась несколько раз, и стояло уже человек пять, бывший политрук наконец подошёл к задним рядам, и за шиворот вытащил из аудитории заводилу баламутов Ваню - Ванюшу, круглолицего, розовощекого парня с маленькими озорными глазками.
   Поскольку никаких трагических последствий после этого инцидента не последовало, Пиджарого и некоторых других "заводных" преподавателей продолжали иногда подначивать на следующих лекциях, особенно таких несущественных, как этика и эстетика, научный атеизм.
   А вот доцента Сударева, читавшего у нас курс высшей математики, зауважали сразу. Стальной взгляд умных холодных глаз под высоким лбом, алюминиевая седина короткой стрижки, уверенные точные движения, энергичный звенящий голос - ни у кого не вызывали желания пошутить с ним.
   Каждый понедельник после лекций у нас был "классный час". На нём, как правило, зачитывалась политинформация, которую никто не слушал. Сообщал её наш единственный коммунист - Александр Климентьевич Пискунов, или просто Климентич. Это был светло-рыжий невзрачный парень, с постоянно блуждающей ухмылкой на рябом лице. Его водянистые глаза бутылочного цвета всегда смотрели куда-то в сторону, говорил он вкрадчивым тихим голосом, слегка кряхтя, и при этом часто облизывал свои шершавые губы коротким тупым языком. Учился Климентич слабо, но когда ему грозил очередной завал, на экзамен являлся парторг института - солидный представительный мужчина, и доверительно просил преподавателя быть помягче к молодому члену Компартии.
   Говорили, что в партию Пискунов вступил ещё до поступления в институт, когда работал на заводе. Некоторые в группе недолюбливали его, другие относились снисходительно: ну что ж, делает человек карьеру, как может.
   Из разговоров с более сведущими ребятами я уяснил, что в Компартию всех скопом, как в пионеры и комсомол, принимать не будут, что для этого нужны какие-то особые "заслуги". Какие заслуги сделал Климентич, было не понятно - на литературных героев типа Павки Корчагина и Олега Кошевого он совсем не походил, ничего замечательного в нём не было; поэтому, глядя на этого "новоиспечённого" молодого партийца, особого желания вступать в ряды КПСС лично у меня не возникало. Было впечатление, что все те уважаемые и заслуженные люди, которые воевали, партизанили, перекрывали Ангару, поднимали целину, летали в космос, состояли в какой-то другой, "настоящей" Компартии.
   Незадолго до новогодних каникул ко мне подошла наша отличница Таня Ткачёва, и предложила путёвку на горнолыжный курорт в Домбай. Она очень интересно рассказала об этом красивейшем месте Кавказа. От поездки пришлось отказаться, так как у меня были другие планы, но девушка заинтересовала меня. У неё было круглое, со смуглым румянцем лицо, умные светло-голубые глаза, нос с горбинкой, и густые, естественно вьющиеся каштановые волосы. На лекциях мы стали часто сидеть рядом, и говорить о самых разных вещах. Она не была "зубрилкой", как другие отличники, была начитана, интересовалась фотографией и живописью. Один раз Таня даже принесла и показала мне свои, довольно хорошие рисунки - в основном это были портреты античных героев. Наши отношения, как мне казалось, не выходили за рамки товарищеских, но Лора, когда узнала от меня об "интересной однокурснице", осталась очень недовольна, и мне пришлось убедительно заверять её, что "там нет ничего личного". Так впервые пришлось столкнуться с ревностью, и это было очень неприятно.
   На Новый год я подарил Ларисе шикарную коробку конфет "Ассорти", которую перед этим неделю прятал дома в стиральной машине. В последний вечер года мы допоздна гуляли по плохо освещённым улицам Левого берега. Этот район, представляющий собой заводскую окраину, заслуженно пользовался дурной репутацией. Но судьба пока хранила нас от неприятностей. Лариса рассказала мне, что конфеты у них в семье покупают редко, и Новый год в полночь не встречают. Мне очень захотелось пригласить её к нам на праздничное застолье, но я чувствовал, что время этому ещё не пришло.
   Домой, чтобы успеть к полуночи, я возвращался на такси, благо стипендия мне это иногда позволяла. Ехали на новой светло-салатной "Волге - ГАЗ-24", и довольный водитель всю дорогу рассказывал о преимуществах этой новой модели советского автомобилестроения. Быстро мчаться по пустынным улицам было удобно и приятно, но мысль когда-нибудь обзавестись собственным автомобилем мне не приходила в голову. Ведь "Волга" уже стоила около десяти тысяч, а такие деньги могут быть только у жуликов - об этом убедительно рассказал режиссёр Эльдар Рязанов в своём фильме "Берегись автомобиля".
   Домой я добрался перед самым началом новогоднего обращения Брежнева к советскому народу. Раньше таких обращений не было, и мы с интересом его выслушали, тем более, что оно было не очень продолжительным, в отличие от других выступлений руководителя государства.
   Зато когда в начале марта начался очередной съезд КПСС (24-й), по телевизору стали бесконечно передавать многочасовые трансляции различных речей и докладов из Кремлёвского дворца съездов. Более пяти минут в день я их слушать не мог, но всё-таки понял, что речь идёт о том, что "развитой социализм" в СССР уже окончательно построен, и главная задача теперь - не дать империалистам развязать ядерную войну, для чего наше правительство предлагает мирную программу всеобщего разоружения. О конкретных сроках построения Коммунизма ничего определённого не сообщалось, но как бы само собой разумелось, что это остаётся главной целью нашего государства.
   Однажды в цветущем мае мне удалось уговорить Ларису прогулять пару лекций. Прекрасным солнечным утром вместо душной аудитории мы отправились к морю, и там я поснимал её на цветную плёнку. Это была та незабываемая весна, которая бывает только один раз в жизни. Роскошно цвели сады приморского парка, девушка доверчиво смотрела мне в глаза, аромат цветов кружил голову, и хотелось сейчас же немедленно сделать что-то чудесное, удивительное, необычайно хорошее...
   Позже, летом я нарисовал и подарил своей избраннице её портрет масляными красками. Наши отношения стали ещё более близкими. Нам всё время хотелось уединиться, отгородившись ото всех, но это было очень трудно - везде и всюду было полно людей, причём людей часто любопытных, насмешливых и догадливых. Поэтому мы несколько раз выбирались на дальние, "дикие" загородные пляжи, где обычно не было ни души. Под мерный плеск волн, шёпот ветра и крики чаек быстро сгорали летние дни, а на горизонте моря куда-то плыли белые корабли...
   В начале июля поток телевизионных сообщений о непрерывных успехах и достижениях народного хозяйства неожиданно был прерван трагической вестью о гибели сразу трёх советских космонавтов при аварийной посадке космического корабля "Союз-11". Диктор читал незнакомые фамилии: Добровольский, Волков, Пацаев, а на экране в трёх пышно украшенных гробах лежали мужчины в расцвете лет, с закрытыми глазами, и с блестящими звёздами героев на пиджаках. Этого не могли "перевесить" оптимистичные сообщения о выпуске самого большого трактора в мире, о досрочном введении в строй автозавода в Тольятти с итальянским оборудованием. Снова лёгкой тенью скользнула мысль: а так ли уж всё хорошо и правильно у нас в стране? Конечно, освоение космоса - дело сложное, и, видимо, без героев и жертв невозможное, но почему, создав космические корабли, мы покупаем оборудование для производства среднего итальянского автомобиля?
   Этим летом с Женей Шаровым я ни разу не виделся, и встретил его случайно в институте, когда уже начались занятия. Он шёл мне навстречу с толстым солидным портфелем; когда мы поздоровались, Женя едва улыбнулся, и сообщил, что у него сейчас очень мало времени, так как он вступил в Студенческое научное общество, и, возможно, скоро станет его председателем. В тот же день дома отец рассказал мне, что в институте имеется также Студенческое конструкторское бюро - СКБ, где можно немного подработать.
   Поскольку денег в последнее время постоянно не хватало, на следующий день я отправился искать СКБ. Меня встретил хмурый прокуренный мужчина средних лет, представившейся начальником, и сходу предложил за семьдесят рублей оформить большой стенд, посвящённый творческой деятельности студентов нашего института. Я согласился, но, опасаясь, что одному мне не справиться, попросил разрешения пригласить помощника. Начальник был не против, если я поделюсь с ним деньгами. В помощники был выбран скромный улыбчивый парень из нашей группы - Толик Маланчик. Работали в основном после лекций, используя бумагу, клей и краски, предоставленные СКБ.
   В связи с необходимостью подготовить новые фотографии для оформления стенда, мне потребовалось посетить заседание НСО, где Женя Шаров уже стал председателем. Когда он, напыщенно-важный, поднялся на большую фанерную трибуну с графином воды, я незаметно пристроился в самом заднем ряду с блокнотом и хорошим зеркальным фотоаппаратом "Зенит 3м", который мне выдали в фотолаборатории института для выполнения ответственного "спецзадания". Пока делались снимки выступающего и конспектировалась его речь, впереди сидящие девушки горячим шёпотом обсуждали нового перспективного главу НСО.
   - Да, вот из Шарова точно выйдет хороший муж! - мечтательно произнесла дородная Ракова.
   - Такой серьёзный, пить и гулять не будет,- убеждённо добавила соседка справа.
   - И притом всю зарплату будет отдавать жене, - заключила соседка слева.
   Обменявшись мнениями, они дружно вздохнули, так как хорошо знали, что кроме учёбы и научной работы Евгений ничем не интересуется.
   Вскоре работа над стендом была успешно закончена, и начальник СКБ выдал мне семь новеньких десяток. Теперь настала моя очередь делить деньги. Помощнику я дал тридцать рублей, а себе оставил сорок - за руководство. С заработанных денег сразу были куплены несколько фотоплёнок, чтобы поснимать хорошим фотоаппаратом на память институтских ребят. Выданный мне на время "Зенит" с удобным зеркальным видоискателем очаровал меня, и сделался недоступной мечтой, потому что стоил целых 100 рублей. Однако даже с ним далеко не все снимки удались - в большинстве аудиторий было темновато, особенно в хмурые осенние дни. И всё-таки, когда были отпечатаны и розданы получившиеся фотографии, ребята остались довольны. Новая группа приняла меня.
   Толя Маланчик был в восторге от заработанной тридцатки, так как всю стипендию он отдавал в семейный бюджет. По его желанию было решено отметить сдачу стенда в популярной среди студентов шашлычной. В этом невзрачном заведении было сумрачно и остро пахло пригорелым мясом. Мы взяли по кружке мутно-жёлтого пива с обильной пеной, и салаты с шашлыками. Обугленные сверху, они оказались почти сырыми в середине, и я отказался их есть, как и пить противное на вкус пиво. А худенький "Маланя", так его звали в группе, радостно блестя глазами, быстро уписал всё, что было на замызганном столике: за себя и за меня, то и дело приговаривая:
   - А я, это... с-сука, - всё ем!
   У Маланчика был странноватый друг - Виктор Полушин, высокий плечистый парень с как бы изрытым оспой лицом. Обычно он отрешённо молчал, лишь иногда отпуская презрительно-насмешливые замечания. При этом Витя довольно точно мог скопировать манеру Толика удивлённо моргать, или Климентича облизывать свои губы.
   Как-то на лекции по теоретической механике я случайно сел рядом с Виктором. Скучая, достал блокнот, ещё в прошлом году подаренный мне девочками на 23 февраля, и стал рисовать разные каракули. Лекция казалась бесконечно длинной и совсем не интересной - хотелось отвлечься от бесконечных формул, которыми так и сыпал преподаватель. Мой сосед, искоса заглянув в блокнот, тихо вздохнул, потом предложил нарисовать преподавателя. Вняв совету, я стал внимательно разглядывать пожилого мужчину у доски. А он всё писал и писал новые формулы "в три этажа", громко стуча крошащимся мелом. Иногда, ненадолго повернув голову к аудитории, хмуря густые брови над глубоко запавшими глазами, быстро утвердительным тоном произносил:
   - Это понятно!
   В один из таких моментов я его и постарался изобразить.
   Когда рисунок был закончен, Виктор усмехнулся и одобрил его. Вскоре раздался звонок на перемену - время незаметно пролетело. С тех пор на лекциях мы часто садились рядом - Виктор давал идею, а я, развивая её, как мог, изображал на бумаге. В результате к концу года весь блокнот был заполнен карикатурами. Здесь было и вступление Климентича в партию, с целованием красной скатерти, и женитьба Маланчика на красотке из варьете, и разные типы студентов: от "среднего двоечника" до "среднего отличника". Блокнот ходил по рукам во всей группе, и кто хотел, вносили в него свои "дополнения", иногда даже в отместку мне, но меня это только забавляло.
   По четвергам у нас была "военка" - занятия на военной кафедре, где из нас готовили офицеров запаса танковых войск. Лекции по военно-тактической подготовке и материальной части танка были похожи на обычные, зато на строевой подготовке всегда было особенно весело. Первый раз нас обрядили в длиннополые шинели и выстроили на плацу во дворе института. Сухонький ловкий майор Соколов скомандовал:
   - Взвод, равняясь смиррна! - и вся шеренга напряжённо замерла.
   Майор не спеша внимательно оглядел всех. Потом, подойдя к дородному, напоминавшему своей комплекцией Германа Геринга, парню по фамилии Лобачевский, вывел его из строя в центр плаца, и начал на его примере показывать, каким не должен быть курсант. Он объяснил, что солдатский ремень должен быть затянут настолько туго, чтобы его пряжку было невозможно повернуть тыльной стороной, и сколько раз проверяющий сможет её повернуть - столько нарядов вне очереди получит нерадивый воин. На колышущемся животе нашего товарища, под несмолкаемый смех и шутки, это ему удалось сделать аж четыре раза. Зато потом, когда нас стали тренировать по команде то расходиться, то вновь быстро строиться, Лобачевский постоянно оказывался первым на своём месте, и всё потому, что оставался стоять на своём месте неподвижно, пока другие, спеша и толкаясь, разбегались в разные стороны.
   Несмотря на военную дисциплину и командный тон, военные преподаватели были, в целом, более доброжелательны и просты, чем их гражданские коллеги.
   Вообще учиться на третьем курсе стало легче, чем в начале - появившиеся специальные предметы были ближе к жизни, и гораздо понятнее абстрактных догм высшей математики; преподаватели уже не казались такими грозными, да и мы стали поопытнее. А когда мне, в результате побочного увлечения химией, удалось изготовить (из йода и крахмала) легко стирающиеся при высыхании чернила, старосты групп стали бестрепетно подавать на подпись преподавателям журналы посещаемости, где чётко и жирно были отмечены все отсутствующие. В то же время в деканате приятно удивлялись небывало высокой посещаемости наших групп, так как отметки о пропусках стирались со страниц журналов просто пальцем, не оставляя совсем никаких следов.
   Слух об этой новации быстро распространился на факультете, и ко мне стали приходить "ходоки" из других групп с просьбой отлить немного чудо-чернил, но я просто сообщал всем желающим рецепт изготовления этого спасительного средства. В результате наиболее ретивые преподаватели, заподозрив неладное, стали сами, своими ручками проставлять в журналах отметки об отсутствующих.
   Однажды поздно вечером, после продолжительной прогулки на новогодних каникулах, я как обычно попрощался с Лорой и поспешил домой. Мой путь до остановки автобуса лежал через пустынные, плохо освещённые кварталы. Я шёл и думал: вот говорят, что левый берег пользуется дурной славой. Однако мне ничего подозрительного тут до сих пор не встречалось, несмотря на частые провожания.
   Вдруг мой путь пересекла наискось мешковатая фигура в надвинутой на глаза шапке и серой куртке. Незнакомец молча зашёл мне за спину, и я отчётливо увидел его резкую тень от ртутного фонаря на искрящемся снегу - это насторожило...
   Я проснулся на своём диване, от того что было неудобно лежать - куда-то сползла подушка. Но попытка нащупать её оказалась безрезультатной. Какой-то острый холод вдруг вонзился в щёку, и заставил очнуться. С удивлением, а потом и с ужасом я обнаружил, что лежу вовсе не на диване дома, а на заледеневшем тротуаре посреди ночной улицы. Сознание несколько прояснилось, видимо, от холода и сильной боли в затылке. Стало ясно: меня ударили по голове сзади. И скорее всего сделал это встреченный мной незнакомец. Шатаясь, как пьяный, я кое-как добрался до стоянки такси, и попросил отвезти меня по указанному адресу. По дороге меня начало тошнить, и я впал в беспамятство.
   Очнулся я уже в больнице, где пролежал пару недель с сотрясением мозга. Врач сказал, что если бы не зимняя шапка на голове, то я бы вообще не встал - она значительно смягчила силу удара и на ней даже осталась вмятина от тупого предмета. Приходил милиционер, записал мои показания, обещал во всём разобраться - на этом дело и кончилось. Кто и за что напал на меня, так и осталось не выясненным.
   Родители были уверены, что я стал жертвой ревности какого-то бывшего ухажёра моей девушки, и хотели запретить нам встречаться, но я категорически заявил, что в любом случае мы будем продолжать наши отношения. Вскоре Лора пришла проведать меня, и заверила, что никаких ухажёров у неё никогда не было. Этот случай ещё больше сблизил нас. Впервые мы серьёзно задумались о будущем, и решили пожениться, когда перейдем на пятый курс института.
   В параллельной группе уже появились первые молодожёны - солидный Игорь Уткин, серьёзный блондин в роговых очках, похожий на Шурика из кинофильмов Гайдая, и положительная улыбчивая Ольга Цветкова - дочь какого-то начальника с завода "Азовсталь". Они трогательно ходили всё время вместе. Вскоре выяснилось - у них ожидается ребёнок.
   На восьмое марта я пригласил Лору в ресторан. Под это мероприятие отводилась вся месячная стипендия, однако на душе у меня было неспокойно: а вдруг моя девушка так разойдётся, что у меня не хватит и этих средств - тогда позор!
   Но всё оказалось не так страшно. Внимательно изучив меню, Лорочка, к моему удивлению, заказала какой-то суп, котлетку с картофельным пюре, и кофе с мороженым. Тогда, чтобы показать "настоящий шик", я заказал бутылку шампанского и салат "Столичный". Когда официант откупорил бутылку, Лора почему-то посмотрела на неё со страхом, а потом, переведя взгляд на меня, жалобно попросила:
   - Мне совсем немножко.
   Я понял - она боялась, чтобы я не напился. Поэтому налил себе тоже совсем немножко.
   Салат был так себе, с присохшим горошком. Зато нам подали, хотя мы этого и не заказывали, прекрасный жареный картофель в виде тонкой золотистой соломки.
   Денег хватило даже на чаевые. Правда, почти полную бутылку шампанского пришлось оставить - не тащить же её с собой, но вечер, можно сказать, удался, и пусть я толком не наелся, зато всё было "по-взрослому".
   Снова пришла весна. Наши прогулки с Лорой стали более продолжительными, я много фотографировал её на цветную плёнку.
   Тем временем дедушка уже совсем не выходил на улицу, и даже стал редко покидать свою комнату, где обычно лежал на старом диване. Он часто посылал Костю и меня за разными лекарствами - было понятно, что он борется с какой-то серьёзной болезнью. На вопросы дедушка только отмахивался, никогда ни на что не жалуясь. Первого мая он вдруг появился за общим праздничным столом, тщательно выбритый и подстриженный, в свежей рубашке. Увидев у меня в руках фотоаппарат, дедушка попросил сфотографировать его. Это было удивительно, так как раньше он фотографироваться не любил. А через двадцать пять дней его не стало. Дедушка будто тихо заснул погожим весенним утром. Когда я увидел его родное лицо - оно поразило своей каменной обездвиженностью. Врач, констатировавший смерть, сообщил, что последние два года он мучился от рака органов пищеварения. Мучился, но мужественно молчал, стараясь не быть обузой окружающим. Не стало дедушки на 83-м году жизни - это был умнейший и благороднейший человек, которому все мы в нашей семье обязаны многим хорошим, что было в нашей жизни при нём и после него. Бабушка, бывшая на десять лет младше мужа, горько, но как-то по-хорошему оплакала эту утрату. А приехавшая тётя Вика сокрушённо произнесла:
   - Ну что же, мама, происходит то, что и должно происходить! Одни люди, пожив, уходят, а на смену им идут новые...
   Было странно видеть красную крышку гроба у нашего подъезда, и еще страннее сознавать, что это в нашу семью впервые пришла смерть. Неужели всё когда-нибудь кончается? И всех нас вот так же? И меня?.. Ну нет, я слишком молод и переполнен всем живым: небом, солнцем, морем, ветром, ароматами трав и цветов!
   Летом, после весенних экзаменов и перехода на четвёртый курс, нас послали на двухмесячную производственную практику. Ларисе выпало ехать на завод тракторных двигателей в Харьков, а мне посчастливилось попасть на судоремонтный завод при нашем порте - помог знакомый отца.
   И вот я уже гордо, на правах рабочего человека, пересёк знакомую проходную, куда раньше, с оглядкой на охранника, шастали мы с Сашкой. Меня прикрепили помощником опытного слесаря-ремонтника. Это был пожилой, немногословный, сурового вида мужчина. Он скептически оглядел меня, дал потёртую ножовку по металлу и велел отпилить кусок круглой железной болванки, зажатой в тисках. Болванка было диаметром с "Любительскую" колбасу, и поддавалась с большим трудом. Видя, что наставник наблюдает за мной, я очень старался, пот катил с меня градом, но дело двигалось всё медленнее, руки стали предательски слабнуть. При попытке сильнее приналечь на инструмент, вдруг, непонятно каким образом, ножовочное полотно со звоном лопнуло и разлетелось на несколько частей, рассыпавшись по полу. Наставник не спеша подошёл ко мне с вопросом:
   - Ну, и что теперь делать будем?
   Сгорая от стыда, я забормотал:
   - Я завтра куплю и принесу новую...
   Пытливо взглянув на меня из-под косматых бровей искрами чёрных глаз, старик вдруг улыбнулся, сморщив своё задубевшее лицо глубокими морщинами.
   - Купит он... Ладно уже - давай, снимай заготовку с тисков, поставим её на станок.
   Специальный станок с мощной пилой распилил эту "железную колбасу" за считанные минуты. Было непонятно, зачем этого не сделали сразу. Возможно, я и тут сдавал какой-то "экзамен"?
   Каждый день мы шли на один из стоящих у причала кораблей. Оказалось, на каждом была своя ремонтная мастерская, укомплектованная разными станками. И если за время дальнего плавания что-либо из оборудования ломалось, наша задача была его восстановить. Наставник узнавал у главного механика судна, в чём была проблема, затем давал мне указание разбирать подлежащие ремонту узлы станков, промывать их детали в керосине и раскладывать на металлическом поддоне для просушки.
   Как правило, поломанными или износившимися оказывались зубья различных шестерёнок. Эти детали изготавливали заново в ремонтном цехе, а потом мы, заменив ими дефектные, собирали станок в обратном порядке. Благодаря опыту наставника дело шло довольно гладко.
   Но в один из понедельников, придя на работу, я, к своему удивлению, застал наставника сидящим на верстаке. Обычно он этого никогда не делал, и мне не позволял, говоря, что это наш "кормилец", и садиться на него жопой значит не уважать свой труд. Я поздоровался и поинтересовался, будем ли мы сегодня собирать разобранный накануне станок - новые шестерни для него уже лежали рядом на верстаке. Но в ответ старик странно посмотрел на меня, и неопределённо махнул рукой. В это время к нам быстрой деловой походкой подошёл сам начальник цеха. Едва кивнув мне, он строго спросил:
   - Прохорович, опять? Если сегодня к концу смены станка не будет, я не посмотрю на твои заслуги, так и знай! Оставлю без премий!
   В ответ наставник невнятно что-то промычал, прикладывая руку к сердцу.
   Только тут я обратил внимание, что заслуженный пролетарий распространял вокруг себя тяжёлый сивушный дух. Непривычно ласково взглянув на меня, он нетвёрдо промолвил:
   - Ну, студент, теперь, значит, вся надёжа на тебе! Надо постараться... Иди, и как хочешь, но собери станок, а мне того... Надо бы поправиться... Пойду у раздевалку.
   Я взял железный ящик с его инструментами, захватил новые шестерни, и направился на борт сухогруза "Иван Павлов", чувствуя на спине любопытные взгляды рабочих.
   Это была моя первая настоящая самостоятельная работа. Сначала показалось невозможным вспомнить точно, что, как и где стояло, куда именно надо установить новые шестерни. Но начав последовательно вспоминать процесс разборки, я почувствовал крепнущую уверенность и приступил к работе. Методом проб и ошибок к концу смены дефектные шестерни были успешно заменены на новые, коробка передач полностью собрана и станок сдан главному механику. Когда я доложил об этом уже проспавшемуся Прохоровичу, он впервые молча протянул мне свою мозолистую руку. Мне стало ясно, что удалось сдать ещё один непростой экзамен.
   По дороге на проходную старик, как бы оправдываясь, сказал:
   - Вот выпиваю я, да... А спроси - почему? Когда в 42-м году меня призвали и через три месяца учебки отправили на фронт, то перед первым же боем, как положено, налили боевых 100 грамм, а потом в руки дали палку вместо винтовки - мол, если убьют товарища, тада возьмёшь его оружие. Да... И вот, ранили в том бою маво товарища, подобрал я евоную винтовку, да и вперёд на врага! А как же, ведь за нами следом взвод автоматчиков идёть, чтобы, значит, ни шагу назад. Да... А думал, как товарищ Сталин войну выйграл?
   Ну а перед следующим боем мне налили уже 200 боевых граммов - и выпил я за себя и за выбывшего товарища. А пока дошли до Берлина - сколько их, товарищей, осталось лежать на полях и в госпиталях... Вот так, парень, я и привык к спиртному.
   - А вы и Берлин брали?
   - Участвовал...
   - Расскажите!
   - Ну, что рассказывать? Взяли город большой кровью, идём, значит, по улицам с опаской - вокруг сплошные развалины. Некоторые заходят и беруть в развалинах разное барахло. Один взял даже швейную машинку, и понёс на плече, но не прошёл и двадцати метров, как его кто-то из недобитых фрицев уложил снайперской пулей с чердака.
   - Ну, а вы, что же? Так ничего на память не взяли?
   - На память... Да, надоумил меня один умный человек взять небольшую коробочку обычных швейных иголок, в каком-то разбомбленном магазине. И вот, оказалось, после войны это стал самый дефицитный товар - за пять-то лет все оборвались, а шить совсем нечем, вся промышленность работала на фронт. Вынесешь, бывало, на толчок несколько штук, обменяешь на хлеб да на спирт, глядишь - и сыт и пьян, а уж с бабами тада затруднений и вовсе не было. Вот такая она жисть наша была, парень.
   До самого окончания практики наши отношения были самыми хорошими.
   При расчёте я получил аж семьдесят рублей, и купил себе почти за полсотни первый хороший фотоаппарат - "ФЭД-3" харьковского производства. Хотя мечтал, конечно, о "Зените".
   Зимний удар по голове временами всё еще напоминал о себе внезапными болями и тяжестью в затылке. Врачи посоветовали после практики съездить в санаторий.
   При слове "санаторий" мне представлялось унылое скучное здание вроде больницы, где под конвоем людей в белых халатах пациентов принудительно кормят манной кашей и поят минеральной водой. Однако отцу удалось выхлопотать для меня в институтском профкоме путёвку в крымский санаторий, который находился на берегу Чёрного моря, в уже известной мне Ялте. Ради этого стоило потерпеть манную кашу и минеральную воду, тем более, что добираться туда предстояло морем - на том самом белом теплоходе, о котором я столько мечтал.
   День отъезда омрачился скандалом: бабушка с мамой заставили меня выложить из чемодана увесистые резиновые ласты, бокс для подводной съёмки, который я накануне достал у знакомого, и ещё кое-что из предметов, нужных для подводного плавания. Но маску с трубкой мне всё-таки удалось отстоять.
   И вот я на борту довольно скромного по размерам, но всё же крашеного белой краской теплохода под названием "Ай-Тодор". Родители машут мне с удаляющегося пирса. Берег медленно разворачивается непривычно широкой панорамой, а я стою и остро сожалею, что сейчас со мной рядом нет моей Лорочки. Как она там, на практике в далёком непонятном Харькове? Постояв немного на палубе, иду в свою каюту писать ей письмо, чтобы поделиться первыми впечатлениями от начавшегося путешествия.
   Когда стемнело, и пассажиры разошлись по своим каютам, я захотел постоять на носу корабля, как это было в рейсе на рабочем пароходе. Но, к моему разочарованию, вход на носовую часть преграждала цепь с табличкой: "Рабочая зона. Посторонним вход запрещён!"
   Пришлось довольствоваться видом с верхней палубы.
   Рано утром прибыли в Керчь. Город показался маленьким, тихим, с чахлой зеленью акаций, с давно выгоревшей травой на газонах. За вишнёвыми садами и крышами невысоких домов возвышалась лысая гора Митридат, как-то связанная с событиями глубокой древности, когда ещё греки основали здесь Пантикапей - столицу Боспорского царства. Но никаких дворцов, храмов или хотя бы их развалин сегодня тут не было.
   Бросив письмо, адресованное Ларисе, в ближайший голубой почтовый ящик, я поспешил вернуться на теплоход и укрыться от начинающийся жары в своей каюте. У сходней человек десять молодых людей с огромными рюкзаками просили капитана взять их до Феодосии палубными пассажирами. Поторговавшись, капитан согласился пустить их за пять рублей "с носа".
   В каюте я перекусил взятым из дома тёплым бутербродом с копчёной колбасой, запил его остатками выдохшейся газировки, и принялся за новое письмо Ларисе. Хотелось поделиться с ней своими впечатлениями.
   "Здравствуй, моя дорогая Лорочка!
   Только что отправил тебе письмо из Керчи.
   Муза дальних странствий влечёт мой белый кораблик всё дальше и дальше - к прекрасным берегам. Очень жалею, что тебя нет рядом".
   Больше ничего путного не приходило в голову, и, оставив письмо недописанным, я снова отправился на палубу за свежими впечатлениями.
   Туристы что-то нестройно пели под гитару, сидя на рюкзаках возле самой трубы. Справа по борту тянулись в сизой дымке выгоревшие пустынные берега.
   Часам к четырём вечера бросили якорь на рейде в Феодосии.
   Это был уже не маленький порт и город. Среди зелени на набережной кое-где виднелись интересные здания старой архитектуры. Над городом поднималась продолговатая гора с крутыми обрывистыми склонами и телевышкой на вершине.
   Помня, что здесь жили мой любимый художник Айвазовский и писатель-романтик Александр Грин, я нетерпеливо ожидал, когда наше судно пустят к причалу, а пока достал походный альбом и стал рисовать панораму города.
   Дом-музей Айвазовского нашёлся быстро. Всё здесь меня сразу очаровало, особенно большие картины в главном зале. От картины "Среди волн", где нет ничего кроме вспененной пучины изумрудно-лазурного моря, пробегала дрожь восторга по спине. Столько мощи, свободы и красоты излучало это произведение. Проходя по залам и комнатам, можно было увидеть немало морских пейзажей, знакомых по репродукциям в журналах и открытках. Их колорит довольно сильно отличался от полиграфического воспроизведения. Было тут много восходов и закатов над морем, штормовых волн с кораблями и без них. Была даже картина, изображающая посещение Феодосии государыней Екатериной II, где она стоит с пышной свитой у моря, выкатившего по этому случаю очень красиво вспененную волну прямо к её ногам. В верхних этажах оказались картины с изображением людей. Это были два автопортрета самого Ивана Константиновича: один небольшой, где он изображён ещё молодым человеком с развевающимися на ветру волосами и горящим взором, и второй, где он стоит в полный рост, облачённый генеральским мундиром, и грустно смотрит перед собой. Второй портрет мне не очень понравился некоторой напыщенностью и тусклыми, неживыми красками лица. Был тут и большой портрет чернобровой красавицы - жены художника, написанный очень эмоционально, но без легкости.
   Вот счастливый человек, которому, наверное, можно по-хорошему позавидовать, подумалось при выходе из этого прекрасно-грустного дома.
   Проходя мимо домика-музея Грина, с удивлением увидел большой чёрный якорь, прислонённый к скромной беленой стене. Было в этом столько нарочито-фальшивого, что даже не захотелось заходить в это "культурно-просветительское" заведение. Тем более, что писатель доживал свой век не здесь, а в Старом Крыму.
   Да, быть пассажиром на комфортабельном теплоходе гораздо приятней и удобней, чем на рабочем трудяге-пароходе вроде "Осетина". Но всё-таки здесь не чувствуется так остро морская стихия и труд моряков - нельзя стоять на носу, как бы летя навстречу ветру, нельзя заглянуть в машинное отделение, подняться на капитанский мостик.
   В синеватых сумерках над горизонтом зажглась необычайно яркая звезда, от которой по воде протянулась узкая искрящаяся дорожка. К двум часам ночи стали подходить к Ялте, справа по борту обозначилась россыпь ярких электрических огней, замигал маяк. Я совсем продрог в лёгкой рубашке с коротким рукавом, но не мог оторваться от прекрасных морских пейзажей.
   Над Медведь-горой взошла почти полная луна, и волшебно позолотила гребни волн, из которых, совсем как на картинах Айвазовского, поднимались две чёрных скалы. Навстречу медленно плыл небольшой кораблик, красиво освещённый разноцветными огнями. Его празднично одетые пассажиры пели какую-то незнакомую мне песню под аккомпанемент маленького оркестра, расположившегося на корме. Всё это казалось почти сказочным сном.
   Санаторий "Запорожье", где предстояло прожить 22 дня, оказался монументальным белоколонным зданием, построенным во время расцвета "культа личности"; он утопал в пышной зелени большого парка. Санаторный врач, выслушав моё сердце, заявил, что купаться и загорать мне разрешается только с 8-и до 11-и утра, и с 16-и до 19-и вечера. После чего выдал пропуск на санаторный пляж с соответствующей пометкой.
   В комнате, где меня поселили, было ещё трое солидных, степенных мужчин среднего возраста. Когда мы вместе пошли на завтрак в столовую, один из них улыбнулся и подозвал женщину в белом халате. Глядя на меня, он попросил пересадить меня за другой столик, где есть молодёжь, мотивируя это тем, что такому молодому парню будет скучно со стариками.
   Женщина, которая оказалась врачом-диетологом, тоже приветливо улыбнулась и предложила мне пересесть за другой столик, где одиноко сидела худенькая загорелая блондинка примерно моего возраста. Я поздоровался, и она с любопытством посмотрела на меня прищуренными синими глазами. Мне стало неловко, захотелось сразу уйти. Но я заставил себя быстро сжевать маленькую булочку и выпить стакан виноградного сока. Затем наскоро пожелал сотрапезнице приятного аппетита и побежал в свою комнату, чтобы захватить маску (трубкой я решил на первый раз пренебречь). И кратчайшим путём отправился на ближайший общественный пляж, так как не знал, пускают ли на санаторный с масками.
   Пляж поразил своим неимоверным количеством людей - сразу вспомнилась поговорка: "яблоку упасть некуда". Заприметив место, где высокая вертикальная стена перегораживала береговую линию и заходила в море, делая это место неудобным для купания обычных отдыхающих, я поспешил туда. Там, кое-как найдя место, где можно было оставить свою одежонку, быстро разделся. В голове, на которую я уже натягивал маску для ныряния, мелькнула мысль, что одежду могут украсть, но сильнейшее нетерпение скорее погрузиться в вожделенные воды Чёрного моря заставило забыть об осторожности. По горячим камням, пробираясь между визжащими детьми и их крутобёдрыми мамашами, наконец достиг воды и поспешно зашёл по грудь в слегка взболтанную, но всё-таки удивительно прозрачную воду.
   Поначалу она показалась прохладной, но когда, надев маску, нырнул и открыл глаза - сразу позабыл всё на свете! По крупным круглым камням ритмично бежала золотая сеть солнечных бликов, тут и там мелькала мелкая рыбёшка, в перспективе дно полого уходило в плотный мутно-голубоватый туман. Вынырнув и отдышавшись, быстро поплыл от берега. Вскоре сквозь муть завиднелось удаляющееся дно. Ещё дальше вода стала совсем прозрачной, и я с наслаждением полёта почувствовал себя парящим на высоте семи-восьми метров, над фантастическим пейзажем из больших, хаотично нагромождённых камней, сплошь покрытых коврами бурых, а местами ярко-зелёных водорослей. Над ними бесшумно двигались стайки мелких серебристых рыб, длинные лучи солнца, мерцая, уходили в глубину, образуя вокруг моей тени на дне изумительный лазурный ореол. Вспомнились кадры из кинофильма "Человек-амфибия" - как жаль, что в самом деле нельзя быть под водой сколько захочешь. Было очень досадно, что я не взял с собой трубку, которая позволила бы поминутно не поднимать голову из воды за новой порцией воздуха.
   Доплыв до большого красно-коричневого буйка, хорошенько отдохнул и отдышался, держась за его края, а потом попытался донырнуть до дна. Несколько энергичных движений руками, и дно стало ближе. С песчаной прогалины под навес камня быстро боком пополз крупный краб, в сторону скользнула большая зелёная рыба с голубыми полосами вдоль тела. Ещё усилие, и, кажется, цель будет достигнута - но под вдавившейся в лицо маской появилась вода, и сильно защёлкало в ушах, пришлось срочно всплывать. Ещё раз безуспешно повторив попытку, повернул к берегу, сплошь усеянному телами отдыхающих, в основном бултыхавшихся у самого берега в мутноватой воде. Вероятно, большинство из них даже не подозревали, какая красота находится совсем рядом - всего в нескольких десятков метров. Правда, некоторые люди заплывали довольно далеко, даже за буйки, но масок для ныряния на них не было; хотя их можно было понять. Удовольствие же, которое получала основная масса отдыхающих от купания "в толпе", на всю жизнь осталось для меня загадкой.
   Вечером я побывал на санаторном пляже. Здесь толпы не было; рядком под навесом стояли деревянные лежаки, были оборудованы входы в воду, работал пресный душ, и предлагались разные процедуры. Мужчины степенно играли в шахматы, читали газеты. В воздухе витала скука.
   На следующее утро рядом с блондинкой появился вихрастый черноволосый парень. Мы познакомились - он оказался с Урала и уже заканчивал своё пребывание в санатории. Он побывал на всевозможных экскурсиях, предлагаемых здесь, поэтому охотно делился своими впечатлениями. От него я узнал, что из порта можно всего минут за двадцать добраться до Ласточкиного гнезда на морском трамвайчике. Именно там самые крутые скалы и самая чистая вода, но большая глубина сразу у берега. Этого-то мне и не хватало.
   Недолго думая, вооружившись фотоаппаратом, маской и трубкой, я отправился в порт.
   Там стояли два огромных корабля: наш белый "Адмирал Нахимов", и иностранная красавица голубого цвета под названием "Laura". Иностранец был огорожен переносными барьерами, зато к "Нахимову" можно было подойти. Видя, что люди свободно поднимаются и спускаются по высокому трапу, я, как ни в чём не бывало, тоже поднялся на просторную палубу, где ощутил всю громадность этого корабля. Вдохнув аромат дальних странствий, вдруг заметил приближающегося ко мне серьёзного человека в морской форме, и счёл за благо добровольно сойти на горячий причал. И вовремя - от соседнего причала уже готовился к отплытию в сторону Алупки морской трамвайчик "Ульяна Громова".
   "Ласточкино гнездо", имевшее вид сказочного замка, к сожалению, было закрыто на реставрацию. Зато скалы, на которых оно лепилось, к моему восторгу, и вправду почти отвесно уходили в кристально прозрачную воду. Пляжа здесь не было - только огромные камни, на которых загорали поджарые местные ребята. Рядом с ними лежали маски, трубки и ласты, а также кучки добытых ракушек - рапан, которые после обработки продавались на базаре как сувениры. Мне тоже захотелось добыть себе такой сувенир на память, и я, примостившись на одном из валунов, быстро раздевшись, оказался в воде.
   С дыхательной трубкой дело пошло гораздо лучше. Морское дно здесь было захватывающе прекрасно. Гигантские валуны, касаясь заросшими верхушками зеркальной поверхности воды, круто уходили в голубую бездну, образуя таинственные гроты. Необычные рыбы с ярко-голубыми полосами, неподвижно парящие купола медуз - всё вызывало острое сожаление о невозможности запечатлеть это на фото- или киноплёнку, ведь словами такого не передать.
   Я подплыл к отвесной скале, поднял голову, чтобы сориентироваться. Скала поднималась из моря и уходила вертикально вверх, в синее безоблачное небо. Вдруг сквозь плеск волн послышался негромкий голос:
   - Не желаете посмотреть подводную пещеру Морского дьявола?
   Я с удивлением оглянулся, и обнаружил, что загорелый тощий мальчишка лет пятнадцати, чудом прилепившийся к выступу на скале, белозубо улыбаясь, обращается именно ко мне.
   - Что за пещера такая, и где она? - спросил я с возрастающим интересом.
   - Это пещера, которую снимали в фильме "Человек-амфибия", она здесь совсем рядом. Если хотите, плывите за мной!
   И пацан скользнул в воду.
   Что за пацан? Куда он меня заманивает, и зачем? Никогда я ещё не был так оторван от привычной мне среды - вокруг только глубокое море, и скала, уходящая в небо. Но любопытство, да и честный вид паренька, взяли верх. Я надвинул маску на глаза, зажал зубами трубку и последовал за неожиданным гидом. Вскоре в скале, примерно на метр ниже поверхности воды, зачернело довольно большое отверстие, действительно похожее на вход в убежище "морского дьявола", каким он выглядел в кинофильме. Не хватало только решётки. Парень оглянулся, приглашающее махнул рукой и скрылся в проёме пещеры. Глубоко вдохнув, я последовал за ним. Двигаясь в кромешной темноте, ощупывая свод, я уже совсем было собрался повернуть назад, боясь, что мне не хватит дыхания, как вдруг ощутил, что моя рука поднялась над водой! Мгновенно я встал на ноги, и увидел рядом ноги парня, стоящего по пояс в странно светящийся лазурной воде.
   - Ну, что? Нравится? - спросил он.
   - Вот это да! - ответил я, и не узнал своего голоса, отражённого невидимыми сводами грота.
   Подземное озеро призрачно озарялось изнутри светом, что проникал сюда через подводную пещеру. Было оно совсем небольшое, но фантастически красивое. Всё пространство пещеры было погружено в непроглядную тьму, воздух здесь странно пах мелом, откуда-то слегка веял тёплый ветерок.
   - Тут есть ход на самый верх, можно подняться, - предложил парень
   - Нет, спасибо! Мне уже пора возвращаться. Было очень здорово!
   Каждый день дарил всё новые впечатления, открывая чудеса Крыма: Ай-Петри, Алупкинский дворец, Никитский ботанический сад, но главным оставалось море. Целыми днями я плавал и нырял до одури, пропуская обеды и ужины в санаторной столовой, питаясь от случая к случаю чебуреками и пережаренными люля-кебабами в забегаловках на набережной.
   Однажды мне пришла мысль, что непременно нужно выяснить, на какую максимальную глубину я могу нырнуть, так как в будущем хотелось приобрести акваланг. Для этого, заплыв до буйка с отметкой "Глубина 10 метров", нырнул параллельно якорной цепи, уходящей к каменистому дну, казавшемуся не столь далёким. Пройдя половину пути, понял, что просто так достичь цели не хватит сил, и в отчаянии, схватившись за якорную цепь, стал перебирать руками, энергично продвигаясь вниз. Маска просто впилась в лицо, уши небывало затрещали, лёгкие, казалось, готовы были разорваться от желания сделать вдох, сердце билось у самого горла, в глазах потемнело. Всё же, хотя это и "не совсем честно" - ногой, а не рукой, я оттолкнулся от колючего дна, и невероятно долго всплывал, пока жадно не рванул разинутым ртом живительного воздуха.
   Вечером у меня заболела голова и правое ухо, поднялась температура. Дежурный врач заставил выпить какие-то таблетки, и отправил меня в изолятор, где я забылся тяжёлым сном.
   Утром почти всё прошло, только ухо оставалось заложенным, но доктор предписал мне оставаться в изоляторе, куда обещали доставлять еду. Оставшись один, я огляделся и обнаружил, что нахожусь в отдельном одноэтажном коттедже со всеми удобствами. К наружной двери примыкала большая терраса, густо увитая виноградом, выходящая прямо в сад. Подумалось, что было бы неплохо прожить тут весь срок до конца пребывания в санатории.
   После завтрака, когда было написано и запечатано очередное письмо Ларисе, неожиданно пришла моя соседка по столику в столовой - синеглазая блондинка. Ей сказали о моей болезни, и она решила проведать меня. Принесённые с базара фрукты тронули меня. Мы познакомились поближе. Её звали Люда, она приехала из Киева, где работала секретаршей у министра сельского хозяйства Украины. Люда забавно рассказала о своей соседке по комнате - пожилой сибирячке, которая нарвала несколько полных чемоданов полудиких яблок и мелкого винограда, росших в парках и на газонах бесплатно - для того, чтобы отвезти всё это домой, в далёкое Зауралье. Я тоже вспомнил, как в Иркутске мы лазили по садам за ранетками, и пожалел тех сибиряков, которые ни разу так и не побывали на юге.
   Поскольку купаться и нырять мне временно запретили, я стал иногда просто прогуливаться по городу. Побывал на местном рынке, осмотрел маленький аккуратный домик Чехова. Однажды моё внимание привлёк певучий звон колокола большой красивой церкви. Церковь была действующей, и я решил зайти в неё из любопытства, так как до сих пор видел внутреннее убранство божьих храмов только в кино. У монументального входа висела небольшая бумажная лента с самодельной трогательной надписью: "Люди, любите друг друга!".
   После солнечной шумной улицы меня обнял прохладный сумрак высоких расписных сводов. В глубине, у строгих ликов икон, теплились живые огоньки тоненьких свечек. Когда я подошёл ближе к образам, ко мне бесшумно приблизилась сморщенная старуха в белом платке, и строгим шёпотом потребовала, чтобы я не держал руки за спиной - потому, что "здесь не музей".
   Странный, нежилой запах помещения, всеобщая отрешённость молящихся напомнили о кладбище, смерти, Боге и Рае.
   Но ведь всего этого нет на самом деле! - подумалось мне.
   То есть смерть, конечно, есть, как физиологическое явление, но насчёт Бога, чёрта и Рая всё уже давно выяснено. Тогда зачем до сих пор действует этот большой собор? Неужели только для одних безграмотных старух, которым страшно помирать?
   А обращение к людям с просьбой о любви, написанное на скромной бумажке у входа, так не похожее на плакатные лозунги о "великом советском народе - строителе Коммунизма" - оно напоминало о бабушкиных сказках, где всегда неизменно побеждало добро.
   Покидая сумрачные своды собора, почему-то носящего имя Святого правоверного Александра Невского, я уносил с собой беспокойное чувство чего-то не вполне ясного, с чем раньше не приходилось сталкиваться, но в чём хотелось бы разобраться.
   Срок моего пребывания в санатории уже подходил к концу, когда в нашей комнате появился тихий интеллигентный преподаватель из Владимира. Почему-то мы с ним быстро сошлись, несмотря на большую разницу в возрасте - ему было под сорок. Никогда ещё я не встречал такого внимательного и неравнодушного слушателя. Его интересовало не только моё прошлое, настоящее, но и планы на будущее. Он то и дело озадачивал необычными вопросами. Например, что бы я стал делать, если бы получил полное обеспечение на всю жизнь - допустим, нашёл бы драгоценный клад? На мой ответ о желании создавать большие цветные фотографии, подобные картинам, ставил новый вопрос:
   - А что, собственно, будет изображено на этих самых "картинах - фотографиях"?
   Он выяснил, что я мало читал, совершенно не знаком с современной литературой. Открыл для меня Шукшина, Солоухина, Юлиана Семёнова, Ирвина Шоу, Хейли и т.д.
   Когда мы расставались, учитель дал мне свой адрес, и попросил написать ему письмо через двадцать лет. Увы, мне не удалось выполнить его просьбу, так как за эти годы адрес был утерян.
   В конце августа, после возвращения домой, наконец произошла долгожданная встреча с Лорой. Похудевшая, она была красиво причёсана, на ней было новое платье, которое ей очень шло. Мы сразу пошли на море, по которому она очень соскучилась за время практики в Харькове. Мне же наше, начавшее уже остывать, Азовское море показалось в этот раз особенно мутным и блеклым, но пришлось искупаться как обычно, чтобы не портить общее радостное настроение. О Харькове Лора рассказала как о большом, жарком и мрачноватом городе, со множеством разных заводов и рабочих общежитий, где по вечерам лучше не выходить на улицу.
   Вскоре занятия в институте пошли своим чередом. Преподаватели специальных предметов, которые были в хороших отношениях с моим отцом, ставили, как правило, хорошие оценки, а те, с которыми он не ладил, упорно придирались - а, точнее говоря, были "объективны". Но даже и они порой, нехотя, признавали кое-какие мои успехи. Одним из наиболее трудных испытаний было побывать в подвале кафедры станков и инструментов. Там преподаватель, без предварительных пояснений, предлагал кому-нибудь из студентов сходу рассказать об одном из установленных здесь же станков. Это зачастую ставило в тупик не только добросовестно писавших лекции хорошистов, а порой и отличников - особенно старательных девочек.
   У меня же это испытание, после практики на заводе, не вызывало особых затруднений. Всё было просто: двигатель передавал вращение на шестерёнки, а те, в свою очередь, на рабочий инструмент: сверло, фрезу, резец и т. д. Конечно, это очень упрощённо, но на любой каверзный вопрос преподавателя тут же находился ответ - его подсказывала логика, которая была видна в каждой детали, и мне нехотя ставили четвёрку. А вот на экзаменах по теории резания металлов, где надо было вызубрить множество формул, я неоднократно "заваливался". Дело ещё усугубляло то обстоятельство, что я имел неосторожность заявить преподавателю о ненужности зубрёжки формул - так как все они есть в справочниках. После этого возмущённый экзаменатор, а это был сам завкафедрой, погнал меня на переэкзаменовку, называя лентяем и пророча, что "настоящий" инженер из меня никогда не выйдет. Однако, в конце концов и он, видя, что все остальные экзамены мной достаточно успешно сданы, нехотя поставил в потрёпанной зачётной книжке своего "удава".
   Всю зиму мы с Лорой мечтали о том, как следующим летом поедем в Ленинград. Для этого заранее заказали в турбюро самые дешёвые путёвки на начало августа, и теперь копили деньги, понемногу откладывая с каждой стипендии. Помогала пополнять сбережения и моя периодическая подработка в СКБ.
   С недавнего времени в магазины фототоваров стали поступать для продажи обращаемые фото- и киноплёнки ORWOCHROM производства ГДР (Германской Демократической Республики). Стоили они дороже наших аналогов, но при правильной проявке отличались особо сочными и яркими цветами. В это же время харьковский завод ФЭД выпустил недорогой, компактный проектор "Этюд" для диапозитивов, которые стали называть слайдами (от английского слова "slide" - скользящий). Слайды стали очень популярны среди фотолюбителей. Поэтому для проявки "слайдовских плёнок", как импортных, так и отечественных, в центре города была открыта специальная фотолаборатория. Но, сдав туда одну из своих отснятых кассет, я получил результат, которым был разочарован: цвета были грубо искажены, а эмульсия сильно поцарапана. На моё требование вернуть деньги за испорченный материал, заведующий заявил, что лаборант, проявлявший эту плёнку, уже уволился, и взыскивать деньги не с кого, а он за него платить не собирается.
   Наученный горьким опытом, я понял, что надеяться нужно только на себя, и всё лето до поездки в город на Неве самостоятельно совершенствовал процесс обработки цветных обращаемых кино- и фотоплёнок. В конце концов у меня стали довольно уверенно и качественно получаться вполне приемлемые результаты. Это даже навело на мысль организовать свою фотолабораторию по оказанию услуг населению, но частное предпринимательство было под запретом - все организации должны были быть на государственной основе.
   Иногда мы втроём - Женя Шаров, Лора и я отправлялись на загородный пляж, где весело и беззаботно проводили время.
   Порой у меня с Женей снова возникали разные споры. Так, на мой вопрос, почему отечественные плёнки хуже импортных, Женя отвечал, что всё это сейчас не главное, что перед другими государствами не стоят такие большие и сложные проблемы, как перед СССР. Ведь именно мы первые строим совершенно новый общественный строй, прокладывая путь в будущее развивающимся странам, поэтому и возникают отдельные проблемы, которые, конечно, будут успешно решены в недалёком будущем.
   С этим спорить не приходилось. Действительно, как и учили нас на лекциях по научному коммунизму, царизм был отсталым, капитализм бесчеловечным - вот обездоленные люди и пошли за Лениным, предложившим "мир - народам, землю - крестьянам, фабрики - рабочим".
   В результате не стало хозяев "заводов, газет, пароходов", а страна живёт - учит детей, строит жильё, летает в космос, её уважают и с ней считаются во всём мире. За ней следуют другие народы - ясно, что Вьетнам, победивший американцев при поддержке СССР, выберет социалистический путь развития. Всё это так, но вопросы всё-таки оставались, тем более, что иногда приходилось слышать неясные толки о Солженицыне, Сахарове и других несогласных с курсом Коммунистической партии.
   В начале августа мы с Лорой отправились в Ленинград. Он встретил нас солнечными днями. Поселили нас в классах обычной средней школы на Васильевском острове. Парты были вынесены в коридор, и мы спали на тесно стоящих раскладушках, человек по двадцать в классе, мужчины отдельно от женщин. В первое же утро я завозился, раскладывая свои вещи, и не заметил, как все вышли на завтрак, а когда тоже захотел выйти, то обнаружил, что дверь класса закрыта на врезной замок. На мои стуки никто не отозвался. Кричать было неловко, и мне пришла мысль выбраться через окно; но оказалось, что это был высокий второй этаж. Зато вровень с нижней частью окна шёл довольно широкий карниз - сантиметров двадцать, и я решился на "подвиг" - пройти по этому карнизу до окна соседнего класса, где размещались женщины. Воображая себя героем какого-то приключенческого фильма, медленно, боком, опираясь спиной о холодную стену, дошёл до цели, и тотчас услышал громкий вопль:
   - Ой, смотрите! Мужчина в окне!
   Затем показалось лицо улыбающейся Лоры, которая тотчас открыла створку и впустила меня на подоконник.
   - А мне сказали, что какого-то мужчину заперли в классе! - засмеялась она.
   - Так это меня заперли...
   - Я так сразу и подумала!
   Женщины обступили нас с расспросами, нам стало неудобно, и мы поспешили в столовую.
   Это очень приятно - показывать город, где ты уже побывал. На правах гида я предложил прежде всего пойти в Эрмитаж. Лора оказалась очень любознательной - то и дело она доставала блокнот, чтобы записать название картины или скульптуры, фамилию художника, век и дату создания произведения.
   Ленинград был всё таким же прекрасным, но заметно прибавилось народу, особенно в магазинах и столовых.
   Незабываемое, праздничное впечатление оставил Петергоф, куда мы приехали утром к началу работы фонтанов. Под музыку ожили, стали возвышаться, заискрились радужной пылью многочисленные струи фонтанов. Солнце, ослепительно отражаясь, играло и плавилось на золототелых богах. Белый мрамор скульптур просвечивал через искрящуюся воду. Лора непрерывно восторгалась всем увиденным, а я непрерывно щёлкал своим ФЭД-ом и стрекотал кинокамерой, прося свою богиню встать то так, то этак.
   Рисование в затишье прохладных парков Павловска, рестораны на шумном Невском проспекте, сладкоголосый красавец Сергей Захаров в пёстром варьете с весёлым кордебалетом - всё это промелькнуло с калейдоскопической быстротой. И мы снова оказались в нашем Жданове, показавшемся после этой поездки особенно провинциальным. Был сделан и с успехом показан у друзей и родителей кинофильм о нашем пребывании в городе на Неве. Напечатано большое количество цветных фотографий, одну из которых даже поместили на витрину в магазине фототоваров. И всё-таки хотелось большего - подняться над любительским уровнем, найти что-то своё, а не повторять сюжеты известных туристических открыток.
   На пятом курсе, в ноябре месяце, нас с Лорой послали на преддипломную практику в Краматорск. Перед поездкой мы, с одобрения родителей, подали заявление в ЗАГС, и покидали родные пенаты с чувством вступления в самостоятельную взрослую жизнь.
   В день отъезда бабушка подняла меня затемно словами:
   - Вставай, паренёк, пора!
   Через заиндевевшее окно было видно, как на востоке малиновым цветом окрасился край неба. Новое, беспокойное предчувствие сурового будущего будто легло на плечи.
   Этот ноябрь выдался особенно холодным, хотя и солнечным. Мы с Лорой сидели в автобусе, прижавшись друг к другу молча, понимая, что стали ещё ближе и роднее друг другу.
   После Донецка, с его большим автовокзалом, то и дело стали попадаться маленькие шахтёрские городки, в основном застроенные частными домиками. На одной из коротких остановок в салон зашёл хмурого вида немой мужчина, и стал всем подряд раздавать запечатанные белые конвертики с надписью: "Интересные картинки". Когда мы вскрыли конверт, в нём оказалась раскрашенная чёрно-белая фотография с преувеличенно красивыми, обнимающимися мужчиной и женщиной не первой молодости. Косая надпись от руки гласила: "Ты, только и любовь моя!" Я хотел вернуть конверт с фотографией, но немой мужчина энергично дал понять, что раз конверт был разорван, надо заплатить 50 копеек.
   Общежитие, где нас поселили в Краматорске, было недалеко от станкостроительного завода, и каждое утро мы с Лорой отправлялись на практику: я в конструкторское бюро, а она в литейный отдел. Мой руководитель практики, серьёзный мужчина средних лет с печальными глазами, сразу сказал:
   - Твоя главная задача - не мешать мне работать, а материала для диплома я потом дам тебе навалом. Так что пока можешь погулять.
   Это меня несколько удивило, но не расстроило.
   Краматорск, несмотря на несколько расположенных здесь крупных заводов, оказался маленьким сонным городком, где можно было заболеть от скуки. Поскольку у Лоры дела обстояли иначе - ей было необходимо являться на завод почти каждый день, я от нечего делать стал читать захваченный из дома первый том "Клима Самгина". Постепенно книга увлекла меня - было необычно и непонятно: почему главный герой большого романа такой "не героический". Когда писали о Павке Корчагине, о молодогвардейцах, то был пример для подражания, а этот - самый обычный, ничем не выдающийся, но удивительно достоверно описанный Горьким, живой человек. Он странным образом заинтересовал меня, даже возникла обидная мысль: уж не похож ли я чем-то на него?
   Долгими вечерами, когда сокурсницы Лоры уходили в "красный уголок" смотреть телевизор, мы сидели за скромным ужином, и подробно обсуждали, что необходимо купить на свадьбу. Между нами уже вполне могли бы наступить "самые близкие отношения", но хотелось, чтобы "всё было, как положено" - только после заключения законного брака.
   Когда наконец вернулись с преддипломной практики в феврале 1974 года, до свадьбы оставалось всего пару недель. Все привезённые чертежи и прочие материалы были заброшены в дальний угол, и мы принялись готовиться к предстоящему торжеству. Лора срочно шила белое платье, я - новый костюм. Золотое кольцо (за мою стипендию) купили только невесте, так как на второе не хватило денег. Большого труда стоило уговорить отца Ларисы не приглашать на свадьбу много гостей, и обойтись всего одним автомобилем - такси, без всяких украшений.
   День начала семейной жизни был светло-пасмурным, холодным и сухим.
   В ЗАГСе, не вполне ясно осознавая происходящее, я где-то криво расписался, и с трудом надел своей суженой маленькое колечко на холодный палец в белой перчатке. Потом нас поставили к стенке, занавешенной цветными шторами, и потребовали сделать серьёзные лица. Но Лора всё время улыбалась, и фотограф досадливо заметил:
   - Ну, наверное, жизнь у вас будет весёлая!
   Свадьбу "отгуляли" в маленькой квартирке Лориных стариков. Были только свои. Свидетелем я пригласил Женю Шарова, а Лора - свою скромную подругу детства Люду. Потом, на полученных фотографиях, Женя смотрел на нас со скептическим любопытством, а Людмила с затаённой грустью.
   Застолье было бесконечно долгим, а всеобщее внимание довольно тягостным.
   "Ну вот, и я не избежал этой всеобщей участи", - невольно подумалось мне при воспоминании о свадьбе, виденной когда-то в далёком детстве.
   Лорочка была очень красива. Она положила свою потеплевшую ладонь на мою руку, и доверчиво, с пониманием посмотрела в глаза.
   Ночью, когда всё стихло, мы зажгли большую декоративную свечу на столе возле старой кровати с выгнутыми никелированными спинками, утонули в пышной мягкой перине, и я ощутил совсем рядом её горячее тело...
   На второй день после свадьбы мы самолётом отправились в Москву.
   В столице было солнечно и морозно. Из аэропорта Внуково сразу отправились в гостиницу "Националь". Уверенно войдя в роскошный вестибюль, устланный красными коврами, мимо оторопевшего швейцара с длинной седой бородой, я осведомился у портье:
   - В гостинице имеются свободные номера?
   Ласково посмотрев на меня, благообразный мужчина кротко ответил:
   - Да, имеются.
   - Вот хорошо, нам нужен двухместный номер на одну неделю!
   - Извольте! Вы какой валютой будете оплачивать?
   - Как какой? - удивился я. - Нашими советскими рублями, конечно!
   - Тогда, молодой человек, вы не по адресу обратились - здесь только за валюту.
   - А как же?..
   - Попробуйте обратиться в гостиницу "Москва" - там можно и за рубли.
   Слегка опешив, мы с Лорой отправились в гостиницу "Москва", возвышавшуюся почти напротив.
   В просторном вестибюле этой гостиницы толкалось много народа, но свободных мест не оказалось. Удручённые, мы побрели вверх по улице Горького (Тверской). Наконец нам попалась ещё одна, уже современного вида гостиница "Минск". Здесь было сказано, что есть двухместный номер "Люкс" на одни сутки, и стоит он примерно треть всех имевшихся у нас денег. Видя нашу растерянность, немолодая женщина-администратор посоветовала: не теряя времени, ехать в гостиницу "Останкино", что возле ВДНХ. Но и там не было свободных мест, зато нас перенаправили ещё дальше - в гостиницы "Заря", "Алтай", "Восток", куда мы добрались уже поздним вечером, на синем дребезжащем троллейбусе, так поэтично воспетом Булатом Окуджавой. Здесь наконец удалось, сунув администратору червонец в паспорте, снять двухместный номер с удобствами в конце коридора.
   Утром, по настоянию жены, отправились в ГУМ. Этот старинный торговый центр поразил своим масштабом и обилием народа. Здесь часто встречались длинные очереди, в которых людям на ладонях писали номера. В одну из таких очередей, за чешскими босоножками, встали и мы. После покупки босоножек отстояли за зимней шапкой из рыжей лисы. Однако, померив шапку, Лора нашла, что она ей не идёт, и тут же продала её кому-то из очереди. На этом моё терпение кончилось, и я решительно потребовал на следующий день пойти в Третьяковскую галерею, о которой много слышал. К ночи, усталые, но довольные, мы добрались до своей гостиницы, где пили сладкое вино под названием "Малина", и закусывали холодными сочными апельсинами, купленными у троллейбусной остановки.
   Москва оставила сумбурное впечатление масштабности, небывало хорошего снабжения, бурления жизни, а также желания переехать из Жданова, если и не в саму столицу, то по крайней мере в больший город.
   Всю весну мы с Лорой прожили у её стариков, занимаясь дипломами. Я выполнил все чертежи себе и ей, она же помогла мне с расчётами экономической части.
   После моей защиты на "отлично", чего я никак не ожидал, и Ларисиной на "хорошо", состоялось распределение. Мы могли претендовать на не самый плохой город - Харьков, так как в Киев и Ленинград принимали только неженатых отличников; Москвы же не было вообще. Большая часть ребят отправилась в небольшой белорусский город Барановичи, на новый машиностроительный завод. Редкие "счастливчики", а среди них был и мой друг Женя Шаров, были оставлены в родном городе.
   Чтобы окончательно распрощаться с институтом и получить диплом, парням предстояло отбыть два месяца на лагерных военных сборах. Сборов я побаивался, и для укрепления моего здоровья мы с Лорой решили съездить в Крым. Для этого пришлось потратить последние стипендии и то, что осталось от свадебных даров, однако подержанный зеркальный фотоаппарат "Зенит-3М" всё-таки был куплен в одном из комиссионных магазинов за умеренную цену.
   Жили у хозяев частного домика в Ялте, и каждый день отправлялись на пляж, или на экскурсии по окрестностям. Несмотря на ещё довольно прохладную воду в море, моя молодая жена была очарована Крымом и с удовольствием загорала, плавая на надувном матрасе. Обрывистые берега, поросшие ярко-жёлтыми цветами, круто уходили к белопенному прибою, ветер гнал ряды бирюзовых волн, и красиво облегал лёгким платьем загорелое стройное тело Лорочки, а по ночам, в распахнутое настежь окно, ласковый ветерок доносил терпкий аромат южных сосен и звуки цикад.
   Неделя отдыха промелькнула, как один большой праздничный день. Вернувшись в "родные пенаты", мы не стали долго задерживаться. Проводив Лору в Харьков, где её ожидало трудоустройство на работу, я, напутствуемый многочисленными советами родителей, отправился на военные сборы.
   Зашёл в пыльный плацкартный вагон, переполненный моими однокурсниками. Вокруг смех, шутки, бесшабашное веселье, а на душе у меня скребут кошки: выдержу ли все тяготы "военной жизни"?
   Миловидная рыженькая девчонка пытается на цыпочках заглянуть в немытое окно вагона. Долговязый парень по кличке Джим прячется в угол купе, и просит ребят сказать ей, что его тут нет. Он известный институтский сердцеед, провожаемый очередной пассией; стремится скорее от неё отделаться, и несколько бравирует этим перед товарищами.
   Меня никто из домашних не провожал, чтобы ребята не подумали, будто я маменькин сынок.
   После долгого, душного и утомительного дня пути, уже в сумерках, поезд прибыл на небольшую станцию, где нас пересадили в автобусы, и к полуночи привезли на опушку молодого соснового леса. Здесь, кто сидя на рюкзаке, кто лёжа, как придётся, продремали до холодного, туманного рассвета.
   Неожиданно раздался громкий резкий голос:
   - В две шеренги стройся!
   Когда, бестолково потолкавшись, наконец построились, увидели перед собой нескольких подтянутых офицеров. Высокий, краснолицый полковник, с лихо надвинутым на глаза козырьком фуражки, громко поздравил нас с прибытием. Потом нехорошо улыбнулся и заявил:
   - Может кому-то кажется, что отбыть здесь два месяца - это чепуха? Нет, дорогие мои, офицерские погоны вам даром никто не даст! Я сделаю всё, чтобы за эти два месяца вы сполна получили то, что другие военнослужащие получают за два года! Хватит держаться за мамкину сиську, мать вашу! Капитан, действуйте!
   Вперёд вышел капитан - мужчина средних лет, и, весело оглядев нас, иронично улыбнулся, отрекомендовавшись капитаном Корабо. Он спокойно объяснил, что нам предстоит выкопать ямы метровой глубины размером 5 на 5 метров, застелить их еловыми лапами, и установить над ними большие брезентовые палатки на пять-шесть человек в каждой. Это и будет наше жильё на время сборов. Потом капитан Корабо представил нам невысокого кривоногого старшего лейтенанта Леонидова. Лейтенант пронзительно-высоким голосом скомандовал:
   - Направо! Шагом марш! - и повёл на склад, получать солдатскую форму.
   Облачившись в новенькие гимнастёрки и галифе с сапогами, мы все стали непривычно одинаковыми - это поначалу всех развеселило. Но долго радоваться не пришлось: вернув нас на исходную позицию, лейтенант раздал всем лопаты и поставил задачу "закончить земляные работы" к вечеру.
   Наметив контуры ям, мы стали кое-как, вяло ковырять землю, а когда офицер ушёл, то побросали лопаты и сделали затяжной перекур с шутками да прибаутками. К обеду снова появился Леонидов. Он пояснил: если мы такими темпами будем обустраиваться дальше, то жить и ночевать нам придётся под открытым небом. "Впрочем, это ваше дело", - добавил Леонидов, - "но службу из-за этого никто отменять не будет - с завтрашнего дня она начнётся по расписанию".
   Мы приуныли, но энергичный старший лейтенант, которого тут же окрестили "страшным лейтенантом", снова построил нас в колонну по два, и зычным голосом скомандовал:
   - Рота! С песней! В солдатскую столовую, шагом марш!
   Растерянно посмеиваясь, мы молча прошли с десяток шагов. После чего раздалась команда:
   - Рота! Стой! Кругом марш!
   И когда мы оказались в исходном пункте, "страшный лейтенант" объяснил:
   - Песня не получилась! Разойтись, и за одну минуту выучить общую песню, так как в солдатскую столовую без песни мы не пойдём!
   К счастью, среди нас нашёлся один голосистый парень, который громко запел:
   - Броня крепка, и танки наши быстры!
   А мы на ходу подтягивали и просто подвывали, кто во что горазд.
   Пройдя по изрытому тысячами сапог песку два километра вдоль кривого соснового леса, оказались перед приземистой одноэтажной солдатской столовой. Здесь увидели знакомых студентов с других факультетов, которые тоже, построившись в шеренги, ожидали своей очереди.
   В столовую зашли строем, расселись на длинные лавки вдоль дощатых столов. У края каждого стола стояло ведро с горячим супом. Дежурный половником налил каждому в алюминиевую миску положенную порцию. Водянистый суп неприятно пах рыбой, в нём плавали какие-то волокна защитного цвета. Аппетита у меня не было, и я предложил своему соседу Толику Маланчику съесть мою порцию, что он с удовольствием и сделал. Затем двое дежурных принесли большой котёл с пшеничной кашей. Я от отчаяния предложил себя вместо дежурного для раздачи. Дежурный удивился, но согласился, и я, вооружившись половником, стал щедро наполнять серой липкой массой освободившиеся от первого миски. К моему удивлению, практически все поглощали этот "марсов харч" едва ли не с аппетитом, а некоторые даже попросили добавки. Засомневавшись, тоже решил немного его попробовать. Но кроме того, что он был горячим, других достоинств не обнаружил, зато поел немного серого хлеба. На третье был компот - едва сладкий, но весь выпитый с удовольствием, причём на дне ведра, в котором его принесли, обнаружился песок вперемежку с остатками сухофруктов. Сухофрукты были очищены от песка, промыты и съедены с особым аппетитом.
   Назад из столовой шли без песен, свободной толпой, доедая прихваченный с собой хлеб. Когда после обеда стал накрапывать дождь, мы дружно взялись за работу, и несмотря на неподатливую глинистую почву, к вечеру ямы под палатки были готовы. На стене одной из ям ребята ухитрились вылепить барельеф, изображающий "страшного" лейтенанта Леонидова, причём на плоское лицо вместо глаз были прилеплены где-то найденные алюминиевые пуговицы от нижнего армейского белья, а в рот вставлен дымящийся окурок. Когда сам лейтенант пришёл очередной раз проконтролировать нашу работу, то с удивлением увидел, как Джим спрыгнул в яму, и, строевым шагом подойдя к барельефу, сделал лопатой артикул "на караул", а затем громко отрапортовал:
   - Товарищ самый страшный лейтенант, докладываю: самый, самый младший курсант упражнение с лопатой закончил!
   Все мы выжидательно уставились на Леонидова - он стоял разинув рот, глаза у него были такие же бесцветные и круглые, как металлические пуговицы. Но его замешательство длилось недолго. Густо покраснев, он особенно зычно крикнул:
   - Отставить! Дежурный, привести стенку в порядок! А вам, товарищ курсант с лопатой - наряд вне очереди!
   Едва лейтенант отвернулся, Джим с яростью двинул по глиняной роже сапогом. Ребята дружно засмеялись, Леонидов повернулся, сразу понял причину смеха и звонко выпалил:
   - Два наряда вне очереди!
   С тех пор старшего лейтенанта стали звать ещё "люминевым солдатиком".
   Эту первую ночь спали под открытым небом, но уже в ямах, на колючих еловых ветках. Перед самым отбоем из соседней ямы раздался завывающий голос неуёмного Джима:
   - Приходи в могилу, будем вместе гнить!
   Холодным утром, после помывки, зарядки и завтрака, на котором каждому дали грамм по двадцать сливочного масла с хлебом и чаем, стали ставить палатки. На следующий день, когда установка палаток была закончена, нам снова раздали лопаты и повели на соседнюю лужайку, копать траншеи для "ленинской комнаты". Траншеи были метров по пять длиной и примерно в полметра глубиной; располагались они в несколько рядов около высокого пня, оставшегося от большого дерева. Никаких объяснений "люминевый солдатик" нам не дал, и мы копали траншеи, недоумевая, причём тут "ленинская комната". Наконец вид траншей удовлетворил ретивого лейтенанта, и он представил нам моложавого капитана, назвавшегося замполитом. Замполит, прищурясь, оглядел нас и объявил, что сейчас проведёт с нами первое политзанятие. Он присел на пень, потом велел нам всем встать в только что выкопанные траншеи, лицом к нему, и затем сесть прямо на траву, свесив ноги в яму. Не дав нам хорошенько удивиться, вызвал двух человек, чтобы в сопровождении лейтенанта принести из части "ленинскую комнату". Минут через двадцать парни принесли нечто, похожее на сложенный щит из крашеной в бордовый цвет фанеры. Когда "это" поставили на траву и развернули наподобие книги, мы увидели сверху надпись "Да здравствует ВОСР!". А ниже портрет Ленина, и ещё какие-то фотографии. Непоседливый парень по прозвищу Козырь рассмеялся и спросил:
   - Товарищ замполит, разрешите узнать: а что значит "ВОСР"?
   Офицер недовольно поморщился, призвал к порядку и пояснил:
   - Для особо непонятливых уточняю. ВОСР - это значит: Великая Октябрьская Социалистическая Революция! Понятно теперь?
   Козырь вскочил в своей канаве, вытянулся по стойке "смирно" и гаркнул на весь лес:
   - Так точно! Товарищ капитан! Теперь понятно!
   Капитан одобрительно крякнул и пробурчал:
   - Тоже мне, студенты. Чему вас там только учат?
   В это время к нему быстрым шагом сбоку подошёл лейтенант Леонидов, протянул маленькую фотографию и что-то сообщил на ухо. Капитан посмотрел на фотографию, нахмурился, прикрыл её ладонью и, важно кивнув, сказал:
   - Понимаю... Разберёмся...
   Несколько помолчав, он сообщил, что пока у нас шло политзанятие, полковник велел произвести досмотр личных вещей в палатках, и уничтожить всё, что не положено по уставу: свитера, носки, тапочки и прочее штатское барахло. Обнаружили также и гитару Джима, которую было приказано сжечь.
   - Но этого мало - произошло ЧП, товарищи курсанты! В одной из палаток была найдена порнографическая карточка! Даже сюда, в ряды будущих советских офицеров, проникло тлетворное влияние запада! Мы с этим позорным явлением будем нещадно бороться! Призываю: пусть владелец этой карточки честно назовёт себя, чтобы не бросать тень на товарищей!
   Козырь и Джим вскочили первыми:
   - Товарищ капитан, а можно подойти посмотреть поближе? А то издали ничего не видно!
   - Да, конечно, всем можно подойти!
   Мы столпились вокруг замполита, карточка пошла по рукам, некоторые засопели. Маленькая чёрно-белая фотография, которая была, очевидно, переснята с какого-то потрёпанного зарубежного журнала, изображала обнажённую худенькую девушку. Воинственно выставив маленькие острые груди, она стояла коленями на сидении стула, и, слегка опершись руками о спинку, озорно улыбалась в объектив. Джим, знавший толк в таких делах, стал с жаром убеждать замполита, что это вовсе не порнография, что Венера Милосская в музее тоже стоит "вся голая" и "ничего". Джиму вторили все остальные, и поборник армейской чести засомневался.
   - А всё-таки, чья фотография?- стал настаивать он.
   Все примолкли, и только тут заметили, что один тихий скромный парень задумчиво сидит на своём месте. Все взоры обратились к нему. Он встал и тихо, но внятно сказал:
   - Это моё. Отдайте, пожалуйста...
   - Ну, отдать я не отдам, пока не спрошу, какое будет решение по этому поводу товарища полковника, - пояснил замполит. - А сейчас - все по местам! Сегодня после обеда будут занятия на стрельбище, а завтра вас, "обстрелянных", приведут к присяге!
   После обеда недалеко от солдатской столовой мы обнаружили маленький гарнизонный магазинчик с продуктами для офицеров. Там продавались: печенье, рыбные консервы, колбаса, водка и даже бутылка "Советского шампанского". Я уже хотел купить себе пачку печенья, но вдруг ко мне подошёл Джим со своими несколькими приятелями, и голосом заговорщика предложил мне войти с ними в долю, чтобы купить бутылку шампанского.
   - Зачем? - удивился я.
   - Тольчик, прикинь: перед стрельбами мы тихонько разольём шампанское в армейские фляжки, а когда отстреляемся, то на привале выпьем его, как уже настоящие господа офицеры, за здоровье друг друга, и главное - никто вокруг даже не заподозрит, что мы пьём не простую воду, а напиток аристократов! Правда, здорово!
   Что-то в этом было сомнительное, но и в оригинальности такой выдумке нельзя было отказать, и я согласился. Тем более, что с меня требовался всего-то один рубль, а у меня в кармане было целых пятнадцать.
   К стрельбищу шли километров пять под палящим солнцем. Шампанское подозрительно булькало в нагревшейся фляжке.
   На месте выдали сильно потёртые автоматы Калашникова (АКМ), и по три новеньких боевых патрона. С этим оружием мы были хорошо знакомы по занятиям на военной кафедре, но ни разу не стреляли.
   Когда офицер по огневой подготовке ещё раз показал нам, как правильно заряжать патроны в рожок, и первый раз выстрелил "одиночным", я невольно вздрогнул. Пронзительный свист пули, разрывающей воздух тихого летнего дня, был непривычен и страшен. В дальнем перелеске, куда был направлен выстрел, хрустнула и упала с дерева ветка. Теперь не только умозрительно, но и "всей шкурой" ощутилась смертельная сила оружия.
   Наш единственный коммунист Климентьич так разволновался, что стал вертеть заряженным автоматом налево и направо; офицеру пришлось забрать у него оружие и оставить стрелять последним, когда все отстрелявшиеся отойдут от линии огня.
   Наконец отстрелявшись, мы, потные и усталые, расположились в тени чахлых деревьев. Ребята достали фляжки с водой. Тут я поймал на себе ободряющий взгляд Джима, который уже отвинчивал алюминиевую пробку на своей фляжке. Сразу же вспомнилось о шампанском, которое мы сейчас будем пить, как настоящие "господа офицеры". Солидно приподняв фляжки, мы, четверо посвящённых, одновременно отхлебнули по глотку "аристократического пойла". Другими словами нельзя было назвать горячую вонючую жидкость со вкусом прокисших дрожжей, в которую превратилось шампанское. Так же дружно мы скривились, выпрыснули "божественный напиток", и громко расхохотались. На нас с удивлением смотрели наши товарищи по оружию, а мы продолжали смеяться и выливать на траву пенистые остатки дорогого вина, заставляя ребят подозрительно принюхиваться к странному запаху наших фляжек.
   Утром следующего дня, когда курсанты всех факультетов были построены на общем плацу, нас торжественно привели к присяге. Повторяя её текст, я невольно задумался: а что, если какой-нибудь "люминевый" офицер типа Леонидова потребует от меня не рассуждая выполнить приказ, который мне будет поперёк ума и совести? Тупо повиноваться, или надо всё-таки подумать? И глядя на красное, будто калёное лицо старшего лейтенанта с вытаращенными бесцветными глазами, на его широкий, как у лягушки, рот, пришёл к выводу, что думать надо!
   Общие утренние построения стали ежедневным ритуалом, на котором то и дело случались всякие казусы. Так, вскоре после начала сборов командир полка, или, как его звали промеж себя старослужащие - "полкаш", объявил, что ему стало известно, будто почти все курсанты, вместо положенных по уставу портянок, носят обыкновенные штатские носки.
   Выдержав значительную паузу, он неожиданно приказал:
   - Всем курсантам снять правый сапог!
   Ряды построенных зашатались, и вскоре замерли снова - все стояли на одной ноге, держа правую на весу. Почти все они были в разноцветных носках.
   "Полкаш" нехорошо выругался и тут же велел ротным командирам, чтобы назавтра все были, как один, в портянках, а носки преданы огню.
   Пришлось нам осваивать искусство правильно наматывать портянки, которые то и дело сбивались на ходу в тряпочный ком, натирающий ноги. Нескольких человек с особо сильными натёртостями полковой фельдшер даже освободил на время от ношения сапог. И эти несколько человек сумели отомстить "полкашу" за запрет на носки. Пользуясь тем, что на занятия они не ходили, а только помогали на солдатской кухне, прикормили бродячую собаку, и научили её по команде лаять, если ей давали понюхать офицерский сапог. Сапог был на время взят возле офицерской палатки, где обычно после обеда отдыхал командир полка.
   На одном из очередных построений, когда "полкаш", выйдя на середину плаца, привычно гаркнул: "Здравствуйте, товарищи курсанты!", откуда-то из задних рядов под ноги ему кинулась серая облезлая дворняга с отчаянным лаем.
   И вместо ответа: "Здравия желаем, товарищ командир полка!" - раздался громогласный многоголосый смех, а местами даже ржание.
   Слегка опешив, "полкаш" крикнул:
   - Капитан Корабо! Застрелить собаку!
   Капитан гаркнул:
   - Слушаюсь! - и схватился за кобуру, но тут же доложил, что у него нет боевых патронов. На это последовала нецензурная брань.
   А весь полк продолжал безнаказанно ржать.
   Капитан, в свою очередь, приказал лейтенанту Леонидову "убрать пса", и тот под ещё больший хохот стал прогонять собаку пинками. Наконец ему это удалось. На плацу установилась выжидательная тишина.
   "Полкаш", выдержав свою коронную паузу, грозно заявил:
   - С вами, товарищи офицеры, у меня будет особый разговор после. А с этим детским садом я покончу сейчас!
   - Каков пастырь, такое и стадо... - негромко сказал кто-то из курсантов в середине рядов.
   - Кто это сказал? Выйти на пять шагов! - взревел командир.
   Тотчас из заднего ряда вышел спокойный симпатичный парень с металлургического факультета, и смело посмотрел в лицо начальнику.
   - Пять суток ареста! - выпалил раскрасневшийся "полкаш".
   На этом дело и закончилось.
   Общаясь со старослужащими гарнизона, мы всё больше уясняли, что в армии поощрялся "молодцеватый идиотизм". Так, например, когда должна была быть ночная тревога, всем заранее было велено лечь спать в полном обмундировании, не снимая даже сапог. Зато командир роты лихо доложил начальству о своевременном построении личного состава, заслужив похвалу. В другой раз стоявший возле котельной в ночном карауле Жора "проявил бдительность" - привёл в караулку под дулом автомата вышедшего по нужде кочегара, якобы приняв его за диверсанта, за что не только получил похвалу, но и был поставлен в пример другим.
   Наиболее интересными и ответственными были практические занятия по вождению танков.
   Первый раз на танковый полигон мы пришли жарким июльским утром. Наш "родной" лёгкий танк ПТ-76 стоял в ожидании на финишной черте. Каждому предстояло сесть на место механика-водителя и проехать круг, равный километру. Майор, ответственный за мероприятие, испытующе посмотрел на нас, и спросил:
   - Ну, кто первый хочет попробовать? Есть желающие?
   Желающих не нашлось. Все углубились в изучение захваченных с собой конспектов.
   Вечно сомневающийся и неуверенный в себе Алёша обратился к офицеру с вопросом: заправлен ли танк горючим?
   - А вот мы сейчас и узнаем! - весело ответил майор. - Давайте-ка, товарищ курсант, с вас и начнём. Надевайте шлемофон и садитесь за механика-водителя! Стартовать будете по взмаху флажка отправляющего, стоящего сбоку стартовой линии.
   Алёша стал отговариваться, но ему было сказано, что опытный командир танка будет постоянно подсказывать, что и как надо делать, через наушники.
   Когда Алеша, затравленно озираясь, неловко залез в люк и закрыл за собой крышку, майор удовлетворённо отошёл в жидкую тень берёзы, где стоял единственный покосившийся стул, на который он и уселся, а мы расположились рядом с ним.
   - И чего вы все так боитесь вождения? Ведь ничего сложного тут нет! - благодушно сказал наш наставник.
   Заложив ногу на ногу, он не спеша дал знак отправляющему, который тут же резко взмахнул красным флажком перед танком.
   Но, к нашему удивлению, ничего не произошло - танк продолжал стоять, "немой и глухой". Тогда отправляющий ещё и ещё взмахнул флажком, крикнув:
   - Ну, давай же! Трогай!
   В ответ танк дико взревел и изрыгнул густое облако чёрного дыма, однако не тронулся с места. Потом вдруг странно - рывком прыгнул почти на метр вперёд, и снова замер. Прошло несколько томительных мгновений, пока машина опять ожила. Сначала медленно, а затем всё быстрее она поползла на отправляющего. Отправляющий побледнел, бросил флажок и пустился бежать в нашу сторону. Танк, к всеобщему удивлению, медленно повернулся вслед за ним, и, "слепо рыская", попёр прямо на майора, который вскочил со стула и что-то закричал, отчаянно размахивая руками. Не доезжая метров пять до опрокинутого стула, танк резко остановился. Из открывшегося люка показался насмерть перепуганный, стучащий зубами Алексей.
   Сначала от него не могли добиться никакого вразумительного ответа. Потом, когда Алёша немного успокоился, выяснилось, что от волнения он всё перепутал и начал газовать, одновременно держа танк на тормозах. Начав же движение, никак не мог сообразить, за какой именно рычаг тянуть, чтобы отвернуть от несчастного отправляющего, почему-то считая, что для поворота направо надо брать на себя вместо правого рычага - левый и наоборот.
   Вспотевший майор с чувством сказал:
   - Слава богу, парень, что ты никого не задавил!
   Когда настала моя очередь, и я оказался в пропахшей потом, горячей полутьме, то очень хорошо понял растерянность нашего "первопроходца". В наушниках кто-то постоянно матерился, и, как мне показалось, в мой адрес, хотя я ещё ничего не сделал. Наконец, перестав прислушиваться к инструктору, мне удалось собраться и выполнить несколько несложных действий по плавному троганию. С облегчением почувствовалось, как огромный "железный зверь" зарычал и послушно двинулся вперёд.
   На одном из занятий командир роты спросил: есть ли у нас умеющие рисовать? Я промолчал, не желая высовываться, но ребята, помня мои "художества" в институте, буквально вытолкали меня вперёд. Тут же было объявлено, что я освобождаюсь от всех занятий, чтобы оформить стенд с текстом Присяги.
   - Может быть, вам потребуется помощник? - спросил командир.
   Я было засомневался, но Джим, тараща глаза, поднял руку, и я взял его в помощники.
   С тех пор каждое утро мы шли в офицерский клуб, где я писал и рисовал, а мой "ассистент" рассказывал разные байки, и в перерывах учил меня играть на электрогитаре, которую нашёл в комнате музыкальной секции. Жизнь сразу стала гораздо легче - работа была несложной, кормили нас тоже отдельно, в офицерской столовой, где иногда было даже жареное мясо с картошкой. Только неловко было возвращаться на ночлег в палатку - усталые за день ребята смотрели на меня косо, посмеиваясь. Даже Женя Шаров, которого я иногда встречал в свободное время, с усмешкой спрашивал:
   - А ты всё рисуешь?
   Это было неприятно, и я с удовольствием бы оставил рисование, но назад хода не было - сам командир полка интересовался, как идёт работа.
   Когда всё было закончено, и авторитетная комиссия из гарнизонного начальства принимала работу, то после общего одобрения было высказано только одно замечание: "уж больно красивый получился воин", нарисованный рядом с текстом Присяги.
   Дальше до самого окончания сборов я уже только и делал, что рисовал - то стенгазету, то картинки для гарнизонного детского садика, то плакаты для солдатской столовой и т. д. "Солдатское лето" было в разгаре, когда на один день приехала Лора с подругой, у которой молодой муж тоже был на сборах. Мне и ему дали увольнение. Мы ходили купаться на местную речку, отдыхали и фотографировались на память.
   Лора рассказала, что в Харькове она пока поселилась у своих дальних родственников, и оформилась на работу в институт "Гипротракторосельхозмаш", инженером-проектировщиком при окладе 105 рублей в месяц. Расстались мы с надеждой на мой скорый приезд и начало новой, совместной жизни в этом большом незнакомом городе.
   Наконец сборы подошли к концу, на деревьях пожелтели листья, ночи стали очень холодными, но уезжать домой не хотелось - наверное оттого, что по окончании этого последнего студенческого лета нас ожидала суровая самостоятельная жизнь, полная неизвестности.
   Часть 4.
   Получив звание младшего лейтенанта запаса в дополнение к новенькому, пахнущему дерматином диплому инженера-механика, я не стал долго задерживаться в родительском доме. Через неделю, с небольшим портфелем "дипломат", где лежало мыло, полотенце, зубная щётка и электробритва "Харьков", я прибыл ночным автобусом в этот самый загадочный и неведомый город Харьков, где предстояло жить и работать, и где кроме Лоры меня никто не ждал.
   Потолкавшись среди толпы приезжих в сумрачном зале старого капитального автовокзала, вышел в холодное серое утро прямо к троллейбусной остановке.
   Проехав с десяток остановок и поплутав среди одинаковых пятиэтажек, я с трудом нашёл дом родственников Ларисы. Капитальную дверь с глазком мне открыла немолодая хмурая женщина. Узнав, что я муж их племянницы, она помрачнела ещё больше, и сказала, что Лора сейчас на работе. Потом, не отходя от двери, снабдила меня подробными инструкциями, как лучше добраться до её института.
   Город показался огромным. Ехать пришлось с тремя пересадками. За окнами троллейбусов и автобусов бесконечные кварталы пятиэтажек постепенно сменились монументальными серыми домами довоенной постройки, и наконец снова потянулись более современные многоэтажки. Пассажиры были угрюмы и молчаливо сосредоточены, некоторые читали газеты.
   Институт, где работала жена, располагался в большом современном здании Дома проектов на проспекте Ленина. Обширный вестибюль встретил тихим холодком и огромной доской почёта с многочисленными фотографиями передовиков. Здесь же рядом, за турникетом сидел старенький вахтёр. Меня смутила строгая надпись: "Предъяви пропуск в развёрнутом виде!", но когда я расспросил словоохотливого старичка, где находится литейный отдел, он пропустил меня через вертушку совершенно свободно. На лестничных площадках стояли и курили мужчины всех возрастов, в длинных коридорах кое-где негромко разговаривали вежливые женщины. Все они умолкали, пытливо оглядывая меня, когда я проходил мимо, будто чего-то опасаясь.
   В большой светлой комнате литейного отдела, за широким столом, заваленным ворохом чертежей, я наконец увидел свою дорогую Лорочку. Она обрадовано вскрикнула, и пояснила сотрудникам:
   - Это мой муж приехал!
   Все молча уставились на меня. Я неловко поздоровался. По такому случаю начальник отдела - круглолицый румяный мужчина, добродушно улыбнувшись, отпустил с работы мою молодую жену.
   Первым делом мы сняли двухместный номер в скромной гостинице "Турист" недалеко от моей будущей работы - турбинного завода. Потом забрали у родственников Ларисины вещи.
   Вечером, распив бутылку шампанского, мы хорошо выспались, а наутро начали свою самостоятельную жизнь. Было оно тихим и солнечным. Лора отправилась на свою работу, а я на турбинный завод "Турбоатом". Проходная завода очень отличалась от проходной института - здесь был жёсткий пропускной режим, вахтёрами были бдительные строгие мужики в форме. Пришлось дозваниваться до отдела кадров по внутреннему телефону. Через час меня принял инспектор по кадрам - маленький сухонький мужчина неопределённого возраста, с внимательными настороженными глазками. Тщательно изучив моё направление на работу, выданное в институте, он перенаправил меня к зам. директора по кадрам и быту.
   Отсидев в тесной приёмной среди разных нервничающих людей около двух часов, мне наконец удалось попасть в большой кабинет с высоченным потолком. Под портретом Брежнева на белой стене, в солидном кресле из чёрной кожи, восседал крупный сердитый мужчина. Взглянув на меня быстрым проницательным взглядом, он раскрыл большой рот, сверкнувший рядами золотых зубов, и сразу заявил, что жилья для семейных у них нет и не предвидится. Так что он готов дать мне открепление, для чего нужно лишь моё согласие.
   На несколько секунд повисла тягостная пауза. Я понимал: сейчас от моего ответа зависит наша дальнейшая с Лорой судьба. Либо на долгие годы вернуться в Жданов к родителям, о чём так мечтали многие наши сокурсники, либо попытаться самостоятельно отвоевать себе "место под солнцем" здесь - в этом большом городе?
   - Ну, так что вы надумали? - поторопил меня этот видавший разные виды человек.
   - Я хочу остаться! Ведь должна же быть у вас очередь для молодых специалистов?
   - Есть-то она есть, но стоять в ней придётся ой как долго!
   - Ничего, я постою...
   - Тогда пока вам придётся снимать жильё частным порядком. Согласны?
   - Согласен!
   На следующий день пришлось отправиться искать жильё, так как гостиница была дорогой, а денег оставалось в обрез - всего около сотни рублей.
   Поиски решил начать со старого центра города. Тут мне пришлось увидеть дореволюционные коммуналки с одним туалетом на десяток хозяев, неухоженных маленьких детей, играющих в грязных общих коридорах. Квартиры, совсем не имеющие окон, с удобствами во дворе. Треснувшие потолки с капающей в подставленные корыта водой и т.д. Странно было видеть, что в наше время, когда, как нас ежедневно уверяли газеты и телевидение, страна уверенно идёт к победе коммунизма - можно было существовать в таких скотских условиях. Ещё страшнее становилось от мысли, что и сам рискуешь очутиться в таком же положении.
   Натолкавшись на "квартирном поприще", мне наконец удалось снять вполне нормальную комнатку в трёхкомнатной квартире на самой окраине города. Этот район назывался Салтовкой, тут были сплошные новостройки. Хозяева показались приветливыми пожилыми людьми, сын которых проходил службу в армии. Заплатили мы им 80 рублей - за два месяца вперёд, так что "на жизнь" оставалась всего двадцатка. Теперь надо было срочно приступать к работе.
   На заводе меня без разговоров направили работать сменным мастером в самый большой цех, на самый грязный и вредный участок - обрубочный, где производилась первичная обработка литейных заготовок для разных деталей турбин.
   Рабочая смена начиналась в 7 часов 20 минут, поэтому вставать пришлось непривычно рано - ещё в предрассветных сумерках. В полуторамиллионном Харькове метро ещё не действовало, и битком набитые синие обшарпанные троллейбусы редко останавливались на нашей остановке. А если и останавливались, то метров за пятьдесят до неё, чтобы высадить кого-нибудь из пассажиров. Тогда вся толпа срывалась с остановки и наперегонки бежала к заветному троллейбусу. Как правило, добегали самые молодые и резвые - я нередко оказывался в числе этих счастливчиков. Иногда оставшиеся "за бортом" пассажиры, обозлившись, "заворачивали сохатому рога" - то есть срывали контактные штанги с проводов, и тогда несчастный троллейбус представлял собой жука в муравейнике. Под крики и брань водителя он ещё долго не мог двинуться с места из-за пассажиров, гроздьями висящих на дверях.
   Вначале смены старший мастер представил меня рабочим участка, с виду больше похожим на сборище пиратов, чем на строителей коммунизма. Потом он спросил:
   - У кого есть вопросы к новому мастеру?
   Один из обрубщиков, озорной коротышка с наглыми глазами, поинтересовался:
   - А как у тебя, браток, обстоит дело с бабами?
   Пришлось ответить:
   - Не беспокойтесь - всё нормально.
   Тогда другой - массивный, широкоплечий, с кирпично-красным лицом, прохрипел:
   - Ну, а водку ты пьёшь?
   - Наливай! - храбро выпалил я, понимая, что ничем не рискую.
   В толпе одобрительно засмеялись.
   - Ладно... - сквозь зубы сказал работяга, и обещающе посмотрел на меня пристальным взглядом.
   И вот работа началась: застучали отбойные молотки, полетели снопы искр от визжащих шлифовальных машинок. Пронзительно зашипел сжатый воздух, поднялась ржавая пыль, завоняло горелым металлом. Старший мастер, ладный разбитной парень лет тридцати, что-то кричал мне, но я ничего не мог разобрать. Тогда он потащил меня в пристройку, где находилась контора участка. Там он спросил:
   - Ты откуда приехал?
   - Из Жданова...
   - У вас что там - все такие?
   - Не понимаю...
   - Я тебе говорю: идём со мной, а ты стоишь, раззявив рот!
   - Да я вас совсем не слышу. Как вы вообще тут разговариваете?
   - А вот как! - и он снова повёл меня в грохот цеха.
   Подойдя к одному из рабочих, старший мастер неожиданно разразился громким матом, перекрывающим стук отбойных молотков. Работяга, посмотрев на него ошалело несколько секунд, тоже разразился не менее громогласным матом. Паша (так звали старшего мастера) довольно усмехнулся и крикнул мне в самое ухо:
   - Теперь понял, как надо здесь разговаривать?! Учись!
   Я понял, что у меня так никогда не получится.
   Постепенно шум и грохот перестали пугать меня, но ругаться я так и не выучился, да ещё и называл рабочих на "вы", от этого они вообще смотрели на меня, как на чудака. Моё положение усугублялось тем, что старший мастер сам выписывал и закрывал рабочим наряды на ту или иную работу, а это повышало его авторитет. Я же, согласно его указаниям, должен был обеспечивать выполнение работ: отыскивать нужную деталь, подбирать сопровождающие её документы, давать команду стропальщику подъёмного крана доставить заготовку на рабочую площадку, отдать в работу и следить за выполнением задания согласно техпроцессу. Однако рабочие зачастую просто игнорировали мои указания, мотивируя это тем, что та или иная работа им не выгодна. Не зная как быть, я шёл к Паше, который с помощью мата и дополнительной оплаты решал вопрос на месте. При этом он попрекал меня, заявляя, что такие помощники ему не нужны. Это очень удручало меня, и наконец я решил проявить характер.
   Когда в очередной раз один из работяг, заартачившись, отказался выполнять "невыгодную работу", я заявил ему, что он может отправляться домой, и написал на него рапорт начальнику цеха. Паша, узнав об этом, с интересом посмотрел на меня и неопределённо сказал:
   - Ну, ну...
   После обеда меня вызвали к начальнику цеха.
   В непривычно тихом кабинете за большим столом сидел немолодой высокий человек с худым усталым лицом. Перед ним лежал мой рапорт. Предложив мне сесть, он некоторое время молча изучал меня глубоко впалыми глазами, а потом негромко сказал:
   - Я ознакомился с вашим рапортом и вполне согласен, что если рабочий отказывается от выполнения работы, его надо увольнять. А теперь поставьте себя на моё место. Ну уволю я одного, другого, третьего - а кто работать будет? Не вы же? Рабочих и так постоянно не хватает - а на обрубку вообще никто не хочет идти. Так что мне, пожалуй, проще уволить вас, чем его! - проникновенно пояснил начальник, склонив набок голову.
   Я молча опешил, ничего не найдя ему возразить.
   - Идите, работайте, набирайтесь опыта и учитесь находить общий язык с рабочим классом, - заключил он.
   После такого вердикта на свой участок идти вовсе не хотелось - было стыдно перед рабочими, и непонятно, как работать дальше.
   Я отправился отыскивать участок, где, как мне ранее сообщили в отделе кадров, уже приступил к работе мой сокурсник Игорь Уткин - тот самый солидный парень, с которым мы почти не общались в институте.
   Я нашёл его в маленькой тесной будочке вспомогательного механического участка. Роговые очки, берет и клетчатая ковбойка ещё больше сделали его похожим на Шурика из кинофильмов Гайдая. Игорь обрадовался мне, и рассказал, что уже получил комнату в двухкомнатной квартире на правах общежития. Его тесть, влиятельный человек на заводе "Азовсталь", написал ходатайство администрации нашего завода с просьбой помочь в решении жилищного вопроса для семьи молодого специалиста. Ходатайство возымело действие и временное жильё было предоставлено. Жена Игоря тоже устроилась работать в одном из отделов завода. Из Жданова они привезли с собой ребёнка - маленького Дениса, и уже устроили его в ясли недалеко от дома. Игорь также сообщил, что в заводском доме, где они живут, есть пустые запертые квартиры. Эта информация меня очень заинтересовала.
   На участок я заявился к самому концу смены. Рабочие уже переодевались в своей подсобке. Один из них подошёл ко мне и тоном заговорщика попросил зайти к ним в подсобку. Я, ничего не подозревая, открыл дверь, и увидел странную картину: рабочие гурьбой стояли возле обшарпанного стола, посредине которого возвышалась откупоренная бутылка с "Перцовкой", рядом стоял доверху наполненный гранёный стакан. Из толпы выдвинулся мужчина с кирпичным цветом лица - тот самый, что спрашивал, пью ли я водку, и хрипло пробурчал:
   - Вот, ты просил налить, теперь пей!
   - На работе не пью! - категорично заявил я.
   Работяги возмущённо зашумели.
   Самый благообразный из них стал убеждать меня, что выпить надо, иначе это "неуважение к коллективу".
   Я согласился продемонстрировать "уважение", и символически едва пригубил стакан с горькой вонючей жидкостью. "Примирение" кое-как было достигнуто.
   Когда уже все ушли, ко мне подошёл маленький сморщенный рабочий - Саша Пасмуров. На нём были металлизированные ржавой пылью ужасные лохмотья, вместо пуговиц "застёгнутые" скрученной алюминиевой проволокой. Он хитро подмигнул мне, и кивком пригласил следовать за собой. Подойдя к своему металлическому шкафчику и открыв его странно-большим самодельным ключом, достал бутыль с мутной жидкостью. Откупорив её и ещё раз подмигнув, предложил мне тут же хлебнуть из горлышка, уверяя, что это настоящий "первак". Заметив моё недоумение, Саша забормотал:
   - Ты, той, не думай, мастер, у меня и закусь имеется - всё, той, как положено... - и он выгреб с железной полки пригоршню отливавшей тусклым металлом сушёной тюльки, которая лежала рядом с зубилами.
   Я отказался, вежливо поблагодарив, и спросил, почему он не идёт домой. На это с удивлением услышал, что "итить" ему "нема куды" - так как "жинка" давно выгнала его "з хаты", и он теперь живёт в цехе, ночуя здесь же в подсобке, на составленных старых автомобильных сидениях.
   Полный впечатлениями дня, шёл я к выходу по центральному пролёту главного цеха, а на его торцевой стене огромный, нарисованный красной краской образцовый рабочий, раскинув могучие руки, как бы говорил: "Ну что тут поделаешь!"
   "Домой" я добирался раньше жены, поэтому на мне лежала обязанность обеспечить ужин. Обычно в маленьком гастрономе покупалось полкило колбасы или сосисок, хлеб с маслом, да ещё немного конфет с печеньем. Из-за длинной дороги Лора приходила уже в сумерках, всегда усталая, ужинала без особого аппетита и рано засыпала. Вся надежда нормально отдохнуть возлагалась на выходные дни. По истечении двухнедельного срока работы меня вызвали в отдел кадров, где инспектор потребовал, чтобы мы с женой срочно где-нибудь прописались, так как, работая без постоянной прописки, мы нарушаем трудовое законодательство, и нас не могут поставить на квартирную очередь молодых специалистов. Я было заикнулся, что есть незаселённые квартиры в семейном общежитии, но инспектор в категорической форме заявил, что действительно имеется специальный директорский фонд, который меня никак не касается и служит для особых целей.
   Когда мы с Лорой обсудили создавшееся положение, она вспомнила, что где-то в частном секторе около вокзала живёт брат её бабушки - совсем старый и одинокий пенсионер.
   В ближайшие выходные дни были предприняты поиски этого дальнего родственника. По совету жены, больше знающей жизнь, мы заявились в гости не с пустыми руками, а с бутылкой водки. Дядя Женя (так звали родственника) встретил нас довольно радушно. Он оказался крепким словоохотливым стариком, и после небольшого "фуршета" с воспоминаниями дал своё согласие на прописку нежданных родственников в своей покосившейся избушке.
   Дальше надо было получить разрешение на прописку в паспортном столе. А там сказали, что для этого нужно обращаться к самому начальнику милиции Харькова. Пришлось брать несколько дней за свой счёт для хождения по разным инстанциям, чтобы собрать дополнительные справки. В одном коридоре, тесно набитом ожидающими, я услышал разговор, где упоминался некий Комитет народного контроля с очень большими полномочиями в решении жилищных проблем. Стороной разузнав, что он находится в здании Госпрома, к концу дня решил отправился на его поиски. Несмотря на довольно позднее время, в огромном небоскрёбоподобном здании ещё кое-где светились окна. Лифтёрша старого деревянного лифта указала мне нужное направление, и я очутился перед высоченной, обитой дерматином дверью. За ней оказалась приёмная с секретаршей, которая сразу заявила:
   - Товарищ Червяков уже не принимает!
   Не успел я спросить: "Когда можно прийти?", как открылась такая же высоченная половинка дверей кабинета, и пожилой человек, показавшийся в проёме, спокойно спросил:
   - Вы ко мне? Заходите...
   Я робко зашёл вслед за ним, ни на что не надеясь.
   Сев в солидное кожаное кресло за массивным столом, покрытым зелёной фланелью, он сказал:
   - Присаживайтесь. Слушаю вас.
   Я как на духу рассказал ему всю свою историю с жилищным вопросом, в том числе упомянул и о пустующих квартирах директорского фонда.
   Внимательно выслушав меня, он записал на маленьком листочке мою фамилию и не спеша набрал какой-то номер на старом чёрном телефонном аппарате. Когда взяли трубку на том конце, раздражённо сказал:
   - Дайте мне Стативко. Говорит Червяков. Ты знаешь, что уже ко мне с твоего завода стали приходить люди по квартирным вопросам! Спрашивается, зачем тогда ты там сидишь?! Какие люди? А вот я сейчас продиктую тебе фамилию, а ты запиши! И чтоб вопрос был безотлагательно решён! Что? Он же у тебя не квартиру окнами на юг просит! Всё!
   Я сидел и не знал, радоваться или огорчаться. Положив трубку, этот пожилой человек с тяжёлым проницательным взглядом тихо, внушительно произнёс:
   - Ступайте, и спокойно работайте - ваш вопрос будет решён. А прописка у родственников вам не нужна.
   Поблагодарив от души неожиданного заступника, я покинул его высокий кабинет с зародившейся надеждой.
   На следующий день, едва я явился на работу, меня вызвали к зам. директора по быту. У него в приёмной было несколько человек, которые держали в руках листки бумаги с моей фамилией. Меня сразу пропустили в кабинет. Опытный администратор гневно сверкнул на меня "глазами тигра", но тотчас сделал добродушное выражение лица и произнёс отеческим тоном:
   - Ну что же это вы сразу толком не объяснили мне положение дел? Зачем надо было куда-то ходить? Мы и так прекрасно всё уладим! Вот вам ордер на вселение в семейное общежитие.
   И он протянул мне небольшую бумажку с лиловой печатью и подписью.
   Не веря такой удаче, я взял ордер двумя пальцами, будто он мог обжечь, и с невнятными словами благодарности покинул кабинет. Прежде всего мне захотелось поделиться радостью с женой, и я позвонил ей на работу. Потом обрадовал Игоря Уткина тем, что теперь мы будем соседями, а заодно узнал у него, как добраться до заводского общежития. Он удивился и обрадовался за меня, выразив сожаление, что не может поехать вместе со мной, так как после работы они с женой идут по магазинам.
   С нетерпением дождавшись окончания рабочего дня, я отправился на поиски заветного адреса. Блуждая среди новых одинаковых пятиэтажек, насилу удалось отыскать нужный дом и ЖЭК, где по предъявлении ордера мне вручили неказистый ключик с картонной биркой. На бирке была небрежно написана цифра 190 - номер нашей первой квартиры. Дверь с этим номером оказалась на четвёртом этаже. С волнением повернул я ключ в тугом замке, и вошёл в нежилую тишину пустой двухкомнатной квартиры. Нам была выделена меньшая, продолговатая комната без балкона, площадью около 14 квадратных метров. В ней на паркетном полу валялся мелкий строительный мусор, но всё было в порядке: стёкла целые, свет зажигался - можно было приступать к новой жизни.
   Решение жилищного вопроса было очень своевременно, так как наши хозяева съёмной квартиры со временем становились всё менее и менее любезными. Почти каждый вечер хозяйка встречала нас заявлением, что сегодня "скандал будет ужасный". То мы плохо помыли за собой ванну, то не убрали мусор в комнате и т.д. Каково же было её удивление, когда я заявил, что завтра же мы съезжаем.
   На другой день (это была суббота) в ближайшем мебельном магазине мы купили кровать-полуторку, чтобы было на чём спать, и бутылку шампанского, чтобы было чем отметить новоселье. Вечером пили шампанское из чайных чашек в своей новой квартире, долго строили радужные планы на будущую жизнь, пока наконец не заснули, захмелевшие и счастливые, в пустой, ещё пахнущей сырой извёсткой комнате.
   Новый 1975 год мы поехали праздновать в Жданов. Там нас радушно встретили. За праздничным столом только и было разговоров о нашей работе и о получении жилья. Приходил к нам в гости и Женя Шаров. Он приступил к работе в лаборатории металлов завода "Азовсталь", где всё ещё работал начальником его отец. Говорил, что работа интересная, связанная с исследованиями на электронном микроскопе.
   Из родительского дома мы привезли с собой кучу разных "житейских мелочей": полотенца, постельное бельё, пару кастрюль, эмалированный таз, и, по моему настоянию, гитару. Когда всё это было свалено в кучу посреди комнаты, невольно подумалось: "Ну вот, мещанское болото уже начало засасывать".
   К весне у нас уже был стол, пара стульев и небольшой чёрно-белый телевизор. Так что иногда по вечерам мы могли смотреть репортажи об успешном строительстве БАМа, или об отщепенце Солженицине, выдворенном из страны. Правда, такие новости обычно смотрел один я - Лора их просто не выносила, ей больше нравились мюзиклы вроде "Соломенной шляпки", или большие праздничные концерты. Несколько позже она открыла для меня только что загоревшуюся на эстрадном небосводе звезду Аллы Пугачёвой с её песней "Арлекино", и увлекательную интеллектуальную игру "Что? Где? Когда?". И всё-таки телевизор мы смотрели мало. В будни приходили усталые с работы, а по выходным хотелось погулять по городу, сходить в кино.
   На работе редкий день проходил без происшествий - то исчезала куда-то нужная документация, то заготовка попадала не на тот участок, или нарушался техпроцесс. Один раз меня даже вызвали в Первый отдел, о котором все говорили особо-значительным тоном. В этом отделе невзрачный серенький человечек с острыми глазками скороговоркой сказал мне:
   - Мы докопаемся, на кого вы работаете! Пишите объяснительную, почему вы задержали выполнение военного заказа.
   В объяснительной я сослался на распоряжение начальника смены, и был "пока" отпущен. Несмотря на озадаченность, страха у меня не было - ведь ещё не приходилось слышать, чтобы кого-то из знакомых арестовали или репрессировали. Да и вообще, я понятия не имел, что дюжина кругляшек, помеченная мелом, поступившая на участок в конце смены - это крышки люков для ракетных шахт.
   Настало жаркое лето. У нас появились соседи, тоже пара молодых специалистов, с маленьким ребёнком. Она - молчаливая, маленькая, круглая и хозяйственная, он - высокий, нескладный, заикающийся и очень серьёзный. Саша (так его звали) сразу стал нас "учить жить": сказал, что надо учиться готовить, что на окна повесить гардины, купить холодильник вместо магнитофона. И вообще с женой должно быть удобно жить. Лора, проникшись этими поучениями, в один из выходных дней купила кулинарный фарш и нажарила маленьких коричневых котлет. Потом она заставила меня их есть, и, глядя в глаза, как следователь, с пристрастием допытывалась:
   - Ну, как получилось? Тебе нравится?
   - Замечательно! Очень вкусно! - повторял я, от волнения не чувствуя, что жую.
   Вскоре Ларисины родители прислали нам 400 рублей для приобретения большого холодильника, в качестве подарка на новоселье. Но большой холодильник нам показался ненужным, и мы купили средний за половину присланной суммы, а остаток решили добавить к нашим скромным отпускным и съездить в турпоездку куда-нибудь заграницу. Очень хотелось своими глазами увидеть жизнь по ту сторону границы.
   В турбюро Обкома профсоюзов нас встретила маленькая доброжелательная женщина. На мой вопрос, можем ли мы поехать, например, во Францию, или Италию, она грустно улыбнулась и объяснила, что такие путёвки - очень большая редкость, и обычно они распределяются по предприятиям. Нам же она может предложить на выбор: Болгарию, Кубу, или Чехословакию с Венгрией. Пришлось согласиться на последний вариант.
   Как оказалось, для оформления загранпоездки даже в соцстраны было необходимо собрать кучу разных бумаг: характеристику с работы, одобрение комитета комсомола, решение месткома, а также медицинскую справку. Благо, что за путёвкой мы обратились за пару месяцев до отпуска, и время на прохождение всех инстанций у нас было.
   В заводском комитете комсомола матёрый секретарь с залихватским чубом рыжих волос поинтересовался:
   - Знаете ли вы, кем работает Леонид Ильич Брежнев?
   - Как кем? - удивился я, - Генеральным секретарём КПСС.
   - А вот и нет! - расплылся в довольной улыбке секретарь. - Генеральный секретарь - его общественная нагрузка, а что позволяет зарабатывать ему деньги?
   - Да мне кажется, что одного генерального достаточно, чтобы... - забормотал я, и по выжидательно приоткрытому рту "комсомольского вожака" понял, что сейчас ляпну непоправимую глупость.
   - Ну, вспоминайте! Какие ещё должности занимает Леонид Ильич?
   - Он ещё Председатель президиума Верховного совета, Главнокомандующий...
   - Хватит, достаточно! - заключил секретарь. И, размашисто подписавшись, протянул мне заветную характеристику. Путь "на запад" был свободен!
   Но мысль о том, что на одну зарплату не может прожить даже Генеральный секретарь, засела мне в голову. Надо бы и мне приискать какой-то дополнительный заработок.
   Несколько раз к нам приезжали гости: сначала Женя Шаров с Костей, потом мама с сестрой, и снова Женя, по пути из командировки в Сумы. Всё это, помимо радости встреч, создавало массу непредвиденных проблем: пришлось срочно купить раскладушку, не хватало постельного белья, ложек, вилок, тарелок и т.д. Зато на работе настала пора отпусков, и стало заметно меньше рабочих на сменах, а значит, и меньше забот у меня как сменного мастера.
   Иной раз удавалось, обеспечив "фронт работ", выйти из цеха и немного посидеть в тени высоких старых тополей на обочине заводской свалки. Глядя на высоко плывущие в небе облака, хорошо было думать о будущем. Про себя я уже решил, что доработаю этот год мастером, а потом, после отпуска, перейду на инженерную должность.
   Наконец это долгое трудовое лето закончилось. Лора заняла в институтской кассе взаимопомощи 200 рублей, которые мы присоединили к нашим скромным сбережениям и выкупили две туристические путёвки в Чехословакию и Венгрию. Прошли строгий инструктаж при спецотделе турбюро о том, как следует себя вести в братских странах, чтобы не уронить достоинства советского человека. А в конце сентября, с группой из примерно двадцати пяти человек, мы отправились в зарубежный вояж.
   Безо всяких проблем по железной дороге добрались до приграничного городка Ужгорода, где нас посадили в новенький красный автобус "Икарус" с большой надписью на обоих боках: "Москва. Интурист", и повезли к границе. Хорошая гладкая дорога, идущая вдоль невысоких лесистых гор, была абсолютно пустынной. Она вскоре привела нас к пограничному пункту пропуска. Здесь всё было очень серьёзно. Суровые пограничники велели нам выйти из автобуса и выложить все вещи на большой длинный стол в специальном помещении. Тщательно проверив документы и открыв пару чемоданов, разрешили отправиться дальше - через переезд с поднявшимися шлагбаумами, мимо двух рядов колючей проволоки и распаханной нейтральной полосы земли. Впереди был чехословацкий пункт пропуска. Тамошние пограничники имели более добродушный, доверчивый вид - они, не поднимая нас с мест, наскоро просмотрели загранпаспорта и пожелали доброго пути. Автобус покатил уже не по советской земле, все пассажиры прильнули к широким окнам. Сначала, к общей досаде, не было ничего особенного. Но вот среди зелени мелькнули несколько аккуратных белых домиков с невысокими оградами, потом потянулся целый городок с островерхим собором посреди чистенькой площади. Людей почти не было видно. К ночи дорога, пропетляв среди густо заросших хвойным лесом тёмных гор, неожиданно закончилась у старинного, погружённого в сон здания. Над входом светилась красная неоновая надпись: "Hotel Grand". В полусонном состоянии нас распределили по номерам и велели перевести свои часы на два часа назад.
   А утром мы с Лорой проснулись в сказке. Во-первых, обнаружили себя лежащими на роскошной двухместной кровати под шёлковыми, толстыми, но невесомо лёгкими одеялами. Во-вторых, перед нами были высокие стрельчатые окна, из которых открывался картинный вид на изумрудно-зелёную лужайку, и воздушные очертания голубых гор с темнеющим у их подножья лесом. В-третьих, вдруг прозвонил красивый телефон, и нас вежливо пригласили к завтраку.
   Завтрак в гостиничном ресторане тоже был под стать всей обстановке. Такого количества разных вилочек, ложечек и ножиков я ещё никогда не видел. Главным блюдом было варёное всмятку яйцо в специальной серебристой рюмочке, и разные холодные закуски: тонко нарезанные ветчина, сыр, а также паштеты в специальной упаковке. На выбор предлагались чай, кофе или кола. А вот белый хлеб, как нам показалось, был недостаточно пропечён, но от "пана кухона", вышедшего к публике в белых одеждах, последовало разъяснение, что это специальная выпечка по фирменному рецепту. За столами ненавязчиво прислуживали совсем молоденькие официантки в национальных костюмах - подрабатывающие студентки.
   После двухдневного отдыха в Высоких Татрах нас привезли в "Злату Прагу", которая поразила не золотом, а обилием позеленевших островерхих крыш, потемневших от времени старинных домов, замков, соборов и мостов. Я беспрестанно снимал налево и направо - то фотоаппаратом, то кинокамерой.
   Экскурсия по городу началась с посещения главного собора - собора Святого Витта. Лучи утреннего солнца просвечивали сквозь цветные витражи высоченных окон, косо ложились на каменные плиты пола и длинные скамьи для прихожан. Торжественные звуки мощного органа, казалось, возносили на небеса даже нас - неверующих граждан страны Советов. Увидев, что рядом некоторые, вполне нормальные с виду и ещё не старые люди горячо молятся, я впервые смутно почувствовал, что вера в Бога - это, возможно, нечто большее, чем просто суеверие отсталых бабок. Очень хотелось поговорить с этими людьми интеллигентного вида и понять: неужели они верят, что действительно существуют ангелы с крыльями, рай, ад, черти с рогами и копытами, а также всемогущий Бог, которому до всех них есть какое-то дело?
   Осмотрев собор, мы пешком, вместе с толпами других туристов из самых разных стран через Карлов мост дошли до Староместской площади, где было разрешено разойтись, кому куда хочется.
   Я с Лорой, как и большинство туристов нашей группы, сфотографировавшись на площади, отправились к большим магазинам - в район Вацлавской площади. Всю выданную нам валюту я предоставил в полное распоряжение жены. В центральном универмаге она приобрела себе полный набор обуви, от домашних тапочек до зимних сапогов.
   Обилие разных товаров, умеренные цены, вежливость продавцов, а главное - отсутствие очередей приятно поразили всех наших туристов, кроме руководителя группы, которому ранее довелось побывать в Австрии. Он уверял, что весь здешний ассортимент - ничто по сравнению с изобилием и сервисом, которые существуют "на настоящем западе". С трудом, но пришлось ему поверить, когда выяснилось, что купить настоящие штатовские джинсы здесь тоже проблема, хотя и не такая большая, как у нас.
   В Праге пробыли почти три дня. Расположили нас в ботеле - на большом речном пароходе, постоянно причаленном к одной из пристаней широкой полноводной Влтавы. Пристань находилась в центральной части города, и мы с Лорой вдоволь находились по узким кривым улочкам, неожиданно выходящим то на средневековую площадь, к башне с причудливыми астрономическими часами, то к набережной Чёртовой речки, где крутится водяное колесо старинной, увитой плющом мельницы. Водили нашу группу и в квартиру-музей Ленина, чтобы приобщить к подробностям борьбы большевиков за рабочее дело, и даже прокрутили старую граммофонную пластинку с записью голоса самого Вождя мирового пролетариата. Сквозь шипение не вполне отчётливо слышалась картавая, но очень напористая речь человека, который точно знает, что медлить с началом социалистической революции больше нельзя, и страшно дорожит временем. Всё это показалось таким далёким от нас, что не вызывало особого интереса. Некоторые туристы откровенно зевали, украдкой поглядывая на часы.
   У выхода из музея к нашему автобусу подошёл скромно одетый пожилой человек, и на чистом русском языке спросил:
   - Вы из Москвы? - когда же узнал, что мы из Харькова, неожиданно расплакался, и добавил: - Ну, это всё равно. Расскажите, как вы там живёте?
   Оказалось, он эмигрант, и очень тоскует по родине, но почему-то не может вернуться.
   Несколько человек - рабочих, награждённых этой туристической поездкой за трудовые успехи, обратились к руководителю группы с просьбой больше не ходить на экскурсии, а просто остаться сидеть в автобусе и ждать остальных. У них с собой было взято по две бутылки водки на человека, и это не давало им покоя.
   Чешским гидом, сопровождавшим нас в поездке по стране, была приветливая молодая блондинка по имени Тепла. Она охотно рассказывала не только о достопримечательностях, но и о жизни обычных людей, советовала, что и где лучше купить. Из её рассказов следовало, что живут в Чехословакии примерно так же, как и у нас - не без проблем, с той лишь разницей, что здесь практически нет дефицита товаров, и снабжение одинаково по всей стране. На вопрос о событиях Пражской весны Тепла сказала, что это молодёжь поддалась провокациям и "заварила кашу", а люди старшего поколения, пережившие войну, туда не вмешивались.
   Переезд в Венгрию не занял много времени. Пограничник, брюнет средних лет с выразительным взглядом "бархатных" глаз, очень похожий на поручика Лукаша из "Похождений бравого солдата Швейка", разглядывал не столько документы, сколько предъявлявших их молоденьких туристок, а моей жене даже что-то приветливо сказал по-венгерски.
   Было первое октября, когда нас привезли к озеру Балатон, в маленький курортный городок Шиофок. Весь этот день мы провели на благоустроенном пляже. К удивлению, вода в озере оказалась довольно тёплой, но примерно такой же мутной, как и в Азовском море. Вечером всей группой пошли в небольшой ресторанчик на набережной - тут нас угостили острым венгерским гуляшом и "морем разливным" токайского вина. Небольшой хорошо сыгранный оркестрик с черноусым заводным скрипачом-дирижёром не умолкал весь вечер. После второй рюмки вина вдруг стало очень весело, и я неожиданно для себя первый раз в жизни сильно напился. Казалось, что голова соображает вполне нормально, но вот ноги отказываются повиноваться! С трудом Лора помогла мне дойти до номера гостиницы, где я заснул, едва успев упасть на кровать.
   Утром после недолгого переезда прибыли в Будапешт. С высоты Рыбацкого бастиона, расположенного на высоком правом берегу Дуная, огромный старый город был виден, как на ладони. Крыши старых домов, окутанные сизой дымкой, простирались до самого горизонта. Мосты и неоготический парламент тускло отражались в серой воде широкой реки. Экскурсовод - рыжая девица с круглыми чёрными глазами, хорошо говорящая по-русски, засыпала нас различными историческими датами и событиями, которые мы тут же забыли. По окончании короткой экскурсии нас отпустили гулять по городу на все четыре стороны.
   Здесь, в отличие от Чехословакии, отчётливее чувствовался дух капитализма. В многочисленных частных киосках и магазинчиках свободно продавались цепочки с крестами, карты с изображениями обнажённых женщин, жвачка и кола, разлитая в разнокалиберные бутылки. Если кто-либо останавливался и интересовался ценой товара, то продавец начинал настойчиво торговаться, как на базаре, а потом иногда ещё и бежал за покупателем, уговаривая его не уходить без покупки. Снабжение продуктами в магазинах было очень хорошим: сыры, колбасы, вина - на все вкусы. Была даже по вполне доступной цене датская чёрная икра.
   Поскольку утром нам выдали венгерскую валюту в форинтах, жена великодушно предоставила мне возможность потратить половину этой суммы как мне захочется. Купив литровую бутылку итальянского красного "Мартини" и сигареты "Филип Моррис", я предложил поужинать в гостиничном ресторане на западный манер. Но этого мне показалось мало - чтобы по-настоящему понять "европейский стиль жизни", я настоял этим же вечером непременно отправиться в шикарное варьете "Максим", о котором в путеводителе по городу сообщалось, будто это заведение не уступает парижскому аналогу.
   Несмотря на довольно позднее время, за нами увязались ещё пять туристок, которым Лора успела сообщить о наших планах. Заведение, точно, оказалось роскошным - с мягкими, удобно выгнутыми диванами из бордового велюра, серебряными светильниками на круглых столиках и лакеями в красных фраках. Настроение немного подпортили цены в красивом меню - они были таковы, что мы осмелились заказать только по чашечке ароматного чёрного кофе.
   На небольшой ярко освещённой эстраде появился кордебалет из шести одинаковых "гёрлз" в серебристых бикини. Весело грянул канкан, стройные ножки взлетели над головами, и представление началось. Тут были и танцы, и латиноамериканское пение, и клоуны, которые для своих шуток почему-то предпочитали приглашать из публики наших туристок. А солидные толстые дяди и их дамы, сидящие за уставленными бутылками столиками, снисходительно хлопали в ладоши. Когда представление закончилось, мы вышли в ночь большого города со странным ощущением, будто побывали на чужом празднике.
   На следующий день, при выезде из города, какой-то седой старик мрачно поглядел на наш автобус, и погрозил вслед ему маленьким сухим кулачком, выкрикнув несколько невнятных слов. Это незначительное событие оставило неприятный осадок и заставило задуматься о том, что венгерский социализм заметно отличается от чешского, а оба они довольно сильно отличаются от нашего, советского "развитого социализма".
   Перед самым возвращением домой нас пригласили на свадебную церемонию венчания в католическом соборе небольшого городка Эгера. Это было трогательно красиво, но слишком долго и несколько утомительно. Особенно запомнилось лицо священника - весь он был "не от мира сего", на его лице выражалась полная отрешённость от всего земного. Маска это, или суть - трудно было понять, но таких лиц у наших отцов церкви, которых мне довелось лицезреть, я не видел.
   Родина встретила хмурым небом и осенним дождём. Из Киева самолётом добрались до Жданова, где нас ждали объятия и бесконечные расспросы родных. Каждому мы привезли хотя бы по одному небольшому сувениру. Особенно был рад Костя, получивший пачку английских сигарет "Lord" - он тотчас отправился угощать ими своих друзей, и вернулся поздно вечером, сильно выпивший.
   Весь остаток отпуска был посвящён проявке большого количества фото- и киноплёнок, а также печати цветных фотографий. Снова возникло множество разных проблем, и главная опять заключалась в неточной цветокоррекции. Купленные с рук на толкучке химикаты не вполне подходили к фотобумаге, а она, в свою очередь, не соответствовала фотоплёнке и т.д. При особо тщательном подборе определённой комбинации корректирующих светофильтров иногда удавалось достичь более-менее приемлемых результатов для отдельных снимков, но это требовало очень долгого и кропотливого труда.
   Я впервые серьёзно задумался над тем, как можно упростить процесс подбора светофильтров. Если бы удалось научиться делать качественные цветные фотографии без больших затрат фотоматериалов и времени, появилась бы возможность участвовать в фотоконкурсах, выставках, или даже опубликовать некоторые свои снимки в печати, например во всесоюзном журнале "Советское фото".
   Порывшись в библиотеках и книжных магазинах, удалось найти специальную литературу по интересующему меня вопросу. Но всё, что там предлагалось, было или слишком дорогим и сложным для фотолюбителя, или решало проблему только частично. Тогда, хорошенько подумав, я, как мне показалось, нашёл своё решение. На каждую цветную фотоплёнку перед съёмкой прочих кадров нужно было предварительно сфотографировать специальную тестовую таблицу, по размерам соответствующую стандартным мозаичным фильтрам. При печати с такой плёнки сквозь наложенный мозаичный фильтр можно было получить сразу 25 вариантов цветокоррекции, и методом сравнения с оригиналом выбрать наилучшую цветопередачу. Таблица была изготовлена из подручных материалов, и получилась не лучшим образом, но помогла провести проверку метода на практике, подтвердив целесообразность такого решения. Воодушевлённый успешным опытом, я отправил своё первое письмо в технический отдел журнала "Советское фото", надеясь на одобрение предложенного мной усовершенствования и, возможно, последующее его внедрение в практику. Однако никакого ответа так и не последовало.
   После заграничной поездки моё положение на заводе показалось мне ещё более убогим. Меня поставили в очередь молодых специалистов на квартиры, но предупредили, что их дают сначала работникам цеха. Тогда я решил перейти на должность технолога в Бюро подготовки производства при этом же цехе. Начальство пошло мне навстречу, так как на завод прибыло новое пополнение молодых специалистов, пополнивших вакансии мастеров.
   Теперь мой рабочий день начинался в большой светлой комнате, за обшарпанным письменным столом. За такими же соседними столами сидели ещё человек восемь технологов - двое постарше и поопытнее, остальные примерно моих лет. Ровно в восемь наш начальник, маленький, в меру упитанный армянин средних лет, выходил из своего отдельного кабинета и отправлялся на "раздолбон" (утреннюю планёрку) к начальнику цеха. Планёрка проходила этажом ниже, прямо под нами, и технологи, затаив дыхание, с наслаждением прислушивались к крикам, доносившимся снизу. Наиболее опытные делали прогнозы: кому и чего следует сегодня опасаться.
   Как только шум внизу стихал, все технологи моментально разбегались по своим участкам. Через некоторое время являлся грозно пыхтящий начальник.
   В первый день он подошёл ко мне после планёрки, некоторое время молча разглядывал прожигающим взглядом, потом поковырялся в ухе канцелярской скрепкой и отрывисто бросил:
   - Будешь заниматься обрубкой! Твой куратор Бутник Юрий Петрович! Всё! Ступай на участок, там скажут, что делать!
   Юрий Петрович - лысоватый сморщенный старик в сильных старомодных очках - встретил меня скептической улыбкой, но довольно приветливо. Он спокойно сидел в конторке участка, и не спеша курил вонючую папиросу. Вдруг дверь с треском распахнулась настежь, и в неё вместе с грохотом отбойных молотков влетел раскрасневшийся старший мастер. Наскоро поздоровавшись, он как обычно стал орать, требуя от технолога срочного решения какого-то "пожарного" вопроса, но тот даже ухом не повел. Докурив папироску, он вынул из папки небольшой, сильно мятый чертёж, и молча протянул его Паше. Тот нахмурился, пробежал глазами, и примирительным тоном сказал:
   - Ну да, знаю... А что я один поделать могу, когда вот таких мастеров присылают? - и он недовольно посмотрел в мою сторону.
   Эта сцена меня впечатлила. Когда мы вышли с участка, я попросил Бутника объяснить, в чём дело. Юрий Петрович, кисло морщась, поведал, что рабочие-обрубщики вместо вырубки дефектного места зубилом (например, литейной раковины) зачастую вырезают его газовым резаком, что требует от них гораздо меньше усилий, но портит структуру металла, вызывая внутренние напряжения. Такую деталь потом необходимо дополнительно термически обрабатывать в печи, а это ведёт к срыву плана, так как требует времени. Отвечает же за это нарушение старший мастер, которого в свою очередь контролирует технолог обрубного участка.
   Вскоре в нашем цехе началась сборка и установка нового высокоточного координатно-расточного станка итальянской фирмы "Innocenti". Когда вскрыли первые ящики с оборудованием, то вместе с технической документацией обнаружили пачку порнографических журналов. Рабочие стали было с интересом разглядывать завлекательные цветные фотографии обнажённых заморских див, но срочно прибывший "по стуку" строгий сотрудник Первого отдела тут же конфисковал всю эту "идеологически вредную продукцию", назидательно проворчав:
   - Вы что, голых баб не видали?! У вас для этого жёны есть! Идите, работайте!
   Позже приехали и сами итальянские рабочие, чтобы запустить станок. Все они были в одинаковых аккуратных фирменных комбинезонах. Работали слаженно и чётко, по восемь часов в день, потом, положив в строгом порядке свои никелированные инструменты на стол возле станка, уходили в гостиницу. Это добавило головной боли администрации завода - в цехах вовсю процветало воровство, и если бы спёрли что-нибудь у итальянцев, вышел бы международный скандал. Заставить их прятать и запирать свой инструмент в стране, строящей коммунизм, показалось неудобным, поэтому возле станка было организовано постоянное дежурство на второй и третьей смене. По очереди дежурили все инженерно-технические работники.
   Настал и мой черёд. Начальник смены, суровый седовласый дядька, пояснил, что на мне лежит ответственность не только за сохранность итальянского инструмента, но и за порядок во всём цехе, так как развелось много охотников пошалить на ночной смене.
   И вот я совсем один сижу в конторке мастера у окна, из которого виден весь участок. Сначала всё было тихо, и я начал то и дело клевать носом, с трудом преодолевая желание уснуть. Вдруг откуда-то раздалось негромкое, но отчётливо слышимое позвякивание металла. Сон мгновенно исчез, я чутко прислушался. Звук явно доносился с соседнего участка. Долг повелел мне пойти и выяснить, что там происходит: может быть, ведутся какие-нибудь работы, а может быть, кто-то и шалит? Но соседний участок тоже оказался совершенно пуст и безмолвен. Едва я повернулся, чтобы идти назад, как за моей спиной вновь раздался отчётливый удар металла по металлу; на этот раз стало ясно, что звук шёл из большого металлического шкафа в дальнем конце пролёта. Но кто и что там мог делать? Одна половинка двери была приоткрыта, и я заставил себя с опаской направиться к ней. Мне было не по себе: с чем сейчас предстоит столкнуться? Вдруг в напряжённой тишине явственно послышался предостерегающий оклик бабушки. Поняв, что это галлюцинация, я с сильно бьющимся сердцем взялся за холодную железную ручку, и потянул на себя тяжёлую дверь. К моему изумлению, шкаф был совершенно пуст. Только две облупленные трубы на задней стенке уходили куда-то в пол. Неожиданно эти трубы, непонятно почему, сильно вздрогнули и со звоном ударились одна об другую. Я с облегчением вытер холодный пот со лба. Пожалуй, так страшно мне не было с того самого времени, когда мы с Борисом на Байкале сделали "привидение", которого потом испугались. Утром начальник смены пояснил, что трубы в сушильном шкафу паровые, и при резком перепаде давления дёргаются, чего никогда не бывает с трубами гидравлическими.
   Работая технологом, я узнал много нового о заводе, побывал в разных цехах и отделах. Особенно мне понравилось в конструкторских бюро. Здесь никто не ругался и не кричал, каждый был занят своим делом - черчением на больших, наклонно расположенных досках с подвижными линейками, которые называли кульманами. Казалось: вот именно здесь "мозг" завода - здесь задумывается и создаётся всё то, что потом воплощается в металл. Но мечтать о счастье попасть в этот "рай" для избранных пока не приходилось - сначала нужно получить настоящую изолированную квартиру.
   Игорь Уткин продолжал работать сменным мастером. Мы часто встречались на обеденном перерыве, а после работы иногда вместе возвращались домой. С ним было интересно поговорить. В последнее время он стал часто задумываться о своём будущем - говорил, что не видит для себя перспектив на заводе, кроме как лет через десять превратиться в "железного жучка" - маленького начальничка какого-нибудь второстепенного участка с мизерной зарплатой. На мои возражения, что у него есть все данные стать если не директором, то хотя бы главным инженером завода, если конечно поставить себе такую цель, он невесело усмехался, и утверждал, что к таким должностям без блата не подступишься. Чтобы разогнать грустные мысли, Игорь иногда придумывал разные шутки. Однажды предложил "запустить" старый проржавевший паровоз, стоящий на запасном пути недалеко от свалки. Для этого мы набрали разного горючего мусора, набили его в топку и подожгли. Вскоре из трубы, как и положено, повалил довольно густой дым. Проходящие мимо рабочие сначала удивились, а потом, увидев, что в будке машиниста никого нет, решили вызвать пожарных. Не дожидаясь, чем кончится дело, мы сочли за благо вовремя ретироваться.
   Другой раз на входной двери, где находился комитет комсомола, он установил очень тугую пружину, снятую с заводских железных ворот, и некоторое время "комсомольские вожди" завода ходили с отбитыми задницами, так как дверь захлопывалась быстрее, чем они успевали проскочить в неё.
   Были на заводе шутники и кроме нас. Когда в рабочей столовой четверг объявили "рыбным днём", кто-то привязал проволокой к старому заводскому грузовику ЗИСу подобранную на свалке большую игрушечную рыбу из красной пластмассы. Красная рыба, подпрыгивая на ухабах, волоклась за машиной, вызывая смех у идущих мимо рабочих. К тому же на борту кузова было крупно написано мелом: "На заводе рыбный день". Находящийся за баранкой шофёр, ничего не подозревая, выехал за заводские ворота и покатил по Московскому проспекту, продолжая потешать всех встречных, пока его не остановила милиция.
   Рыбный день был объявлен не только на нашем заводе, но и по всей стране. Это вызвало волну анекдотов о "хеке - кормильце народа, и севрюге - обкомовской б**ди".
   После отпуска стало хронически не хватать денег: всё, что мы зарабатывали, уходило на еду и необходимые мелочи, да ещё надо было выплачивать долг в кассу взаимопомощи. Вещи, купленные жене за границей, позволили мне некоторое время не слышать, что ей "нечего надеть", но у самого меня ботинки запросили каши. Пришла мысль попробовать подрабатывать на второй смене в качестве рабочего, хотя бы на полставки. Учитывая, что любой забулдыга-работяга, занимающийся даже неквалифицированным трудом, получал больше меня - это составило бы существенную прибавку к семейному бюджету. Но в отделе кадров мне категорически отказали, пояснив: не для того государство давало образование, чтобы специалист с дипломом крутил гайки. И как в насмешку, вскоре я был послан от нашего бюро на строительство нового заводского дома.
   Обстановка там напоминала кинофильм Гайдая с приключениями Шурика, где он работал на стройке с нерадивым напарником-работягой Федей. Только там интеллигент гонял Федю, а здесь наоборот - работяги гоняли нас, молодых инженеров, присланных из разных отделов завода. Заставляли таскать раствор в носилках, выносить строительный мусор и т.д. Зато после обеда, когда они уже были "под мухой", можно было спокойно уходить домой.
   Среди ИТРовцев (инженерно-технических работников), присланных на стройку, было несколько уже немолодых "старожилов завода", практически не вылезающих из колхозов и строек. Эти любители выпить, у которых не задалась карьера, уже смирились со всем. Они были хранителями разных заводских легенд. На большом перекуре один из них поведал, почему парторга главного цеха Гливенко прозвали "говно - лопатой". Оказывается, когда он был ещё только кандидатом на эту должность, его тоже послали на стройку, но старшим. Выслуживаясь, молодой Гливенко строго следил за тем, чтобы раньше положенного времени никто домой не уходил. А было замечено, что после обеда, если у него была "большая нужда", он её справлял в помещении, отведенном под туалет. Это помещение сообщалось с соседней комнатой через узкое отверстие внизу стены, видимо, оставленное для прокладки канализационных труб. И вот, как только будущий парторг в очередной раз отправился "за нуждой", один из "старожилов", вооружившись совковой лопатой, прокрался в смежное помещение. Там он тихонько вовремя подсунул лопату в нужное место, и когда почувствовал, что она отяжелела, так же тихо убрал её вместе с содержимым, после чего как ни в чём не бывало вернулся на место. Через довольно продолжительное время явился растерянный Гливенко - видимо, не обнаружив "результата" своего похода, он не раз обыскал свои многочисленные штаны (дело было зимой), но ничего не нашёл и с недоумением вернулся к своим подопечным. Едва он уселся на своё место, все стали усердно принюхиваться, а кто-то сказал:
   - Явно говном воняет!
   Окружающие дружно с ним согласились.
   Несчастный тут же выскочил в соседнее помещение, и ещё раз тщательнейшим образом обыскал себя. Так ничего и не обнаружив, он впервые дал команду расходиться по домам раньше положенного срока.
   Так бы и осталось для него это вечной загадкой, если бы не случайный телефонный разговор. Кто-то из сотрудников парткома, стоя спиной к тихо вошедшему Гливенко, кричал в трубку старого телефона:
   - Его фамилия - Гливенко! Не поняли? Передаю по буквам: говно, лопата, - и т.д.
   Мне пришлось столкнуться лишь один раз с этим человеком, когда он подписывал мне характеристику для поездки заграницу. Оскалив большие жёлтые зубы и прищурив рыжие глаза, он не читая подмахнул свою подпись, безразлично спросив:
   - Значит, едешь? Съездил бы ты лучше к нам, в Дергачи!
   Весной сдавали новую, особо мощную турбину - так называемый миллионник (1 000 000 квт), и работы заметно прибавилось. А когда ещё заболел мой "тятя" - так в бюро прозвали Юрия Петровича, стало совсем тяжко. На одном из корпусов цилиндра среднего давления неожиданно обнаружилась глубокая трещина. Её выбрали шлифмашинкой до чистого металла, но осталось довольно большое углубление, из-за этого толщина стенки стала значительно меньше расчётной. Встал вопрос: или пропустить корпус цилиндра с этим дефектом как с допустимым, или же отправить почти готовое изделие в брак, сорвав тем план завода? Я, как ведущий технолог участка, отправился за вердиктом в конструкторский отдел. Напутствуя меня, цеховое начальство заявило: если ты хороший технолог, то принесёшь решение - оставить так, а если нет, то такие работники нам не нужны.
   Старый опытный конструктор долго рассматривал большую синьку - чертёж цилиндра, и сличал с моим эскизом дефектного места; наконец он с недоумением спросил:
   - Так что вы, молодой человек, собственно, от меня хотите?
   - Чтобы вы написали заключение: "можно оставить так", - сказал я неуверенно.
   - А вот вы бы купили в магазине, например, пиджак с одним рукавом? А вместо второго в кармане лежало бы разрешение директора швейной фабрики - "оставить так"?
   - Я бы не купил, но причём тут пиджак?
   - А при том, что у вас есть подписанный, утверждённый чертёж, и будьте добры точно следовать его требованиям. Подписи я своей тут не поставлю! Я не хочу из-за вас сидеть в тюрьме!
   - Но ведь цилиндр сделан с большим запасом прочности?
   - По этому вопросу обращайтесь, пожалуйста, к расчётчикам. Если они подпишут, ну тогда и я подумаю...
   Начальник расчётного отдела, лысый большелобый еврей с острым взглядом проницательных глаз, сразу спросил:
   - Какова точная толщина оставшегося металла? Как вы измеряли?
   Я ответил, но он потребовал не примерно вычисленной по чертежу и углублению, а точно вымеренной фактической толщины металла.
   - Но цилиндр слишком большой, чтобы его охватить чем-нибудь, как его можно промерить?
   - Идите и думайте - это ваша забота! Если придумаете, приходите, и тогда мы на основе точных измерений сделаем точный расчёт, который покажет, хватит ли запаса прочности у оставшейся толщины стенки при всех температурных режимах работы...
   Ни с чем вернулся я в цех к тускло блестевшей огромной железяке. Прикинув так и этак, решил посоветоваться с опытным разметчиком деталей. Этот немногословный в трезвом виде дядька дал мне не только несколько дельных советов, но и снабдил специальными раздвижными линейками, с помощью которых мне удалось-таки измерить фактическую толщину труднодоступной стенки. После этого, при нажиме главного инженера, вопрос у расчетчиков был решён положительно. Правда, меня заставили написать на чертеже - техническом паспорте цилиндра: "Я, технолог такой-то, находясь в здравом уме и рассудке, ответственно удостоверяю: измеренная мной лично толщина стенки составляет не менее 80-ти процентов расчётной".
   На этот раз я словно прилетел в цех на крыльях победы, и начальник-армянин поощрительно похлопал меня по плечу. Через месяц после сдачи турбины я, как и некоторые другие технологи, получил премию примерно в пол-оклада.
   Но не успел я порадоваться первому успеху, как на работу вышел мой "тятя" Юрий Петрович, и меня опять направили от цеха на "непрофильные работы" - на этот раз в подшефный колхоз.
   С чувством досады оглядывал я широкое свежевспаханное поле, где у обочины дороги лежали кучи сгнивших остатков не вывезенной в прошлом году картошки. Убирать её прислали самых ненужных на заводе людей - в общем тех же, которые были и на стройке.
   "Нет, и технолог - это тоже не моё призвание", - думал я, загребая лопатой вонючую раскисшую картошку. - "Как только получу нормальную квартиру, сразу буду проситься в конструкторы".
   Среди лета из Жданова неожиданно пришла телеграмма о трагической гибели тестя в автомобильной катастрофе. Лора, обезумев от горя, не хотела в это верить - всю дорогу она надеялась, что это какая-то ошибка. И только увидев своего страшно изменившегося отца в красно-бордовом гробу, перестала плакать, молча прижалась ко мне. Я почувствовал, что она стала мне ещё ближе, ещё роднее. Её отца - Павла Терентьевича, сильного, весёлого, трудолюбивого при жизни, хоронили со всеми заводскими почестями: оркестром, венками и торжественными речами, а ставшая вдовой Лорина мать всё время растерянно повторяла:
   - Ой, что же он наделал! Кто теперь сыну толку даст?
   У тещи на руках остался пятнадцатилетний сын. Лора как могла утешила мать, и предложила в помощь брату сделать необходимые чертежи для сдачи курсового задания в металлургическом техникуме, куда его определил на учёбу отец.
   Жизнь шла вперёд; погоревав и проведав моих родителей, мы вскоре вернулись к себе в Харьков.
   С некоторого времени, познакомившись с вновь прибывшими молодыми специалистами, я стал усиленно изучать состояние льготной квартирной очереди. В основном в ней стояли семейные пары с маленькими детьми, которые претендовали на получение двух- и трёхкомнатных квартир. Один из старожилов-очередников сообщил мне, что его упорно хотят "впихнуть" в однокомнатную изолированную квартиру с женой и ребёнком, в то время как они уже ждут второго дитятю. Вооружённый этими сведениями, я пришёл к замдиректора по быту и сказал, что готов согласиться на получение этой однокомнатной квартиры со снятием с очереди.
   Он, недружелюбно взглянув на меня, сказал, что эту квартиру получит другая семейная пара, которая пока, в отличие от меня, не имеет никакого жилья. На моё резонное предложение предоставить им освобождённое нами общежитие этот высокий начальник дал понять, что разговор окончен.
   Тогда, вспомнив свой недавний опыт по получению первого жилья, я обратился с заявлением в контрольную комиссию по жилищным вопросам при Райкоме партии, курирующем наш завод.
   Заявление без проволочек было рассмотрено, и вопрос решился в мою пользу. Я никак не мог опомниться, что всё произошло так быстро. По цеху поползли слухи, что у меня есть "рука" в Госпроме, и почему-то родственники в Югославии. Об этом меня напрямую спрашивали сотрудники нашего бюро и даже рабочие с участка.
   Как бы там ни было, надо признать, что при нарушении законов заводской администрацией найти правду в вышестоящих партийных органах всё-таки можно было.
   В самом начале весны 1977 года я принёс и с гордостью показал жене узенькую полоску бумаги с круглой лиловой печатью - ордер на вселение в новую квартиру. Сначала Лора очень обрадовалась, но потом задумалась, и у нас состоялся первый по-настоящему серьёзный разговор.
   - Однокомнатная изолированная квартира - это, конечно, прекрасно, пока мы с тобой вдвоём. А когда появится ребёнок, нам ведь уже жилплощади не добавят, - задумчиво сказала жена.
   - Можно встать на расширение, - возразил я.
   - И простоять в общей очереди ещё 10-15 лет?
   - А по-твоему простоять столько же, живя с ребёнком в общаге - это лучше? И вообще, мы же договорились с "этим" подождать, потому что наши дети в коммуналке расти не должны! Неужели мы вдвоём не сможем заработать на доплату для обмена на двухкомнатную квартиру?
   - Знаешь, я ведь всю жизнь тоже ждать не могу... - возразила Лора, но уже мягче.
   Да, конечно, в нормальной семье должны быть дети, но мне это представлялось весьма отдалённой перспективой. Сначала надо крепко встать на ноги, найти интересную, перспективную работу, возможно, даже переехать в Москву, добиться успехов в цветной фотографии, попутешествовать, расширить жилплощадь, а потом уже думать о "наследниках".
   Наша новая квартира оказалась на одной из окраин самого большого спального района города - Салтовки. Недавно построенные, одинаковые, как близнецы, двенадцатиэтажные дома утопали в непролазной весенней грязи. Но меня это не смущало - с лёгкостью я прыгал по корявым доскам и бетонным плитам, приближаясь к заветному адресу, сжимая в кармане холодный ключ от квартиры, где пока ещё ничего не лежало. В подъезде царила полутьма, топать пришлось на 11-й этаж, лифты не работали. Посветив себе спичками, открыл скрипучую дверь. То, что предстало взору, заставило засомневаться - туда ли я попал? Возможно, по ошибке зашёл в ещё не достроенный дом? Посреди довольно просторной комнаты стоял обляпанный раствором деревянный "козёл". Возле него валялось помятое ведро, полное засохшего алебастра. Весь пол был завален строительным мусором, на стенах темнели подтёки и пятна сырости, кое-где в рамах не было стёкол. Ни света, ни воды, ни газа тоже не было, не было даже и кранов - только ржавые трубы торчали из бетонных стен. Сквозь мутные стёкла окон открылась неожиданно широкая панорама на скопище новых домов, которые в сгущающихся сумерках зажглись тысячами жёлтых окон. Уже стало совсем темно, а я всё стоял и смотрел на огни, пытаясь представить, какая жизнь ждёт нас в этой новой квартире: проживём ли мы тут год - два и поменяем её на большую, или придётся задержаться здесь на долгие годы, быть может, даже на всю жизнь?
   К концу весны мы с Лорой уже вполне обжились на новом месте. Как бы в подтверждение моих слов оказалось, что все квартиры в нашем подъезде, кроме однокомнатных, были коммунальными: в каждую заселили по две - три семьи с детьми, в зависимости от количества комнат. Эти семьи, как правило с детьми, стояли на улучшение жилищных условий в общезаводской очереди, и жили в страшной тесноте по сравнению с нами.
   Работая технологом, я иногда, в свободную минуту, рисовал на разных клочках бумаги карикатуры, посвящённые сотрудникам нашего бюро и цеха. Особенно доставалось крикливому замначальника цеха по производству - он изображался мчащимся по цеху, с маузером в правой руке и кривой саблей в левой. Рабочие в страхе разбегались от него и прятались за недоделанные детали турбин. Моё творчество было замечено и вызвало весёлое одобрение сослуживцев - один из них даже стал собирать мои листки и подшивать в отдельную папку. Он же посоветовал мне перейти на работу в отдел художественного конструирования к дизайнерам. Это меня очень заинтересовало; разузнав подробнее, где находится этот отдел, я отправился туда при первой возможности.
   Небольшая, особенно светлая комната дизайнеров была увешана пёстрыми плакатами и рисунками, из магнитофона в углу слышалась приятная тихая музыка. Несколько молодых мужчин и стильная, ярко накрашенная блондинка непринуждённо беседовали возле большого плаката с изображением турбины в разрезе. Поздоровавшись, я спросил, кто у них начальник. Мне предложили подождать. Обстановка здесь сразу понравилась. "Вот здесь я, возможно, и найду своё призвание" - подумалось с надеждой. Вскоре появился плотный мужчина средних лет, с пристальным взглядом зеленоватых глаз. Мы познакомились. Его звали Игорь Топчий. Проведя рукой по своим мелко вьющимся рыжеватым волосам, он выслушал меня довольно внимательно, а потом попросил принести и показать ему какие-нибудь свои рисунки. Когда на следующий раз я предоставил ему несколько своих лучших рисунков и акварелей, сделанных ещё в изостудии, он, бегло взглянув на них, спросил:
   - А шрифтами ты владеешь?
   - Это как? - не понял я.
   - Ну, писать плакатным пером приходилось?
   - Немного приходилось, когда стенгазету оформлял.
   - Возьми перо и попробуй написать что-нибудь.
   Пришлось мне продемонстрировать свои способности. Как ни странно, этот экзамен я сдал успешно, и получил предложение перейти на должность дизайнера, правда с меньшим окладом, чем тот, который имел в цехе.
   Ну ничего, подумалось мне, начну с малого - зато работа будет по душе! Не совсем понятным был такой интерес с его стороны к написанию текстов, и я стал уточнять, что мне конкретно придётся делать? Будущий шеф испытующе посмотрел на меня, и с "прямотой римлянина" заявил:
   - Работа у нас разная, интересная, но предупреждаю сразу - придётся писать, и немало! Есть тут, правда, недовольные - художницы, понимаешь...Но я считаю, что настоящий дизайнер должен уметь всё! И писать тексты в первую очередь!
   Несколько озадаченный, я вышел в коридор. Там, в углу около лестницы, курили стильная блондинка и один из парней-дизайнеров. Я заговорил с ними, чтобы больше узнать о предстоящей работе, о том, какие дизайнерские проекты они делают.
   - Ой, умоляю вас! Какие там проекты - только и делаем, что пишем лозунги и плакаты ко всем праздникам! - нервно высказала девица, размахивая дымящей сигаретой.
   - Что верно, то верно - от писанины тут никуда не денешься. И хоть бы ещё платили, а то раз в год кинут пару десяток и всё! - подтвердил парень. А потом добавил: - Да вы у него тоже долго не задержитесь - это человек с тяжёлым характером. Каждый год здесь почти полностью обновляется состав сотрудников. Конечно, сам Топчий не без таланта, но к настоящей дизайнерской работе он никого не подпускает, так как её на заводе очень мало. Нас даже вообще хотели закрыть, но плакаты малевать кому-то надо, да и в колхозы тоже надо кого-то посылать.
   - А вас в колхозы тоже посылают? - засомневался я.
   - И ещё как! - сказала блондинка-художница, напоследок глубоко затянувшись догоревшей сигаретой.
   В больших сомнениях, глубоко разочарованный, возвращался я к себе в цех. Проходя мимо центрального конструкторского бюро, где мне уже не раз приходилось бывать по вопросам согласований, решил зайти в одно из подразделений и поговорить о возможном трудоустройстве.
   Начальник бюро встретил меня как старого знакомого. Узнав о моей заинтересованности работой конструктора, сразу предложил перейти к нему на должность конструктора третьей категории, с окладом несколько большим, чем я имел в цехе. Наученный предыдущим опытом, я стал подробно расспрашивать о возможной предстоящей работе. Для ознакомления меня подвели к ведущему конструктору по разработке лопаток турбин. От этого немолодого мужчины с покорным выражением лица пахло одеколоном "Шипр" и домашними котлетами. Полчаса он добросовестно рассказывал о своей сложной работе и о том, как трудно стать классным специалистом по профилированию этой важнейшей детали турбин. Было понятно, что его работа очень важна и ответственна, хотя несколько однообразна. А когда я напрямик спросил, посылают ли их в колхозы, он оторопело посмотрел на меня, и почему-то с испугом громко прошептал:
   - Ну а как же! Конечно, посылают, как и всех!
   После этого ответа идти работать в центральное конструкторское бюро сразу расхотелось. Раз какие-то бураки и картошка важнее - значит, эта работа так себе, не особо значимая, и не стоит на неё убивать свои лучшие годы. Тем более, мне было точно известно, что рабочих основных цехов ни на какие непрофильные работы не посылают.
   Какое-то время я пребывал в неопределённом состоянии. На первый случай вопрос с жильём был решён, теперь нужна была работа по душе, но душа ни к чему не лежала.
   Вскоре в цех стали поступать в большом количестве тяжёлые круглые крышки наподобие канализационных. Их было очень неудобно транспортировать и брать по одной из стопки. Я предложил сделать специальный контейнер для облегчения погрузочно-разгрузочных операций этих изделий. Идея понравилась начальству, и поначалу было решено заказать чертежи контейнера в бюро нестандартного оборудования, но там отказались, сославшись на загруженность другой срочной работой. В конце концов чертежи поручили выполнить мне: "Ты это предложил, ты и рисуй, как сделать".
   Когда я с удовольствием вычерчивал контуры своего технического предложения, ко мне подошёл наш самый весёлый технолог Михаил Рязанов. Несмотря на уже солидный возраст и благородные седины, он почти непрерывно шутил. И в этот раз, подойдя ко мне, весело сказал:
   - Анатолий, ну что ты рисуешь? Разве это механизация?
   - Ну а что вы, Михаил Васильевич, предлагаете? - уточнил я.
   - Вот если бы спроектировать механизм, чтобы я нажал на кнопку - и кровать с моей женой подъехала бы к моей кровати, потом ещё раз нажал, и она уехала бы к чёрту куда-нибудь подальше!
   - Тут механизация вам не поможет! - отшутился я.
   - А вообще-то, парень, тебе надо не здесь в цехе отираться, а действительно поступить конструктором в бюро нестандартного оборудования к Ошерову. Вот он тебя оценит, - сказал Михаил Васильевич уже вполне серьёзно.
   Чертежи были сделаны без задержки, контейнер по ним изготовлен и успешно внедрён в производство. А таинственное бюро нестандартного оборудования, о котором никогда раньше не приходилось слышать, зацепило меня словом "нестандартное". Разузнав у Рязанова, где оно находится, я поспешил туда наведаться при первой же оказии.
   В темноватой длинной комнате, тесно заставленной чертёжными досками, меня встретил невысокий ладный мужчина с вьющимися седыми буклями. Он оглядел меня с ног до головы зоркими проницательными глазами, и с ироничной улыбкой спросил:
   - Чем могу служить?
   - Меня интересует работа конструктора по нестандартному оборудованию, - сказал я, смутившись оттого, что из-за чертёжных досок на меня уставились любопытные глаза сотрудников.
   Из дальнейшего разговора выяснилось, что работа у них самая разнообразная и очень интересная, а молодой толковый парень им как раз нужен.
   - Вы ведь толковый парень? - улыбаясь, спросил мой будущий начальник.
   Мне ничего не оставалось, как скромно согласиться.
   Так в начале лета я без особого сожаления распрощался с цехом, где отработал почти два года.
   Вскоре Ефим Ильич Ошеров - так звали моего нового начальника - представил меня своим сотрудником. Коллектив состоял из пяти женщин разных возрастов, трёх молодых мужчин и одного постарше, который являлся правой рукой шефа. Немолодая сотрудница с лукавой улыбкой поинтересовалась, женат ли я, и получив утвердительный ответ, разочарованно обратилась к начальнику:
   - Ну вот, вы опять женатого привели! Пора уже и своих девочек начать пристраивать!
   При этом молодая дородная дивчина, стоявшая за комбайном в углу, густо покраснела, а другая, немного постарше, выглянув из-за своей доски, презрительно скривила губы и независимо пожала плечами.
   Мне предоставили рабочее место с хорошим чертёжным комбайном производства ГДР, и сразу выдали первое задание: разработать нестандартный редуктор с определёнными параметрами. Я, обложившись справочниками, с головой ушёл в новую работу. Поначалу сказались большие пробелы в сопромате и теории механизмов, но благо, все формулы можно было найти в специальной литературе, а расчёт выполнить по типовому аналогу. Главное, что никто у меня над душой не стоял, и не орал матом. Через неделю мой расчёт, подкорректированный начальником, был одобрен, и началось создание первых рабочих чертежей. Моя графика вызвала одобрение шефа, и даже была поставлена в пример другим. На что долговязый носатый парень в старомодных очках с кислой ухмылкой заявил:
   - Так что ж тут такого, Ефим Ильич? Просто надо сильнее давить на карандаш, чтобы линии жирнее были - вот и всё!
   Шеф усмехнулся и ответил:
   - Вот так один вроде тебя услышал как-то Шаляпина, и сказал: что тут такого в его пении - просто орать надо громче, и всё!
   Мне очень польстило это сравнение, хотя носатый парень посмотрел на меня критически.
   Не имея никакого опыта работы с ГОСТами и прочей нормативной документацией, я сильно завяз в разных подробностях оформления чертежей: применял винты и гайки, давно снятые с производства, неправильно обозначал резьбы, подшипники и т.д. Но работа учила, и постепенно удалось в основном преодолеть эти трудности.
   Между собой сотрудники о работе почти не говорили. Женщины постарше обсуждали способы вязания и кулинарные вопросы, те, что помоложе - моды и диеты. Мужчины были взволнованы футболом, хоккеем, а также подорожанием ковров и хрусталя. При этом все дружно возмущались, что одновременно подешевели давно залежалые товары вроде калош, баянов и дирижёрских палочек.
   Весна набирала силу, дни стали длинными, снег почти весь растаял. Иногда по выходным дням мы с женой выбирались на прогулку в лесопарк. Она под щебет птиц собирала подснежники, а я фотографировал её на фоне пробуждающейся природы. Земля пахла талым снегом, первой травой и весенней свежестью. Вдыхая ещё прохладный воздух, я чувствовал, как во мне зарождалось и росло чувство уверенности, что теперь нас с Лорой впереди ждёт только хорошее.
   Быстро накатило лето. Я стал делать для себя новые открытия в бытовой жизни. Наши окна, выходящие на восток, с утра стали озаряться нестерпимо жарким солнцем, поэтому пришлось срочно купить шторы и карниз к ним. Потом жена потребовала большое зеркало. Едва появилось зеркало, понадобился гардероб для одежды. Но с гардеробом пришлось подождать из-за нехватки денег, и вместо него был приспособлен стенной шкаф. Однако утюг, таз и прочие мелочи всё-таки пришлось покупать.
   В этом году брат и сестра закончили институт по моей специальности. Сестре с помощью отца удалось распределиться в Харьков на станкостроительный завод, а брат, женившись на скромной девушке из сельской семьи, поехал по распределению в маленький город Токмак.
   Среди лета к нам зачастили гости, начиная от родителей с сестрой и кончая соседями по лестничной площадке. Сначала мы были всем очень рады, но позже, когда один из соседей - отец двоих детей и муж довольно суровой жены, стал регулярно засиживаться у нас допоздна, отдыхая от своих семейных обязанностей, мы стали более избирательны, и научились избегать ненужных визитов, ссылаясь на занятость и прочие обстоятельства.
   Несмотря на довольно большую кухню с уже подключенной газовой плитой, готовить мы ещё не научились, и угощали гостей хорошими винами с холодными закусками: копчёной колбасой "Сервелат", купленной в коопторге, сыром, шпротами и прочими "деликатесами", которые удавалось достать по случаю. Мои родители были очень недовольны таким меню, поэтому сами наскоро приготовили "человеческую еду" - отварную картошку с жареной рыбой, которую купили на ближайшем продуктовом рынке.
   Зато местоположение дома им, как и нам, сразу понравилось. Прямо от нашего микрорайона на север начинались колхозные поля с кукурузой, а в конце дороги, у автобусного кольца, темнел молодой сосновый лесок. Через него можно было выйти к пойме неширокой речки Харьков, которая протекала на западе и впадала в довольно обширное озеро - водохранилище.
   Позже мы с Лорой подробно обследовали прилегающие к нашему району окрестности, и убедились, что с местоположением дома нам точно повезло. Чистый воздух, деревенские мостки над неспешно текущей водой, водомерки, и голубые стрекозы. Купы развесистых ив, высокие старые тополя, лесные и полевые тропинки - всё это располагало к длительным освежающим прогулкам. Единственным недостатком была отдалённость от центра города, но с пуском первой очереди метро транспортная ситуация в городе заметно улучшилась - пассажиры уже не висли гроздьями на подножках автобусов и не вламывались на ходу в набитые троллейбусы.
   Когда мой первый конструкторский проект был закончен, по представлению начальника во время перетарификации мне было присвоено звание конструктора 3-й категории, с повышением зарплаты до 145 рублей. Поздравляя меня, кто-то из сотрудников благожелательно заметил, что "вообще-то" работу, которую мне для начала дал шеф, должен был бы выполнять конструктор 2-й категории - так что у меня есть перспектива роста.
   Всё это радовало, но с середины лета меня, как и других сотрудников, стали довольно часто посылать на недельку в подшефный колхоз. Многие ехали туда с энтузиазмом, в надежде запастись какими-нибудь овощами. Но трудились мы на прополке ещё совсем зелёных помидоров. Длиннейшие рядки невысоких кустиков, поросших сорняком, уходили к самому горизонту, обозначенному тонкой полоской лесополосы. С утра работалось сносно, но к полудню начинало допекать палящее с безоблачного неба солнце.
   Рядом со мной обычно пристраивался долговязый носатый парень. В самом начале он удостоил меня своего благосклонного внимания при раздаче тяпок. Когда все приехавшие бросились наперебой выбирать себе орудие труда получше из сваленных на земле, я спокойно стоял в стороне, ожидая окончания ажиотажа, а потом подошёл и взял первую попавшуюся. Увидев это, носатый парень сверкнул в мою сторону своими очками, и, изобразив на лице приятное удивление, с тихим придыханием обратился ко мне:
   - Вот, сразу видно интеллигентного человека с нестандартным мышлением! Позвольте полюбопытствовать: кто ваши родители?
   Я ответил, что преподаватели, и он продолжил:
   - Я сразу так и понял, что вы не "от сохи"! А у нас тут, знаете, всё больше деревенщина.
   Парень явно льстил мне, и это было не очень приятно. Я спросил его:
   - Что же плохого, если человек происходит из деревни?
   На это мой собеседник потупился и замолчал.
   Позже мы разговорились вновь. Он представился - его звали Леонид Медведовский, или просто Лёня; он был на пару лет старше меня, и уже несколько лет работал в бюро простым инженером. По словам Медведовского, шеф взъелся на него за то, что он всегда говорил ему правду в глаза, и поэтому не повышал в должности.
   В один из особенно жарких дней мне вдруг стало плохо посреди поля - как будто в грудь неожиданно вбили острый кол, сердце заколотилось где-то у горла и стало не хватать воздуха, а самое мучительное, что малейшее движение блокировалось резким усилением боли. Так и стоял я неподвижно, обливаясь холодным потом, пока на меня не обратили внимание, и не отвели под руки в жидкую тень на обочине поля. Постепенно боль стала проходить, стало очень неудобно перед сотрудниками - они могли подумать, что я притворяюсь, чтобы не работать. С того дня я стал постоянно носить при себе валидол, и решил, что если такое повторится, то придётся обратиться к врачу.
   Уже приближался август, а с ним и очередной отпуск - первый летний.
   В один из погожих вечеров Лора не пришла с работы как обычно, к шести часам. Сначала я подумал, что она зашла в магазин, но когда сгустились сумерки, меня охватило сильное беспокойство: не случилось ли чего? Не зная, что предпринять, я уже решил отправиться на поиски, как вдруг услышал щелчок замка и скрип открывшейся двери. На пороге стояла моя сияющая жена, с новомодной короткой причёской. Она как ни в чём не бывало прошла мимо меня, оглядела себя в большом зеркале и спросила:
   - Ну как?! Тебе нравится?
   Я и обрадовался, и возмутился одновременно:
   - Ты что в самом деле себе позволяешь?! Я уже думал: что-то случилось! У тебя и так была хорошая причёска!
   - Ну вот! Я простояла весь вечер в очередь к модному парикмахеру, которого мне порекомендовала одна наша сотрудница! Для тебя же старалась, а ты ещё и недоволен.
   Я тогда ещё не знал, что если женщина меняет причёску, то это означает и внутреннюю перемену. Но внутренняя перемена выявилась позже.
   Подсчитав наши финансовые возможности и отложив на будущее целый ряд покупок, мы с Лорой решили на этот раз добраться до Кавказа и немного отдохнуть в городе Сочи, о котором приходилось слышать так много самых лестных отзывов.
   Через мою маму удалось достать билеты на скромный небольшой теплоход, выполняющий рейс из порта Жданова (Мариуполя) до Сочи.
   И вот давняя мечта сбылась - мы Лорой на борту белого корабля отправляемся в романтическое морское путешествие. К исходу второго дня плавания, миновав уже знакомый Керченский пролив, вышли в ночное Чёрное море. Вода спокойная, как в озере, небо сияет россыпями небывало ярких, часто падающих звёзд. Они отражаются в море, и кажется, что наш корабль не плывёт, а летит в безднах космоса. Мы с Лорой в немом восторге стоим на верхней палубе, крепко взявшись за руки, стоим прижавшись друг к другу, пока ночная свежесть не начинает пробирать нас.
   Сочи встретил непривычной банной жарой и спасительной тенью платановых аллей. После двух неудачных попыток снять комнату недалеко от моря, когда нас завозили на такси куда-то далеко за город, наконец удалось устроиться на большой застеклённой веранде в районе отеля "Жемчуг", у полной добродушной старухи - вдовы гостиничного повара.
   Бросив чемодан на кровать, захватив купальники и наскоро перекусив в ближайшем кафе, мы, истомлённые жарой, с нетерпением поспешили к морю. Дорога шла через террасы пышного тропического сада. Как в сказке, откуда-то слышалась прекрасная музыка, незнакомые красные цветы росли прямо на деревьях и источали головокружительный пряный запах, море маняще сияло голубизной сквозь яркую зелень. Вскоре показались колонны большого летнего театра, в котором шла репетиция большого симфонического оркестра под управлением известного дирижёра Юрия Силантьева, так как в эти дни здесь проходил песенный фестиваль, о чём сообщалось в афише у входа. За театром открылась панорама благоустроенного пляжа и чёткая линия морского горизонта. Тут я испытал некоторое разочарование - побережье, на сколько хватало глаз, было совершенно однообразное: ни живописных скал, ни романтических обрывов, ни даже просто больших камней - всюду мелкая галька, и ровные ряды волнорезов. Вода оказалась необыкновенно тёплой, а дно, обозреваемое мной через маску, предстало таким же однообразным, как и берег - голые камни, и ленивые бычки, греющиеся на них.
   Через пару дней мы совершили экскурсию на озеро Рица. Водитель автобуса, типичный грузин, накричал на сбившихся у дверей экскурсантов:
   - Зачэм ви так толкаэтесь? Мэста висэм хэватит! Да! Поймитэ - ви же на отдыхэ! Это я на работэ! А отдыхаю большэ вас!
   Мы с Лорой вошли в автобус последними, и поэтому сидели на заднем сидении. В надежде снять прекрасные горные пейзажи я запасся дополнительными кассетами с цветной фото- и киноплёнкой. Ехали долго, когда дорога стала подниматься выше в горы, пошёл дождь, пейзажи были впечатляющими, но снимать сквозь запотевшее стекло было нельзя. Зато наверху, у озера с бирюзовой водой, я отвёл душу: куда ни направь видоискатель - всё красивая открытка. Как-то незаметно, заслушавшись радушного экскурсовода, мы с женой оказались в катере на подводных крыльях, и нас очень быстро промчали по кругу мимо живописного горного водопада. А потом горячий грузин-водитель потребовал с нас четверть месячной зарплаты. Пришлось заплатить - мы же "на отдыхэ"! Да!
   Однажды, после долгого жаркого дня и картинно-красивого заката над морем, мы решили пойти в парк "Ривьера", где была танцплощадка. Посредине пустого круга только одна молодая пара мастерски танцевала страстное танго "Kiss of fire". Девушка была в длинном, с разрезом, платье - ярко-красном внизу, плавно переходившем в нежно-розовый цвет вверху. Большая толпа зрителей, окружающих площадку, любовалась этим танцем. Мы тоже постояли, посмотрели, а потом, когда отошли и сели на одну из незанятых скамеек, Лора задумчиво, но твёрдо сказала, глядя прямо перед собой:
   - Знаешь, что? Нам нужен ребёнок!
   - Ребёнок? Причём тут ребёнок? - удивился я.
   - А при том, что я не собираюсь до старости ездить с тобой по курортам, пока ты меня не бросишь и не найдёшь себе другую - помоложе!
   - Бог с тобой, что ты несёшь?
   - Да, да! Я вижу, что здесь творится! И как ты смотрел на эту танцовщицу - тоже заметила! Пошли уже...
   На душе у меня было смутно, хотелось поспорить, но я счёл за лучшее не возражать, тем более что танцовщица мне действительно понравилась, хотя искать с ней встреч и заводить какие-либо отношения вовсе не входило в мои планы.
   Когда возвращались из Сочи тем же теплоходом, на море разыгрался сильный шторм. Бедная Лора лежала пластом в каюте, а я часами простаивал на верхней палубе, любуясь потрясающе красивой стихией. Ни пронзительный ветер, ни солёные брызги, пролетающие над палубой, не могли прогнать меня вниз. Корабль то начинал бесконечно долго погружаться в кипящую пеной чёрную пучину до самых бортов, то, остановившись на мгновенье, вновь медленно возвышался над просвечивающими стеклянной лазурью валами. Морская болезнь не брала меня, зато все пассажиры лежали, или ползали по коридорам в надежде найти судового врача. Желая им помочь, я отыскал этого представителя медицины в дальнем кубрике. На мою просьбу помочь пассажирам он раздражённо объяснил, что у него уже съели все таблетки, какие были - в том числе даже слабительное.
   В Керчи большая часть пассажиров сошла на берег, чтобы продолжать путь поездом. Лора тоже хотела последовать их примеру, но мне удалось отговорить её, объяснив, что таких больших волн в Азовском море уже не будет.
   Как это обычно бывало и раньше, остаток отпуска был потрачен мной на проявку плёнок и печать "красивых" фотографий - достойных для посылки на фотоконкурсы или в журналы. Наделав кучу брака, удалось сделать несколько более-менее приличных изображений с горными и морскими пейзажами, которые были высланы на адрес журнала "Советское фото", а также на адрес центрального телевидения, объявившего фотоконкурс "Моя Родина". Но, увы, никаких ответов на мои послания так и не последовало. Решив, что всё дело в недостаточном качестве цветопередачи, я углублённо занялся обдумыванием специального прибора для идеальной цветокоррекции.
   Но отпуск закончился, и в первый же день работы я был вызван к начальнику Общетехнического отдела, куда входило наше конструкторское бюро. Оценивающе посмотрев на меня, солидный дядя предложил мне стать старшим от отдела в колхозе. Я сразу отказался. Тогда он, доверительно подмигнув, пообещал, что в моё распоряжение будет предоставлено несколько литров чистого спирта для решения на месте сложных вопросов с колхозным начальством, при этом сам я работать физически не буду, моей задачей будет лишь вести учёт проделанной работы. Но, несмотря на всю "заманчивость" этого предложения, я снова предпочёл отказаться. На следующий день меня послали в колхоз рядовым работником.
   Этой осенью "сверху" была дана директива посылать на поля страны всех ИТРовцев завода подряд, целыми отделами, вместе с начальством. Даже наш шеф, заслуженный изобретатель Украины, не избежал этой участи. Правда, он храбрился и бодро говорил:
   - Вы посмотрите, какой простор! Какой воздух!
   Но глядя на него, Лёня Медведовский недоверчиво ухмылялся. А когда подошла краснолицая баба в замызганной телогрейке, и деловито спросила:
   - Хлопцы, хто у вас тут старший?
   Лёня угодливо подвёл её к Ошерову и перечислил все его звания. На что баба ответила:
   - Це мени усе равно, чи вин там якысь изобрэтатель - мени давайте двох хлопцев навоз у коровнику выгребаты! А остальные зараз идить до поля по буракы.
   Шеф сразу среагировал:
   - Толя, Леня! Пойдёте на навоз!
   Работа с навозом была не трудной, но неприятной из-за противной вони. Поэтому я предложил ударно поработать, чтобы побыстрее закончить её. Но умудрённый немалым опытом напарник охладил моё рвение, заявив, что как только мы закончим убирать в этом коровнике, нас сразу переведут в следующий. Потому что "дураков работа любит". И действительно - никто не обозначил нам точный объём работы. Работали мы не спеша, с частыми "перекурами", хотя ни я, ни Лёня не были курящими. Курение нам заменяли разговоры на самые разные темы - от возможности существования Бога до нарушения заводским начальством норм выдачи мыла сотрудникам отдела.
   Вечером в колхозный клуб, где разместили всех нас, с местной почты принесли письмо на моё имя от Лоры. Она сообщала, что их институт закрыли на месяц, и всех, вместе с начальством, "бросили" убирать свеклу в Липцевском районе, так что увидимся мы только после "битвы за урожай". Эти массовые посылки в колхозы целых институтов были поразительны. Неужели какая-то свекла важней квалифицированного труда тысяч инженеров? Да если и важна, то почему в странах Европы и США её убирают, обходясь без помощи своих инженеров?
   Наконец, к 7-му ноября, весь бурак был выдернут из земли и сложен на поле в большие кучи. К нашему шефу снова подошла баба-бригадирша в своей видавшей виды телогрейке и опять потребовала двух хлопцев, чтобы грузить в машину лежащие на дальнем поле бураки. И опять выбор начальника пал на нас с Лёней.
   Удрученные тем, что не были назначены на более лёгкую работу - переборку корнеплодов, мы послушно залезли в кузов старенького грузовика, шофёр хлопнул дверцей кабины, и машина двинулась по ухабистой дороге к полю. Но вдруг на обочине проголосовала какая-то женщина в цветастом платке. Она попросила шофёра привезти от железнодорожной станции до села зеркальное трюмо в подарок молодожёнам - её родственникам. Шофёр, шустрый мужичок, похожий на шукшинского Егора Прокудина, согласился это сделать за бутылку водки, которую тут же получил и спрятал под сидение. Нас же женщина попросила аккуратно придержать трюмо во время движения по неровной дороге, и тоже сунула мне в руки бутылку водки. Я было хотел отказаться, но Лёня с удовольствием взял предложенное вознаграждение, и положил в свой глубокий карман куртки.
   - Зачем ты взял? Ты что, пьешь её? - удивился я.
   - Нет, эту гадость я не пью, но водка у нас - это двигатель всего, особенно на селе!
   Вскоре мне пришлось убедиться в правоте его слов. Когда подарочное трюмо было благополучно доставлено счастливым молодожёнам, и они оделили нас ещё одной бутылкой зелья, Лёня Медведовский с заговорщицкой улыбкой подошёл к шофёру, и без обиняков за две бутылки сорокаградусной предложил ему вместо нас погрузить и вывезти бурак с поля, с тем чтобы мы немедленно отправились восвояси. Шофёр сдвинул набекрень потёртую кепчонку, и, не долго думая, охотно согласился. Притом он отметил, что эта бутылка была не из местного сельпо, а новая - с завинчиваемой пробкой.
   Весь остаток дня мы провели, отдыхая под сенью лесополосы и обсуждая самый широкий круг вопросов. Я между прочим поинтересовался, почему Лёня пошёл в конструктора, хотя не чувствовал к этой должности особого призвания. Он усмехнулся, и ответил, что так распорядилась судьба. Во-первых, у него на заводе инженером работал отец, во-вторых, не идти же ему, сыну интеллигента, в работяги.
   Мне стало интересно, кем бы он сам хотел быть в идеале. Из наводящих вопросов выяснилось, что его самым заветным чаяниям отвечала должность делопроизводителя ЗАГСа. Объяснил он это так: работа не пыльная, интересная - видно, кто на ком женится, дающая возможность часто быть приглашённым на свадебные застолья и т.д.
   Продолжая разговаривать, мы прошлись вдоль главной улицы села. Кое-где среди обычных сельских домиков можно было увидеть старые ветхие мазанки под камышовыми крышами, возможно, построенные ещё в гоголевские времена.
   До самого вечера Лёня снисходительно поучал меня, как надо жить. Его мудрость сводилась к тому, что раз нас, дипломированных инженеров, как "быдло" гонят в колхозы и принуждают работать не по специальности, то мы, как представители мыслящей интеллигенции, должны этому всячески сопротивляться - то есть сачковать как только и где только можно. Ведь всё равно большая часть собранного нами урожая сгниёт, а упираемся мы тут только для того, чтобы районное начальство доложило областному руководству об очередной "трудовой победе" в "битве за урожай". И вообще: наше правительство, которое само, по большей части, тоже "от сохи", считает, что интеллигенцию надо время от время тыкать мордой в дерьмо, чтобы она помнила своё место. Я что-то пытался ему возражать, но была в его словах какая-то возмутительная правда, с которой трудно было спорить. О том, всякого ли имеющего диплом ВУЗа следует считать интеллигентом, говорить с Лёней уже не хотелось.
   После ужина, когда в клубе начались танцы под старый магнитофон, я решил выйти и пройтись в поле, начинавшемся сразу за чёрным ходом. Последнее время стало частенько побаливать сердце, и спокойная прогулка должна была пойти на пользу. Дорога уводила всё дальше и дальше, пока наконец не перестал доноситься из клуба ноющий голос Демиса Руссоса, который "путешествовал от любви к любви, и всё никак не мог остановиться".
   Россыпи звёзд на осеннем небе напомнили о летнем отдыхе в Сочи и разговоре с женой про ребёнка. Ей уже 25 лет - самая пора рожать. Но что мы сможем дать нашему ребёнку, когда сами ещё толком не встали на ноги? Ведь придётся долго жить на одну мою зарплату; и тем не менее, деваться некуда - видимо, придётся пережить всё это. Как быстро пролетели эти наши два года самостоятельной жизни. Я же до сих пор ещё ничего толкового так и не сделал - даже просто порядочной фотографии для журнала или выставки, а ведь хотелось создать что-то новое, небывалое, чего до меня ещё никто не делал - иначе в чём смысл жизни?
   Но вот что именно сделать? Это вопрос вопросов. Кто-то хорошо сказал, что успех начинается с точно поставленной цели. Вспомнилось, как однажды мы с Лорой побывали на выставке голограмм. Сначала они поразили меня своей реалистичностью - изображения предметов были почти как настоящие, объёмные, со сверкающими искрами на гранях драгоценных камней и металла; но, к сожалению, все эти изображения были однотонного красного цвета, и представляли собой только небольшие твёрдые предметы: статуэтки, броши, оружие и т.д. Ни людей, ни животных, ни листьев, ни пейзажей там не было. Вот если бы мне удалось разобраться, как сделать так, чтобы передать все цвета, оттенки и блеск живого мира с достоверностью голограммы - вот это было бы достойной целью! Надо будет проработать этот вопрос. А работа конструктором - она тоже интересная, и она у меня получается. Правда, в колхоз посылают, но бороться с этим надо не сачкованием, а тем, что достигнуть такого уровня и сферы деятельности, которые будут поважнее любого колхоза - ведь не посылали же в колхоз Туполева или Королёва? Несколько ободрённый своими рассуждениями, я вернулся в уже затихший клуб. Потом долго ворочался на скрипучей кровати, слушая, как шуршат по стенам мыши, пытаясь добраться до подвешенных к потолку рюкзаков с едой.
   После колхоза мы с Лорой радостно встретились, поделились своими впечатлениями, и всё снова пошло своим чередом, но уже несколько по-иному. Один раз после работы я зашёл в универсам, и не обнаружил на привычном месте пачек со сливочным маслом. Вместо него стеллажи холодильной витрины были заполнены пачками маргарина. Так начался зримо ощутимый дефицит продуктов. Правда, масло иногда "выбрасывали" в продажу, но уже с заднего крыльца, к которому в этих случаях стояла огромная очередь. Давали его по полкило в руки, и было оно уже не сливочным, а "бутербродным". Туго стало и с приличной колбасой - вместо "Русановской" или "Докторской" всё чаще стали продавать трудно пережёвываемую "ветчину рубленную" в мокром целлофане, а то и "чайную", которую не ели даже собаки. Вместо шоколадных конфет жене пришлось довольствоваться карамелью. Хорошо, что по-прежнему были хлеб и крупы. За остальным надо было идти на базар.
   В народе ходили разноречивые слухи о "происках запада" и заговоре "торговой мафии", связанной с "партийной верхушкой". Где тут пряталась правда, трудно было понять, но хотелось верить, что скоро снова наведут порядок - не может же быть, чтобы великая страна с богатейшими ресурсами не смогла себя прокормить?!
   7-го ноября состоялся особо пышный парад на Красной площади в Москве. Трибуна мавзолея была тесно заполнена пожилыми мужчинами, некоторые из которых могли бы вполне сойти за переодетых слесарей, а то и обрубщиков. Посредине стоял заметно одряхлевший Брежнев, и время от времени с трудом помахивал правой рукой шествующим вдоль мавзолея колоннам трудящихся.
   В одной из телепередач с какого-то пленума он прочитал по бумажке, что кое-где у нас ещё имеют место необоснованные посылки людей в колхозы, но это временное явление, связанное с "перегибами на местах". Было сказано и о новой Конституции, дающей самые широкие права трудящимся, и о том, что социализм уже окончательно построен, но о коммунизме на этот раз говорилось как-то совсем неопределённо, как о "втором пришествии" - мол, он, конечно, обязательно наступит, но когда - это ещё не вполне ясно, так как "лагерь социализма" находится во "враждебном окружении".
   По случаю революционного праздника на работе, прямо в конструкторском бюро, с благословения заводского начальства было организовано скромное застолье. Было две бутылки водки для мужчин и бутылка портвейна для "слабого пола". Закусывали селёдкой, винегретом и бутербродами с кабачковой икрой. Начальник напыщенно провозгласил тост за победу Октябрьской революции - он был партийным. Когда налили по второй, и был предложен тост за процветание отдела, Лёня Медведовский отказался пить, пояснив это тем, что если выпьет ещё, то начнёт всем говорить правду в глаза, не исключая и самого начальника. Это только раззадорило коллектив, и строптивца-правдолюба почти насильно заставили выпить ещё. Едва он закусил, как начальник стал допытываться, какой такой правдой хочет его попотчевать неуёмный подчинённый. Лёня перевёл дух, и неожиданно брякнул:
   - У вас куча недостатков! Например, вы плохой отец!
   - Почему? - удивился начальник.
   - Да потому, что вы вот начальник, а сын ваш от первого брака - простой слесарь! Вы его никуда не устроили, а вполне могли бы!
   Тут все разом возмущённо зашумели, а шеф, растерянно разводя руками, сказал:
   - Не понимаю - это-то тут причём?
   Воспользовавшись общим замешательством, я тихонько вышел на улицу проветриться. Несмотря на всего две выпитые рюмки портвейна, у меня слегка кружилась голова. Было по-ноябрьски холодно, ветер с шуршанием мёл по асфальту жухлые листья. Вдруг стала наваливаться непонятная тяжесть - сдавило голову, спёрло дыхание. Я почти упал на ближайшую скамейку. По телу прокатилась странная волна противной тёплой слабости, и всё погрузилось в темноту.
   Я открыл глаза и не сразу понял, что голова моя лежит боком на скамейке. С этого времени иногда я стал неожиданно терять сознание в самых неподходящих местах. Когда стало настойчиво болеть сердце, обратился в заводскую поликлинику. Молодой доктор моего возраста, выслушав меня, озабоченно сказал:
   - Похоже, у вас микроинфаркт... Я направлю вас в кардиологический центр.
   В кардиологическом центре пожилая и с виду опытная врач, прослушав меня холодным стетоскопом и подробно выспросив, где и кем я работаю, категорически заявила:
   - Я у вас ничего особенного не нахожу.
   Постоянная боль в сердце и одышка не позволили мне выйти на работу, жене пришлось вызвать на дом участкового врача. Застенчивая девушка в вязаной шапочке выписала мне больничный на три дня. Но я самочинно пролежал две недели, пока не стало немного легче. Всё это время я принимал импортное лекарство "Интенкордин", которое мне посоветовали попробовать в заводской поликлинике. Потом был большой скандал по поводу больничного, который всё-таки удалось кое-как уладить.
   Сначала я ходил на работу, как "стеклянный", чувствуя хрупкость своего состояния, но курсы укрепляющего лечения, проходимого мной прямо на работе - при заводской поликлинике, помогли постепенно оклематься. Обмороки прекратились, дыхание и сердечный ритм восстановилось, снова появилась определённая уверенность в своих силах.
   Меня стали радовать очень простые вещи - возможность без посторонней помощи встать с кровати и пойти куда хочется: в магазин, кино, на работу!
   Жена в последнее время стала часто молча смотреть на меня долгим взглядом, будто не решаясь что-то сказать.
   Однажды ночью я проснулся от того, что она тяжело вздыхала.
   - Что с тобой? - спросил я.
   - Ты знаешь, нам всё-таки нужен ребёнок... - тихо прошептала она.
   С начала нового 1978 года мы стали ждать ребёнка.
   Дома установилось тихое молчаливое согласие.
   В конце зимы из Москвы пришло письмо от тёти Вики. Она писала, что Борису сделали операцию по пересадке почки, что ему сейчас очень трудно, просила писать ему письма и как-то отвлечь от больничной обстановки.
   А на работе скучать не приходилось: то делали специальное оборудование для цирковых акробатов, то двери для подшефной школы, то даже искусственный экспериментальный клапан для сердца; но больше всего было работы по проектированию разных приспособлений для заводских нужд.
   Лёня Медведовский и здесь поучал меня, как надо работать. По его словам, в работе следовало придерживаться "системы Станиславского" - то есть не столько действительно работать, сколько создавать видимость работы. Тут же он пояснял это на примере:
   - Вот видите - шеф дал мне утром задание начертить крючок для туалетной двери. Другой бы сдуру кое-как приколол листок бумаги к доске кульмана, и пошёл себе рисовать! Я же предварительно не спеша заточил все карандаши, потом тщательно приколол "форматку" к доске не четырьмя кнопками, а сорока, и только потом, тщательно помыв руки, занялся изучением существующих аналогов! День уже идёт к концу, а я ещё даже линии не провёл, и, что важно, придраться не к чему - ни минуты я не сидел без дела.
   Мне показалось, что он подтрунивает надо мной, но на доске его комбайна действительно красовался чистый лист чертёжной бумаги, весь "инкрустированный" по периметру новенькими блестящими кнопками. Тогда я спросил:
   - А тебе не кажется, что ты просто тянешь резину, лишь бы не работать? Тут-то мы не на колхозном поле, и работаем по своей специальности!
   Внимательно посмотрев на меня, он ответил с оглядкой, переходя на нелегальный шёпот:
   - Так и быть! Вам я открою одну тайну... Дело в том, что вся эта наша работа никому не нужна.
   - То есть, как это не нужна? Зачем же тогда нас тут держат, зарплату платят? - возразил я.
   - Нас тут держат просто для порядка - чтобы мы по улице не болтались, и не болтали бы лишнего, не собирались бы в толпы и так далее. Ведь если бы наша работа была действительно нужна государству, завтра же половину сотрудников повыгоняли бы, а оставшимся, наиболее толковым, повысили зарплату.
   Я ему возразил, что притворяться работающим для меня ещё труднее, чем действительно работать - по крайней мере конструктором.
   Когда я сел на своё рабочее место, моя соседка, симпатичная молодая женщина с зеленоватыми глазами пантеры, резко сказала, обращаясь ко мне:
   - Что ты разговариваешь с этим лодырем?! Его дурацкие рассуждения - посмешище всего отдела.
   Я возразил, что если он и лодырь, то очень идеологически подкованный, так как в его словах кое-что мне кажется не таким уж и глупым.
   Услышавший этот разговор Лёня сразу отозвался со своего места просьбой, чтобы его вместо "лодыря" называли "пахарем" - потому, что так благозвучнее.
   Ира, так звали мою соседку, бросила в его сторону уничтожающий взгляд, и пожала плечами.
   Остальные сотрудники тоже смотрели на него: кто с усмешкой, кто с неприязнью. Заместитель начальника, коренастый сорокалетний брюнет с доброжелательным смуглым лицом, тоже предостерёг меня от тесного общения с Медведовским. А краснолицый широкоскулый парень моих лет - тоже "подающий надежды", прямо заявил, что Лёнька трепач и сплетник, с которым вообще нельзя иметь дело, и он не понимает, зачем шеф его вообще держит в бюро.
   Как-то на обеденном перерыве я встретился в столовой с Игорем Уткиным. Вид у него был нездоровый и грустный, хотя на руке блестели красивые японские часы. Он рассказал, что по-прежнему работает в цехе, но уже не мастером, а в бюро инструментального хозяйства, где ему больше платят. Однако своей работой он был недоволен из-за того, что там приходилось часто выпивать - иначе не уработаешься в коллективе, а у него обострился застарелый панкреатит, и врачи вообще запретили ему употреблять алкоголь.
   Я тоже рассказал о своей новой работе, и пригласил Игоря попробовать перейти в наше бюро. Он уточнил кое-что насчёт зарплаты, и охотно согласился. Я со своей стороны поговорил с начальником и дал хорошую рекомендацию своему товарищу - возражений с его стороны не было. Вскоре Игорь уже сидел за чертёжной доской недалеко от меня.
   Познакомившись с моим протеже, Лёня Медведовский от удовольствия расплылся в улыбке, и, прищурив свои масляно блестевшие глаза, громко прошептал:
   - Чую - настоящий "пахарь" пришёл!
   Игорь Уткин очень быстро освоился на новом поприще и сумел найти общий язык с каждым сотрудником бюро. Так, молодящуюся "наперсницу" начальника он игриво называл Верочкой Петровной, заместителя начальника - солидно Марком Яковлевичем, Лёню Медведовского - просто Люнькой. Начальник оценил умение Игоря быстро и точно выполнять всякие "особые" поручения: получить на складе нужный инструмент, подписать у высшего начальства накладную, выбить у хозяйственников бумагу и карандаши и т.д.
   Первое недоразумение с шефом у меня возникло, когда каждый из сотрудников бюро должен был вызвать на соц. соревнование одного из своих коллег. Сначала я сказал, что не вижу какой-либо необходимости в этом соревновании, но потом, когда мне объяснили, что без этого никак нельзя обойтись, и предложили соревноваться с моей соседкой - Ирой Крамаренко, я заявил, что заранее сдаюсь, считая себя уже проигравшим. Ира одобрительно засмеялась, а шеф раздражённо сказал:
   - Ты себе считай как хочешь, а мы запишем в соц. обязательствах, что ты соревнуешься с Крамаренко! И если проиграешь, то ей, а не тебе прибавят червонец к зарплате в конце года!
   Все остальные сотрудники отнеслись к этой процедуре с равнодушным спокойствием.
   В одном из пунктов соц. обязательств было записано, что мы с Ирой должны были вдвоём подготовить доклад к приближающемуся дню солидарности всех трудящихся - Первому мая. Договорились, что я составлю текст доклада, а она только прочтёт его на торжественном собрании.
   Поскольку ожидалось, что на собрании будут присутствовать проверяющие из райкома партии, шеф отпустил меня с работы в библиотеку парткома завода для тщательной подготовки ответственного доклада. Я взял стопку журналов "Коммунист" за последний год и стал выписывать из них наиболее "понравившиеся" цитаты, с улыбкой представляя, как их будет читать с трибуны Ира Крамаренко.
   Потом, уже сидя на собрании, я дал ей несколько листков с текстом доклада, чтобы она ознакомилась с ним, пока выступали другие.
   Прочтя первые строки, где было написано: "Сегодня, когда последние бастионы капитализма вот-вот рухнут, погребя под своими обломками насквозь прогнившую систему эксплуатации человека человеком, советские трудящиеся, охваченные вдохновляющей идеей строительства Коммунистического общества, в едином порыве сплотились вокруг Коммунистической партии Советского Союза во главе с её Генеральным секретарём Центрального комитета - товарищем Леонидом Ильичом Брежневым!" - Ира, скривив лицо, небрежно сунула мне назад смятые листки, и прошипела на ухо:
   - Забери эту чушь... Я такую бредятину читать не буду, если хочешь - сам читай!
   - Но мы же договорились... - попытался настаивать я.
   В это время председательствующий объявил её выступление. Но она даже и не пошевелилась. Возникло замешательство - шеф недовольно спросил:
   - В чём там дело?
   Поняв, что деваться некуда, пришлось сказать:
   - Всё в порядке! Читать доклад буду я, Ира не разберёт моего почерка.
   Взойдя на большую фанерную трибуну с графином, полным желтоватой воды, я робко поднял голову и оглядел зал.
   С заднего ряда на меня в упор смотрел проверяющий. Он сделал пометку в своём блокноте, и снова уставился, холодно блестя своими очками. Ира сидела с непреклонным выражением лица, скрестив руки на груди. Шеф нервно теребил подбородок.
   - Товарищи! - начал я традиционно, и почувствовал себя канатоходцем, балансирующим на натянутой проволоке.
   Выпуская и сглаживая на ходу некоторые особенно несуразные фразы, кое-как добрался до конца, посулив в заключение нашей стране и её великому народу счастливое будущее под руководством Коммунистической партии.
   Садясь на своё место, мне удалось заметить, что проверяющий снова сделал отметку на страничке блокноте, лежащего перед ним. В конце собрания он выступил, подводя итоги, и особо отметил мой доклад как наиболее яркий и содержательный. При этом шеф, вместе с другими хлопая в ладоши, расплылся в довольной улыбке, одобрительно посматривая в мою сторону.
   Этим летом мама вышла на пенсию, и вместе с отцом они совершили поездку на Байкал, а также в город своей юности - Иркутск. Потом, вернувшись, родители рассказали, что там многое изменилось: сестра отца сильно постарела, мой двоюродный брат Толя стал зубным техником и женился. Он неплохо зарабатывает, а его жена ожидает потомство.
   Повидал отец и одного из своих старших братьев - Николая, которого я никогда не видел, но слышал, что он работал конструктором на авиазаводе, и за какие-то заслуги был награждён Орденом Ленина. В свободное от работы время он прекрасно рисовал и фотографировал. У Николая было пятеро сыновей, наделённых самыми разными талантами: от старшего - резчика по камню, до младшего - физика, специалиста по космической технике. Но никого из них мне так и не удалось увидеть вживую - только на привезенных родителями фотографиях.
   Посетили родители проездом и Ангарск. Сказали, что район и дом, где мы когда-то жили, выглядят заброшенно. Двор и улицы почти безлюдны, в основном встречаются одни старики. Центр жизни переместился в новые, более современные кварталы. Снабжение продуктами неважное: обычная варёная колбаса стала дефицитом, не говоря о сыре и сливочном масле. А вот Байкал порадовал - его красоты оказались неподвластны времени. Правда, кое-где организовали заповедники, в которых теперь уже нельзя, как в былое время, собирать грибы и ягоды, ловить рыбу, чтобы приготовить уху на костре. Но родителям этого и не понадобилось - главное было снова подышать этим неповторимым воздухом, вспомнить молодые, счастливые годы.
   Этим же летом сестра Вика отправилась с группой молодёжи в туристический поход по Кавказу. Потом, усталая, но счастливая, она заехала домой в Жданов, к вернувшимся из Сибири родителям. Там она, кроме всего прочего, повидала Женю Шарова, который рассказал, что поступил в аспирантуру при институте и собирается писать диссертацию. Мой друг нравился моей сестре, но, несмотря на её молодость и привлекательность, что-то в ней его не устраивало, и их отношения оставались только приятельскими.
   Мы с Лорой всё лето провели в Харькове. Я с опаской поглядывал на растущий живот жены, а она, перехватывая мой взгляд, успокаивала:
   - Ничего, ничего. Малыша не надо бояться. С ним будет веселее...
   Но мне не верилось в это "веселье", да и вообще трудно было представить, что у нас может появиться настоящий новый живой человечек. Казалось, что Лора просто приболела необычной болезнью, которая скоро пройдёт, и всё снова будет по-прежнему.
   Примерно в это же время от приехавшей из Жданова сестры мы узнали, что Костина жена Тамара тоже "на сносях".
   Ранняя осень выдалась по-летнему тёплой. Понимая, что скоро мне будет не до фотографии, я посвящал ей всё свободное время, уделяя особое внимание созданию своей системы цветокоррекции. Кое-каких результатов мне удалось достичь - трудоёмкий процесс заметно ускорился за счёт мозаичных фильтров, сформированных из набора стандартных корректирующих фильтров, уложенных в специально изготовленный ложемент. Об этом я написал письмо в редакцию фотожурнала, и впервые получил ответ с одобрением, но также и с критикой, потому что специальный ложемент пригоден только для одного размера светофильтров, а это сужает область применения приспособления. Но это уже было кое-что.
   Уже стояла середина октября, был обычный тихий солнечный день, когда, расслабленный после обеда, я спокойно сидел за чертёжной доской. Вдруг резко зазвонил телефон; начальник спросил: "Кого надо?" - и со значительной улыбкой молча протянул трубку мне. Трубка голосом соседки сказала:
   - Срочно выезжайте! У вашей жены началось!
   Я тут же отпросился с работы и помчался домой. В маршрутке рядом со мной расположилась весёлая молодёжная компания, которой верховодила красивая, ярко накрашенная брюнетка. От её задорного смеха мне как-то особенно стало ясно, что время беззаботной молодости для меня навсегда прошло.
   Дома я увидел жену, лежащую на смятой кровати. Она страдальчески посмотрела на меня, неожиданно улыбнулась и тихо, с одышкой сказала:
   - Ну вот и пришла пора... Я надеялась, что ещё недельку похожу, а теперь у меня уже воды отошли... Так что вызывай срочно скорую...
   Я не стал уточнять, что значит "отошли воды", и со всех ног кинулся к ближайшему телефону-автомату. Из пяти будок работали только две - в остальных были оторваны трубки, несмотря на то, что все они были прикованы цепями. Лихорадочно накрутив заветный номер 03, закричал в трубку:
   - Выезжайте скорее! Тут женщина рожает! Уже воды отошли!
   Спокойный голос перебил меня:
   - Где, и какая женщина рожает?
   - Да моя же жена! У меня, то есть - у нас дома!
   - Ну вы так и говорите, что ваша жена рожает... Ваш адрес?
   Мне было очень жалко Лору, когда в роддоме вынесли узелок с её вещами, и я уже в сумерках вернулся вместе с ним домой. Квартира встретила меня непривычной пустой тишиной.
   Рано утром я вновь поспешил к телефону-автомату, и к своему большому удивлению узнал, что у Лоры родился мальчик.
   - Как мальчик? Вы ничего не путаете? - переспрашивал я медсестру. Мне казалось, что обязательно должна родиться девочка. Даже имя ей уже было выбрано - Анна (в честь матери отца).
   Потом я носил в роддом цветы, конфеты, фрукты. Писал записки, стоял под окнами палаты, где лежала жена, в ожидании - не покажут ли ребёнка. А в свободное время посещал комиссионные магазины, сдавая на продажу ставшие теперь, как мне казалось, ненужными свои вещи: фотоаппарат, увеличитель, глянцеватель и т. д. Вечерами просто без дела ходил по городу, не желая возвращаться в пустую квартиру. Дни стояли на редкость тихие, тёплые, с долгими красивыми закатами. Было в них что-то безвозвратно-прощальное...
   В день выписки Лоры погода с утра резко испортилась. Задул северный ветер, срывая с серой пелены неба первые редкие снежинки. На обочине дороги, возле остановки автобуса, стояло светло-серое такси "Волга". Прихватив сумки со всем необходимым, я ещё раз оглядел чисто прибранную квартиру, и поспешил навстречу своей новой жизни.
   В роддоме всё свершилось очень быстро. Не успел я обнять вышедшую похудевшую жену, как женщина в белом халате вынесла и вручила мне кокон из простыней, перевязанный голубой лентой. Увидев, что я растерялся, Лора ловко взяла его и отогнула угол материи, показав мне маленькое красное личико спящего человечка. Едва взглянув на него, я сразу понял, что это "наша порода", как говорила бабушка.
   Дома мы положили кокон на кровать, и жена стала рассказывать, что надо срочно докупить и сделать для ухода за новорожденным. Примерно минут через двадцать из кокона стали раздаваться звуки, похожие на тихое покашливание, постепенно перешедшее в негромкий плач. На боку свёртка появилось и стало расплываться желтоватое пятно.
   И началось... Мы осторожно развернули пелёнки, увидели маленького худенького красноватого человечка, который непрерывно двигал игрушечными ножками и ручками. Мне сразу вспомнилось, как в далёком детстве я с интересом разглядывал маленьких брата и сестру. Но тогда меня прогнали, чтобы не мешал. А сейчас была моя очередь действовать. Поскольку мы боялись притронуться к младенцу, жена пригласила более опытную соседку, уже имевшую ребёнка. Соседка сказала, что уже отвыкла от таких маленьких, но дала несколько полезных советов и показала, как надо обращаться с младенцем.
   Потом целый год был сплошной кошмар: бессонные ночи, мокрые пелёнки, болезни, врачи и лекарства, очереди за детским питанием, и вечный страх, что с ним что-то случится. Зима выдалась особенно холодной, и ребёнок часто простуживался. Но к весне немного окреп и стал орать так громко, что мешал спать даже соседям. Отдыхал я от всего этого только на работе. Игорь Уткин дал мне почитать книгу Бенджамина Спока о том, как выхаживать малолетнего ребёнка. Там содержалось много интересных советов, но все они почему-то лишь раздражали жену. Так, на совет "не приучать ребёнка к рукам" она посылала меня вместе с автором этой книги к чёрту, предпочитая убаюкивать малыша на руках.
   Месяца через три после рождения ребёнка к нам на неделю приехала моя мама и сообщила, что у брата в конце октября тоже родился ребёнок - девочка. И он привёз её вместе с женой в Жданов, так что пока нам она помочь не могла.
   Потом мама поинтересовалась: как мы назвали сына? И только тут мы спохватились, что до сих пор ещё не решили этот важный вопрос. Узнав, что первый ребёнок моей бабушки по материнской линии был назван Юрием (он умер вскоре после рождения), решили назвать нашего первенца тоже Юрием.
   Хоть об этом и не принято было говорить, но нас стали сильно осаждать тараканы. Применить спецсредства мы не могли из-за боязни отравить ребёнка, а все меры по возможному соблюдению чистоты не давали результатов. Поэтому с наступлением лета, когда жена брата со своим ребёнком освободила место у родителей, я посадил Лору с Юрчонком на самолёт и отправил их в Жданов, с тем чтобы произвести тщательную дезинсекцию квартиры. Купив штук пять больших баллонов дихлофоса, я залил всю квартиру вонючей жидкостью, напоминающей керосин. Эффект превзошёл все ожидания - весь пол был усеян дохлыми насекомыми.
   Чтобы самому не отравиться, старался как можно меньше находиться в квартире, открывая на ночь все окна. В один из вечеров от нечего делать зашёл в городской парк культуры и отдыха. По центральной аллее дефилировала нарядная публика, из боковой аллеи со стороны танцплощадки доносились звуки музыки, у скамеек толпилась весёлая молодёжь. Но весь этот праздник жизни был теперь не для меня.
   Через несколько дней я тоже вылетел самолётом в Жданов. Родители, и даже совсем уже постаревшая бабушка, окружили Лору с ребёнком такой заботой, что мне и делать-то было нечего. Мама постаралась сделать всё возможное для моего хорошего отдыха.
   Я сходил на море, вкусно пообедал прекрасно приготовленным судаком в томатном соусе, а вечером встретился с Женей Шаровым. Он похудел, возмужал, отпустил красивую густую бородку. Мы долго сидели в городском сквере и говорили о жизни. Он видел своей целью защиту диссертации, переезд в столичный город - Москву или Киев, потом, возможно, и женитьбу, если попадётся хорошая девушка. На моё предложение начать с последнего, то есть сначала жениться, он со скептической улыбкой заметил, что это перечеркнёт все остальные планы. На вопрос, о чём его диссертация, Женя нехотя сообщил о каких-то расслоениях металла в прокате.
   - Неужели это тебе так интересно? - поинтересовался я.
   - Если поглубже закопаться - всё оно интересно...
   Ответ моего друга был вялым, и, как мне показалось, не вполне искренним.
   Когда дома я рассказал отцу о нашем разговоре, он стал настаивать, что Женька на правильном пути - не так важна тема диссертации, как то, что он после защиты будет получать высокую зарплату, займёт престижную должность в институте, а потом и жениться можно. Я хотел заметить отцу, что сам-то он прежде женился, а потом уже защитился, но промолчал.
   А мама рассказала, что недавно встретила мою классную Таисию Ивановну, которая сообщила, что её сын Саша Савчук недавно женился на дочери влиятельного партийного работника, и теперь с завода, где раньше он работал простым конструктором вроде меня, переходит на работу в райком комсомола. Несмотря на то, что сказано это было несколько назидательно-торжественным тоном, никакой зависти у меня не вызвало.
   Кончался мой отпуск, подошла пора уезжать домой, но неожиданно, видимо на летнем сквозняке, простудился ребёнок, поэтому пришлось, оставив его и жену на попечение родителей, одному вылететь в Харьков.
   Город встретил сильной жарой и выгоревшей травой на газонах. В пустой квартире всё ещё противно пахло дихлофосом. Поев взятых с собой в дорогу домашних котлет с их неповторимым вкусом, я вытащил наугад из книжного шкафа роман А. Толстого "Пётр Первый", и с головой провалился в чтение.
   Почти целый месяц, пока в Жданове выздоравливал ребёнок, я прожил сам, наслаждаясь неожиданно наступившим покоем и свободой. Работа мне не докучала - начальник был в отпуске. Мы с Уткиным нескучно проводили время, один раз даже в рабочее время съездили в кинотеатр и посмотрели прекрасный французский фильм "Игрушка", после которого Игорь задумчиво спросил меня:
   - Слушай, вот ты чувствуешь, что мы уже отцы? Что это очень серьёзно... Я ни черта такого не чувствую - мне всё кажется, что мне 17 лет! А как ты?
   - Знаешь, я ещё не разобрался. Ты всё-таки отец с большим стажем...
   В нагрузку к каждой зарплате нас принудительно заставляли брать по два лотерейных билета. Подсчитав, что вероятность крупного выигрыша составляет примерно одну шестидесятимиллионную процента, я попытался отказаться от навязываемого лотерейного счастья. Но шеф жёстко пресёк мою попытку, пояснив, что этим я "подставляю" не только его, но и весь коллектив, так как мои билеты будет вынужден выкупать или он сам, или кто-то другой из наших сотрудников. Тогда я просто стал выкидывать в урну, стоящую возле кассы, навязанные мне лотереи, которые тут же стал подбирать Лёня. Увидев это, Игорь Уткин спросил меня:
   - А ты не боишься, что фортуна тебя накажет - вдруг Лёнька по твоему билету выиграет машину? Ведь судьба - она такая блядь!
   - Ничего, я с ним поделюсь! - ответил улыбающийся Медведовский.
   Позже, когда в бюро принесли тиражную газету, Уткин аккуратно заточил чёрный карандаш и подделал в ней выигрышный номер моей лотереи, которую подобрал Лёня.
   Провести меня Игорю не удалось - я сразу заметил следы подчистки, а вот имевший не очень хорошее зрение "Люнька" поначалу всё принял за чистую монету. Он очень обрадовался, и даже стал строить радужные планы о поездке к морю без жены - ведь выигрышем значился мотоцикл с коляской, стоимостью около 1500 рублей. Но пойдя за подтверждением результата в заводскую сберкассу, наш слишком доверчивый товарищ вернулся страшно разобиженным. Пришлось нам с Уткиным вести "пострадавшего" в столовую и угощать его там за свой счёт обильным обедом, чтобы хоть как-то загладить свою вину.
   После этого я перестал выбрасывать лотерейные билеты. Теперь, по договору, Лёня стал получать их от меня из рук в руки возле кассового окошка. Но, насколько мне известно, выиграл он лишь один раз, да и то, кажется, авторучку.
   Вечерами я по привычке включал телевизор, но ничего интересного там не показывали - сплошной поток международных проблем и скучных кинофильмов. Поэтому, желая немного отвлечься от каждодневных забот, взялся перечитывать "Графа Монте-Кристо", и вскоре почувствовал себя снова 17-летним парнем, как десяток лет назад, когда так хотелось романтических приключений и необыкновенных открытий.
   Кроме французского романа меня ещё заинтересовала купленная где-то на лотке небольшая книжка: "Занимательная оптика". Там очень интересно рассказывалось об интегральной фотографии, которая теоретически позволяла получить полностью реалистичное цветное объёмное изображение любого объекта, в том числе и человека. Получив зарплату, которой я пока мог распоряжаться свободно, купил в магазине "Юный техник" сотню маленьких положительных линз от некондиционных видоискателей к фотоаппарату "ФЭД". Потом равномерно разместил их на пластине с соразмерными отверстиями, как было описано в книжке - получился "коллективный" объектив для интегральной фотографии.
   После нескольких неудачных попыток мне удалось получить, хотя и не очень качественное, но всё-таки явно объёмное изображение светящегося плафона с кухонной лампой. Интегральное изображение было снято сквозь коллективный объектив на чёрно-белую форматную фотоплёнку с обращением. Оно было размером 9 на 9 сантиметров, и рассматривалось сквозь наложенный и точно совмещённый с ним тот же коллективный объектив из маленьких линз. Изображение плафона то местами сливалось, обнаруживая рельефную объёмность, то дробилось и распадалось на отдельные фрагменты - в зависимости от угла зрения.
   Этот опыт сразу остудил меня: прежде всего стало ясно, что маленьких линз-объективов должно быть в тысячи раз больше, а значит, все они должны быть гораздо меньше размерами, и очень точно пригнаны друг к другу - иначе получить качественное слитное изображение не получится. Сделать всё это в домашних условиях было явно не под силу. Позже я узнал, что такая задача была очень сложной даже для самых серьёзных научных лабораторий того времени.
   В августе приехала Лора с заметно подросшим Юрчонком. Все находили, что он очень похож на меня в детстве - такой же белокурый, улыбчивый и розовощёкий. Но мне это сравнение не нравилось, хотелось, чтобы он был другим - лучше меня. Поскольку ребёнок стал спать по ночам, жизнь наша существенно облегчилась и почти вошла в нормальную колею.
   Но недолго мы радовались: как-то вечером, после вполне благополучного дня, мальчик никак не мог заснуть - стал плакать и покашливать. Смерили температуру: градусник показал 40 градусов! Я срочно побежал вызывать скорую. Врач скорой определил, что у ребёнка воспаление лёгких. Лора легла с ним в детскую больницу, и снова начались бессонные ночи, доставание лекарств, отпрашивание с работы и т.д. Сначала ничего не помогало, температура повышалась, думали, что ребёнок не выживет. Наконец его стали просто обкладывать льдом, и произошло чудо - температура постепенно нормализовалась.
   Едва выписались из больницы, настала ненастная осень; опасаясь повторной простуды, держали ребёнка дома. Родители в Жданове накупили для него разных тёплых вещей, и мне пришлось съездить за ними.
   Приехал я всего на один день - и он, после долгих дождей, неожиданно выдался чудесно солнечным. Пользуясь случаем, решил прогуляться к морю. Когда вышел к безлюдному пляжу из-под тени ещё мокрых деревьев, был поражён необычным зрелищем - вода, всегда мутная в Азовском море, сделалась кристально прозрачной, почти как у берегов Крыма. Такого здесь я не видел никогда, и, как зачарованный, дошёл до самого порта. Там с дамбы сквозь толщу воды стали видны огромные, ржавые, заросшие водорослями части разобранного прокатного стана, который, видимо, не успели вывезти во время войны и просто затопили, где придётся. У воды на чугунной тумбе сидел старый рыбак, с интересом наблюдая, как большой чёрный бычок равнодушно смотрит на крючок с наживкой, лежащий прямо перед его ртом. Рыбак пояснил, что юго-западный ветер, дувший всю неделю, нагнал массу черноморской прозрачной воды. Этот яркий день мелькнул цветным кадром, вставленным в серые деловые будни каждодневных забот.
   На работе мои дела, как выразился Медведовский, пошли в гору - шеф поручил мне проектирование приспособление для облопачивания ротора турбины, что являлось очень ответственной операцией. Вскоре стало заметно, что часть сотрудников недовольно косятся на меня. Причину объяснила Ира Крамаренко - дело было в том, что, имея всего 3-ю категорию, я стал выполнять работу конструктора 1-й категории; шефу это очень понравилось, и он стал более требовательным к другим, добавляя каждому более сложной работы, ставя меня в пример.
   Работа эта имела совершенно неожиданный финал. Когда чертежи были готовы, шеф, несколько смущаясь, попросил меня попробовать изобразить для наглядности фигуру рабочего, работающего с этим приспособлением, на чертеже главного вида. Я, конечно, согласился и нарисовал молодца в красивом комбинезоне, держащего инструмент как положено. Шеф был в восторге, все сбежались смотреть на мой чертёж, как на невидаль. А через день шеф подозвал меня, и с улыбкой сказал:
   - Если человек талантлив, то он талантлив во всём! Мы поручаем тебе сделать новогоднюю стенгазету для всего нашего отдела.
   - А как же работа? - спросил я, не зная, радоваться или огорчаться.
   - Пока всё оставить! Что тебе понадобится - краски, кисти, карандаши получишь у профорга.
   Так я стал художничать, а Игорь Уткин - помогать мне.
   Обычно я рисовал в "красном уголке", а Игорь рассказывал мне о своих планах. Недавно у кого-то в гостях он познакомился с очень деловым парнем, который занимался установкой охранной сигнализации в магазинах. По его словам, работа эта была "не пыльная", но очень доходная, так как открывала доступ дефицитным продуктам и вещам через знакомства с торговыми работниками, особенно с директорами баз. Игорь сказал, что решил перейти на эту привлекательную работу, и вскоре будет увольняться с завода. Предложил и мне подумать: не захочу ли я перейти вместе с ним на новое поприще? Мой товарищ разуверился в возможности стать хорошим инженером и жить достойно, по-человечески, на инженерскую зарплату, даже если удастся добиться должности главного инженера, который днюет и ночует на заводе.
   - Ну получил он свою зарплату с премией, пусть и не маленькую, но что он может купить на неё в наших магазинах? Фуфло разное! А вот достать классную вещь сейчас можно только через нужных людей! - в подтверждение своих слов Игорь снял с руки и протянул мне солидные японские часы "Orient", сверкающие гранями хрустального стекла.
   - Вот, через Колю достал. Всего за пятьсот "калов".
   - Часы, конечно, классные, но за пятьсот рублей я бы лучше куда-нибудь в отпуск съездил!
   - Ну, это только начало... - ответил Игорь, принимая назад свои часы.
   Главным инженером я себя в будущем тоже не видел, но протягивать провода в подсобках магазинов за вещи, еду и полезные знакомства как-то не хотелось, ведь я ещё только начал работать конструктором. И самым интересным было то, что по моим чертежам в цехах стали изготовлять спроектированное оборудование в "живом" металле. Я начинал реально чувствовать его вес и фактуру, появляющийся опыт и дельные советы шефа подсказывали, как можно добиться большей скорости и прочности при наименьшем весе и размерах, как устранить вибрации и перегрузки различных узлов и деталей. Наконец, рабочие стали разговаривать со мной совсем по-другому - в более деловом и уважительном тоне, почти не ругаясь. Уже чаще, возвращаясь по вечерам домой после трудового дня, чувствовал, что он прожит не впустую. Так наши пути с Игорем разошлись.
   Новый 1980 год, а вместе с ним и всё новое десятилетие, уже встречали втроём: мы с женой за скромным праздничным столом, а наш "наследник" в своей новой деревянной кроватке. В новогоднем обращении сильно постаревший Брежнев ни словом не упомянул о том, что, согласно обещаниям партии, уже должен был наступить Коммунизм. Было лишь упомянуто о сложной международной обстановке, которая вносит свои коррективы в нашу жизнь.
   Никто ни в какой Коммунизм уже не верил, более того: становилось понятно, что, несмотря на огромные ресурсы, великий Советский Союз почему-то не в состоянии сам себя нормально прокормить. Но, не смотря на это, всё продолжалось по-прежнему: с трибун, газет и ТВ провозглашалось единство Партии и народа, правильность "генеральной линии", необходимость помощи братским странам, а также введение ограниченного контингента советских войск в Афганистан.
   Незаметно, в хлопотах прошла зима. Юрчонок превратился в забавного карапуза и почти перестал болеть. Настала пора жене выходить на работу, тем более, что живя на одну мою зарплату, мы сильно обносились.
   В начале марта пришло письмо от родителей с предложением привезти к ним ребёнка на пару весенних месяцев. Обрадованные, мы помчались в аэропорт, и еле успели на последний самолёт до Донецка. Когда подлетали к посадочной полосе, разыгралась сильная вьюга, ветер бросал ледяную крупу в иллюминаторы и сносил самолёт с курса, но пилотам всё же удалось удачно приземлиться. С облегчением мы вышли на стоянку такси, но никто не желал ехать до Жданова. Наконец нашёлся один согласный, так как сам заехал сюда оттуда.
   Поначалу всё шло благополучно, хоть ветер и мёл позёмку по дороге. Но чем дальше, тем более занесенной становилась дорога, всё чаще стали попадаться стоящие на обочинах машины. Наконец дорога стала еле угадываться под снегом, самые разные автомобили, как попутные, так и встречные, окончательно встали. Наша "Волга" забуксовала, и тоже остановилась. Шофёр вышел, походил вокруг машины и вернулся, сокрушённо покачав головой. Лора с беспокойством спросила:
   - Мы что же, на всю ночь тут останемся?
   - Ну а что я могу сделать? - ответил шофёр.
   - Но ведь у меня ребёнок, его поить, кормить надо, и в туалет...
   Шофер тряхнул головой, и завёл мотор. После чего, совсем потихонечку, автомобиль двинулся вперёд, со скрипом подминая снег.
   - Ну, давай, милая! Давай вперёд! - говорил он с машиной, как с живым существом.
   И, к удивлению, хоть медленно, но мы стали продвигаться вперёд между двумя колоннами неподвижных автомобилей. Через некоторое время дорога стала свободнее, а снега немного меньше, скорость нашей "Волги" увеличилась, и мы благополучно докатили до родительского дома. Оставив ребёнка старикам, неожиданно как бы вернулись в недавнее прошлое, когда ещё жили вдвоём.
   Обычно после работы мы с женой встречались в центре города, перекусывали в каком-нибудь кафе и шли гулять в парк, или в один из маленьких старых кинотеатров, где показывали "не кассовые", но интересные фильмы. Там мы посмотрели "Солярис" Андрея Тарковского, что по-новому открыло мне прелесть органной музыки, и подтолкнуло вновь заняться фотографией.
   Вскоре был куплен новый фотоаппарат "Зенит-TTL", который, однако, разочаровал меня на второй день. Стоил он 319 рублей (в экспортном исполнении), но снимать им было гораздо неудобней, чем моим проданным старым "Зенитом-3М". У нового фотоаппарата был очень тёмный видоискатель из-за встроенного экспонометра, а "прыгающая" диафрагма требовала усиленного нажима на спусковую кнопку, что приводило к заметной "шевелёнке" при фотографировании. Назад в магазин купленный товар не принимали, поэтому пришлось продать его случайному знакомому, потеряв треть цены, и выдержать справедливые упрёки от жены в расточительстве семейного бюджета.
   С началом лета возобновились посылки в колхоз, и несмотря на очень нужную для завода работу, которую мне доверил шеф, посылки сделались чаще и длительнее. Это было вызвано тем, что после Уткина несколько наших сотрудников тоже уволились, и перешли работать в разные институты. Один из них, отработавший у шефа около пяти лет, сказал мне на прощание:
   - Тут, конечно, есть чему поучиться, но можно досидеть до пенсии, так и не дождавшись, что тебе хоть на десятку повысят зарплату. Всё-таки в институтах на толковых инженеров смотрят иначе, чем здесь - на заводе, где нас считают какими-то дармоедами при рабочем классе - гегемоне!
   Мне показалось, что в его словах есть доля истины. Передового рабочего - классного токаря, на непрофильных работах - вернее, на дежурстве в добровольной народной дружине пришлось видеть только один раз. И надо сказать, этот рабочий показал там себя с самой лучшей стороны. Когда в опорный пункт, где мы сидели, зашёл маленький милиционер и звонким голосом потребовал двух добровольцев для задержания вооружённого хулигана, рабочий, не раздумывая, сразу встал и шагнул вперёд; вторым милиционер почему-то попросил пойти меня. Вначале я бодро шагал рядом с рабочим, то и дело поправляя постоянно сползающую красную повязку на левой руке, но когда подошли к небольшому частному домику, из которого с криками: "Помогите, убивают!" выскочила растрёпанная женщина, в животе стало "пусто", и вся бодрость мгновенно улетучилась. Вслед за женщиной выскочил старик с выпученными глазами, и, брызгая слюной, кинулся к милиционеру:
   - Валентин! Он уже топор наточил! Говорит - сегодня всех порешу!
   Милиционер, не задерживаясь, отстранил его рукой и решительно вошёл в распахнутую дверь. Там, в тёмной вонючей комнатке с иконами в углу, подперев голову руками, сидел за столом сутулый мужик, густо разрисованный татуировками. Он был в трусах и грязной майке, перед ним стояла пустая бутылка из-под водки, и лежал ржавый топор. Он медленно повернулся к нам, и, злобно скалясь, уставился на нас мутными глазами. Милиционер первым делом схватил топор и отбросил в угол. Потом, усаживаясь напротив, сказал:
   - Опять за своё взялся? Собирайся - пойдёшь в отделение!
   Дебошир икнул, и неожиданно смирным голосом произнёс:
   - Валентин, послушай... Нн-у зачем сразу в отделение?
   - Сбирайся, я сказал! А то сейчас подломлю руку, и сам поведу! - вскричал страж порядка.
   - Валентин! Ну это ты сейчас глупости говоришь...
   Тут в дверях появилась та самая женщина, что кричала: "Убивают!", и стала причитать, обращаясь к милиционеру:
   - Валентин! Христа ради, прошу: не забирай ты его! Он больше не будет! Мы его только припугнуть хотели!
   Она оказалась матерью дебошира, и стала горячо убеждать представителя власти не "калечить жизнь" её единственному сыночку, а только "вразумить" его поменьше пить, и слушаться родителей. При этом "сыночек" мычал что-то невнятное, и мотал нечесаной головой.
   Мы с рабочим, взглянув на Валентина, поняли, что больше здесь не нужны, и отправились в опорный пункт. По дороге представитель передового пролетариата интересно рассказал, как его премировали бесплатной путёвкой в Индию, и он ездил туда в составе туристической группы. Оказалось, там есть отдельные автобусы для бедных и для богатых. Сначала они сели в автобус для бедных, но выдержали только одну остановку, так как из-за низкого потолка нужно было сидеть на полу на корточках в ужасной грязи и вони. На улицах там шастает множество обезьян, приученных выхватывать из рук туристов фотоаппараты, кошельки, сумки, и приносить всё это своим дрессировщикам; и ещё много другого поведал передовой рабочий. Его рассказ об этой загадочной далёкой стране не вызвал желания самому побывать там, но утвердил во мнении, что мы всё-таки живём не так уж и худо - есть и поплоше нас.
   В конце июля получили письмо из Москвы от Жени Шарова. Он с восторгом писал о том, как ему посчастливилось поехать в командировку накануне открытия Олимпиады. Несмотря на международный бойкот, объявленный этому мероприятию из-за ввода советских войск в Афганистан, столица принарядилась и похорошела, в магазинах появилось много разных импортных товаров, приехало большое количество иностранцев. Знакомые помогли Жене достать билеты на некоторые соревнования всё-таки приехавших спортсменов.
   Тем временем подошёл наш очередной отпуск. Мы с Лорой решили провести его у моря - в Крыму. В это время там, после открытия олимпиады, в Ливадии отдыхал сам Леонид Брежнев. Однажды вечером, проплывая на прогулочном морском трамвайчике мимо правительственных апартаментов, нам удалось разглядеть его грузную фигуру в светло-серой рубашке, одиноко стоящую на широком балконе специального коттеджа. Он стоял и смотрел на проплывающий кораблик, а мы с палубы на него, и нас объединяло умиротворение тёплого тихого вечера.
   Ходили слухи, что какая-то женщина доплыла до закрытого пляжа, и передала ему лично в руки письмо с просьбой помочь её невинно осуждённому родственнику, и Брежнев вроде бы исполнил эту просьбу, дав указание восстановить справедливость. С другой стороны, в открытую рассказывали многочисленные байки и анекдоты про одряхлевшего правителя и его окружение, но во всём этом не чувствовалось большого зла - казалось, что человек он не жестокий, и лучше уж такой, чем "неизвестно, какой ещё придёт". А что академика Сахарова выселили под надзор в закрытый город Горький, так "он, академик этот, сам виноват - всё же имел в Москве и квартиру дай бог всякому, и привилегии разные, так нет - мало! Начал с жиру беситься!" - говорили в народе.
   Вскоре из Москвы пришла скорбная весть о смерти Высоцкого. Трудно было понять, почему это произошло, и опять ходили разные слухи: одни говорили, что спился, другие - что отравили, третьи - что покончил с собой. Всё это имело под собой определённые основания: слишком он был популярен в народе, и нелюбим официальными властями, слишком рано ушёл из жизни, да ещё во время Олимпиады.
   Осенью мы забрали у родителей подросшего Юрчонка и определили в детский сад. Лора наконец вышла на работу. Теперь каждый день, перед работой и после неё, мне приходилось заходить в "детский комбинат", чтобы приводить и забирать ребёнка, а также выслушивать претензии воспитательницы о том, что наш мальчик плохо ест, плохо спит и совсем не слушается. Зато все остальные хлопоты, такие как кормление, обувание и одевание, вытирание носа - были прерогативой жены.
   После отпуска шеф доверил мне "диссертабельную" работу, проектирование стенда для испытания лопаток турбин, но вновь начались повальные посылки в дальние колхозы, и я подал заявление на увольнение, с твёрдым намерением найти себе работу в одном из институтов, где труд инженера должен бы быть в большем почёте. Да и зарплаты стало остро не хватать, а ждать повышения не приходилось.
   Стало неожиданно жалко навсегда покидать Турбинный завод, ставший за четыре года таким привычным. Оформив и подписав все положенные документы, я в последний раз обошёл его цеха, площадки и корпуса. Но грусть была недолгой - впереди открывались новые горизонты и перспективы.
   Институтов и проектных организаций, где бы меня согласились взять на работу, оказалось множество, однако на мой вопрос, посылают ли у них в колхозы, везде неизменно отвечали: "Конечно - как и везде!".
   Был уже "прочёсан" весь центр города, где в основном располагались подходящие организации, но заинтересовавшего меня варианта так и не нашлось. В глубоком раздумье я не спеша брёл наугад по одной из улиц, ведущий вниз, к набережной реки, где были видны только старые жилые дома. Прежде чем повернуть назад, из упрямства решил дойти до последней поперечной улицы. За ближайшим углом неожиданно открылась тихая, совершенно безлюдная улочка с рядом обшарпанных дореволюционных домов. На некоторых кое-где виднелись ржавые таблички с надписью "ул. Девичья", на других, поновее, значилось: "вул. Демченко". В глубине перспективы, на старом красно-кирпичном здании, была видна доска с названием какой-то организации. Нехотя, ни на что уже не надеясь, я дошёл до неё и прочитал: "Всесоюзный институт сварочного производства - ВИСП, Харьковское отделение". Сварка не моя специальность, но в ближайшем окне был виден угол чертёжной доски - это разрешило сомнения. Я потянул тяжёлую дверь и вошёл в тёмный прохладный коридор. Когда открыл первую попавшуюся дверь, мне навстречу из-за стола встал высокий чернобровый мужчина, и живо осведомился:
   - Что вам угодно, молодой человек?
   - Ищу работу конструктора по нестандартному оборудованию! - выпалил я заученную фразу.
   Тогда лицо мужчины вдруг расплылось в широкой радушной улыбке. Протянув мне жёсткую ладонь, незнакомец крепко пожал руку и приветливо сказал:
   - Вы попали куда надо, пойдёмте со мной!
   Он отвёл меня на второй этаж и попросил подождать в приёмной директора, где на меня мельком взглянула молоденькая кудрявая секретарша, быстро стучащая по пишущей машинке. Вскоре кожаная двустворчатая дверь распахнулась, и меня попросили войти. За длинным полированным столом сидел седовласый румянощёкий мужчина с лицом умеренно выпивающего слесаря. Он весело посмотрел на меня выцветшими голубоватыми глазами, спросил о прежней работе, а так же уточнил, почему я с неё уволился. Услышав, что я хотел бы получить первую категорию и оклад в 170 рублей, директор откинулся на спинку своего начальственного кресла, и, прищурившись, заявил, что может дать пока только вторую категорию со ставкой 160 рублей, а через год, если я себя хорошо покажу, повысит и зарплату, и категорию. На вопрос, как у них обстоит дело с колхозами и стройками, он спокойно ответил:
   - Строек у нас вообще никаких нет, а в колхозы иногда бывают выезды, но только в ближние, и не надолго.
   Поняв, что лучшего варианта мне пока найти не удастся, я согласился на предложенные условия, и на следующий день уже приступил к новой работе.
   Как оказалось, это был совсем небольшой филиал Киевского института сварочного производства, отпочковавшегося от знаменитого Института электросварки Патона. Меня поначалу определили помощником к старому заслуженному конструктору Ломакину Тимофею Харлампиевичу. С одной стороны, работа была легче, чем у шефа на заводе - мне давали готовые узлы, которые надо было детализовать и чертить, по всем правилам оформляя конструкторскую документацию, с другой стороны, работы этой было очень много, и делать её требовалось очень быстро. Кроме того, в мои обязанности входило выдавать в работу младшим конструкторам мелкие и простые детали - в основном молодым женщинам, и проверять правильность исполнения чертежей.
   Как-то из Москвы пришло большое письмо с фотографиями от Жени Шарова. Он писал, что познакомился с хорошей девушкой - москвичкой, работающей в МИМО (Московский институт международных отношений), и решил жениться на ней. На одной из фотографий мой друг, похудевший, со смущённой улыбкой стоял под ручку с очень уверенной в себе молодой особой. Далее он сообщал о своих планах получить прописку в столице, а на первых порах снимать квартиру где-нибудь в центре, самому тоже устроиться на работу в МИМО, благо у его молодой жены там есть хорошие знакомства. Потом, со временем сделать карьеру, добиться получения собственного жилья, потому что, хотя у родителей жены и хорошая квартира, но молодая семья должна жить отдельно. Мы с Лорой поздравили молодых, пригласили приезжать в гости, поинтересовались, кем в МИМО станет работать Женя, и что будет с его недописанной диссертацией?
   Не знаю, каким образом, но на новой работе узнали, что я хорошо рисую. Парторг института - маленький, сухонький, но жилистый человечек со сморщенным тёмным личиком, ласково заглянув в глаза, усиленно окая, предложил мне:
   - Ты этО, пОмОгии гОзету тО - тОгО... СделОть к 63-летию Октября!
   Я был очень раздосадован, и с раздражением заявил, что рисую плохо, что ему наговорили на меня. Однако во время нашего разговора подошёл сам директор и убедительно попросил меня помочь, так как к празднику ожидали приезда киевского начальства, и без хорошей стенгазеты никак нельзя было обойтись. Скрепя сердце, пришлось согласиться, предупредив, что я вовсе не художник, и пусть не обижаются, если что-то выйдет не так.
   - Ну ничего - как выйдет, так выйдет, - ободрил меня директор. - Сейчас я пришлю тебе опытного помощника - нашего Шуру, который составит текст передовицы, и вообще расскажет подробности.
   Шура оказался молодым парнем, на несколько лет старше меня. Он недоверчиво оглядел меня умными карими глазами, и скептически ухмыльнувшись, поинтересовался:
   - Так это вы и есть художник?
   - Вы мне льстите - я такой же художник, как вы балерина! - отпарировал я. - Лучше объясните, что, собственно, от меня требуется?
   В ответ Шура порылся в карманах пиджака, и вынул потёртую праздничную открытку. На ней красовался стреляющий крейсер "Аврора" на фоне развевающегося красного знамени.
   - Что-нибудь в этом духе надо изобразить в верхней части большого листа ватмана. А ниже я напишу передовицу.
   - Понимаю, - ответил я. - Но имейте в виду, Шура, так красиво, как на открытке, у меня не получится!
   В ответ Шура только пожал плечами, и спросил:
   - А почему вы меня называете Шурой?
   Я смутился и пояснил, что так его назвал парторг.
   - Меня вообще-то зовут Александром Николаевичем, а Шурой - это так, некоторые, вроде Фигуры, называют.
   - Так как мне вас называть? - уточнил я.
   - Будем на ты - называй просто Сашей.
   - А что за Фигуры ты упомянул?
   - Фигура - это фамилия нашего чудака-парторга, который всё ещё свято верит в наступление Коммунизма.
   Чтобы раз и навсегда отбить охоту у начальства задействовать меня, как художника для оформления стенгазет, я решил нарисовать требуемое изображение как можно хуже. Вместо революционного крейсера у меня получилось подобие "Титаника", тонущего носом вверх, да еще и стреляющего в небо из кривой маленькой пушечки. При этом на палубе были видны бегающие в панике, и даже бросающиеся за борт фигурки матросов. Изо всех четырёх труб валил густой чёрный дым, заслоняя красное знамя.
   Опытный Саша - Шура, взглянув на "картину", сразу засмеялся, и с уверенностью сказал:
   - Ну, этого Фигура не пропустит!
   Однако Фигура, состроив на своём лице гримасу, как будто только что съел целый лимон, только крякнул и потребовал представить рисунок на утверждение директору.
   Иван Андреевич, подняв седые брови, почесал у себя в затылке, и неожиданно заявил:
   - А что! Мне нравится! Молодцы, ребята!
   Парторг согласно закивал головой, но попросил на носу судна крупно написать название: "Аврора".
   Так неожиданно провалилась моя задумка отделаться от ненужной общественной нагрузки. Правда, наиболее дотошные сотрудники заподозрили что-то неладное: оказалось, у настоящей "Авроры" было не четыре, а всего три трубы, и палубные надстройки имели другой вид, но разговоры так и остались разговорами, а за мной, несмотря ни на что, закрепилась репутация умеющего красиво рисовать.
   Совместная работа над стенгазетой сблизила меня с Сашей Лущиком. Он работал в харьковском отделении института почти со дня основания, и досконально знал ситуацию внутри этого небольшого коллектива - общей численностью всего около тридцати человек. Саша поведал даже некоторые исторические данные об этой организации. По его словам, отдел был организован двумя опытными евреями, имевшими связи в Киеве. Когда они приблизились к пенсионному возрасту, подыскали на должность директора более молодого управленца из числа своих хороших знакомых. Этим человеком был разведённый, вальяжный и статный мужчина, очень падкий до прекрасного пола - Эдуард Готлиб.
   Как выразился Лущик, с приходом Готлиба харьковский отдел института превратился в "бардак закрытого типа". Сам Шура (тогда так его все звали в институте) и ещё несколько конструкторов горбатились за чертёжными досками, выполняя план, а новый директор, набрав в штат хорошеньких молодых девиц на разные должности, весело проводил время, отмечая все официальные и неофициальные праздники, часто задерживаясь допоздна на работе.
   Хотя план удавалось выполнять с трудом, но в общем всем жилось довольно весело. В красном уголке на старом рояле постоянно стояла выпивка с холодной закуской. В тёплое время года часто ездили на пикники, зачастую совмещая их с выездом в колхоз. Но, как говорится, всё это было слишком хорошо, чтобы продолжаться очень долго. Однажды Эдик, так звали сотрудники промеж себя нового директора, взял на работу уже не совсем молодую, но очень красивую властную женщину. У них вспыхнул бурный роман. Когда любовный пыл "сладкого мужчины" стал остывать, и он проявил внимание к новой пассии, разъярённая красавица прилюдно обвинила его в безнравственности, заявив на партсобрании, что он "перещупал всех баб в институте, но так ни одной и не удовлетворил". Скандал дошёл до Киева, любвеобильного директора сняли с должности и прислали на его место закалённого партийца, выбившегося наверх из простых рабочих. Он согласился оставить своего предшественника на формальной должности главного конструктора, но выгнал половину его фавориток, набрав для оздоровления обстановки новых сотрудников - в основном молодых парней, интеллигентов в первом поколении.
   С течением времени я стал глубже вникать в специфику работы отдела. Анализируя конструкцию, разработанную моим непосредственным работодателем, признанным здешним авторитетом Тимофеем Ломакиным, обнаружил целый ряд технических упущений, грубо нарушающих технику безопасности. Попытка указать ему на недостатки вызвала обиду и нежелание обсуждать с новичком эти вопросы. Маленький седой старичок с орденской планкой на пиджаке, он покраснел пятнами, задёргал шеей и посоветовал мне идти заниматься своим делом. При этом от него слегка пахло дешёвым вином.
   К новому году отдел пополнился новыми сотрудниками. Причём один из них, молодой коммунист Николай Николаевич Рюма, сразу был назначен заведующим нашим сектором. Был он плотный, коренастый, с маленькими умными глазками в белых ресницах. Подойдя ко мне знакомиться, широко улыбнулся губастым ртом, и протянул широкую пухлую ладонь.
   - Надеюсь, мы с вами сработаемся! - заявил он уверенно.
   За ним стоял высокий плечистый парень с застенчивой улыбкой на простецком сельском лице.
   - Знакомьтесь - мой друг Ваня Середа! - отрекомендовал подошедшего Николай Николаевич. - Я хочу, чтобы мы составили сильную конструкторскую группу.
   - Буду только рад, если это получится, - не очень уверенно ответил я.
   Из двух ещё пришедших мужчин один был уже немолодой, лысый, со светло-рыжей шкиперской бородой - Борис Юрин, второй - Юрий Блинков, молодой невысокий парень с курчавой бородкой и весёлыми озорными глазами. Вместе с ними пришла миниатюрная симпатичная брюнетка бальзаковского возраста. Загадочно поведя большими тёмными глазами, она красиво улыбнулась и представилась Ларисой. Этих троих отправили устраиваться во второй сектор, на третьем этаже, причём Борис демонстративно ухаживал за Ларисой, помогая нести ей вещи и настраивать чертёжный комбайн.
   Перед новым годом меня с Лущиком снова вызвал директор. Он попросил подготовить праздничную стенгазету, при этом дал нам в помощники нового сотрудника - Юрия Блинкова и посоветовал отразить жизнь коллектива, проявив при этом побольше фантазии. Работа снова была отставлена.
   Поставив целью на этот раз сделать такую газету, которая бы точно была последней, я предложил через директора, чтобы каждый сотрудник принёс свою маленькую фотографию, например от пропуска, паспорта и т.д. Потом, узнав со слов Саши Лущика, что главным событием прошедшего года было назначение нового директора и обновление коллектива новыми сотрудниками, выдвинул идею нарисовать многофигурную композицию: "Явление Ивана Андреевича народу", взяв за прототип картину художника Иванова "Явление Христа народу". Юра Блинков с энтузиазмом поддержал меня, а осторожный Саша с сомнением пощёлкал языком, и усомнился: поймут ли? Если, например, Бориса Юрина нарисовать голым, с куском хозяйственного мыла в руке, да ещё и призывающего: "Ребята, мыло я принёс - давайте мылиться, друзья!" Ведь всем известно, что рыжие люди очень обидчивы. Но Юра заверил, что Борис "сам с юмором", и всё поймёт.
   Несмотря на все творческие сомнения, к последнему дню года праздничная газета была готова и предъявлена на суд начальства. Начальство в лице директора, главного конструктора и парторга добродушно посмеялось, и разрешило вывесить это творение для всеобщего обозрения. Вскоре из столпившихся возле стенда сотрудников послышался громкий смех и восклицания. Мы, создатели газеты, издали с разными чувствами наблюдали за реакцией зрителей. Вдруг из гущи толпы вынырнул мрачный, как туча, Борис, и прямиком спешно отправился в кабинет директора. Потом вышла секретарша и сказала, что Иван Андреевич просит меня срочно зайти к нему. В кабинете перед растерянным директором стоял красный как рак Борис, а между ними ухмыляющийся Готлиб. Борис мельком зло взглянул на меня, и сквозь зубы сказал:
   - Что он? Он просто орудие в ваших руках! Повторяю - или вы сейчас же снимете эту паршивую газетёнку, или положите свой партбилет на стол. Я этого добьюсь!
   - Борис, ну что ты раскипятился, ей-богу! Это же только юмор! - попытался урезонить его главный конструктор.
   - Да, юмор! А посмотрел бы я, если бы тебя, Эдик, нарисовали с синей жопой! Да ещё с мылом в руке! Ты-то всегда в сторонке, среди фарисеев! А как я теперь вообще женщинам отдела в глаза смотреть буду!
   Вошедший парторг пожевал губами, и предложил:
   - А што если Борису взять и пририсовать штаны?
   Готлиб засмеялся, директор улыбнулся, а Борис пулей вылетел из кабинета, сорвал газету со стенда и тут же разорвал её на клочки. Следующую стенгазету меня попросили сделать очень нескоро.
   Наконец-то мне удалось полностью сосредоточиться на работе. В новом году предстояло спроектировать автоматическую линию сборки электрооборудования для известного московского станкостроительного завода "Красный пролетарий". По поводу самого сложного звена этой линии - универсального робота-кантователя - был созван совет, где мне удалось раскритиковать технические решения, выдвинутые старейшим конструктором Тимофеем Харлампиевичем, и предложить свои, которые были признаны более удачными. Мне и доверили быть главным разработчиком этого проекта.
   Я с головой погрузился в чертежи и расчёты. Придя вечером домой, едва перекусив, начинал рисовать разные эскизы на клочках бумаги, чем вызывал законное неудовольствие жены, которая требовала внимания к себе и ребёнку. Не очень понравилось ей и то, что мной был куплен мини-калькулятор для точных расчётов. Такие калькуляторы совсем недавно появились в продаже и стоили довольно дорого - около пятидесяти рублей, но очень облегчали и ускоряли различные расчёты. До этого приходилось считать на логарифмической линейке, или пользоваться большой счётной машиной, единственной на весь отдел.
   Несколько раз мне пришлось выезжать в командировки в Москву и Киев, для согласования ряда вопросов с изготовителем проекта и представителем заказчика. Впервые передо мной открылась жизнь столиц изнутри, с её повседневными заботами, разговорами в курилках, толкотнёй в метро и магазинах. Поражало, как много времени тратят москвичи на дорогу к работе и назад. Им, протолкавшимся всю неделю в транспорте, было не до театров, выставок и музеев. На вопрос, не хотят ли они переехать в более маленький и спокойный город, как правило следовал железобетонный аргумент - здесь, в столице, всегда будет лучше снабжение продуктами питания. С этим было трудно спорить, ассортимент здешних продуктовых магазинов, особенно в центре, был по тем временам великолепен: несколько видов варёных и копчёных колбас, венгерские белые куры в упаковке, даже индейки роскошно украшали богатые витрины. Но торговые залы были забиты пугающе громадными очередями. Казалось, жители всей страны съехались сюда, чтобы отовариться.
   К середине весны основная работа была сделана, и мне стало полегче. В отделе появился новый сотрудник - молодой, улыбчивый, немного странный парень. Он носил потёртые джинсы, серый пиджак и красный галстук. Целыми днями новенький простаивал в курилке и травил анекдоты. Его звали Володей Лактионовым, и, как объяснил мне Саша, взят он был благодаря знакомствам его отца. Поэтому он "белая кость", в отличие от нас - "трудовых чёрных косточек", которых взяли и держат здесь исключительно для работы.
   Однажды после работы, зайдя в фотоотдел центрального универмага, я увидел совершенно новую модель фотоаппарата - "Зенит-19". Его характеристики соответствовали высоким требованиям профессиональной камеры. Я сразу в него "влюбился", и приобрёл в кредит, потратив целый вечер на убеждение жены, что 400 рублей - не такая уж большая сумма за такую вещь. Ей пришлось согласиться, хотя она и осталась при мнении, что нашего малыша вполне можно было бы снимать ранее проданным фотоаппаратом.
   Вскоре состоялся Ленинский субботник, и мне представился случай опробовать своё приобретение. Я остался очень доволен, сотрудники, которым я сделал фотографии - тоже.
   Володя Лактионов неожиданно принёс из дому хорошую кинокамеру "Лада", и мы вместе с ним, с разрешения начальства, сняли короткий фильм о выезде отдела на овощную базу. На оставшейся плёнке сняли пародию по мотивам фильма "17 мгновений весны", о том, как завербованный профессор Плейшнер проникает в наш институт с целью выяснить, чем тут занимаются. Это ему никак не удаётся: он видит бесконечные перекуры, перезвоны начальства по телефону, одевание противогаза на занятии по гражданской обороне и т.д. От отчаяния, что не смог выполнить задание центра, несчастный агент кончает жизнь самоубийством, срывая с себя противогаз в курилке.
   В начале лета снова пришло письмо от Жени Шарова. Он сетовал, что сейчас они с женой Людой на мели, так как пока ему пришлось устроиться в МИМО инженером по содержанию здания на маленькую зарплату, и они не смогут летом побывать в Жданове, а также по пути заехать к нам.
   Поскольку наши с Лорой зарплаты уже были повыше, мы предложили им денег взаймы, и москвичи-молодожёны отдохнули на Азовском море, но к нам, увы, так и не заехали - летели на самолёте.
   В это прохладное, но солнечное лето мне стукнуло 30 лет. Лора утром поздравила меня, подарив ручку с золотым пером, а потом я долго один ходил по лесным тропинкам вдоль речки, и подводил "итоги" своей жизни. Итоги были слабоваты: только-только определился с профессией и жильём. Но по должности - конструктор всего второй категории, а живём втроём в однокомнатной квартире; правда, уже приобретён хороший фотоаппарат, но ничего замечательного им ещё не снято.
   В конце лета на время отпуска отвезли ребёнка к моим родителям в Жданов, а сами поехали в Прибалтику. Поселились на частной квартире в Риге. Город и люди очень понравились, правда, вечером попадалось немало пьяных, но тихих и вежливых. В магазинах было побогаче, чем у нас. Один бесподобный погожий день провели на взморье, в Юрмале (Майори). Лора ходила по широкому песчаному пляжу у самой кромки воды, и тщетно пыталась найти янтарь, а я с удовольствием щёлкал новым фотоаппаратом на цветную слайдовою плёнку. Когда длинные фиолетовые тени прибрежных сосен легли на песок пустынного пляжа, мы, освежённые и помолодевшие, вернулись в ночной город.
   Пришла мысль побывать на родине дедушки Карла. Лора была не против, и на другой день мы поездом с утра прибыли в Таллинн. Этот город, с его крепостными стенами, воротами, многочисленными колокольнями и флюгерами, производил сказочное впечатление - казалось, мы попали куда-то за границу. К нашему удивлению, в маленьких магазинчиках продавалась жвачка, импортный шоколад с наполнителем, пиво в банках, шпроты и т.д. На кривой узкой улочке к нам подошла пожилая женщина с корзинкой цветов. Обратившись ко мне по-эстонски, она что-то сказала. Я ответил:
   - Не понимаю. - И на всякий случай добавил: - Нихт ферштейн.
   Тогда она, разочарованно перейдя на русский с сильным акцентом, предложила купить букетик фиалок. Потом в разных местах ко мне ещё не раз обращались по-эстонски, и это было трогательно, но, увы, я ни слова не понимал на языке своего прародителя по женской линии, и знал разве что слово "раха" (деньги), усвоенное от бабушки. Побывали мы и на главной площади, где в одном из банков когда-то работал молодой дедушка, и в порту, где встречали большой теплоход "Георг Отс", пришедший из Финляндии. Купили Лоре модельные сапоги, и, посидев на прощанье в одном из старых кафе, довольные, отправились на вокзал.
   В Жданове нас с радостью встретили трогательно-дружные мои родители, и совсем постаревшая, как-то будто высохшая, бабушка Катя. Ходила она уже с трудом, но ещё помогала смотреть за Юрчонком, и даже рассказывала ему сказки. В отличие от бабушки с родителями, "наследник" встретил нас с явным недовольством. Он сразу заявил, что не хочет ехать с нами в "Зайков", потому что там придётся ходить в детский садик, где заставляют есть противную манную кашу, ничего не разрешают, а потом ещё среди дня укладывают спать на "мёртвый час". Чтобы утешить малыша, отец отдал полюбившуюся ему подсадную резиновую утку для охоты. Нам с Лорой было заявлено, что мы не смогли найти к мальчику "подхода", что у него масса талантов, и из него может выйти прекрасный скульптор, архитектор, биолог или врач - надо только развивать его способности. Особенно к языкам. В доказательство спросили:
   - А скажи-ка, Юрочка: как по-английски будет диван?
   И дитё заученно прошепелявило:
   - Итизэсофа!
   Бабушка захлопала в ладоши, повторяя:
   - Вот молодец! Какой умный мальчик! - и мальчик победно посмотрел на нас.
   Мне не очень понравилось такое чрезмерное восхваление, и я прямо сказал, что зря его так балуют, потому что способности у него самые обыкновенные. Но Лора взяла сторону родителей, и обещала непременно отдать его в школу с углублённым изучением английского языка.
   Когда мы, нагруженные чемоданами, вошли в троллейбус до вокзала, Юрочка громким голосом заявил, обращаясь к пассажирам:
   - А у нас есть утка! Нам бабушка Иза сделала богатые подарки!
   Пассажиры недоумённо посмотрели на нас, некоторые улыбнулись.
   Дома в Харькове с дитём не было сладу: рано вставать он отвык, в садик идти не хотел, плохо ел, чуть что пускался в рев. И как-то выходило, что почти во всех этих негораздах виноват был именно я, так как "самоустранился" от воспитания ребёнка. Тут была большая доля правды - я совсем не чувствовал в себе педагогических способностей.
   Вскоре после окончания отпуска к нам приехали из Херсона Борис с тётей Викой. Бориса положили в нашу областную больницу лечить лазером незаживающую рану на ноге, а его мать поселилась у нас. Готовя специальную диетическую еду, она каждодневно проведывала сына. По выходным дням Борис приезжал к нам домой. Он очень сильно располнел, отпустил бороду и длинные волосы, носил очень сильные очки, ходил с трудом, опираясь на палочку. Часто шутил с горьким юмором, легко раздражался, обвиняя поколение своих родителей в сталинских репрессиях и прочих бедах. Бедная тётя Вика ни в чём ему не перечила, только поддакивала, со всем соглашаясь. Нам она рассказала, что пересаженная почка пока работает, но нужно постоянно пить препараты, подавляющие иммунную систему, чтобы не было отторжения. А тут недавно Борис упал и случайно повредил ногу возле колена, образовалось нагноение, но лечить его антибиотиками нельзя из-за почки, вот и посоветовали попробовать лазером в Харькове.
   Единственной отрадой брата было общение в больнице с известным историком Донским, который лежал с ним в одной палате. Я иногда тоже проведывал Бориса, и присутствовал при их беседах. Это было блестящее общение двух эрудитов, они даже своими силами нарисовали стенгазету, где всё было написано на латыни. Донской был уже довольно пожилым человеком, но с живыми молодыми глазами. Он очень интересно рассказывал о своей молодости, о том, как искренне был рад, что ему посчастливилось родиться в СССР. О том, как с годами стало приходить прозрение и переосмысление жизненных ценностей. Ложная скромность не позволила мне задать ему некоторые интересующие меня вопросы: о Боге, коммунизме, жизни за границей и т.д.
   Уже исполнился год, как я работал в институте, показав себя вроде бы неплохо - даже во всесоюзном журнале "Машиностроение" была помещена заметка об одном из моих технических предложений, но о повышении зарплаты никто из начальства не вспоминал. Тогда, решив напомнить о данном обещании, я сам пришёл на приём к директору. Выслушав меня, он, тщательно вытирая очки специальной фланелевой тряпочкой, сказал, что надо подождать до Нового года, а там "видно будет". Ничего не оставалось, как уныло вздохнуть и покинуть кабинет, утешаясь, что до Нового года не так уж и далеко.
   Идя с работы, заметил, что из нижней щели почтового ящика торчал уголок белого конверта. Оказалось, это письмо от бывших однокашников по институту. Меня торжественно приглашали приехать на вечер встречи, или, при невозможности, хотя бы ответить на присланную анкету. В анкете подробно спрашивалось: кем и где ты работаешь? Какая у тебя зарплата? Квартира, количество детей и любовниц? Поскольку мои достижения были весьма скромны, я написал ответное письмо, отшутившись словами из миниатюры Жванецкого: "В молодые годы я не жил в Париже, за мои картины не платили бешеные деньги, я не снял кинофильм и не написал книгу, не говорил через переводчика, моим мнением никогда не интересовалось более одного человека, да и та одна уже имеет своё..."
   К Новому году навалилась куча работы. Со стирательной резинкой, болтающейся на шее, как талисман на нитке, с почерневшими от грифеля пальцами, я часами не отходил от чертёжной доски, едва успевая затачивать карандаши. То и дело встречались всякие осложнения, не хватало практического опыта, знания возможностей данной отрасли производства. Признанный авторитет Тимофей Лампович (как его звали за глаза сотрудники) с любопытством заглядывал мне через плечо, и, потирая ладони, приговаривал:
   - Ну, ну...
   Не то чтобы электрошкафы для станков так меня увлекали, а очень хотелось доказать себе и другим - я могу выполнять работу ведущего конструктора на должном уровне.
   Когда после Нового года работа была закончена, я снова решительно потребовал от начальства повышения зарплаты и должности. С большой неохотой, под угрозой подать заявление на увольнение, мне наконец удалось вытребовать долгожданное повышение - первую категорию, и оклад в 170 рублей. Было непонятно, почему они так жались из-за какой-то десятки-двадцатки, когда отдел полон народу, который непонятно что делает. Тем более, что всё спроектированное мной изготовлялось в металле на заводе в Киеве, и ожидалось на станкозаводе в Москве, а значит, вроде бы, было реально нужно.
   Зимой изредка приезжал в гости на пару дней брат Костя из маленького городка Токмака. Там он получил двухкомнатную квартиру от завода, куда устроился работать сменным мастером. Его жена Тамара проявила деловую хватку и определилась бухгалтером в продуктовый магазин. Свою подрастающую дочку они тоже частенько отвозили к родителям в Жданов. Вид у Кости был замученный, но у нас он "отрывался" - устраивал каждодневные весёлые застолья с шампанским, а потом гулял по городу. Когда приходила сестра, то мы все вместе выбирались в парк или в кино. Брата очень удивляло большое количество людей на улицах в будний день, тогда как у них в городке улицы обычно пустовали - все были на работе. Костя очень любил анекдоты, разные байки, но серьёзная (по его словам) жена никогда даже не улыбалась, услышав их. Зато она со вкусом обставила новую квартиру хорошей мебелью, и постоянно поддерживала в ней образцовый порядок.
   У нашего директора появилась новая секретарша - молодая ярко накрашенная блондинка. А прежняя, Лидочка, была переведена заведовать хозяйственной частью: выдавать кнопки, карандаши, бумагу, а также зарплату. Иногда она стала заходить и в наш сектор. Как-то, раздавая бумагу и карандаши, Лидочка задержалась возле меня. Она дышала тонким ароматом духов, смущающе смотрела красивыми фиалковыми глазами и охотно смеялась моим не совсем удачным шуткам. Мы поговорили о всяких пустяках, а позже, на 23-е февраля, мне была подарена солидная книга о французских импрессионистах. Это было очень приятно, но делало меня обязанным к ответному подарку.
   Как-то на перекуре Шура Лущик доверительно сообщил: замечено, что Лида ко мне не совсем равнодушна, и что с мужем у неё нелады, возможен развод. Его речи настораживали: моя семейная жизнь меня вполне устраивала, разводиться я тем более не собирался, а крутить роман на работе - дело сомнительное, ни к чему хорошему не приводящее. Поэтому к 8-му марта я тоже отдарился неплохой книжкой, и остался с Лидочкой просто в хороших отношениях.
   Неожиданно умер Суслов - главный идеолог КПСС, которого, как говорили, побаивался даже сам Брежнев. Его кончина и пышные похороны в Москве всколыхнули всю страну. Оказалось, что наши старые правители не вечны, и скоро все начнут отправляться вслед за главным идеологом, а после смены руководства, несомненно, грядут какие-то большие перемены, которые затронут всех.
   В курилках института на все лады обсуждали дальнейшие перспективы страны. Люди постарше говорили, что народ распустился, и надо возродить жёсткую дисциплину, как при Сталине, тогда снова всё наладится. Среднее поколение видело спасение в материальной заинтересованности путём повышения зарплат. Молодёжь дурачилась и травила анекдоты про "ППП" - пятилетку пышных похорон.
   Мы с Лущиком тоже много дискутировали на эту тему. Сходились на том, что страна зашла и продолжает погружаться в глубокий кризис. Что она не только проигрывает Западу борьбу за лидерство в мире, но и просто уже не в состоянии прокормить свой народ.
   Выход видели в прямых всенародных выборах главы государства, на срок не более 5-ти лет. Сокращение раздутых штатов разных управленцев. Жёсткую переаттестацию сотрудников всех предприятий, с одновременным серьёзным поднятием зарплат. Переход торговли на "естественное" ценообразование - так, булка хлеба должна стоить не 17 копеек, как 20 лет назад, а столько, сколько она стоит - рубль, значит рубль. Я договорился даже до того, что хорошо бы создать вторую партию, но Шура только посмеялся, заметив, что меня уж слишком далеко занесло.
   Небольшое повышение зарплаты позволило чаще покупать книги. Почти каждый перерыв я посещал один из многочисленных букинистических магазинчиков, которых в центре города было достаточно много. Чаще попадались относительно недорогие разрозненные тома из собраний сочинений Дюма, Диккенса, Сервантеса и др. Но иногда, с получки, удавалось купить и полное собрание Чехова, Куприна, или десяток томов Горького. Книги Горького были самыми дешёвыми, но очень интересными. Я заново перечитал "Жизнь Клима Самгина", и впервые был не согласен с автором по поводу его отношения к своему главному герою. Так же, как и раньше, вновь непроизвольно явилась мысль: уж не похож ли я и сам на этого персонажа?
   Некоторые книги из институтской библиотеки приносила жена, кое-что брал почитать у сотрудников на работе. Познакомился с Владимиром Солоухиным, Шукшиным, Ремарком, Ирвином Шоу, Артуром Хейли и другими интересными писателями.
   Однажды в московской электричке, где треть пассажиров сидела уткнувшись в книги и газеты, подвыпивший лохматый мужичонка весело обратился к своему читающему попутчику:
   - Вот скажи! Чего ты всё читаешь и читаешь? Думаешь, умнее станешь?
   Попутчик - бледный очкарик - серьёзно посмотрел на обратившегося, и в свою очередь спросил:
   - Ты кем работаешь?
   - Ну, припустим, столяром! Дак чё?
   - Ну вот и столярничай!
   - А ты мене тут не указуй! Я от своё дело знаю. А ты как был дураком, так и останешься, хочь сто книжек прочти!
   Некоторые пассажиры засмеялись. Я стоял в стороне и не читал, но разговор задел меня - что-то в словах мужичонки было верное, вспомнилось, как об одном из сотрудников Лёня Медведовский сказал: это начитанный дурак, а начитанный дурак гораздо хуже просто дурака.
   Летом, будучи в командировке в Киеве, на лестнице института я случайно встретил своего однокашника Сашу Каширина. Это был лучший ученик в нашей группе среди ребят, он с отличием закончил институт, и выбрал направление на работу в Киев. Он обрадовался встрече, мы вышли на улицу, чтобы посидеть в тени тополей и без помехи поговорить. Его жизнь оказалась очень похожа на мою: жена, ребёнок, получение жилья, умеренный карьерный рост, работа - такая же, как и у меня, и т. д.
   Каширин сказал, что в Киеве очень любят показуху, что здесь же в Киеве где-то работает наш коммунист Сашка Пискунов, который тоже женился и имеет ребёнка. С ностальгией вспомнили студенческие годы, хотя во время учёбы общались мало, так как он прилежно учился, а я больше гулял, а вот теперь встретились на равных. Правда, он всё-таки в Киеве. А Киев был хорош: златоглавая Лавра, утопающая в зелени над широким Днепром, чистые улицы, тенистые скверики с дорожками, залитыми щедрым солнцем, да еще приличное снабжение продуктами и прочими товарами - всё это создавало атмосферу благополучия и привлекательности.
   В августе мы с Лорой, отправив ребёнка к родителям, снова поехали в Ялту. Народу в этот раз было особенно много. Пришлось поселиться высоко на горе, в районе, называемом "Звёздочкой", и каждый день ездить вниз к порту в набитом автобусе. Потом из порта морем, на маленьком кораблике, мы обычно отправлялись в Алупку, и там проводили целый день, купаясь на огромных камнях дикого пляжа. Здесь была изумительно прозрачная и тёплая вода. Ещё дома я изготовил и привёз с собой "водоскоп" - небольшой ящик со стеклянным дном для фотосъёмки подводных пейзажей с поверхности воды. Ящик сильно качался на волнах, его то и дело сносило ветром, и снимать было очень неудобно, но кое-что всё-таки удалось запечатлеть на память.
   С питанием в этот сезон тоже было особенно плохо: на обед обычно брали рыбные консервы с хлебом, а вечером ужинали в одном из приморских кафе, или в "высокогорной столовой", куда доезжали на автобусе по пути домой. Иногда допоздна гуляли по набережной вдоль моря. Однажды Лора указала мне на высокого загорелого мужчину в шортах, и сказала:
   - Смотри, Василий Лановой!
   Мужчина, видимо, услышав своё имя, посмотрел в нашу сторону и усмехнулся. С ним были две молодые спутницы в широкополых соломенных шляпах, которые проследовали мимо, ни на кого не обращая внимания. Лора тут же объяснила, что это известный киноартист, в которого были влюблены многие девчонки из их класса.
   Как будто предчувствуя, что так свободно - вдвоём мы отдыхаем на юге в последний раз, купили и выпили за ужином бутылку шампанского. Потом, сидя у распахнутого окна, долго любовались гирляндами разноцветных огней, мерцающих глубоко внизу, на набережной, далеко протянувшейся вдоль моря.
   С трудом достав билеты на самолёт, прилетели в Жданов. Нас встретила совсем высохшая от старости бабушка Катя, и румяный щекастый Юрочка, почему-то обритый налысо. Он радостно доложил, что бабушка с дедушкой ушли за тортом к нашему приезду. А бабушка Катя обняла нас, и тихо сказала:
   - Наверное, я скоро умру...
   Мы, конечно, стали дружно уверять, что она доживёт ещё до 100 лет, хотя было очевидно: огонёк жизни едва тлеет в её изношенном теле.
   Перед отъездом в Харьков решили пройтись по родным местам. Погожий день клонился к вечеру, нам навстречу тоже шла молодая семья: невысокий худощавый парень и начавшая полнеть светловолосая женщина, которая вела за руку девочку лет трёх. Мы молча прошли мимо друг друга под слабый шелест высоких тополей. Вдруг Лора спросила:
   - Ну что, узнал?
   - Кого? - не понял я.
   - Да "свою", которая так тебе нравилась!
   И тут меня осенило: прошедшая мимо женщина с семьёй - это Татьяна, с которой мы когда-то катались вечером на велосипедах. От всего её облика только и осталась капризно приподнятая бровь. Я обернулся. Они втроём медленно удалялись, не оборачиваясь...
   Когда приехали к Лориным старикам на Левый берег, узнали, что её брата Сергея посадили на два года в тюрьму. Он бросил учёбу, связался с плохой компанией, потом оказался причастен к какому-то сомнительному делу, связанному с хранением наркотиков. Мать не вынесла этого, и попала в больницу с нервным срывом. Сами старики тоже сильно сдали, правда, дедушка ещё старался держаться молодцом, а бабушка уже еле двигалась. За ними ухаживал брат матери - дядя Анатолий, который со своей семьёй жил неподалёку.
   По возвращении в Харьков остаток отпуска, как всегда, был посвящён проявке отснятых фото- и киноплёнок. Поскольку цветная печать на бумаге требовала много времени, в последнее время я почти полностью перешёл на цветные слайды - диапозитивы. Единственным неудобством было то, что их приходилось смотреть, проецируя на экран в затемнённой комнате; но сочность цветов, большой формат изображения и относительная простота изготовления искупали это неудобство. Мечту сделать качественную цветную фотографию на бумаге пока пришлось отложить на будущее.
   Эта ранняя холодная осень была полна трагических событий: в конце октября пришла телеграмма о том, что в московской клинике скончался Борис, от почечной недостаточности. Я с сестрой срочно выехал поездом в Москву, но на похороны мы опоздали, несмотря на то, что нас подвозил на чёрной "Волге" штатный шофёр какого-то министерства, подрабатывающий у Курского вокзала.
   В Никольско-Архангельском крематории, снаружи очень похожем на современный кинотеатр, под торжественную органную музыку из ритуального зала не торопясь выходили незнакомые люди. Откуда-то доносился запах еловых веток и керосина. Неподалёку в сторонке из высокой трубы непрерывно клубился чёрно-рыжий дымок, уносимый холодным ветром.
   С родителями Бориса мы разминулись, и увидели их только под вечер, на Шаболовке, где они снимали квартиру. Тётя Вика сказала, что Борис в больнице до последнего держался очень мужественно, и лишь в самом конце, впав в бессознательное состояние, стал часто повторять: "Скорее, скорее, мать!".
   Не успели мы оправиться от этого несчастья, как из Жданова сообщили о смерти Лориной бабушки. Пришлось, оставив ребёнка на попечение сестры, срочно выехать на похороны.
   В довершение всех несчастий, 10 ноября отменили праздничный концерт ко дню милиции, а 11-го сообщили о кончине Брежнева.
   В день погребения главы государства, правившего почти двадцать лет, загудели заводы, и зазвонили колокола на всех церквях. Это совпало с перерывом на работе, и мы с Шурой специально ходили в радиомагазин смотреть трансляцию похорон по цветному телевидению. Вокруг экрана столпилась куча народа. Когда гроб опустили в яму и бросили лямки, послышался звук как бы удара о дно. Кто-то, вздохнув, промолвил:
   - Знать, плохая примета...
   И всё-таки год закончился радостным событием - сестра Викуся вышла замуж за скромного, но приличного парня, работавшего конструктором в том же отделе, где и она. Свадьбу сыграли с размахом, в частном доме родителей жениха. Я много фотографировал, до тех пор, пока не доверил фотоаппарат одному из гостей, чтобы он снял меня с сестрой; после этого камера вышла из строя - "заел" электронный затвор.
   В начале года пришло письмо из Москвы от Жени с Людой. Они поздравляли нас с Новым годом и приглашали приехать в гости. Поскольку Юрочка в это время находился у родителей, мы, недолго думая, решили проведать нашего друга, и заодно познакомиться с его женой. Учитывая, что новый глава правительства, товарищ Юрий Владимирович Андропов, круто взялся за наведение дисциплины, мы с Лорой взяли на работе справки о том, что находимся в законных отгулах, а не просто "лытаем" от дела, и только после этого выехали в столицу.
   Когда сели в такси на привокзальной площади и назвали адрес, таксист, к нашему удивлению, уверенно заявил, что такой улицы в Москве нет. Пришлось бежать к телефону-автомату и срочно выяснять ситуацию с адресом у Жени с Людой. Немного смущаясь, друг объяснил мне, что они живут не совсем в Москве, а за Окружной дорогой, в посёлке Восточный.
   Покатавшись примерно с час, мы обнаружили их адрес среди десятка пятиэтажек, стоящих на обочине дороги в голом заснеженном поле. Дверь открыл нам очень сильно исхудавший Женя с кривовато подстриженными усами. Он смущённо-радостно улыбался, а из-за его плеча пытливо и настороженно выглядывали два больших карих глаза. Люда оказалась очень бойкой девицей. Она сразу заявила нам, что ни за что не переедет из Москвы, что у неё тут отец, который живёт во второй комнате, и сестра замужем за киноартистом. Но мы поспешили заверить её, что вовсе не уговариваем переехать куда-либо. В небольшой квадратной комнатке, за маленьким столом, мы весело отметили встречу с шампанским и новым, "андроповским" тортом "Карелия". Когда Женя повеселел и стал шутить, я между прочим спросил его:
   - Так какие теперь у тебя планы здесь - в столице?
   Не дав ему ответить, быстро заговорила Люда:
   - Вы знаете, тут такие для него открываются перспективы! Ведь он такой талантливый!
   - Ну а всё-таки, кем ты себя видишь здесь в будущем? Какова главная цель? - снова обратился я к Евгению.
   Несколько подумав, он убеждённо изрёк:
   - В будущем вижу своё место в правительстве.
   Лора засмеялась, Люда тревожно посмотрела на неё, а затем на меня.
   Несмотря на неожиданность ответа, я всё-таки уточнил:
   - Это что же - уже будет при коммунизме? Ты считаешь, его можно построить?
   Женя слегка покраснел, и смущённо пробормотал:
   - Чего-нибудь построим...
   Прощаясь с другом, я высказал предположение, что наверное его ждут большие разочарования.
   Уже кончалась эта долгая холодная зима, когда из Жданова от родителей пришла весть о том, что умерла бабушка. Ещё накануне она рассказывала внуку Юрочке сказку на ночь, а утром сама не проснулась, умерев, как праведница - во сне. Мне в эту ночь приснился сон, как будто я знакомой дорогой иду к морю, и вдруг вижу, что вместо привычных волн до самого горизонта простирается обнажившееся дно. Такой невосполнимой утраты мне ещё не приходилось испытывать - остановилось сердце, дарившее любовь и добро всем нам. Явилась нелепая мысль: а ведь согласно церковной вере, она должна бы была попасть не в рай, а в ад за то, что не верила в Бога, а надеялась на добро и справедливость людей.
   После того, как не стало бабушки, родители реже стали брать Юрочку к себе; брали в основном на холодные зимние месяцы, и по-прежнему очень баловали. Они продолжали находить у него массу талантов, и прочили ему то карьеру учёного-биолога, то выдающегося врача, то инженера-изобретателя, продолжателя семейной традиции. А мальчик, слушая эти речи, довольно улыбался, кушал сладкие пирожки и от удовольствия дрыгал ногами под столом. Зато потом, когда, вернувшись в Харьков, надо было рано вставать и быстро собираться в детский садик, он начинал упираться и капризничать, порой устраивая настоящие истерики. Мне всё это очень не нравилось, приходилось иной раз применять единственное действенное средство - давать "волшебного" шлепка. Жена начинала ругать меня, обвиняя в неумении найти "подход к ребёнку". Тогда, окончательно выйдя из себя, я заявлял, что не обладаю талантами Макаренко или Сухомлинского, и предоставлял ей действовать самой, после чего взвинченный отправлялся на работу.
   На работе стали происходить странные дела. Мой непосредственный начальник - зав. сектором Рюма, стал всё больше отстранять меня от выполнения наиболее ответственной работы, не предъявляя при этом каких-либо претензий. Разгадать загадку мне помог снова Саша - Шура Лущик. Он объяснил это тем, что начальник усмотрел во мне конкурента своему благополучию. Неровён час, оплошай он где-нибудь, и на его место могут посадить меня. Поэтому лучше держать потенциального конкурента на вторых ролях, не давая проявлять свои возможности в полную силу.
   На меня нашла какая-то апатия, думалось: ну и пусть, зарплаты удалось добиться, а какие делать железяки - мне теперь всё равно. Я больше стал стоять в курилках, хотя сам не курил, охотнее обсуждал с Лущиком новости зарубежных радиоголосов, выпустил с ним ещё одну стенгазету к 1-му апреля, где в виде кроссворда были охарактеризованы все сотрудники института. После этого несколько наиболее обиженных сообща нарисовали на меня злую карикатуру, которая меня очень позабавила - оказывается, со стороны я выглядел не таким уж безобидным.
   Подыгрывали мы и разным шуткам Вовика Лактионова. Одна из этих шуток чуть не закончилась для нас плачевно. Проявив бурную инициативу и изобретательность, Вовик записал на магнитофон радиопередачу "Голос Израиля", и где-то подключил её к институтской сети радиоточек. И вот в один из перерывов к нам вбежал старый еврей Зипштейн из расчётного отдела, и, задыхаясь, попросил начальника включить нашу радиоточку. Рюма, ничего не подозревая, повернул ручку громкости. Из динамика раздалось:
   - ...однако кремлёвские стратеги весьма ошиблись в своих расчётах! Израильский народ сумеет постоять за свои интересы!
   - Вот, и у вас то же! - удивлённо воскликнул старейший еврей института.
   Рюма резко выключил радиоточку, и побежал к директору.
   Такого скандала в институте давно не было, его еле удалось замять, и то только благодаря личному знакомству отца Вовика с директором.
   Весной к нам приехал мой отец, чтобы ненадолго забрать в Жданов мальчика для отдыха на море, так как лучшее время - в августе - на этот раз отводилось для приезда Викуси со своим мужем. Отец привёз и подарил мне с надписью свою, ранее вышедшую в издательстве "Машиностроение", книгу "Повышение надёжности и долговечности поршневых компрессорных машин". Расспросил о работе, о планах на будущее. Выяснив, что я сейчас на распутье, стал советовать мне собирать материал для защиты диссертации по интересующей меня отрасли, отметив, что в научно-исследовательских институтах для этого гораздо больше возможностей. Отец говорил правильные вещи, но от них веяло такой скукой, что я только поддакивал, не вступая в спор.
   Мы с Лорой снова на время зажили вольной жизнью. В один из будничных вечеров после работы посмотрели необычный фильм: "Полёты во сне и наяву" с Олегом Янковским в главной роли. Прежде всего меня поразило, что его герой, инженер проектной организации, был одет точно так же, как и я - в советские кроссовки, потёртые джинсы и бежевый вязаный пуловер. И хотя от безысходности он искал забвения в романах на стороне, это не меняло главного: парень пропадал от полной бесперспективности и отсутствия самореализации. Этот фильм шёл вразрез всему настрою нашего "социалистического искусства", и глубоко всколыхнул меня, побудив снова серьёзно задуматься о своём будущем.
   У меня появилось пристрастие к уединённым прогулкам после работы. Впереди маячили сакральные 33 года, а я ещё толком не определился со своими главными целями в жизни. Уже остался один шаг до получения должности ведущего конструктора. Некоторые стремятся к этому всю жизнь, как, например, Тимофей "Лампович", и достигают лишь к уходу на пенсию. Но что даст эта должность - ещё 30 рублей к зарплате? Это не вдохновляет. Специально собирать "засушенные" сведения для диссертации - не тянет. Конечно, защита диссертации позволила бы более существенно увеличить доходы, почти в два раза. А что можно за зарплату вдвое больше моей? Купить мебельный гарнитур "Жемчуг", как у большинства благополучных мещан, или накопить на "Москвич", а то и на "Жигули". А куда у нас можно поехать на машине? В Москву, Крым, на Кавказ? Но это удобнее и быстрее сделать на самолёте или поезде. Вот если бы можно было путешествовать по Европе: повидать Париж, Берлин, Рим... Увидеть и понять тот, закрытый для нас мир - вот это было бы другое дело. Но это, увы, невозможно. И всё-таки, что если поставить себе такую задачу: поехать хотя бы в одну настоящую кап.страну и разобраться, в чём там дело? Почему туда так стремятся? Угоняют самолёты, плывут на резиновых лодках через моря, во время гастролей сбегают известные артисты? Но выехать туда легально невероятно трудно. Мне ещё не приходилось вживую видеть ни одного человека, который бы побывал на "настоящем" Западе. Но чем труднее задача, тем интереснее - и я решил попробовать её решить.
   Из осторожного разговора с женой выяснилось, что она "голая и босая", что ей совершенно "нечего носить", а я начинаю строить какие-то нереальные планы поездок за рубеж. Тогда, подкопив и подзаняв денег, сколько было возможно, я инициировал трёхдневную поездку в Москву, где мы обошли прорву магазинов, чтобы купить жене всю необходимую ей одежду, кроме, конечно, натуральной шубы. К счастью, её требования не были чрезмерными, и вопрос с одеждой на время был закрыт.
   Теперь надо было организовать хороший отдых на море. Это осложнялось тем, что теперь приходилось брать ребёнка с собой. Поскольку уже наступил сентябрь, решили поехать на кавказское побережье в маленький курортный городок Лазаревское.
   Городок был скучноват, вода в море уже довольно прохладная, поэтому для разнообразия несколько раз ездили в Сочи. Мальчик постоянно канючил, что устал, что хочет пить, что сандалии натёрли ноги и т.д. Так что отдых был относительный.
   Где-то между Сочи и Лазаревским на диком пустынном берегу моря лежал, выброшенный штормом, большой ржавый корабль с белой облупившейся надписью "Kolasin". Он показался мне интересным для съёмки, и мы сошли с электрички на ближайшей к нему остановке. Потом, правда, до него пришлось целый километр идти по шпалам. Слева были горы, густо поросшие смешанным лесом, а справа бесконечный дикий галечный пляж, и пустынное море. Это напомнило мне детские впечатления от поездки на Байкал.
   Оставив Лору с ребёнком на пляже за сотню метров от ржавой туши корабля, я взял фотоаппарат и отправился на съёмку. По мере приближения к цели изъеденные коррозией борта поднимались всё выше, пока не закрыли солнце в небе. Сбоку у днища чернел проём большого отверстия, когда-то вырезанного газом. С безотчётным трепетом вошёл я в сумеречный мир навсегда застывших, схваченных ржавчиной огромных механизмов. Протискиваясь среди занесенных илом рычагов и зубчатых колёс, я всё дальше углублялся во чрево корабля, иногда щёлкая фотоаппаратом. Наконец мне удалось добраться до глубокого трюма, из которого наверх вела покорёженная вертикальная лестница. Но, как только я коснулся её руками, рядом со мной шмякнулась увесистая ржавая гайка. Я посмотрел наверх: в голубом квадрате неба быстро промелькнула чья-то тень. Мне стало не по себе - появилось чувство, будто кто-то внимательно, с неприязнью наблюдает за каждым моим шагом из засады, готовясь нанести неожиданный удар. Опасаясь больше за жену и ребёнка, я поспешил выбраться из таинственного корабля, и уже фотографировал его только снаружи, отойдя на некоторое расстояние.
   После отдыха на Кавказе мы последний раз побывали в нашей, опустевшей без бабушки, ждановской квартире, и немного пожили у моих родителей. Отец сказал, что хочет обменять эту трёхкомнатную квартиру на двухкомнатную за доплату, а вырученные деньги поделить между детьми.
   В начале нового года я проведал нашу знакомую из турбюро при обкоме профсоюзов, которая оформляла нам с Лорой путёвки в Венгрию и Чехословакию. Сначала она предложила мне поездки на Кубу и в Индию, но потом, пытливо посмотрев на меня, сказала, что есть одна путёвка в ФРГ, в составе небольшой группы по культурному обмену. Поездка состоится в сентябре, и будет стоить около 700 рублей. Для неё надо будет предоставить разрешение не только с работы, но и из райкома партии. Кроме того, необходимо пройти строгую медкомиссию всех врачей: от венеролога до дантиста.
   Несмотря на все эти препоны, я с энтузиазмом согласился, и на "крыльях надежды полетел" домой. Лора сначала критически отнеслась к возможности моего вояжа за рубеж, но, приняв во внимание то, что я обещал привезти ей оттуда всё, что она закажет на 300 марок, несколько успокоилась и согласилась занять для меня денег в кассе взаимопомощи, если поездка состоится.
   На работе по-прежнему было много дел. Всё чаще мне приходилось выезжать в командировки. Один раз, когда ребёнок был у родителей, мне удалось поехать в Москву вместе с Лорой, которую тоже послали в командировку. В конце нашего пребывания в столице жена предложила позвонить Шаровым и договориться встретиться в удобное для них время. Я достал потрёпанную записную книжку, и с волнением накрутил номер нашего старого друга на телефоне-автомате из будки возле Большого театра. Но разговор у нас вышел странный: сначала трубку взяла его жена, без всякой радости она отчуждённо поздоровалась со мной, видимо, едва узнав, и передала трубку Жене. Он как будто был рад слышать меня - сразу сообщил, что поступил в строительный институт на заочное отделение. Сказал, что после его окончания, возможно, поедет на работу за рубеж. Но встретиться с нами Женя не пожелал, пояснив, что им с женой надо ехать на дачу. Это несколько покоробило меня - было ясно, что нас с Лорой не желают видеть - похоже, дружба дала трещину. Потом некоторое время мы с Шаровыми ещё обменивались открытками к праздникам, но содержание их становилось всё короче и суше, пока не сошло на нет. Много позже выяснилось, что Люда ждала ребёнка, и у неё были какие-то нелады со здоровьем, но почему об этом нельзя было сказать сразу?
   Когда я явился к нашему директору с просьбой дать мне характеристику для поездки в ФРГ, он сначала испугался, подумав, что я хочу иммигрировать, но когда понял, что речь идёт о турпоездке, успокоился. Однако сказал, что по этому поводу надо сделать специальное собрание и спросить мнение всего коллектива, ибо он один такие вопросы не решает.
   На собрании большинство сотрудников были настроены в мою пользу, и только наш ветеран Тимофей "Лампович" с возмущением заявил: "Незачем советскому человеку ехать в страну, являющуюся родиной фашизма". Заметив, как при этих словах насторожился парторг, я встал и напомнил, что прежде всего Германия является родиной марксизма, а с фашизмом уже давно покончено. В общем, положительную характеристику мне утвердили большинством голосов.
   Всю весну и лето я копил деньги, ходил по многочисленным инстанциям, собирая подписи и печати на разных документах. Особенно памятным осталось посещение райкома партии, где должно было состояться какое-то важное собрание. Никогда мне не приходилось видеть столько мужчин и женщин с такими "праведными" серьёзными лицами, "излучающими" преданность делу Партии. В просторном кабинете солидный плешивый человек мельком взглянул на меня через очки в массивной импортной оправе, и, уже подписывая бумагу, спросил:
   - Ваша мать немка? Она бывала в Германии?
   Услышав два раза моё "нет", протянул мне мою заверенную характеристику.
   Путь на Запад был свободен!
   Наконец наступил долгожданный сентябрь, а с ним и день отъезда за границу.
   Один день, перед вылетом из Шереметьево-2 во Франкфурт-на-Майне, мы полностью провели в Москве. Я решил ради интереса сходить в музей марксизма-ленинизма, чтобы "идеологически подкрепиться против тлетворного влияния Запада". В музее по пустынным залам бродили одинокие фигуры преимущественно пожилых людей. Интересными показались стенды с подлинными записями Ленина, где он убедительно доказывал, что при социализме каждый рабочий будет трудиться гораздо лучше, чем при капитализме, так как будет осознавать: теперь он работает не на хозяина, а на себя. Теоретически всё было правильно, но, вспоминая итальянских рабочих в аккуратных фирменных спецовках "Инноченти", и сравнивая их с нашими, зачастую одетыми в разную рванину и тащившими через проходную всё, что плохо лежит, невольно начинал сомневаться в правильности ленинских утверждений.
   "Однако социализм построен, и человек в космос запущен именно в СССР", - убеждал я себя, разглядывая подарки Ильичу от рабочих и крестьян. Тут были разнообразные ковры, вазы и тарелки с советской символикой.
   Выйдя на холодную, почти безлюдную Красную площадь, вспомнил, что теперь, после недавней кончины Андропова, новым хозяином Кремля стал старенький, всегда задыхающийся Константин Черненко. Подумалось, что и его надолго не хватит. А что потом?
   За границу летели на новеньком Ту-154. Через два часа сквозь толстое гнутое стекло иллюминатора далеко внизу, в разрывах облаков, показалась немецкая земля - с высоты совсем такая же, как и наша. Когда спустились ниже, длинной прямой линией обозначилась железная дорога, по которой непривычно быстро двигалась белая полоска скоростного поезда.
   Аэропорт ошеломил количеством и разнообразием пассажиров. Казалось, здесь были представители всех национальностей, некоторые в совершенно необычной одежде. Две монашки в огромных накрахмаленных белых головных уборах деловито спешили на посадку, упитанный смуглый мужчина в роскошном раззолоченном мундире смотрел им вслед. Казалось: мы попали в какой-то зарубежный кинофильм, и сейчас начнутся необычные приключения.
   Только теперь, когда вся наша группа собралась возле руководительницы, бывшей одновременно переводчицей и гидом, мы познакомились друг с другом. Группа примерно в два десятка человек на треть состояла из заводских рабочих, на треть из комсомольских работников, а также из нескольких представителей технической интеллигенции. Особняком держались двое высоких мужчин. Один был помоложе и поразвязней, второй выглядел более серьёзным и корректным.
   Руководительница - ухоженная интересная женщина средних лет - успокаивала одного из разошедшихся рабочих, который был в претензии за то, что нас заранее не предупредили о бесплатной выпивке, которую предоставляют на борту самолёта.
   - Бесплатные сто грамм проехали на столике мимо, а я сижу как дурак, и только глазами хлопаю! Откуда я знал, что это входит в стоимость билета?! - горячился приземистый круглолицый мужчина.
   Когда он наконец унялся, нас посадили в комфортабельный автобус фирмы "Мерседес" и объявили, что мы направляемся в город Гамбург, с которого и начнётся знакомство со страной. Затем всем были розданы денежные купюры - по 100 дойч-марок, с условием, что ужинать мы будем сами, а завтраки и обеды нам обеспечит турфирма. Это всех обрадовало, так как существенно увеличивало общее количество валюты.
   Шофёр Мартин - крепкий старик лет шестидесяти - рассказал через гида, что мы будем ехать по автобану N7, со скоростью 100-120 км/час, пересечём почти пол-Германии с юга на север и вечером прибудем в Гамбург. Были предложены прохладительные напитки, на которые, однако, охотников не нашлось.
   Несмотря на большую скорость, автобус двигался удивительно плавно. Некоторые особо недоверчивые туристы специально подходили к шофёру, чтобы посмотреть на спидометр. Его стрелка действительно застыла на отметке 110 км/час.
   Вдоль широкой и ровной дороги потянулись пустынные, но ухоженные поля. Поля сменялись тёмными лесами, то подступающими вплотную к дороге, то убегающими к самому горизонту. Иногда мелькали одинокие аккуратные домики.
   Движение по автобану было очень интенсивным. Несмотря на высокую скорость нашего автобуса его то и дело обгоняли разнообразные легковые авто. Некоторые из них имели причудливую выгнутую форму, напоминающую фантастическое существо. Нередко можно было увидеть броскую надпись на борту, например: "Свободная езда для свободных людей", или: "Ни дня без любви!", а также яркие затейливые рисунки. Между авто шныряли мощные мотоциклы с "наездниками" в шлемах и прочей амуниции. Всё это было очень не похоже на наши почти пустынные, неухоженные междугородние трассы.
   За всю дорогу была сделана только одна остановка у придорожного кафе, где большинство наших туристов осадили маленький магазинчик сувениров. Мне же захотелось немного побыть одному, и я пошёл по дорожке вдоль поля с хмелем. Постепенно стало казаться, что чего-то не хватает, но чего именно? И только на обратном пути к автобусу до меня дошло, что я нигде не встретил ни бурьяна, ни лопухов с крапивой, ни даже простой полыни. Потом мне объяснили, что за сорняки владельцы земли подвергаются немалому штрафу.
   Ганзейский Гамбург встретил синими сумерками, и яркими рекламами. Разместили нас в частном пансионе. Мне, вместе с маленьким беспокойным мужичком, предоставили роскошный двухместный номер, обставленный белой мебелью с позолотой и гнутыми ножками. Был тут и сияющий чистотой санузел, и цветной телевизор, стильный телефон, а также красивая рамочка с перечнем услуг. Внизу списка стояла стоимость номера в сутки: 1400 DM (примерно 500 долларов).
   Мой сосед сразу включил телевизор, надеясь увидеть порнуху. Каково же было наше удивление, когда, попереключав каналы, мы увидели родную передачу "Время". Как оказалось, здесь первый канал советского телевидения демонстрировался совершенно свободно. В этом чувствовалась их уверенность и сила - они нас не боялись так, как мы их, ведь у нас глушили даже радио. Стало "обидно за державу".
   Утром, после сытного завтрака, состоялась выдача положенной валюты. При этом было объявлено, что некоторая сумма удерживается в виде комиссионных за банковскую операцию. Тогда один из державшихся особняком мужчин - тот, что помоложе, неожиданно стал бурно возмущаться, заявляя, что он не собирается терять часть валюты из-за какой-то там комиссии. Кое-кто из группы поддержал его, но пора было ехать на экскурсию, и скандал быстро утих.
   Город был большой, старый, напоминающий Ригу. Побывали в соборе, где когда-то работал органистом великий Бах. Потом отправились в порт. Там, у высокой башни с часами, нас посадили на морской трамвайчик и прокатили мимо длинных причалов, сложенных из серых массивных блоков. По следам водорослей на стенах было видно, что уровень воды в Эльбе ежедневно поднимается на несколько метров из-за приливов - Атлантический океан был всего в сотне километров отсюда.
   С противоположной стороны широкой реки тянулись бесконечные грузовые причалы и доки. Экскурсия сопровождалась объяснениями по радио. Причём гид, в числе прочего, сообщила, что Эльба будто бы впадает в Балтийское море. Я удивился, и заметил, что это не верно, но сидевшие рядом туристы заподозрили меня в незнании географии. Тогда пришлось подняться в капитанскую рубку и поправить гида. Гид была очень удивлена, когда седой капитан, стоявший за штурвалом, подтвердил, что Эльба действительно впадает не в Балтийское, а в Северное море. Когда по радио было принесено извинение за ошибку, большинство туристов лишь пожали плечами, и сказали: "Какая разница! Скажите лучше, когда нас отпустят по магазинам?"
   По магазинам отпустили сразу после водной прогулки. Здесь же в порту находилось множество маленьких магазинчиков, торговавших ходовым товаром: джинсами, кроссовками, куртками и т.д. Хозяевами магазинчиков были в основном поляки, хорошо говорившие по-русски. Но джинсы и прочие товары показались мне самопальными, поэтому покупать здесь ничего не захотелось, хоть нас и уверяли, что ниже цен нигде нет.
   После шикарного обеда в ресторане, где подавали мясо в сладком соусе, и конфитюр из ананасов, мы наконец-то добрались до больших магазинов. Прежде чем отпустить нас за покупками, всю группу разбили на пятёрки, и в каждой назначили старшего. Ходить разрешалось только всем вместе, так как боялись возможных провокаций. Это предписание стало нарушаться в первом же магазине - одному хотелось купить кроссовки, другому магнитофон, меня же интересовала фототехника. Таким образом, наша пятёрка сразу распалась.
   Магазины ошеломили невероятным разнообразием всевозможных товаров. Назначение некоторых из них было непонятно нам. Всё это стояло и лежало на полках совершенно свободно. Если покупатель останавливался и брал что-нибудь в руки, почти сразу рядом появлялся вежливый работник магазина, предлагая свои услуги и пояснения. Но покупателей было очень мало. Пустить бы сюда нашу ораву из ГУМа - размели бы всё в один миг, если бы, конечно, у них были немецкие марки. Невольно подумалось о том, что "запад" слишком успешно "загнивает".
   Многие из нашей группы сразу купили переносные магнитофоны с приёмниками, я же на первый раз ограничился только осмотром прилавков.
   Вечером шофёр Мартин предложил нам совершить экскурсию в крупнейший в Европе эротический центр на улице Репербан, расположенный недалеко от порта. Гид посовещалась с двумя особо держащимися мужчинами, и согласилась с тем условием, что никто никуда заходить не будет.
   Проехав мимо ряда ярко расцвеченных домов, автобус остановился возле солидного особняка с развевающимися американскими флагами. Едва мы вышли, около нас появился высокий худой мужчина, одетый "Дядей Сэмом". Он размахивал снятым цилиндром, и, скаля большие белые зубы, стал приветствовать нас на английском языке, предлагая узнать, что такое "секс по-американски". Но Сергей - младший из двух "особых" мужчин - сказал ему что-то вроде:
   - Нон секс! Руссо обликум морале!
   Американец состроил кислую мину, и сделал неприличный жест.
   В ответ Сергей негромко послал его "на три буквы".
   Вместе с толпой молчаливых мужчин мы пошли по тротуару вдоль ярко освещённых витрин секс-шопов, баров и публичных домов.
   Гид объяснила, что услуги в здешних заведениях стоят очень дорого, и поэтому заходить в них не имеет никакого смысла, так как всё равно ни у кого не хватит на это денег.
   Тогда мой беспокойный сосед по номеру предложил сложиться всем и кинуть жребий, чтобы послать поразвлечься хотя бы одного из группы, с тем чтобы он потом поделился впечатлениями.
   Это предложение, возымевшее успех у мужской части группы, тут же было превращено гидом в шутку.
   В одном месте какой-то моряк быстро зашёл в публичный дом, оформленный в японском стиле. За ним с криками протеста кинулась молодая женщина, пытаясь его удержать, но дорогу ей преградил швейцар, одетый самураем. Эта сцена оставила тягостное впечатление.
   Вдруг на нашем пути появился маленький толстый человечек в красной феске, приглашая на нескольких языках посетить "единственный в мире", недорогой турецкий секс-театр всего за 10 марок с человека.
   Группа в замешательстве остановилась, потом гид и ещё несколько туристов вошли в низкий полутёмный зал, набитый разношерстной публикой. Там на ярко освещённой сцене стояло бутафорское дерево, к нему был привязан верёвками голый турок, тоже в красной феске. Прямо перед ним под восточную музыку извивалась полуголая смуглая танцовщица. Турок дико рычал, выпучив на неё глаза.
   - Нет! Нет! Это нам не подходит! - категорично сказала гид, и все вошедшие, поминутно оглядываясь, покинули заведение.
   Пока мужчины, закурив, делились впечатлениями, женщины сказали, что с них уже хватит ночных приключений, и пора возвращаться в гостиницу.
   Я не ханжа, но то, с каким крикливым размахом тут, на Репербан, продавалась и покупалась "свободная любовь", показалось мне всё-таки чем-то ущербным. Если у нас кинулись в одну крайность, почти полностью игнорируя интимную сферу жизни, то здесь ударились в противоположную - всячески превозносить культ секса и выставляя его напоказ. Где уж тут место первым робким поцелуям... Правда, надо учесть, что Гамбург - один из крупнейших портовых городов, и в других местах, которые нам довелось посетить, районы развлечений выглядели гораздо скромнее.
   После Кёльна и Бонна мы побывали на тракторном заводе фирмы "Харвестер Интернейшнел", расположенном недалеко от трудового города Дортмунда. В цехах предприятия было очень чисто, рабочие разных стран делали своё дело не спеша - без криков и суеты, но непрерывно, ни на минуту не отвлекаясь на посторонние разговоры. После экскурсии и обеда в заводской столовой нам подарили рекламные проспекты с сувенирами в виде маленьких моделей тракторов. Потом состоялась встреча с представителями администрации завода. Всех нас рассадили за отдельные столики по четыре человека. Мне выпало сидеть с двумя нашими "особыми" мужчинами, и одним из представителей завода. Через переводчицу я спросил о размере зарплаты инженеров и рабочих завода. Мне ответили, что в среднем рабочий получает около трёх тысяч марок в месяц, тогда как инженер имеет от пяти до восьми тысяч, в зависимости от квалификации. Это при том, что стоимость скромного легкового автомобиля составляла примерно 6000 марок.
   Неожиданно немец перешёл на доверительный тон и заявил, что имеет ко мне деловое предложение. Переводчица, несколько покраснев, пояснила, что администрация завода предлагает мне работу с начальной зарплатой 3000 марок, а через год, когда я освою немецкий язык и смогу работать инженером, и 5000 марок. Но для этого надо написать заявление с просьбой о политическом убежище и покинуть туристическую группу.
   Услышав такие речи, мои соседи стали беспокойно шаркать под столом ногами, а Серей задиристо сказал:
   - Переведите господину, что мы не турки, и у нас в стране достаточно своей работы!
   Вежливо выслушав перевод, немец значительно посмотрел на меня и сказал, что можно ещё подумать до вечера, а потом принять окончательное решение.
   Не знаю, получили ли остальные члены нашей группы аналогичные предложения, но никто в "свободной стране" остаться не пожелал. Наверное, было бы неплохо пожить у них некоторое время, а потом, набравшись опыта и подзаработав, вернуться к себе домой, но бросать семью, навсегда рвать с Родиной - это было не по мне. Все эти вещи, которые продаются за деньги, счастливым точно не сделают. Вот если бы у нас навести такой порядок, чтобы за качественную работу качественно платили, и каждый бы занимался своим делом - может, тогда бы и мы стали жить не хуже?
   После заключительной встречи с местными коммунистами в пивной, где они жаловались на различные утеснения, мы возвратились в родную Москву с её всегдашней толчеёй, разноголосым говором и очередями.
   Для меня так и осталось непонятным: почему ради "заграницы" надо угонять самолёты, переплывать моря на резиновых лодках и т.д. Я всем своим существом почувствовал, что мне бы в заграничном "раю" счастья не было. Наверное, дерево моей жизни уже поздно пересаживать в другую почву - там оно непременно засохнет. Надо как-то переделывать эту - свою страну! Но как? Надо думать.
   Дома была радостная встреча, как будто я вернулся из очень "далёкого далёка" - можно сказать, из другого мира. Вся валюта была потрачена на покупки жене и сувениры родным. Лора вышла на работу в обновках, которые обсуждал весь их отдел.
   Остаток отпуска по традиции был посвящён проявке отснятых плёнок и печати цветных фотографий. Дело осложнялось тем, что ещё в Гамбурге я сфотографировал всю нашу группу на цветную негативную плёнку, и обещал всем выслать по фотографии. Группа скинулась мне по пять советских рублей, чтобы оплатить расходы по приобретению фотоматериалов.
   Хотелось выполнить этот заказ на высшем уровне, но вновь всё упиралось в точность подбора светофильтров. Ранее сделанных улучшений и наработок было ещё не достаточно.
   Тогда я решил, проводив жену на работу, а ребёнка в садик, весь день посвятить обдумыванию простого и эффективного прибора для цветокоррекции.
   Чтобы ничего не отвлекало внимания, отправился на природу. По еле приметной тропинке зашёл далеко в дикое заболоченное поле; там обнаружилась небольшая сухая поляна, окружённая густыми зарослями облепихи.
   Встал посредине, прислушался к тишине и попытался сосредоточиться. Сначала в голову лезли разные обрывки мыслей. Сероватая полынь под ногами напомнила об одиноких прогулках в далёком детстве, но постепенно, когда удалось слиться с окружающей тишиной, стали проявляться простые ясные мысли. Думалось: "Во-первых, прибор должен подходить абсолютно ко всем типам фотоувеличителей - значит, он не может иметь никаких присоединяющихся частей, и связь его с негативом, вставленным в увеличитель, должна быть только проекционной. Во-вторых, в результате пробы должны получаться 25 уменьшенных одинаковых изображений с разными вариантами цветопередачи - значит, мой прибор должен иметь 25 маленьких объективов, оснащённых мозаичными фильтрами". И так далее. К концу дня будущий прибор сложился в голове почти во всех подробностях - это должна быть просто небольшая коробочка со стороной 10-15 сантиметров, имеющая в верхней части 25 маленьких объективов с накладными стандартными мозаичными фильтрами. В нижней части должна размещаться фотобумага для пробы. И эту коробочку можно будет поставить под любой увеличитель со стандартным негативом. Я, окрылённый, шёл домой по пустынной тропинке с таким чувством, будто нашёл целый клад.
   Труднее всего было сделать 25 маленьких объективов. Вначале вместо оптики я решил применить ряд маленьких отверстий - стенопов, и это вполне получилось, но изображения были темноваты и не очень резки. Тогда в ход пошли линзы, ранее купленные для опытов с интегральной фотографией - они, после тщательной подгонки, позволили получить качественные изображения. Остальные части прибора были изготовлены из разных подручных средств.
   Первое же испытание показало высокую эффективность нового цветокорректора - из фотобумаги удалось выжать всё возможное. Лучший вариант цветового баланса для конкретной фотографии определялся на глаз практически мгновенно.
   Групповая фотография с туристами была отпечатана должным образом, и выслана в почтовых конвертах по адресам заказчиков. Когда же я принёс фото нашей руководительнице в отдел "Интуриста", она поблагодарила меня, и доверительно сказала, что те двое мужчин, что держались особняком, были прикомандированными к группе сотрудниками КГБ. Но самое удивительное - она сообщила, что в группе составилось мнение, будто и я тоже из этой "конторы". Видимо потому, что пару раз мы случайно втроём совершали вечерние прогулки; я-то предпочитал ходить с этими парнями потому, что чувствовал в них спокойную уверенность и нежелание бестолково метаться по магазинам.
   В первый же день на работе директор потребовал от меня отчитаться на общем собрании о поездке, и просил при этом особенно не превозносить достижения "запада". Я отчитался перед коллективом, и даже показал цветные слайды. Особый интерес у народа вызвали не пейзажи с фермерскими полями, а фото витрин различных магазинов с ценниками.
   На следующий день я потребовал у директора официального оформления меня на должность ведущего конструктора, с предоставлением соответствующей зарплаты. На это мне было заявлено, что не надо сильно зарываться - ведь мне и так совсем недавно дали первую категорию. Тогда я молча подал заявление, а он молча его подписал. Заведующий сектором попробовал меня уговорить остаться, пообещав выхлопотать повышение в следующем году, но я был непреклонен, заявив, что всякий труд должен справедливо оплачиваться, и даже 200 рублей - это слишком маленькая зарплата для ведущего инженера. Это единственное, что я мог реально сделать, чтобы попытаться заставить начальство уважать свой труд.
   К этому времени в журнале "Советское фото" был объявлен всесоюзный конкурс "10 000 технических идей". Я решил принять в нём участие, и представил два варианта своего прибора для цветокоррекции. Прошло некоторое время. Однажды утром я открыл почтовый ящик, и оттуда неожиданно вывалилось два десятка писем с разными адресами. Из их содержания стало ясно, что оба моих варианта, посланных на конкурс, напечатали в журналах с указанием адреса. Фотографы-любители и профессионалы-бытовики из разных городов просили меня изготовить за немалые деньги такие приборы, и выслать им наложенным платежом. Я никак не ожидал такого эффекта - меня как будто приподняло над землёй.
   А письма с каждым днём всё прибывали и прибывали. Наконец пришло ещё одно, из Москвы, где содержалась просьба изготовить и выслать один экземпляр прибора-цветокорректора для демонстрации на ВДНХ СССР (Выставка достижений народного хозяйства). Пришлось срочно покупать самый разный инструмент: дрель, свёрла, напильники, отвёртки и прочее, чтобы на практике приступить к изготовлению своего прибора для всех заинтересованных в его применении.
   Но прибор прибором, а всё-таки надо было снова искать основную работу. Я опять стал обходить проектные институты в поисках подходящего варианта. Пасмурным дождливым днём, проходя неприметной улочкой мимо светящихся окон полуподвала в старом тихом центре, углядел стоящие там рядами чертёжные доски. На обычном жилом подъезде, у облупленной, не закрывающейся двери висела солидная литая доска с надписью "СОЮЗПРОММЕХАНИЗАЦИЯ". Я вошёл, и почти скатился по тёмной крутой лестнице в подвал, где сразу уперся в обитую дерматином дверь с табличкой золочёными буквами: "Начальник конструкторского отдела". Дверь оказалась запертой, поэтому пришлось пойти влево, на тусклый огонёк лампочки в конце длинного сумеречного коридора. Там обнаружилась ещё одна дверь, оббитая уже ободранным дерматином; она оказалась открытой. В пустой комнате с низким потолком, возле исколотой кнопками чертёжной доски сидел худой мужчина лет пятидесяти с аккуратной седой бородкой. Я поздоровался и спросил, с кем можно поговорить насчёт работы. Мужчина пристально посмотрел на меня глубоко спрятанными под высоким лбом глазами, и спросил, какую именно работу я ищу. Внимательно выслушав меня, он слабо улыбнулся, и предложил:
   - А что, если мы тебя сразу испугаем? Есть тут у нас одна неразрешимая проблема - нужно спроектировать специальный конвейер с автоматической загрузкой и выгрузкой круглых деталей. Детали эти похожи на горшки, но их нельзя ставить одну на другую. Помнишь горшки в фильме "Операция Ы"? Когда герой Вицына взял нижний, все верхние посыпались. А нам нужно сделать так, чтобы нижний взяли, а вся стопка осталась стоять. Возьмёшься ты за такое?
   - Я могу попробовать сделать техническое предложение, и принести его вам на рассмотрение.
   На том и порешили. Через несколько дней я предоставил на рассмотрение "бороде" два варианта системы загрузки-выгрузки. Оба моих варианта вызвали одобрение, и он сказал:
   - Мне, как ГИПу, это нравится. Думаю, мы сработаемся!
   Потом повёл меня к начальнику отдела - тоже немолодому седовласому мужчине, напомнившего лицом не то Робинзона Крузо, не то Гулливера. Перебросившись несколькими фразами с ГИПом (главным инженером проекта), он предложил мне любую должность, кроме ГИПа и начальника отдела. Я скромно выбрал ведущего конструктора с полномочиями заведующего сектором, и ставкой 190 рублей для начала.
   Поначалу условия, в которые я попал, показались райскими: в комнате, где меня поместили за чертёжным комбайном, никого не было, со сроками не торопили, ГИП - его звали Евгением Ивановичем Голощаповым - заходил не часто, а если и заходил, то обычно спрашивал, не надо ли чего.
   Но через пару недель стали происходить разные изменения. Как-то утром в комнату вдруг вошёл, смущённо улыбаясь, Вовик Лактионов, и объявил, что он, по моему примеру, тоже решил поменять сварочный институт на "сипимизацию" - так здесь сотрудники называли свою престижную "СОЮЗПРОММЕХАНИЗАЦИЮ". Решил так ещё и потому, что один из здешних ГИПов также был хорошим знакомым его отца, и дал ему должность конструктора второй категории. Вовик стал частенько наведываться ко мне и отвлекать от дела. Он поспешил оповестить всех сотрудников, что я "красиво рисую", и меня снова вынудили делать стенгазету к Новому году. Но в этот раз я твёрдо упёрся в том, что могу только механически перерисовать один к одному то, что мне дадут. Вовик где-то нашёл забавную открытку с парой обезьян, и мне пришлось её скопировать на большой лист ватмана, который повесили на стенде вместо стенгазеты. Потом некоторые сотрудники нашли, что эти обезьяны очень похожи на еврейскую супружескую пару, работающую в соседнем секторе. Естественно, что эта пара стала на меня настороженно коситься.
   Вскоре "борода" привёл двух скромных молчаливых девушек с круглыми испуганными глазами, сказав с улыбкой, что это мне помощницы, и я должен загружать их работой. Но загружать мне их было нечем, и они весь день о чём-то тихо перешёптывались в дальнем углу.
   Потом явился "юноша" - лет сорока, который, как оказалось, отбывал месячную повинность на строительных работах. Он представился Витей, и пожаловался на несправедливое к себе отношение начальства. Проработав в институте около пяти лет, ему так и не удалось продвинуться дальше третьей категории.
   Но окончательно обстановка поменялась, когда, распространяя вокруг себя утренний морозный холодок, в комнату стремительно вошёл высокий, моложавый, но уже совсем седой мужчина. Все разговоры мгновенно утихли, только Витя со своего места спросил:
   - Эдик, ну как ты съездил в командировку? Успешно?
   - Всё в порядке, Витя! А моё задание ты выполнил?
   - Какое там задание? Ведь я только со стройки вернулся! - пояснил Виктор.
   Потом Эдик подошёл ко мне, пытливо взглянул холодными серыми глазами, и солидно представился:
   - Михайлевич!
   Мне ничего не оставалось, как назвать свою фамилию и ответить:
   - Очень приятно!
   С приходом Эдика у нас воцарилась более деловая обстановка.
   А с приходом весны произошли и большие изменения в стране. Вместо умершего в марте последнего старца из брежневской когорты - Константина Черненко, главой государства был избран совсем ещё молодой (всего 54 года), но малоизвестный в народе Михаил Горбачёв. Энергичный, красноречивый, со странным багровым пятном на блестящей лысине, он пробудил во всех надежды на перемены к лучшему. В одной из своих первых пространных речей он заявил, что стране необходима перестройка, потому что так дальше жить нельзя. Против этого никто не возражал, потребность в переменах давно назрела.
   Вскоре состоялась защита моего проекта на предполагаемом заводе-изготовителе - харьковском ПТО им. Ленина. Заводчане так и не смогли выбрать лучший из двух предложенных проектов, и заказали сразу два варианта. Началась разработка технической документации, потребовавшая от меня работы с подчинёнными. Мне в помощь дали ещё пять девиц и женщин поопытнее. Поскольку ругаться я так и не научился, то, замечая ошибки, предпочитал исправлять их самостоятельно - так было надёжнее и быстрее. Дело довольно успешно продвигалось к завершению. В конце работы ко мне подошли Эдик и Евгений Иванович. Они сказали, что мои проекты содержат несколько изобретений, и их нужно обязательно оформить.
   Я стал оформлять необходимые бумаги для подачи заявки, но опыта в этом деле у меня ещё не было. Для ускорения процесса Евгений Иванович предложил мне пригласить в соавторы Эдика, который тоже участвовал в проектировании предложенной мной системы. Правда, он лишь перерисовывал правое расположение оборудования на левое, но зато имел опыт в оформлении заявок. Эдик взялся за дело с того, что вписал к себе в соавторы Евгения Ивановича, и вычеркнул меня. Это я узнал потом, когда мне позвонили из Комитета по открытиям и изобретениям. Эксперт пояснил, что они могут выдать только одно авторское свидетельство - либо на правое, либо на левое исполнение системы. А поскольку в заявке на левое исполнение соавтором является не только разработчик (Эдик), но ещё и ГИП (Евгений Иванович), то авторское свидетельство будет выдано именно им. А я, если пожелаю, могу оспаривать это решение в высших инстанциях.
   Меня обвели вокруг пальца с такой бесхитростной простотой, что я решил не разводить склоку, и махнул рукой на это "недоразумение". Потом в "кулуарах" Вовик рассказал, что меня за глаза называют белой вороной и дураком, которому по случайности досталась "хорошая голова". Но это меня не обидело, так как из Москвы с ВДНХ мне прислали бронзовую медаль за образец прибора для цветокоррекции, и грамоту с завода "Рубин", которому было рекомендовано начать серийный выпуск этого изделия.
   С началом лета подоспела новая большая срочная работа - конвейер по производству тюбингов (секций) для обкладки туннелей метро. Евгений Иванович снова напомнил мне, что я, как ведущий конструктор, обязан постоянно заниматься изобретательством. Но на этот раз мне на глаза попалось сообщение в прессе, что на дне Атлантического океана обнаружены останки затонувшего суперлайнера "Титаник", и пришла мысль написать заявку на способ подъёма этого судна со дна. Поднять его можно было путём обмораживания корпуса модифицированным льдом, производимым специально разработанной системой охлаждения. А при проектировании тюбингового конвейера для нужд метро я стал, не мороча себе голову, выбирать самые обычные, накатанные многолетней практикой решения.
   Видимо усмотрев в этом подвох, мне отказали в летнем отпуске. Жене с ребёнком вместо Крыма пришлось ехать в Жданов, где уже отдыхали сестра с мужем и своей новорожденной дочкой. Родители от такого наплыва гостей уехали на месяц в санаторий Бердянска. Так что хорошего отдыха этим особенно жарким летом так и не получилось.
   В колхоз меня теперь посылали очень редко, на один-два дня. Зато там безвылазно находились Витя, Вовик и ещё целое собрание интересных личностей, с которыми довелось познакомиться на просторах полей. Один из них был тощий еврейский юноша сонного вида, с тоненьким женским голосом. Он, вырвав с корнем растение, поминутно подходил к ГИПу и, заикаясь, спрашивал:
   - Ев-вгений Ии-ваныч, этто са-арняк, или не-ет?
   Евгений Иванович со вздохом отвечал:
   - Ну какой же это сорняк? Это помидоры - неужели нельзя отличить?!
   - Не-ет, н-не отличаю...
   - Вот ещё Иннокентий Смоктуновский нашёлся... А красивых девок ты отличаешь?
   Другой завсегдатай колхоза - немолодой, очень задумчивый мужчина - сосредоточенно работал в соломенной шляпе и при галстуке. Когда он нагибался, красный галстук свисал, мешая ему вырывать сорняки, и мужчина упорно придерживал его, что-то бормоча себе под нос. Витя рассказал, что этого слегка чокнутого холостяка однажды хотели уволить, направив в психбольницу. Но там дали заключение, что его состояние не мешает ему работать конструктором, однако за ним необходим постоянный присмотр. Вот с тех пор несчастный и не вылезает из колхозов и строек.
   Вовик же оказался сосланным сюда за одну из своих неудачных шуток. Его невинным развлечением на обеденных перерывах была ловля дворовых голубей руками на спор. Когда одна из зазевавшихся птиц была в очередной раз поймана, он решил подшутить над "мамой отдела" - старой крикливой еврейкой Миррой. Улучив момент, когда она вышла из комнаты, Вовик, не долго думая, затолкал голубя в её объёмистую сумку, и закрыл на застёжку. Когда Мирра пришла, её внимание привлекли странные стоны и шорохи, исходящие из сумки. Она, недоумевая, поспешила раскрыть её. Тотчас оттуда, роняя перья, вырвался и заметался под потолком ошалевший, взлохмаченный голубь. Мирра пронзительно вскрикнула, а потом дрожащими руками достала из сумки пачку обгаженных птицей бумаг. Это были документы на обмен квартиры, которые она собирала несколько месяцев. Не спрашивая, кто это сделал, Мирра бросила "подписанные" голубем бумаги в лицо растерянно улыбавшемуся Вовику. В попытке оправдаться он бормотал:
   - Я не ожидал, что он так всё обосрёт! Я просто хотел пошутить, чтоб весело было!
   Дело усугублялось тем, что в нашем отделе появился новый необычный сотрудник - замначальника по трудовой дисциплине и порядку. Это был плотный коренастый старик с маленькими острыми глазами, которые недоверчиво смотрели из-под чёрных нависших бровей. Раньше он работал директором крупного завода, и отличался крутым нравом, а теперь, будучи на пенсии, по старому знакомству с руководством института был принят на специально придуманную для него необременительную должность. Фамилия его была Бондарев, поэтому за глаза его стали называть Боней.
   Вот этот самый Боня и упёк Вовика на всё лето в колхоз после скандала с голубем. Кроме всего прочего, он завёл новый порядок: теперь за каждым новым листом бумаги, карандашом или кнопками нужно было обращаться непосредственно к нему. А он, как правило, грубо отказывал, обвиняя всех в расточительности. Но хуже всех приходилось сотрудникам, опоздавшим хотя бы на несколько секунд к началу рабочего дня. Как только по радио звучал писк, означающий наступление восьми часов, он сразу забирал журнал посещаемости к себе в кабинет, и для опоздавшего начиналась целая череда унижений: грубая брань, оскорбления на любые попытки оправдания, написание объяснительной и т. д. Некоторые женщины после столкновений с этим поборником дисциплины подали заявления на увольнение. Собираться в курилке больше двух стало опасно - Боня постоянно обходил все "злачные" места нашего подвала, и брал на заметку всех курильщиков. Он же велел очистить тыльные поверхности чертёжных досок от приколотых там "посторонних" картинок: фотографий певцов и киноартистов, особенно заграничных.
   Было ясно, что директор института, сидящий в основном здании института на проспекте Ленина, невзлюбил наш подвальный отдел за процветавшую здесь вольницу, и специально прислал сюда своего доверенного - для наведения должного порядка. Вот Боня и старался, оправдывая своё назначение. Мне тоже пришлось с ним не раз столкнуться из-за получения канцтоваров и одного опоздания. Надо было что-то предпринять - как-то озаботить его, создать проблемы, чтобы ему стало не до нас.
   Канцтовары у нас хранились за запертой, обитой листами железа дверью в самом конце коридора. Ключ был только у Бони, и он выдавал всё необходимое лично сам. Однажды, возвращаясь с перерыва, я увидел, что железная дверь слегка приоткрыта. Внутри комнаты слышался глухой голос Бони, а ключ снаружи был вставлен в скважину замка. Я тихонько подошёл к двери, осторожно вынул ключ и аккуратно передавил его профиль на листок из своей записной книжки. Потом, вернув ключ в скважину, быстро прошёл к своему рабочему месту. Никто ничего не заметил.
   По полученному профилю за двойную цену слесарь из спецкиоска изготовил ключ от заветной комнаты. В конце рабочего дня, когда Боня уже отправился домой, а в коридоре было пусто, я с сильно бьющимся сердцем тихонько открыл железную дверь. В нос ударил спёртый запах прелых тряпок и лежалой бумаги. Здесь на письменном столе стоял старый арифмометр "Феликс", печатная машинка "Ятрань", по бокам разные ящики и стопки чертёжного ватмана. Окно в эту комнату было наглухо заложено кирпичами.
   Осмотрев замок, я увидел, что его можно закрыть и зафиксировать изнутри. Но также это можно было сделать, захлопнув дверь снаружи, если предварительно надеть двойную тонкую леску на фиксатор запора, а потом потянуть её под щелью внизу двери, нажать и зафиксировать запор. Потом оставалось только отпустить один конец лески и вытянуть её за второй наружу. Так я и сделал, благо леска сразу нашлась - ей были перевязаны какие-то большие коробки.
   На другой день я как ни в чём не бывало пришёл на работу, ничего никому не сказав о своей "акции". Вскоре в коридоре послышались шаги и разговоры. Потом глухие удары, и ругань Бони. Несколько позже ко мне подошёл улыбающийся Витя, и сообщил, что Боня не может открыть свое хранилище. Опытный администратор, он сразу заподозрил, что это чья-то проделка - скорее всего Вовика, но тот уже давно был в колхозе. Работа отдела застопорилась - не на чем стало чертить и писать, у многих кончились кнопки и скрепки. Мирра громко ругалась, требуя от Бони немедленно решить вопрос. Курилка была битком набита довольными "вольнодумцами". Молодая стильная Людка, затянувшись тонкой дамской сигаретой, выпустила дым колечками и мечтательно сказала:
   - Вот если бы Боня врезал дуба - я бы не пожалела ему на похороны аж 25 рублей!
   После обеда по распоряжению директора с проспекта был вызван слесарь, который за полчаса высверлил электродрелью запертый замок. Потом его раскуроченные остатки внимательно осматривали сам Боня и начальник отдела; посовещавшись, они пришли к выводу, что фиксатор замка мог запереться сам собой от сильного хлопка двери. Но всё-таки, видимо, какое-то подозрение у Бони осталось, потому что он стал заметно сдержаннее в обращении с сотрудниками. Когда до Вовика, бывшего в колхозе, дошла эта история, он сказал: "Есть же всё-таки на свете справедливость!"
   Тем временем настала погожая осень, Юрочка пошёл в первый класс. Хлопот сразу прибавилось, особенно Лоре. Почти каждый день ей приходилось стирать школьную форму, которую мальчик за время занятий уделывал так, что мы только диву давались: где можно было найти столько грязи.
   В октябре погожие солнечные дни сменились густыми туманами по утрам и вечерам.
   Однажды Лора пришла с работы, и, отказавшись ужинать, просидела целый час, глядя в одну точку. Когда я стал расспрашивать её, что случилось, она, всё так же не переставая смотреть в одну точку, медленно сказала:
   - Кажется, меня хотят выжить с работы...
   Из дальнейших расспросов выяснилось, что, повысив её в должности, ей дали очень большую и сложную работу, с которой ей никак не справиться. На моё предложение отказаться от этой работы она ответила, что уже поздно, так как начальник отдела уже заявил: либо она будет расти как специалист, либо ей придётся искать другую работу. Мои попытки успокоить жену ни к чему не привели - она стала неразборчиво тихо причитать, а потом её стало мелко трясти. Я испугался и вызвал скорую помощь. В приёмном отделении больницы опытная врач-психоневролог пояснила, что у жены, вероятно на фоне переутомления, произошёл нервный срыв, и ей необходимо пройти курс специальной терапии в условиях стационара.
   Теперь в течение нескольких недель мне пришлось, кроме работы, полностью обихаживать Юрчонка, и регулярно посещать жену в больнице. К тому же я взялся выполнить чертежи для дипломной работы дочки лечащего врача, чтобы лечение было более эффективным. И надо сказать, оно шло успешно - вскоре Лору стали отпускать домой, а потом окончательно выписали. Домой она вернулась совершенно успокоенная. Насчёт работы было решено, что в случае необходимости можно будет подыскать новое место. Но этого не понадобилось. Во-первых, с возложенной на неё работой жена успешно справилась - помогли более опытные коллеги, во-вторых, эмоциональные речи начальства она приняла слишком близко к сердцу - выяснилось, что реально увольнять её никто и не собирался.
   В начале 86-го года заговорили о приближении к Земле кометы Галлея. Мы с Лорой не верили в небесные знамения, но как показали дальнейшие события, нас, как и всю страну, ждали очень большие перемены.
   Всё началось с телевидения. В вечерних программах стали много говорить и показывать о том, что раньше было под запретом: о коррупции в высших эшелонах власти, взятках и вымогательствах, секретном оружии и тайнах КГБ, мировых заговорах, экстрасенсах и инопланетянах.
   А тут ещё Вовик принёс на работу и дал послушать всем желающим записанную на магнитофонную ленту лекцию некоего специалиста по "летающим тарелкам" - "академика" Ажажи. Я с интересом прослушал всю кассету, и потом горячо спорил с тем же Вовиком, что там правда, а чего просто быть не может.
   - Вот ты хоть раз видел НЛО? - допытывался я.
   И он, не моргнув глазом, отвечал:
   - Два раза!
   - А вот я ещё ни разу не видел!
   - Ну так ещё увидишь! Если повезёт... И вообще - если ты чего-то не видел, это не значит, что этого не существует, - резонно парировал он.
   И вот как-то ночью мне приснился удивительно реалистичный сон: будто ко мне из бесконечности пространства сквозь окно комнаты протянулся тонкий, почти невидимый луч. Тотчас в моей голове стали возникать беззвучные, как мысли, чужие слова:
   - Мы решили ответить вам. Скажите, что вас больше всего интересует.
   У меня радостно забилось сердце и захватило дыхание:
   - Я очень хочу узнать: есть ли разумная жизнь на других планетах - и какая она?
   - Вот, смотрите... - ответили мне.
   Из кромешной темноты стало выступать нечто небывалое и невиданное. Ни на что не похожее, оно непрерывно двигалось, постоянно меняя свои странные формы.
   Вдруг мне сделалось невообразимо страшно. С необыкновенной быстротой в голове сложилась острая мысль: дальше с этим знанием я нормально жить не смогу - оно разрушит моё душевное равновесие.
   - Нет, не хочу! Уберите всё - я не готов! - закричал я, и проснулся. Некоторое время лежал, с трудом приходя в себя. Потом встал, чтобы помочить голову водой, случайно выглянул в окно и увидел: низко на небе горела необыкновенно яркая лучистая звезда.
   Надо будет завтра ночью проснуться в это же время, и проверить, будет ли эта звезда на прежнем месте - решил я. Но следующую ночь, как и другие, я проспал, так и не узнав, что за звезда была тогда на небе.
   Наверное, мироздание устроено очень мудро, и контакт с внеземными цивилизациями станет возможен только тогда, когда человечество будет готово к этому. А пока надо у себя на Земле разобраться и найти взаимопонимание между людьми.
   А люди с надеждой ожидали перемен от нового правителя, провозгласившего необходимость перестройки. На очередном, 27-м съезде КПСС был взят курс на "гласность" и "демократизацию". Первой же ласточкой стала борьба с алкоголизмом, которая сразу вылилась в борьбу не с пьяницами, а собственно со всеми спиртными напитками. Впервые к празднику нигде нельзя было купить бутылку шампанского. Зато на базарах, у заскорузлых бабок, в открытую появился самогон на разлив. Изредка появляющуюся в продаже водку стали разметать с драками у прилавков.
   Сначала показалось, что это временное недоразумение, но новогодняя речь нового правителя показала, что он либо оторванный от реалий жизни человек, либо убеждённый демагог с не вполне ясными целями. Неужели ему было неведомо, что виноградники в Крыму вырубают, а пьянство в стране продолжается, принимая всё более уродливые формы? Так в народе начались первые разочарования в Горбачёве и его "перестройке".
   Произошедшая в апреле авария на Чернобыльской АЭС, несмотря на "гласность", поначалу замалчивалась властями, но постепенно, от беженцев из Киева и из западных радиоголосов, стали вырисовываться реальные масштабы и подробности этой ужасной катастрофы.
   Мне многое рассказал Игорь Уткин, которого мобилизовали как работника в системе МВД для ликвидации последствий радиоактивного заражения. И ему ещё повезло - он устроился работать при полевой кухне, так что лезть в самое пекло ему не пришлось. Несмотря на благополучное возвращение после отработки нескольких месяцев, он как-то упал духом - во всём разочаровался: в работе по проводке охранной сигнализации, в семейной жизни и своих новых друзьях, стал чаще выпивать. Я постарался, как мог, ободрить его, но чувствовал, что предложить ничего существенного не могу. Из него бы, наверное, вышел прекрасный административный директор столичного мюзик-холла, при наличии серьёзного покровителя в министерстве культуры. А я всего лишь инженер-конструктор.
   На работе начало тяготить однообразие технических решений, и я вновь стал пытаться изобретать не имеющие аналогов конструкции, однако неожиданно встретил упорное сопротивление начальства. Мне это было непонятно, пока я вновь не встретил Лёню Медведовского, который тоже, по странному стечению обстоятельств, перешёл работать в один из отделов этого института, где у него было какое-то давнее знакомство.
   Выслушав мои недоумения, он рассмеялся моей наивности, и пояснил, что здешнее начальство считает изобретательство самым главным грехом любого сотрудника. Во-первых: ты, что "умнее других", или тебе "больше всех надо"? Во-вторых: зачем лишнее беспокойство, лучше просто передрать старое, ранее опробованное решение. В-третьих: они просто боятся всего нового - ведь, признай они полезность твоего изобретения, им придётся с тобой считаться, делиться премиями, бояться, что ты обойдёшь их в карьерном росте, а они привыкли спокойно плевать на всех. Опять пришлось нехотя соглашаться с доводами этого "пахаря на инженерной ниве". Но, тем не менее, я всё-таки попытался возразить:
   - Так что же делать? Если следовать такой философии, тогда вообще остановится технический прогресс!
   - Ничего не делать - он и так останавливается уже. Но у махины большая инерция, и на наш век перекантоваться хватит. Вот я - валяю себе дурака потихоньку, и меня начальство, хотя и поругивает, но не трогает. А почему? Потому, что я для него безвредный. А ты вдруг в изобретатели подался - "Титаник" поднимать хочешь. У меня всего третья категория, и мне этого хватит до самой пенсии, а ты уже сделал большую карьеру. И можешь пойти ещё выше, если бросишь заниматься глупостями, вступишь в Компартию, будешь поддакивать начальству - без этого дальше никак!
   Дальнейшие события подтвердили: всё, о чём говорил Медведовский, имело под собой основания. Меня отстранили от новой работы, и направили сначала в дальнюю командировку, а с наступлением лета в колхоз.
   Сгребая душистое сено в стог, я слушал, как бригадир колхозников, жилистый старик с железными зубами, рассказывал, что недавно в их сельпо завезли "лусён" (лосьон) на спирту, который очень хорошо идёт под малосольный огурчик, и допытывался: правда ли, что у нас в городе такой можно купить в любой аптеке за 40 копеек? Позже, в обеденный перерыв, старик вспомнил своё военное детство - когда к ним в деревню "пришёл немец". Немцы сразу прекратили воровство овощей, поставив среди поля виселицу с готовой петлёй. Так и простояла она всю оккупацию, до самого освобождения. Странно, но мне показалось, что старый колхозник вспоминал об этом "мероприятии" с полным одобрением.
   Ароматы трав, раздолье полей и свежий воздух были прекрасны, но от работы вилами с непривычки сильно болела спина, натирались мозоли на руках, да и солнце пекло нещадно. Вновь стало побаливать сердце, и я опять обратился к врачу - моей знакомой ещё по Турбинному заводу. Она послушала меня, успокоила, что инфаркта пока ещё нет, но, в виде исключения, выдала справку, согласно которой мне не рекомендовалось работать на сельхозработах, особенно на жаре.
   Начальство было очень удивлено этой медицинской рекомендацией, так как поликлиники их выдавали только в самом крайнем случае. Но из колхоза меня отозвали, и "кинули на низовку", подручным к малоприятному ГИПу Василию - толстому длинноволосому мужчине с маленькими масляными глазками и широкими жёлтыми зубами, по кличке "Бальзак". Он с первых дней стал по мелочам придираться ко мне, ставя в пример своего любимца, конструктора второй категории Александра Пригунова, которого все звали просто: "Приг". Этот высохший, как мумия, скрюченный человек неопределённого возраста был образцом конструктора в глазах институтского начальства. Он молча, сосредоточенно работал целый день, будто прилипнув к чертёжной доске. Никогда ничего не требовал, постоянно задерживался на работе, и даже брал чертежи на дом, где продолжал работать на своём личном домашнем комбайне, выкупленном у института в счёт зарплаты. Ни жены, ни детей, ни родственников он не имел. Но был у Пригунова один недостаток - он часто приносил банку консервированных килек типа "братская могила", и, проткнув пару раз крышку ножом, оставлял на подоконнике до следующего дня, чтобы консервы, согласно его объяснению, "забродили" для "улучшения вкуса". Когда консервы начинали пованивать, сотрудники порывались их выкинуть, но Приг тут же с аппетитом поедал их, приговаривая, что "на вкус и цвет товарища нет".
   Будучи ведущим конструктором, я нередко участвовал в технических совещаниях и обсуждениях разных проектов. Однажды, на моё замечание по поводу одного не совсем удачного технологического решения, директор института - долговязый молодящийся мужчина с пижонскими усиками - прищурясь, спросил:
   - А что ещё вам не нравится в нашем институте?
   На секунду я смутился, но вдруг меня прорвало:
   - Мне не нравится, что за три года работы я ни разу не увидел воплощения своих чертежей в металл! Куда, спрашивается, пошла вся эта работа, которую постоянно еле успевали сделать к сроку? Положили на полку? И вообще, вы можете сказать, где можно увидеть хотя бы какое-нибудь реально работающее оборудование, спроектированное в этом институте?
   Потемневшие глаза директора метнули в меня молнии - он что-то быстро записал у себя в блокноте, а потом глухим голосом сказал:
   - Я полагаю, что об этом мы с вами поговорим позже.
   Из разговора, который состоялся через пару недель, следовало: или я буду спокойно, без лишних разговоров, работать, выполняя указания начальства, или "нам не по пути".
   Пришлось задуматься. С одной стороны, теперь у меня хорошая зарплата - 200 рублей, с другой стороны - работа, которая реально никому не нужна и идёт "на полку". К тому же институт поделен на "кланы": директорский, парторговский и главно-инженерский. Надо научиться лавировать среди их пересекающихся интересов, соблюдая свои, или уподобиться Пригунову, который слеп, глух, нем и придурковат, и которому уже ничего не надо, кроме протухших килек. Всё это было не по мне, хотелось большего - настоящего интересного живого дела.
   В конце лета я написал заявление на увольнение.
   Получив расчёт, захотелось на время забыть все неурядицы, поэтому поехали всей семьёй в благодатный Крым. На этот раз в небольшой курортный городок - Судак. Восточный Крым показался не таким ласковым, как привычная Ялта. В городке, окружённом выжженными бурыми холмами, было то очень жарко, то ветрено и прохладно, когда портилась погода. Зато подводные пейзажи у крутых скал мыса Алчак были исполнены изумительной дикой красоты. Большое количество разнообразной рыбы впервые пробудило у меня охотничий азарт - я стал пытаться ловить рыбу "с пальца" при помощи лески и крючка, найденного на дне моря недалеко от берега. Пойманную небольшую рыбу пришлось отдать рыбакам, так как готовить её было негде - мы жили в гостинице. Неизгладимое впечатление произвели фантастические скалы Карадага. Очень хотелось там побывать, полазить с фотоаппаратом, но теперь это был заповедник, и свободный вход туда запрещался.
   Юрчонок уже подрос, и с ним не было больших проблем. Иногда мы заговаривали о его будущем. На вопрос, кем он будет, когда вырастет, мальчик серьёзно отвечал, что станет учёным, который раскапывает доисторических вымерших животных - таких, как у бабушки в книге "По путям развития жизни". Помня об отцовском долге, я тут же вворачивал, что для этого надо прежде всего хорошо учиться в школе.
   В "не пляжные" дни, когда начинал накрапывать дождь, настроение у жены портилось. Тогда мы шли в Генуэзскую крепость, или ехали в Новый Свет, слонялись там с толпами других отдыхающих, ели быстро тающее мороженое, фотографировались на фоне местных достопримечательностей. Моё неопределённое положение - необходимость снова искать работу - мешало в полной мере наслаждаться отдыхом. Но так или иначе, поездка к морю освежила нас, с новыми силами и надеждами мы вернулись в ставший родным Харьков.
   Теперь мне хотелось непременно найти новое поприще в одном из научно-исследовательских институтов. Именно там должен был биться пульс научно-технического прогресса современного общества.
   Для начала я отправился в Институт радиотехнических измерений ("Радмир"), где занимались космическими проблемами. В отделе кадров меня приняли сурово - заставили прежде всего заполнить подробную анкету, такую, как при выезде за границу. Потом направили в отдел, занимающийся дальней космической связью, для предварительной беседы. Пожилой мужчина с усталыми глазами доброжелательно расспросил меня о прежней работе. Потом пояснил, что сейчас они занимаются проектированием отдельных узлов для спускаемого аппарата на поверхность Венеры, и им нужен конструктор-механик. У меня от радости "в зобу дыханье спёрло" - вот оно, наконец-то я нашёл, что искал. Передо мной развернули на столе схему прохождения зонда сквозь разные слои атмосферы с указанием скорости, температуры и давления. Тогда я стал подробно допытываться, что, собственно, мне нужно будет делать. Ответ меня озадачил: было сказано, что группа электронщиков определит объём, в котором нужно скомпоновать и разместить на платах указанные ими элементы схемы того или иного блока.
   На вопрос, кто проектирует манипуляторы и захваты спускаемого аппарата, было сказано, что это делается специалистами из московских организаций.
   Не такой представлялась мне работа в этом "храме науки", и я попросил несколько дней на обдумывание. Смущало ещё и то, что институт этот был "закрытый" - работающие в нём не имели права выезда за границу, от всех сотрудников требовалась подписка о неразглашении секретной информации.
   На другой день, просматривая местную газету, я увидел заметку о том, что институту "УкрНИИгаз" требуются на работу инженеры-конструкторы с опытом работы в области нестандартного оборудования. Поначалу это предложение показалось не очень привлекательным, но всё-таки я решил туда съездить и разобраться на месте, о какой именно работе идёт речь.
   В отделе кадров полная крашенная блондинка, едва взглянув на мою трудовую книжку, направила меня к начальнику конструкторского отдела. Симпатичный мужчина средних лет с энергичным волевым лицом, задав положенные вопросы, предложил мне должность ведущего инженера-конструктора по нестандартному газовому оборудованию, с окладом 200 рублей для начала. Не долго думая, я согласился, так как почувствовал здесь больше перспектив, чем в закрытом институте среди "узких" электронщиков.
   Вечером на моё сообщение о новой работе жена вздохнула, и сказала:
   - Надолго ли тебе её хватит?
   - Ну, а что у тебя нового на трудовом фронте?
   - А у меня работы теперь прибавится, так как моя напарница пошла в декретный отпуск, чтобы родить второго ребёнка.
   Потом, немного помолчав, задумчиво добавила:
   - Хорошо бы и нам второго... А то, что за семья с одним ребёнком?
   - Действительно... - отозвался я, полагая, что она шутит.
   А тем временем мне продолжали поступать десятки писем со всех концов страны, с просьбами изготовить и выслать прибор для цветокоррекции, так как все аналоги, производимые нашей промышленностью, были малоэффективны и дороги. Но для производства в домашних условиях нужны были специальные мини-объективы. Поначалу казалось: взять их в большом количестве негде; однако, поразмыслив, я решил попробовать в порядке эксперимента изготовить сферическую формочку для их горячего прессования из оргстекла.
   Поскольку всё это делалось после работы на кухне, и требовало кропотливой ручной притирки прессующей поверхности к заводскому образцу линзы, прошло более двух месяцев, прежде чем удалось добиться удовлетворительного результата. Пусть медленно, тратя по 5-6 минут на разогрев в кипятке и горячее прессование слесарной струбциной, но за вечер работы я теперь мог изготовить необходимые 25 объективов на каждый прибор. Это позволило начать потихоньку выполнять частные заказы по изготовлению цветокорректоров и высылать их заказчикам наложенным платежом, получая скромный приработок - по 25 рублей за каждый прибор.
   Уже заговорили об ИТД - индивидуальной трудовой деятельности, стали появляться первые частные кооперативы, над страной повеяло духом предпринимательства. Но моей главной целью было стать классным специалистом в перспективной научно-технической области.
   Поначалу в институте мне давали лёгкую малоинтересную работу по разным аналогам: проектирование фильтров, испытательных стендов и т.д. Я уже стал задумываться: правильно ли сделал, что перешёл сюда? Но в одно прекрасное утро начальник пригласил меня и ещё двух ведущих инженеров отдела к себе на совещание. Задумчиво покрутив импортную шариковую ручку в руках, он сообщил, что Советский Союз заключил крупнейший контракт со странами Западной Европы на поставку природного газа из Сибири, в обмен на трубы большого диаметра для постройки газопровода. В связи с этим встал вопрос о контрольно-измерительных приборах по обслуживанию новой, весьма протяжённой газотранспортной системы. Сначала, как всегда, хотели всё необходимое закупить за границей, но президент США Рональд Рейган поставил всем развитым странам жёсткое условие - современную электронную аппаратуру и сложное технологическое оборудование СССР не продавать. Контракт оказался под угрозой срыва, поэтому министерство энергетики срочно потребовало от нашего института спроектировать и изготовить опытные образцы контрольно-измерительного газового оборудования.
   Нашему отделу, совместно с учёными и специалистами газотермодинамической лаборатории, поставлена задача спроектировать универсальный гигрометр - прибор для определения так называемых "точек росы" в природных газах. Это нужно для того, чтобы знать, при каких температурах и давлениях газ может превратиться в жидкое состояние и закупорить трубы, что чревато выведением из строя газотранспортной системы.
   Сделав это сообщение, Анатолий Иванович (так звали начальника) озабоченно посмотрел на нас, и спросил:
   - Какие будут соображения? Кто возьмётся за это дело?
   Двое ведущих переглянулись, развели руками и наперебой сказали, что у них и так по горло текущей работы.
   Тогда начальник уставился на меня:
   - Ну а как ты, хочешь попробовать свои силы в этом деле? Я, конечно, понимаю: у тебя нет достаточного опыта, но если что, мы тебе поможем. Да и сам принцип работы прибора должны определить и предоставить нам научные работники - специалисты в этой сфере.
   Мне ничего не оставалось, как сказать:
   - Я постараюсь оправдать ваше доверие! Но мне нужно подробное техническое задание.
   Анатолий Иванович хитро прищурился, и сказал:
   - Вот ты его сам и составишь. А для начала сходи сегодня на учёный совет, где наши "мыслители" будут обсуждать принцип работы этого прибора. Послушай, что там будут говорить.
   Оба ведущих одобрительно улыбнулись, и дружно посоветовали мне быть смелее, чтобы не давать выдумщикам-учёным "садиться себе на шею".
   Мне показалось, что я пускаюсь в плавание по глубокой и тёмной воде к неведомым берегам. Но в этом был особый интерес.
   На учёном совете за длинным столом сидели десятка два солидных мужчин, в основном пожилого возраста. Говорили не спеша, не перебивая друг друга, употребляя много незнакомых мне терминов. Наконец заговорил сухощавый седой человек с острым живым взглядом тёмно-карих глаз.
   Он просто и понятно обозначил главную трудность поставленной задачи. Нужно не просто скопировать какой-нибудь образец уже имеющегося зарубежного прибора, а пойти дальше: добиться раздельной фиксации точек росы по влаге и по углеводородам, из смеси которых состоит природный газ. Используемые до сих пор приборы не способны чётко дифференцировать эти показатели - они просто регистрируют, что при определённых условиях появляется какой-то конденсат.
   После этого собравшимся было предложено высказать своё мнение по рассматриваемому вопросу.
   Мне поначалу задача представилась совсем не трудной, и я, попросив слова, предложил помещать в поток газа охлаждаемое стекло, и освещать его сфокусированным лучом света, который, свободно проходя через стекло, будет освещать фотодатчик. Когда на стекле, при достижении определённой температуры, появится запотевание в виде матового налёта, как от тёплого дыхания на холодную поверхность, луч рассеется, и на фотодатчик будет попадать гораздо меньше света - в этот момент сработает электронный регистратор, и зафиксирует точку росы. Если же сконденсируются углеводороды, на стекле появится тонкая прозрачная плёнка с радужными разводами, как от бензина на луже, и её зафиксирует другой фотодатчик, настроенный на неоднородность цвета.
   Самозабвенно выпалив всё это из дальнего угла стола, где мне отвели место, я увидел обращённые на меня удивленные лица: некоторые с выхоленными мешочками под глазами, некоторые с недоверчиво сжатыми губами. После моих слов повисла томительная пауза - было впечатление, как будто среди людей неожиданно заговорила собака, и теперь они не знают, как к этому отнестись. Молчание прервал сухощавый седой мужчина:
   - Простите, молодой человек, вы кто такой и откуда?
   Мне пришлось ответить, что я новый сотрудник, и прислан из конструкторского отдела.
   - Прошу вас зайти ко мне в лабораторию после совещания, - предложил пожилой учёный.
   В тесной лаборатории, заставленной приборами и шкафами с документацией, какой-то маленький лысый человек предложил мне сесть за стол и подождать "патрона". На вопрос, кто его патрон, с некоторой обидой было сказано, что это главный в стране специалист по гигрометрии - учёный, имеющий мировое признание.
   Вскоре появился и он сам. Протянув крепкую ладонь со шрамом, представился:
   - Ткаченко Михаил Фёдорович.
   Некоторое время он молча разглядывал меня умными проницательными глазами. Потом сказал:
   - Давайте побеседуем. То, что вы предложили - не ново! Но мне понравился ход вашей мысли. Вы должны представить проблему во всей её сложности, почитать специальную литературу, которую я вам дам.
   Несмотря на свой огромный опыт и авторитет, Михаил Фёдорович разговаривал со мной, как с равным - без тени превосходства, проявляя мудрое понимание того, что у меня нет необходимого опыта, но есть желание вникнуть в суть проблемы. Из разговора с ним стало ясно, что на конструкторов в научных кругах смотрели, как на простых исполнителей поставленных задач, и моё выступление приятно удивило его.
   Я зарылся в специальную литературу, посещал библиотеки, консультировался с разными специалистами, делал опыты в лаборатории института. Постепенно поставленная задача стала открываться мне во всей сложности. И наконец, почти через месяц, в самом конце года я осмелился представить Михаилу Фёдоровичу свой окончательный вариант решения проблемы. В основу работы прибора был предложен принцип регистрации люминесцентного свечения углеводородного конденсата, который чётко проявлялся независимо от всех сочетаний с конденсатом влаги, не способной люминесцировать в ультрафиолетовых лучах.
   Выслушав меня, старый учёный прищурился, и, тепло улыбнувшись, памятно сказал:
   - А у вас есть одно довольно редкое качество - вы умеете думать... Будем воплощать эту идею в жизнь. Ещё очень много неясного, многое надо проверить и уточнить, но если получится - это будет изобретение мирового уровня! И вообще - это диссертабельная тема.
   Домой я шёл, не чуя ног. Вот наконец и сбылось то, о чём мне мечталось - не прав Лёнька, есть ещё настоящие, нужные стране дела!
   Зарплаты у нас с женой стали вполне приличными, но купить на них можно было всё меньше, особенно это касалось продуктов. Выручала развившаяся при Горбачёве кооперативная торговля - там втридорога можно было купить ветчину, копчёную колбасу и сыр. Говорили, что кооператоры скупают всё это в магазинах по государственным ценам, а продают с наценкой.
   Так или иначе, но Новый, 1988 год мы встретили за вполне приличным столом, смотря "Голубой огонёк" по недавно купленному цветному телевизору. Выступления артистов и певцов стали более раскованными - у Пугачёвой на балахоне появился длинный разрез, из которого она стала выставлять на обозрение публики свою пополневшую ножку. Валерий Леонтьев обтянулся блестящей материей, так, что она едва не лопалась на ляжках. И только Иосиф Кобзон остался верен себе - пел патриотические песни в строгом чёрном костюме, выдерживая стойку "смирно".
   Мальчик наш в школе учился средне - когда мама Лора хорошо проверяла у него домашнее задание, он приносил пятёрки и четвёрки, когда же верила, что на сегодня "ничего не задавали" - бывали двойки, и даже "колы". Если в дневнике появлялась запись о разбитом стекле, с просьбой к родителям явиться в школу, то на "разбор полёта" отправлялся я.
   Было очень забавно выслушивать объяснения самого сынка. Он говорил, что "ничего плохого не сделал, а просто вышел на улицу, и тут мимо пролетало железо, которое случайно попало не туда, куда надо". Мне делалось смешно, но, понимая, что в воспитательных целях этого показывать нельзя, я изображал на лице приличную строгость, стараясь докопаться до истины. А истина заключалась в том, что просто невозможно в таком возрасте смирно высидеть 45 минут, и как только раздавался звонок на перемену, пацаны начинали беситься, забывая о том, что можно и что нельзя делать, точно так же, как это было и в мою бытность школьником-второклашкой.
   Выслушав жалобы учительницы о том, что наш Юра постоянно ввязывается в драки на переменах и невнимателен на уроках, а также заплатив за разбитое стекло, я назидательно поучал сынка:
   - Ну, теперь ты видишь, что так делать нельзя? На переменах надо вести себя спокойно и готовиться к следующему уроку.
   Заметив, что в это время пацан начал ковыряться в носу, глядя куда-то в небо сквозь классное окно, строго требовал:
   - Вынь палец из носа, и ответь: ты всё понял?
   - Понял... - флегматично отвечал он, продолжая лупиться в небо.
   На этом моя "педагогика" обычно заканчивалась, оставляя чувство досады от ненужной, но необходимой формальности. Однако жена в таких случаях оставалась довольна мной - "проявил участие в воспитании ребёнка".
   Всю осень она говорила о необходимости "завести второго", чтобы у нас была "полноценная семья". Начиная с Нового года мы уже стали ждать его - неизвестного пока второго человечка, который должен был появиться у нас к исходу лета.
   Телевидение стало интересным, как никогда - появились новые передачи: "Прожектор перестройки", "Взгляд", "До и после полуночи", стали проводиться телемосты между США и СССР. Информационные программы фонтанировали всевозможными разоблачениями бывшей партноменклатуры. Всё пришло в движение, умы были взбудоражены: ходили слухи, что скоро откроют границы, разрешат свободное хождение доллара и приравняют его к рублю - тогда жизнь у нас станет такой же устроенной и комфортной, как и в развитых европейских странах. А пока в магазинах пустеющие полки заставляли консервами из бычков и килек, с подвозом хлеба стали случаться перебои. На базарах появились напёрсточники, рыночные цены на продукты стали быстро расти. А новый глава правительства красноречиво предлагал всё новые меры по улучшению экономической ситуации: введение хозрасчёта и самоокупаемости, выборность руководителей предприятий, создание кооперативных хозяйств и т.д. Но прежнего единства в рядах партии уже не было - появился Борис Ельцин, который стал открыто критиковать деятельность Горбачёва. В общем, заваривалась какая-то большая, непонятная "каша".
   Моё внимание в это время было почти полностью обращено на проектирование нового газового прибора. Под руководством Михаила Фёдоровича был проведен ряд сложных экспериментов по изучению люминесценции в различных средах, при различных температурах и давлениях. Все эти данные легли в основу разрабатываемой конструкции, которую сначала я, а потом весь наш отдел воплощал в чертежах и схемах. К концу весны техническая документация на новый прибор для определения точек росы была проверена, подписана всеми инстанциями и сдана в экспериментальную производственную лабораторию, для воплощения в два реальных образца. После чего предстояли испытания на газовых магистралях.
   С группой электронщиков мне пришлось побывать в командировке на Урале, в Свердловске (Екатеринбурге). Там, на совещании у главного инженера Уралтрансгаза, мы получили одобрение созданного нами универсального гигрометра.
   Свердловск показался большим каменным городом, со множеством плакатов на рабоче-патриотическую тему, мрачноватым и скучным. Удивил их центральный гастроном. На витрине, совершенно без очереди, лежала вполне приличная "Докторская" колбаса. Я с трудом верил своим глазам: хмурые люди спокойно ходили мимо, почти не обращая внимания на этот, ставший даже на Украине деликатесом, продукт. "Вот тебе и Урал..." - подумал я, тут же решив купить на ужин немного колбаски, благо, цена её была, как и прежде: 2 рубля 60 копеек за килограмм.
   - Будьте добры, свесьте мне грамм 300 "Докторской", - обратился я к скучающей продавщице, стоявшей у прилавка, скрестив полные руки на большой груди.
   - Будьте добры, ваш талончик, пожалуйста, - сказала она в тон мне, не меняя позы.
   - Какой ещё талончик? - растерялся я.
   - Мужчина, вы что, с Луны свалились? - спросила продавщица, расправляя свои могучие руки.
   Из дальнейшего объяснения выяснилось, что здесь выдают только по полкило колбасы на человека, если он предъявляет полученный по месту работы специальный талончик. Талончик обычно дают раз в месяц, и придумал всё это тот самый Борис Ельцин, который раньше был тут "первым лицом" города. Оставалось лишь подивиться такой изобретательности: и колбаса постоянно лежит на прилавках, и толкучки нет, и хоть раз в месяц её можно попробовать. Ну а то, что люди ходят полуголодные - это не беда: ведь на них же этого не написано. Таков порядок в столице Урала, а что делается где-нибудь в Верхнем или Нижнем Тагиле?
   С началом июля Лора пошла в декретный отпуск. На лице у неё появилась заметная пигментация, стали одолевать частые токсикозы - по этим приметам она делала вывод, что должна родиться девочка, которая так "красоту матери себе забирает". На исходе лета она действительно благополучно родила девочку.
   Было туманное утро, когда я узнал об этом по телефону. Мне, несмотря на приметы, почему-то казалось, что и в этот раз непременно должен быть мальчик, как десять лет назад, когда для девочки было уже придумано имя Анна, в честь матери отца; но жена выполнила своё обещание, и осчастливила меня дочкой.
   Может быть потому, что мы стали старше и опытнее, или этот ребёночек был спокойнее, с ним сразу же всё пошло ровнее и увереннее. Когда мы распеленали умело завёрнутый в роддоме "кокон", увидели маленькое смугленькое существо, спокойно спавшее, повернув головку набок. В это время Юра попросил разрешения включить телевизор, чтобы посмотреть фильм "Кин-дза-дза!"; мы разрешили.
   Хлопот сразу прибавилось - поначалу мне приходилось активно помогать жене, и я приходил на работу невыспавшийся. Но постепенно всё вошло в свою колею, благо, что маленькая Анечка оказалась спокойным ребёнком.
   Как-то вдруг в центральном универмаге возле фотоотдела появилась непривычно яркая красно-жёлтая надпись: "KODAK". Там, около небольшого прилавка, постоянно толклись люди, разглядывая цветные фотографии с небывало сочными цветами. Как удалось выяснить, большая сочинская фотолаборатория с мощным импортным оборудованием, простаивая в осенне-зимний период, открыла свои пункты приёма в крупных городах страны. В обработку принимали только плёнки производства ГДР, или другие импортные, зато печатали все снимки на кодаковской фирменной бумаге.
   Я заказал десяток семейных фотографий с имевшейся у меня плёнки - вышло неплохо, правда, краски были излишне яркими, а цвет лиц получился преувеличенно буракового оттенка, да и стоило это недёшево, но народу нравилось. Однако даже крупная фотолаборатория в Сочи не могла удовлетворить спрос на цветную фотографию по всей стране, а мне продолжали поступать письма с просьбами изготовить и выслать цветокорректор в тот или иной город.
   В середине осени приехали родители - посмотреть на внучку. Пришла и сестра со своей семьёй. Нам, несмотря на ряд неудобств, пришлось устроить пышное застолье для гостей. Выпив за здоровье новорождённой, все поочерёдно заглядывали в колыбельку и искренно умилялись спокойной малютке. В конце концов, потолковав о том и сём, пришли к выводу, что этого ребёнка нам придётся подымать самостоятельно, так как старикам уже тяжело брать маленького для присмотра, даже хотя бы и на самый короткий срок.
   Так и зажили мы вчетвером. Жене предоставили годичный отпуск по уходу за ребёнком с ежемесячной выплатой пособия в 30 рублей. Но всё равно с деньгами стало туговато. Очень кстати в это время новые власти решили погасить старые сталинские облигации государственного займа. Такие облигации осталось от отца Лоры, и Зоя Ивановна (её мать), не зная, что с ними делать, передала их нам. Казалось: пожелтевшие, пахнувшие тленом безвозвратно прошедших времён, пережившие своих владельцев, они, пролежавшие десятки лет, так и будут лежать дальше до скончания времён. Но, к всеобщему удивлению, несмотря на ухудшающуюся экономику, правительство Горбачёва решило рассчитаться с населением за все долги прежних властей. Мы получили более 200 рублей, и они пришлись очень вовремя. Но не мы одни - огромные очереди в сберкассы с пачками разноцветных бумажек невольно вселяли тревогу: хватит ли на всех денег? А если хватит, то что за них можно будет купить?
   Как-то летним воскресным днём вышли всей семьёй на прогулку, и увидели, что возле летней эстрады при детской площадке столпились жители нашего двора, и нескольких соседних дворов. На эстраде кто-то очень знакомый, размахивая руками, произносил политические речи. Подойдя ближе, в пламенном ораторе мы узнали знаменитого поэта Евгения Евтушенко. Он гневно клеймил застойный период предыдущей власти, и призывал к всестороннему обновлению нашего, пробуждённого перестройкой общества. После речи поэт попросил задавать ему вопросы, или передавать их в виде записок. Я вырвал лист из записной книжки, и написал:
   1. Не пора ли и у нас ввести всеобщие прямые тайные выборы главы государства, максимум на два срока по пять лет?
   2. Как он смотрит на перспективу образования многопартийной системы?
   Свернув записку, подал её красивому вихрастому парню - одному из помощников выступающего. Когда дошла очередь до моей записки, маститый поэт в белой вышиванке вытер платком пот со лба; ознакомившись с вопросами, поднял брови, немного помедлил, затем озвучил только первое мое предложение, с которым сразу же согласился, никак не отреагировав на второе.
   Вопросы других граждан в основном сводились к просьбам помочь в различных бытовых вопросах. На них Евтушенко отвечал, что "сделает всё от него зависящее для успешного решения возникших проблем".
   Позже в "Литературной газете" напечатали статью о встрече известного поэта-демократа с трудящимися Харьковщины на окраине рабочего посёлка.
   В институте за проектирование газового прибора мне и ещё нескольким сотрудникам вручили почётные грамоты. Были также выделены и денежные премии - мне дали 80 рублей. Когда я поделился этой новостью с Михаилом Фёдоровичем, он прищурился, пристально посмотрел на меня и недоверчиво сказал:
   - Что-то не густо! Ваш шеф, например, получил около 9000 рублей, другие участники проекта тоже не обижены. Жаль, что вы оформлены конструктором, а не научным сотрудником - вас явно обошли с премией, но, к сожалению, я не могу вмешиваться в финансовые дела вашего отдела.
   Сначала подумалось, что это недоразумение, и мне вскоре доплатят. Но когда я получил в очередной раз "голую ставку", и стало известно, что начальник переезжает в новую кооперативную квартиру, мне стало не по себе - я почувствовал себя обманутым в лучших чаяниях и надеждах. "Ну что ж, раз не удалось найти правду и справедливость на службе в госучреждениях - надо самому позаботиться о себе!" - решил я.
   Теперь в мои обязанности входило курировать опытное производство двух приборов. Я не стал поднимать склочный вопрос о премии, но потребовал от начальника полной свободы действий при изготовлении всех деталей и элементов для спроектированных гигрометров. Вместо изготовления двух корпусов, крышек, зеркал и т.д., я заказывал мастеру три, мотивируя это тем, что из трёх легче выбрать два без брака. Таким образом изготавливались дополнительные детали для ещё одного - неучтённого прибора, который я собирал сам на дому. В этот третий прибор по ходу изготовления я вносил ряд улучшений по сравнению с первыми двумя, отбирая для него лучшие экземпляры деталей. Особенно меня взволновало сообщение Михаила Фёдоровича о том, что за изготовление двух опытных приборов министерство выделило институту 100 000 рублей.
   В то же время по городу прокатился слух, что на некоторых предприятиях стали выплачивать небывало большие премии. Думал, что болтовня, но вдруг и у нас к Новому году выплатили по несколько сотен рублей всем сотрудникам, не исключая даже копировщиц. Люди ходили радостно-обалделые, хвалили Горбачёва, строили радужные планы на будущее. Эти шальные деньги меня тоже обрадовали, но одновременно встревожили - и не напрасно: вскоре в продуктовых магазинах остались только пустые полки. Ювелирные отделы осаждались толпами желающих приобрести драгоценности - деньги на глазах обесценивались. На базарах появились подозрительного вида менялы с долларами, и скупщики золота с толстыми пачками денег. У магазинов с рук продавали колбасу и хлеб, у каждого перекрёстка стали образовываться стихийные барахолки, где продавали старую рухлядь и всё, что можно было ещё украсть на заводах.
   Телевидение сообщало о волнениях и беспорядках на национальных окраинах, выводе советских войск из Афганистана, гибели подводной лодки "Комсомолец", появлении СПИДа, а Горбачёв ездил по стране со своей несколько манерной Раисой Максимовной, встречался с "народом" - обычно с женщинами, и объяснял: "Перестройка заключается в том, чтобы каждый на своём месте добросовестно выполнял свои обязанности". Когда ему говорили о трудностях, он спокойно заявлял, что это временное явление, и надо просто немного потерпеть - главное, что "процесс пошёл". Глядя на него, трудно было понять: он притворяется, или вправду так думает? Было понятно, что страна глубоко зашла в тупик, и надо принимать срочные радикальные меры по выходу из него. Однако рыночные механизмы власти почему-то не включали: товары, ещё появляющиеся в магазинах, стоили столько же, сколько и раньше - их моментально раскупали, и они тут же втридорога появлялись на рынках. Создавалось впечатление, что больную экономику СССР не лечат, а планомерно разваливают, и инициатива идёт сверху. "Но ведь так они рубят сук, на котором сидят!" - думал я, и не находил ответа: зачем они, власти, это делают?
  
   Я снова купил кинокамеру (уценённую), и с удовольствием снимал подрастающую дочурку. Жена была полностью поглощена семейными заботами: вкусно готовила разные блюда из продуктов, купленных у частников на базаре, шила разные обновки на новой швейной машинке, проверяла домашнее задание у Юрочки. В общем, семейная жизнь складывалась пока вполне благополучно, в отличие от жизни общественной.
   К весне мне удалось полностью собрать, испытать и отладить тайком собранный дома на кухне гигрометр. Теперь я стал искать покупателя. Прежде всего я обратился с предложением в Укртрансгаз. Их специалисты с большим интересом и удивлением осмотрели прибор, и сказали, что с удовольствием приобретут его. Но узнав, что я частное лицо, и хочу получить на руки наличными не менее 10 тысяч рублей - наотрез отказались, заявив, что с частниками они дел иметь не могут. Удручённый, я предложил прибор ещё нескольким заинтересованным организациям, но там вся история повторилась - будучи государственными предприятиями, они не признавали частной инициативы в своей сфере деятельности. Особенно затруднял всех финансовый вопрос - они не могли рассчитаться со мной государственными наличными деньгами.
   Наконец мне надоело возиться с этим, оказавшимся никому не нужным газовым прибором, и я, раздосадованный, продал его в газотермодинамическую лабораторию политехнического института всего за 500 наличных рублей, которые мне заплатил заведующий из своего личного кармана. Это было и грустно и смешно, но такова оказалась реальность.
   Сжимая в кармане толстую пачку мятых пятирублёвых купюр, я шагал по мокрому после весеннего дождя асфальту, и твердил про себя слова на манер Остапа Бендера:
   - Хватит самобичеваний и самокопаний, хватит верить в сладкие коврижки от чужого доброго дяди - пора начинать "здоровую буржуазную жизнь". Отныне я буду работать только на себя, и верить только самому себе!
   Мне удалось реализовать свои способности в живом нужном деле, получить признание специалистов, достичь зарплаты в 240 рублей, о которой я раньше и не мечтал. Но деньги стали быстро обесцениваться - ни купить квартиру большей площади, ни поехать в дальние страны, ни тем более заняться исследованием и разработкой новых видов фотографии за институтскую зарплату я уже не мог. Оставалось воплощать в жизнь то, что сегодня давало реальную возможность заработать более-менее приличные деньги, опираясь на свои силы.
   Вскоре мне позвонил Лактионов, и сообщил, что один его знакомый предприниматель задумал наладить процесс получения "быстрой фотографии" в присутствии заказчика, примерно за две минуты - это позволило бы создать конкуренцию фотографам с черноморских пляжей. Процесс должен быть недорогим, и базироваться на доступных фотоматериалах, в отличие от непомерно дорогого кодаковского "Полароида". Мне было предложено взяться за это дело, и обещано 400 рублей единовременно за разработку чёрно-белого процесса, а также возможное участие в дальнейшем фотобизнесе. Сам Вовик брался за разработку специального фотоаппарата, осуществляющего этот процесс на базе стандартной фотобумаги "Унибром" форматом 9 на 12 сантиметров.
   Изучив специальную литературу и выполнив ряд экспериментов, мне удалось довольно быстро получить приемлемый результат не только на чёрно-белой, но и даже на чешской цветной фотобумаге, которую я вставлял для экспозиции в старый фотоаппарат "Фотокор". Правда, удовлетворительные результаты в цвете получались только при ярком солнечном освещении. Продемонстрировав свои результаты заказчику (пока только в чёрно-белом варианте), я сразу получил обещанные деньги, и стал ждать разработки Вовиком специального фотоаппарата. Но дело затянулось, а потом и совсем заглохло. Когда при встрече с Вовиком я попытался выяснить причину неудачи, Вовик глубоко вздохнул, и задумчиво произнёс:
   - Понимаешь, Толян - это всё не то. Там, на черноморских пляжах, рулит своя мафия... Недавно утопили двух харьковских фотографов, приехавших подработать в Крыму. Я не хочу, чтобы меня постигла их участь. Вот если бы ты смог делать сразу деньги...
   Я немного удивился и сказал, что не собираюсь конкурировать с государством в производстве денежных знаков, так как это не только рискованно, но ещё и ущербно. Лучше придумать, сделать и предложить людям что-нибудь новое, полезное.
   Выслушав меня, Вовик вяло согласился, потом высказал неопределённое желание заняться оккультными науками, йогой, предсказанием будущего и тому подобного.
   Неудача с применением быстрой фотографии на черноморских пляжах ещё раз укрепила моё мнение, что в моём бизнесе надеяться можно только на себя.
   Я по-прежнему продолжал не спеша доводить до рабочего состояния два институтских прибора. Но, пользуясь свободой, основную часть рабочего времени уже посвящал проектированию сложного штампа для прессования оптического блока цветокорректора, состоящего сразу из 25-ти объективов. Его создание должно было многократно увеличить скорость изготовления и качество прибора, всё ещё востребованного у "фотографов-цветников" - в чём меня убеждали продолжающие поступать десятки писем со всей страны, в том числе с национальных окраин, где уже становилось неспокойно.
   На полученные 500 рублей был куплен компактный универсальный станок с быстроходным электродвигателем, для обработки небольших изделий из дерева, металла и пластмассы. На его базе мне удалось изготовить большинство оснастки, необходимой для серийного производства цветокорректора. То, что невозможно было изготовить самостоятельно, пришлось заказывать на разных заводах.
   Весной у жены неожиданно стал проявляться остеохондроз позвоночника. Она испытывала сильные боли, и ей было необходимо посещать врачей. Теперь часто мы вдвоём, дабы не оставлять малютку без присмотра, ехали вместе с коляской сначала в поликлинику, а потом на другой конец города - к одному из заводов, где для меня изготавливали необходимые детали.
   Неоднократно мы с Михаилом Фёдоровичем выезжали на ГРС (газораспределительную станцию) в Шебелинский район, где расположены газовые промыслы, для испытания и наладки уже изготовленных новых приборов-гигрометров.
   Через некоторое время в институте мне (и ещё нескольким соавторам) выдали патент на изобретение, связанное с газовым прибором. Михаил Фёдорович предложил мне серьёзно заняться диссертацией, утверждая, что сделанное изобретение соответствует мировому уровню, но я отказался, уже не веря ни в какие перспективы, связанные государственными структурами, которые если и пользуются чьими-либо способностями, то прежде всего в личных интересах начальства.
   Несмотря на постоянную занятость, одинокие прогулки на природу с фотоаппаратом оставались для меня главной отрадой. Одинокие, потому что жене быстро надоедало ждать, пока я найду лучший ракурс для съёмки пейзажа или цветка, и она постоянно торопила меня, мешая сосредоточиться на творческом процессе съёмки.
   Особенно хороши для съёмок были солнечные осенние дни, с их прозрачным воздухом, серебряными летящими паутинками, и горящими на просвет багряными листьями резных клёнов. Как-то, углядев, как красиво пробиваются тонкие лучики солнца сквозь мелкие дырочки в листьях, удалось сделать очень насыщенные, эффектные снимки во встречном свете. В журнал "Советское фото" я их уже не посылал, так как там печатали только своих москвичей или знаменитостей, зато в скором будущем использовал эти кадры для рекламы своего цветокорректора в магазинах. Потом, лет через двадцать, снимок под названием "Одно мгновение осени" соберёт в Интернете тысячи зрителей и сотни отзывов. "Но это уже будет другая история".
   А пока, к концу весны, была закончена работа по изготовлению оснастки для фотоприбора. На пути к этому встретились непредвиденные сложности. Сначала предполагалось, что оптическая часть будет изготовляться на заводе "Харпластмасс", но директор предприятия, у которого я с трудом добился аудиенции, заявил, что их станки не смогут выдержать требуемую точность, и мне пришлось ещё дополнительно изготовить специальный пресс небольших размеров для точной штамповки оптики в домашних условиях.
   Когда первая опытная партия приборов из 10-ти штук была изготовлена, я отправился в соответствующий отдел при райисполкоме, и в налоговую инспекцию. Походив с неделю по разным инстанциям, без особых затруднений оформил разрешение на занятие ИТД (индивидуальной трудовой деятельностью).
   С волнением принёс я свой товар в фотоотдел нашего центрального универмага, и предложил к реализации. Старший продавец - энергичная крашеная блондинка - недоверчиво оглядела меня неприветливым взглядом, потом, пожав плечами, направила к товароведу на третий этаж служебного помещения. Маленький лысоватый мужчина настороженно выслушал мои сбивчивые объяснения, но, видимо, так и не понял, для чего нужны предлагаемые приборы. Он развёл короткими руками и сказал, что никогда ни о чём подобном не слышал, поэтому вряд ли стоит пробовать продавать этот товар через их магазин. Однако, показав пачку писем от фотолюбителей, мне всё-таки удалось настоять на попытке реализовать опытную партию цветокорректоров, с условием, что если в течение месяца ничего не будет продано, то я забираю свой товар назад. Мы составили договор, и я оставил упакованные приборы в магазине.
   Недоверие товароведа заставило меня сделать небольшую, но наглядную рекламу своему товару, которая, с разрешения продавцов, была выставлена на прилавке фотоотдела.
   Через несколько дней я решил посмотреть, как идёт продажа. С учащённо бьющимся от волнения сердцем подошёл к фотоотделу, но не увидел там ни одного прибора на витрине. Сначала подумал, что их сняли с продажи, но старший продавец довольно равнодушно ответила мне, что вчера продали последний, и попросила принести ещё, но побольше. Меня как будто приподняло над землёй. Я даже не спросил, где можно получить деньги, и помчался домой делать новую партию товара.
   Это не укладывалось в голове - изделия, придуманные и изготовленные мной на кухне, нарасхват продаются в большом государственном магазине - фантастика! А если наладить их производство как следует - тогда могут открыться головокружительные перспективы, ведь страна у нас огромная, и везде дефицит. Жена с удивлением признавалась, что никогда и не думала, будто из моей затеи с фотоприборами может выйти какой-то прок. На семейном совете решили: она будет сидеть дома по уходу за ребёнком до трёх лет за свой счёт, а моя задача - продвигать и развивать свой бизнес.
   К этому времени страну уже начало сильно лихорадить. В Москве и центральных районах появились тысячи беженцев с национальных окраин, где местами вводилось военное положение. Полки продуктовых магазинов в полном смысле опустели, очереди за водкой стали непомерно огромными, коммунисты массово выходили из КПСС, а атеизм был провозглашён "духовным Чернобылем". Стало очевидно - социализм окончательно рушится, Горбачёв стал терять авторитет в народе, но упорно твердил о необходимости дальнейшей перестройки. Стало хотеться, чтобы явился кто-то решительный и сильный, дабы навести в стране порядок, но не сталинский, как мечтали некоторые, а европейский. Но ничего похожего на европейский порядок не получалось. Анатолий Собчак, Гавриил Попов, Григорий Явлинский и прочие политики говорили правильные слова, но не внушали доверия, не чувствовалось за ними настоящей силы, поэтому оставалось надеяться только на себя.
   С началом лета при базарах стали стихийно образовываться огромные, ранее не виданные барахолки. Торговали прямо с тротуара, подстелив мешковину или клеёнки, а то и просто газеты. Чего только тут не было: всевозможные инструменты, приборы и запчасти, краденые с заводов. Исторические раритеты: ордена, медали, старинные деньги и фашистские регалии. Предметы искусства, старые журналы и книги. Проходя по длинным рядам, я заметил на подстилке у какой-то сгорбленной старухи небольшую, но толстенькую чёрную книгу с золочёной надписью "Библия". У нас в семье никогда не было церковной литературы, и мне, в свете последних разговоров о "необходимости духовного возрождения народа", стало любопытно ознакомиться с "божественным первоисточником". Я, не торгуясь, купил эту книгу за небольшие деньги; словоохотливая старушка заверила меня, что её освящённая Библия содержит и Ветхий, и Новый Завет.
   Наконец, в один из не очень занятых вечеров, я с интересом открыл чёрную книгу, и начал читать с самого начала "Бытие" от Моисея.
   "1. В начале сотворил Бог небо и землю". Сразу же возникло недоумение: очевидно, прежде Земли следовало бы сообщить о сотворении Солнца - ведь без него Солнечная система не смогла бы образоваться, как учит астрономия ещё в школе. Может быть, Солнце входило в понятие "небо"? Но о сотворении "светил" на "тверди небесной" - Солнца и Луны - в Библии речь идёт только в стихе 14, причём после того, как Земля уже произрастила "зелень, траву, сеющую семя" и так далее. Чем дальше, тем сказочнее чудеса: для создания первой женщины Бог наводит сон на Адама, и из его ребра творит жену его - Еву.
   Всё содержание Евангелий оставило впечатление мудрых легенд, составленных древними философами, интуитивно осознавшими, что появление Человека на Земле не случайно - что есть в этом какой-то великий замысел, и на каждом живущем лежит ответственность за прожитую им жизнь. Они ещё мало знали о природе окружающего их мира, но пытались в доступной форме донести эти истины до своих современников. Очевидно, человеческое сообщество уже тогда не могло жить и развиваться без объединяющей его идеи.
   Непонятным осталось то, что современные верующие считают всё изложенное в Библии непреложной истинной, требующей полной капитуляции здравого смысла перед церковными догматами. "Надо верить, не рассуждая - и всё", - говорят они, но ведь дан же человеку разум испытующий зачем-то! Правда, некоторые образованные верующие, с которыми мне доводилось позже общаться, утверждали, что в текстах Библии скрыт особый смысл, который не все понимают. Так, например, на вопрос: как это от всего одной пары людей - Адама и Евы могло расплодиться всё человечество, в том числе китайцы, малайцы, индейцы и прочие, они отвечали, что людей и до сотворения "первой пары" было много, но Бог ещё не "вдохнул в них душу живую".
   Остаётся недоумевать, почему "всемогущий мудрый Бог" не донёс до людей свои мысли более прямым текстом? Да и как быть с другими религиями? Утверждают, что Бог один для всех, но "пути" к нему разные, однако то, что является "грехом" для православного - например, многожёнство, то норма для мусульманина. Или на "том свете" существуют разные отделения рая и ада для разных вероисповеданий?
   Прочитав и перечитав большую часть Библии, я обнаружил в ней много глубокой житейской мудрости, а порой и лукавой двусмысленности, приспособленной под потребности власть предержащих - "Сим царствует над всеми".
   Апокалипсис поражал нагромождением фантастических ужасов: дым, огонь, жабы, чудовища, Сатана на каменной цепи и прочее. Много в Библии, особенно в Ветхом Завете, лютой жестокости, которая трудно совместима с проповедью милосердия и всепрощения Нового Завета.
   В общем, ознакомившись с Библией, церковно-верующим я не стал. А идея о том, что жизнь образовалась и развилась сама собой, из "случайного - удачного" сочетания атомов и молекул, не устраивала меня ещё раньше, но ничего мистически-непознаваемого в этом я не усматривал.
   Летом, отправив сына к родителям, я с Лорой и маленькой дочуркой выехал в Москву, прихватив полсотни усовершенствованных фотоприборов. С вокзала решили отправиться прямо в ГУМ. Там, как обычно, нас встретила толчея покупателей со всей страны. В фотоотделе очень ярко раскрашенная продавщица направила меня к заведующей секцией культтоваров.
   Оставив жену с дочкой дожидаться в одном из длинных мрачноватых служебных коридоров, я не без труда отыскал дверь скромного кабинета. Меня с настороженным интересом встретила строгая эффектная женщина среднего возраста. Выслушав, и тщательно изучив мои документы, она сказала:
   - Ну что ж, давайте попробуем.
   В это время раздался отчётливый бой курантов. Я поискал глазами радио, но его нигде не было - звук шёл от открытого окна, которое выходило прямо на Красную площадь. Этот волшебный звон ознаменовал начало нового этапа в нашей жизни.
   Новым было то, что мы пообедали в ресторане "Славянский базар", заказав чёрную икру и расстегаи с селянкой. И это при совершенно пустых полках центральных продуктовых магазинов! Потом прошлись по Старому Арбату. Там цыгане диковатого вида нагло приставали к прохожим, требуя подаяния. Сам Арбат превратился в большую барахолку - на всём его протяжении, стоя в два ряда, разные личности продавали иностранным туристам в качестве сувениров сабли, медали, ордена, будёновки, советские и фашистские мундиры. Особой популярностью пользовались наборы расписных матрёшек, изображающих всех советских правителей, от Ленина до Горбачёва.
   Из Москвы самолётом мы незаметно быстро перелетели в жаркое лето Жданова. Родители обрадовались нашему приезду, но не одобрили мои коммерческие дела. Отец по-прежнему считал, что нужно "остепениться", защитив диссертацию; он надеялся, что в стране рано или поздно наведут порядок.
   Навестили мы и Ларисину мать. Она сильно сдала, главным образом из-за своего любимого сыночка Сергея, который, отсидев несколько лет за наркотики, никак не хотел браться за ум. Мы предлагали Зое Ивановне переехать, чтобы жить отдельно от уже неисправимого сына, но она решительно отказывалась, утверждая, что это её "крест".
   С тяжёлым сердцем покидали мы Левый берег, застроенный серыми от зимних дождей двухэтажными домиками. Лора сказала, что ей здесь всегда было особенно грустно.
   Ещё отдыхая у родителей, я позвонил в Москву, и с радостью узнал, что вся партия привезенных мной приборов была распродана за две недели, а деньги, в сумме полторы тысячи, уже высланы на мой счёт в сберкассе.
   Вернувшись в Харьков, первым делом я получил деньги, а вторым написал заявление на увольнение из института. Меня очень не хотели отпускать - кому-то надо было ехать на Урал для испытания приборов на главной газовой магистрали, и доводить их до кондиции, но мне уже было не до этого.
   Теперь каждые несколько месяцев я отвозил в столицу 50-100 приборов. Сначала сдавал только в ГУМ, но позже предложил свою продукцию и в специальный фотомагазин на Новом Арбате - "Юпитер". Там сплочённым женским коллективом мудро руководила уже немолодая приятная женщина Людмила Андреевна. Она распорядилась выплачивать мне деньги наличными за фактически принятый на реализацию товар. Это мне так понравилось, что я, отблагодарив приличными конфетами заведующую и продавцов, стал охотнее поставлять свои приборы именно в "Юпитер".
   Работать вручную на два прилавка стало тяжело. Для расширения производства надо было механизировать процесс изготовления всех деталей прибора: сделать для них специальные штампы и разместить заказы на их тиражирование станочным способом по разным заводам. Самому же делать одну только сборку, или нанять для этого одного-двух работников за разумную плату. Но изготовление штампов, даже простых, стоило довольно дорого, поэтому надо было подкопить денег, которых требовалось по крайней мере несколько тысяч.
   В дом пришёл уверенный достаток. Новый 1991 год встречали с венгерским шампанским и жареным индюком, купленным втридорога на рынке. Индюк был такой большой, что не вмещался ни в одну кастрюлю, и его пришлось разрубить на несколько кусков, чтобы жена смогла, сварив его, запечь в духовке. Один угол нашей просторной кухни был превращён в мастерскую по изготовлению фотоприборов. Теперь я работал когда хотел и сколько хотел, исходя из своих личных планов. Моя давняя мечта сбылась - это была свобода!
   Несколько раз за зиму и весну мы всей семьёй ездили в Москву, где я, сдав очередную партию товара и получив деньги, вёл всех обедать в какой-нибудь хороший ресторан: "Огни Москвы", "Славянский базар", а то и в первый недавно открывшийся "Макдоналдс". Потом мы совершали экскурсии в древние соборы Кремля и чертоги "Оружейной палаты". Просто гуляли по улицам столицы, заходили и в магазины - в центре продуктовые полки были неизменно пусты, но в тихих арбатских переулках, воспетых Булатом Окуджавой, прятались маленькие гастрономы, где порой можно было свободно купить приличную ветчину, сыр и некоторые молочные изделия. Видимо, приезжие сюда просто не добирались.
   В марте был проведен всесоюзный референдум с вопросом: поддерживаете ли вы сохранение СССР и введение поста президента? Мы с женой единодушно высказались "за", как и большинство населения (около 77% от голосовавших). Казалось, что если в стране навести порядок, внедрить принцип многоукладной экономики - кафе, парикмахерские и другие бытовые услуги частные, а шахты, прокатные станы и домны государственные, то можно было бы вполне прилично жить.
   В начале лета, к своему сорокалетию, я получил из Московского ГУМа двойной перевод - сразу на 7000 рублей. Несмотря на то, что деньги в значительной мере уже обесценились, это всё ещё была значительная сумма. Сначала мы хотели поменять квартиру на более просторную, и даже нашли приемлемый вариант в нашем же доме, но жене не захотелось жить на первом этаже, и обмен был отложен. Праздничным застольем отметили мой юбилей. В подарок я получил фирменные японские часы "Ориент" с красивым лазурным циферблатом, и целое лето свободного времени.
   Проведя серию интересных экспериментов, мне удалось разработать новый способ цветокоррекции - при помощи поляризационных фильтров. Описание этого способа было послано в журнал "Советское фото", откуда пришёл одобрительный отзыв с намерением опубликовать его в печати. Принял я участие и в издании справочника для фотолюбителей.
   Первого августа всей семьёй отправились в Крым. На этот раз заехали в самый южный городок на побережье - Форос. Среди густой тропической зелени возвышалось несколько шестнадцатиэтажек. В одной из них мы сняли на двадцать дней большую светлую комнату с балконом на море. Это стоило очень дорого, но я не жалел денег.
   Купаться ходили на благоустроенный пляж при специальном санатории ЦК КПСС, который, похоже, пустовал в это лето. Море было ласково тёплым и прозрачным. Я нырял, как в молодости, часами не выходя из воды. Лора была в восторге, дети резвились у берега и радовали нас. Особенно очаровательна была дочурка, когда, обжигая свои маленькие ступни о горячие камушки, спешила к воде со своим плавательным кругом.
   В один из нежарких дней мы ездили в Ялту. Там на набережной появилась новая публика: упитанные молодцы с толстыми золотыми цепями на загорелых шеях, броско одетая молодёжь, и огромное количество фотографов, уличных художников, заклинателей змей, просто нищих. Из Ялты на прогулочном кораблике доплыли до Алупки. Там, подкрепившись на террасе кафе "Магнолия", отправились осматривать Воронцовский дворец. Я предупредил Анечку, что там могут встретиться привидения. И вот, проходя мимо какой-то ниши, где дремала старушка-смотрительница, дочурка пронзительно закричала:
   - Вот привидение! - и указала ручкой на удивлённо вскинувшуюся бабку.
   Отдав должное дворцу и парку, опять сели на кораблик - до Симеиза. Там спустились на дикий галечный пляж у подножия скалы Дива, где с удовольствием провели время до самого вечера. Море тут было как-то особенно прозрачно и ласково. Я сажал девочку себе на плечи и катал по волнам, показывая спинки рыб, плывущих у самого дна. Только по прошествии многих лет пришло осознание, что это и было то самое счастье, о котором тогда и не думалось.
   Когда стало темнеть, мы поднялись на автобусную станцию. Здесь выяснилось, что последний автобус на Форос уже ушёл, и нам пришлось спешно подниматься на основную трассу Ялта - Севастополь, чтобы успеть на последний ялтинский автобус.
   Сначала я хотел нести малышку на руках, но тогда бы мы могли не успеть. Девочка, хоть ей и было неполных три годика, поняла сложность ситуации и сказала, что пойдёт сама - своими ножками. И действительно, с небольшими остановками нам удалось преодолеть длинный крутой подъём, выйдя на трассу прямо к подъехавшему автобусу.
   - Вот что значит, когда ребёнок не избалован дедушками и бабушками! - сказал я жене.
   Но она лишь устало махнула рукой, а мальчик обиженно накуксился и пробурчал:
   - Теперь её будем называть в честь такого подвига Анной Форосской.
   Как-то утром, незадолго до отъезда из Фороса, мы увидели с балкона небольшой серый военный корабль. Он стоял на якоре совсем близко от берега. Хозяева квартиры сообщили, что в Крым приехал отдыхать Горбачёв с Раисой Максимовной. Их правительственная дача расположена рядом с санаторием ЦК.
   После утреннего купания прошлись по санаторному парку. В его глубине среди пышной зелени виднелся старый дом с надписью: "Вилла Тессели". Дверь была приоткрыта, и я сам вошёл в прохладный полумрак большой комнаты с высоким потолком. В одной из стен был большой роскошный камин, а на полу лежал огромный красивый ковёр. У стен стояли широкие старинные кресла. Вдруг совсем неслышно появилась маленькая вежливая женщина, и тихо спросила: что мне угодно? На мой вопрос, не резиденция ли это Горбачёва, она любезно пояснила, что раньше это была дача Максима Горького, а ещё раньше вилла фабриканта Кузнецова, сейчас же здесь размешается библиотека санатория ЦК. Пришлось, поблагодарив вежливую женщину, вернутся к жене и детям, которые ждали меня на улице. На вопрос мальчика, видел ли я Горбачёва, отшутился:
   - Нет. Говорят, он вышел куда-то!
   А сам подумал: однако "буревестник революции" - товарищ Горький - не прочь был попользоваться буржуазным комфортом.
   Горбачёва мы так и не увидели, но его присутствие ощущалось в разных мелочах. В местном магазине вдруг "выкинули" в продажу мороженых уток, и за ними выстроилась большая очередь; по извилистым улочкам городка то и дело проносились грузовики защитного цвета, полные солдат с автоматами, к берегу подошёл ещё один серый военный корабль и т.д.
   Отдохнувшие, с хорошим настроением, 19 августа утром мы вернулись домой в Харьков. После завтрака жена с обоими детьми пошла гулять, а я включил телевизор, и сразу попал на утренние новости. Хорошо знакомая, всегда уверенная дикторша Инна Ермилова озадаченно просматривала какой-то листок бумаги. Потом дрогнувшим голосом стала читать о том, что, в связи с невозможностью исполнения своих обязанностей Горбачёвым Михаилом Сергеевичем по состоянию здоровья, властные полномочия принимает на себя некий Янаев.
   Стало ясно - в Москве стряслось что-то серьёзное. Сразу исчезло хорошее беззаботное настроение, уступив тревожному ожиданию. В течение дня по телевизору передавали только балет и классическую музыку. Наконец в вечерних новостях показали заявление самого Геннадия Янаева о создании Государственного комитета по чрезвычайному положению в стране. Этот заметно нервничающий мужчина заявил, что реформы зашли в тупик, и настала пора спасать страну от сползания в пропасть. Остальные члены ГКЧП молча сидели за длинным столом с угрюмыми лицами. А по украинскому телевидению в это время выступал Леонид Кравчук, и с честной миной на румяном лице говорил:
   - Я так и знал, что этим всё кончится! Я же предупреждал!
   Казалось, что теперь твёрдой рукой будет наведен должный порядок. Конечно, не хотелось полного возврата к прежней жизни, но и дальше продолжаться так, как есть - не могло. Мои дела пока шли хорошо, но я чувствовал непрочность и временность этого благополучия.
   Вскоре показали обращение Ельцина к народу с танка возле Белого дома правительства, где он заявил о незаконности ГКЧП, а ещё через день было объявлено об аресте всех его членов. Эти события были быстротечными и удивительными, внушая ещё большую тревогу.
   Горбачёва вернули в Москву. Сходя с трапа самолёта вместе с растерянной Раисой Максимовной, он интригующе бросил журналистам фразу о том, что всего о произошедшем он сказать не может, но кое-что всё-таки сообщит прессе. Складывалось впечатление, что за спинами президентов, маршалов, министров действуют какие-то невидимые могущественные силы с далеко идущими планами.
   После провала "путча" - так теперь стали называть ГКЧП, роль Горбачёва заметно уменьшилась. К октябрьским праздникам Ельцин издал указ о прекращении деятельности КПСС. Ряду городов и улиц вернули старые названия. Егор Гайдар "отпустил цены", но колбасы от этого не прибавилось, пришлось параллельно с деньгами вводить талоны на всё самое необходимое. Деньги продолжали быстро обесцениваться, подозрительные типы на толкучках стали в открытую продавать доллары и скупать золото.
   По крупным городам стали возить так называемую "Будку гласности" - ярко раскрашенное строение величиной с деревенский сортир. Любой желающий мог зайти туда, и в течение одной минуты сказать всё, что ему заблагорассудится, перед встроенной видеокамерой.
   Потом записи с этой камеры время от времени показывали по центральному телевидению на потеху всей стране. Очереди желающих "резануть правду-матку" собирались не меньшие, чем в мавзолей Ленина. Видимо, чтобы помочь красноречию ораторов, стены будки изнутри были оклеены портретами Сталина, Ленина, Брежнева, Горбачёва, а также других известных деятелей прошлого и настоящего. В основном туда шли старики, женщины и подростки.
   Втянув голову в плечи, испуганно озираясь, заходил какой-нибудь старый рабочий, и, недоверчиво таращась на объектив камеры, начинал вспоминать, какой отличный порядок был при товарище Сталине. Потом, перейдя к оценке современного положения, начинал густо материться, о чём можно было догадаться по непрерывному писку вместо слов. Потом заходила женщина с трудной судьбой, и со слезами на глазах умоляла товарища Горбачёва прекратить издевательство над народом. Иногда, вопреки правилам, в будку втискивались сразу несколько подростков. Широко улыбаясь, они начинали толкаться, понукая друг друга к красноречию. Но дело не шло - кроме того, что они молоды, здоровы и беззаботны, сказать им было нечего. Показав зрителям кукиш, ребята с весёлым хохотом покидали "трибуну свободы слова".
   Холодным сереньким днём, первого декабря, прошёл референдум об отделении Украины от Союза, и избрании первым президентом Леонида Кравчука - бывшего главного партийного идеолога республики.
   Жена на избирательный участок не пошла, а я проголосовал против, так как не верил, что отделение Украины может улучшить наше положение, тем более, что главные свои доходы я получал в Москве. Но из разговоров в очередях следовало, что если "богатая" Украина отделится от "нищей" Московии, то продукты питания сразу подешевеют и появятся на прилавках, потому что их перестанут вывозить в столицу.
   Так или иначе, за отделение Украины проголосовало, если верить официальным данным, более 90% избирателей. На полупустом избирательном участке в основном одиноко маячили фигуры пенсионеров. У некоторых в руках были пустые бидоны для молока, у некоторых авоськи с белым хлебом, купленным в буфете. Потом про всё это будет сказано: "так видбулося здабудття незалежности Украины".
   Едва успели подвести итоги референдума, уже 7-го числа из Беловежской пущи пришло сообщение о том, что три новых независимых президента: Борис Ельцин, Леонид Кравчук и какой-то Шушкевич (от белорусов) отказались подписать союзный договор, предлагаемый Горбачёвым, прекратив тем самым дальнейшее существование СССР. Вместо этого было заявлено об образовании Содружества Независимых Государств (СНГ).
   Сначала показалось, что поменялось только название, и всё будет по-прежнему, только без надоевшего всем Горбачёва, но вскоре стало ясно, что это не так.
   Ничего хорошего не произошло. Цены продолжали расти, заводы останавливались, зарплаты перестали платить, преступность и безработица небывало выросли. Но мой бизнес продолжал давать доходы, и порой казалось: я чудом веду свой "маленький кораблик" по грозно вздымающимся тёмным волнам "моря новой жизни".
   Из последних номеров осмелевшего журнала "Советское фото" стало известно, что за рубежом идёт настоящая революция по внедрению электроники в различные сферы фотографии. Появились не только фотокамеры-автоматы, но и высокопроизводительные мини-лаборатории для обработки фотоматериалов, занимающие всего пару квадратных метров.
   Одну из таких лабораторий я вскоре увидел при крупном универсальном магазине в Москве. Пока это была ещё первая ласточка, но она ясно давала понять, что грядут новые времена. Видимо, вскоре у наших фотолюбителей уже не будет надобности не только в моём цветокорректоре, но и вообще во всём, что было связанно с фотопромышленностью СССР: фотобумагой, светофильтрами, химикатами, увеличителями, глянцевателями и многим другим - так как пришёл "его величество "Kodak" с принципом "вы нажимаете на кнопку - мы делаем всё остальное". А за "Kodak" вскоре последуют и другие гиганты мировой фотоиндустрии.
   Заканчивался судьбоносный 1991 год. Москва жила предновогодними хлопотами. Мне пришлось с утра немало побегать между складами, бухгалтериями и товарными секциями ГУМа, чтобы оформить необходимые документы на вновь привезённый товар. Наконец всё было готово, и мне по специальным ордерам в служебной кассе были выданы несколько толстых пачек "павловских" сторублёвок. "Павловскими" купюры в 50 и 100 рублей были названы в честь министра финансов Павлова, который ввёл их в обращение.
   Окончательно освободившись, я с облегчением вышел на Красную площадь. Большая часть её, прилегающая к кремлёвской стене с мавзолеем, была перекрыта - огорожена барьерами под охраной милиции. У Исторического проезда, в проходе между барьерами, столпилась небольшая группа людей, которые о чём-то разговаривали с милиционерами. Я, проходя мимо, замедлил шаг, стараясь понять, что происходит. Вдруг суровый человек в штатском скомандовал:
   - Стройся по двое!
   Невзрачно одетые - большей частью в серые пальто и простые ушанки, пожилые мужички быстро разобрались в колонну по двое. Лишь последний остался без пары. Тогда командир в штатском, быстро оглядев меня, спросил:
   - А ты чего стоишь? Давай быстро в строй!
   Я, хоть и удивился, но возражать не стал, и тотчас занял место в строю.
   Раздалась команда:
   - Шагом марш! - и наша небольшая колонна зашагала в ногу по припорошённой снегом брусчатке. Из-за барьеров у ГУМа на нас смотрели любопытные. В лицо дул колючий студёный ветер, низкое небо заволокло снежными тучами. Где-то далеко впереди, за храмом Василия Блаженного, поднимался и улетал по ветру густой белый дым. Мне вспомнился когда-то виденный в кинохронике парад 41-го года, когда прямо с Красной площади бойцы шли на подступивший к самой Москве фронт. Что чувствовали, о чём думали тогда эти люди? Я на минуту тоже ощутил себя на параде, с которого предстоит идти в бой за новую, лучшую жизнь.
   Поравнявшись с мавзолеем Ленина, колонна по команде остановилась. Как шли - по двое, так попарно и стали заходить в таинственные двустворчатые двери. Посредине небольшого зала в призрачном полумраке как бы парил, освещённый ярким розовым светом, большелобый рыжебородый человек. Знакомый по тысячам разных изображений - он был очень похож, и в то же время поражал своей мёртвой обездвиженностью. Сквозь наклонные стёкла художественно оформленного саркофага различались небольшие коричневатые пятнышки на коже лица, а также слегка осыпавшаяся на пиджак пудра с лежащей на груди правой руки. Вообще он производил впечатление недавно умершего человека.
   Когда неспешно, но ни на секунду не задерживаясь, обошли саркофаг, неуместно подумалось, что Вождь мирового пролетариата лежит здесь, как какой-то инопланетянин, прибывший к нам из далёких неведомых миров. Дальше нас провели вдоль кремлёвской стены с захоронениями Сталина, Брежнева и других государственных деятелей, и проводили к выходу с Красной площади, где все стали расходиться. Так и осталось неизвестным, благодаря какому случаю довелось мне посетить мавзолей, который всегда отпугивал меня своими гигантскими очередями.
   Был тихий снежный вечер. Докупив новогодние подарки жене и детям, я вышел из Смоленского гастронома и решил пройтись по Старому Арбату. На шпиле высотки Министерства иностранных дел ещё горел малиновый отсвет вечерней зари. От усталости ныли ноги - очень хотелось посидеть, передохнуть. До вечернего поезда оставалось ещё несколько часов. В поисках скамеек я свернул в один из переулков, и, недолго поплутав, обнаружил их в небольшом скверике недалеко от красивого старинного особняка, обнесённого высокой оградой. Подойдя ближе, прочитал у входа, что здесь размещается охраняемая резиденция посла Соединённых Штатов Америки.
   Сначала подумалось, что, несмотря на приветливо горевшие окна особняка, сидеть в здешнем скверике воспрещается. Но увидев на одной из скамеек свободно расположившихся школьников - старшеклассников, я тоже присел невдалеке от них. Ребята хорохорились: курили, шутили, кидали друг в друга снежками, девчонки весело смеялись, и их смех особенно отчётливо раздавался во вкусном морозном воздухе.
   Глядя на алмазно блестевший снег, я вспомнил свою недавнюю молодость. Долгие зимние вечера, когда провожал Лору домой, стояние в промороженном подъезде, радужные планы на будущее - как удивительно быстро прошло это беззаботное время. Теперь там, в далёком Харькове, меня ждут жена и двое детей, жизни которых полностью на мне.
   Пока впереди радостная встреча - я везу подарки и деньги, но что будет через год, полгода, когда мои приборы, возможно, перестанут пользоваться спросом? Всё вокруг стало так стремительно меняться. Необходимо срочно придумать что-то новое. Но что? Транснациональные компании вроде "Кодака", с их безграничными возможностями, выпускают практически всё, что пользуется хоть каким-то спросом у фотографов. Неужели, как сестре с мужем, мне придётся возиться с огородом и сажать картошку, или, подобно брату Косте, сделаться "челноком" и мотаться по вещевым рынкам?
   И всё-таки должно быть нечто такое, что ещё никем не разработано, или недостаточно усовершенствовано - например, универсальный уголковый отражатель для скрытой съёмки под углом 90 градусов, а может быть светофильтры, позволяющие получить необычные оптические эффекты. Хотя некоторые описания этих приспособлений известны из специальной литературы, но реально в нашей продаже мне их никогда не приходилось видеть.
   Рассуждая таким образом, я не заметил, как ушли школьники, и крепнущий мороз стал довольно сильно пробирать. Пришлось кратчайшим путём поспешить к ближайшей станции метро, чтобы направиться на Курский вокзал и не опоздать к вечернему поезду.
   Ночью, на жёсткой верхней полке старого плацкартного вагона, мне приснился странный яркий сон. Будто сам Михаил Горбачёв, как обычно, с Раисой Максимовной, приехал к нам в Харьков, и где-то на солнечной многолюдной улице, улыбаясь, обращается к толпе:
   - Ну вот, наконец-то мы добрались и до вас! Теперь всем вам предстоит сдать свой самый главный экзамен! Без этого дальше никак нельзя...
   Я недоумеваю, проталкиваюсь к нему и хочу расспросить: что это за экзамен? Но просыпаюсь от толчков вагона, с чувством неотвратимости каких-то больши