# Экзамен по матанализу

Сергей Анатольевич Федоров

Рассказ основан на реальных суровых событиях. Зато сейчас есть что вспомнить.

Экзамен по матанализу


... "Кирпичников?"

"Я".

Из-за последней парты встал рослый широкоплечий парень с длинной шевелюрой и уверенной ухмылкой на лице. Это был наш последний семинар по матанализу. Вся группа, сдав надлежащие задания и отмучившись на защитах, получила зачет. И теперь, развернувшись назад, расслабленно наблюдала за разворачивающимися событиями.


"Так вот вы какой, Кирпичников. И зачем вы пришли?"

В голосе нашей семинаристки, почтенной дамы средних лет, послышались металлические нотки, дающие понять что ожидать амнистии не стоит, и наглому молодому человеку, прогулявшему все занятия семестра, ничего в этой жизни уже не светит.

"Сдать зачет, я принес задачи," - оптимистично заявил Толян, приподнимая стопку мелко исписанных листов. Толян был известным в узких кругах специалистом по электронике, большую часть времени проводившем в общаге за паяльником, и не любившем выходить в свет.

Выражение лица нашей классной дамы было близко к выражению "Доцента" из "Джентльменов удачи". Но и Толян, преодолевший два с половиной курса, тоже не в первый раз объявлялся на зачете.


Надо сказать, что наш университет был неправильным, или, выражаясь помягче, нестандартным ВУЗом. У нас было, страшно сказать, свободное посещение. Например, на лекцию к известному вольнодумцу Паше Белинскому могло заявиться не больше десяти человек, в основном старост групп. А влететь за это могло самому Паше, читавшему матанализ в оригинальном стиле, частенько вспоминая то, что он забыл сказать перед этим, так что лекция зачастую двигалась по спирали.

Отцы университета с нами тоже не сюсюкали и отыгрывались в сессию. В результате, до выпуска, как правило, добиралось чуть больше половины первоначального состава.


В отличие от лекций, посещение семинаров считалось обязательным, более того, в течение семестра нужно было решить и сдать приличное количество "домашних" задач. Но "дух свободы" сказывался и здесь: мы могли себе позволить пропустить разумное количество занятий. Этот "дух свободы", как правило, помогал и таким ребятам как Толик. По крайней мере завязать разговор.


..."Ну что-ж, все свободны. А вы - Кирпичников..."


Свобода! Мы были не против. Весна, улица, солнце, девушки!

Другие зачеты? Нет, не сейчас!

А Толян? Что Толян, мы сделали все что могли - отдали ему листочки с решениями.

Толяна мы увидели в столовой на следующий день.

"Порядок," - кивнул он в ответ на вопросительные знаки наших физиономий.

Черт его знает как он это делал! Он умел разбираться в чужом почерке, текстах учебников, и, похоже, после этого, в самом предмете.


А между тем сессия неумолимо приближалась. К третьему курсу каждый из нас выработал свой метод подготовки. Кто-то уходил в читальный зал и проводил дни напролет в шелестящей тишине, где сотни спин как в молитве склонялись над текстами манускриптов. Было что-то загадочное в самой атмосфере зала. "Смотри на эти умные лица," - говорил он тебе, - "Вот как надо учиться, балбес".

Но там были и девушки, много девушек.


Лично я предпочитал забираться в пустующие классы учебного корпуса с книжками наперевес. Здесь можно было не стесняясь комментировать емкие курсы Ландау, отсылающие читателей довольно далеко к самостоятельному выводу "несложных" формул. Можно было критиковать бестолковых авторов за сухость формулировок и неумение изложить материал. Можно было лечь на скамью закинув ногу за ногу. А можно было просто сидеть и смотреть в потолок. В конце концов можно было блестяще выступить на любую тему перед любой аудиторией не рискуя своей репутацией. И там не мешали девушки.


Но большинство готовилось в общаге. Зачем куда-то ходить?


Честно отработав световой день захожу в комнату к соседям. Женя, мой одногруппник, сидит за столом при свете настольной лампы низко склонившись над клочком бумаги с чернильной перьевой ручкой в руке.

"Что за чудеса! Покажи". Я долго и с удовольствием разглядываю компактный листочек в линейку, на котором уютно разместилась целая глава Фихтенгольца. Из футляра для очков выглядывают листочки с тем же аккуратным почерком. Я понимаю, что сейчас главное - не капнуть слезу восторга: Женя потратил не один день на переиздание третьего тома. После экзамена подарочный набор ручной работы будет в большой цене.


На кровати в глубине комнаты сидит Леня. Он сидит в позе лотоса в эпицентре разбросанных книг, конспектов и исписанных листков. Как настоящий кореец, Леня глубоко погружен в процесс и может пребывать в таком состоянии бесконечно долго, не отвлекаясь на шум, музыку и даже "скачки".


Кстати, так называются еженедельные танцульки по субботам, которые спонтанно запускаются энтузиастами активного отдыха в холлах между крыльями "восьмерки" (это наша общага, если что). Дикие "скачки" возникли здесь до нас и будут существовать после. Их регулярно пытаются запретить, организовать или направить в более культурное русло. Но это "восьмерка", здесь девять этажей и восемь удобных холлов между двумя крыльями здания, на любом из которых может неожиданно выстрелить ударный рок. Низкие ритмичные звуки уверенно пробивают стены здания. В грохочущий зал поначалу неуверенно диффундируют первокурсники, жмущиеся к стенкам. Видавшие виды старожилы не торопятся. Но вот, наконец, критическая масса начинает движение в такт грохочущим ритмам. Заслышав там-тамы, внутрь постепенно просачивается публика из соседних общаг.


Леня небрежно заполняет стандартные листы формулами. У него противоположная концепция - неаккуратный почерк, исправления и разброс материала на листе должны отражать творческий процесс во время экзамена. Серый экзаменационный пиджак, исправно работающий со второго курса, ждет в шкафу окончания первого этапа. Подготовленный пакет будет разложен по темам, пронумерован и разложен по отсекам пиджака. Ленин пиджак, как концертный фрак музыканта, важный элемент экзамена. Пиджак придает вес и солидность, и в конце концов служит талисманом, даже когда не используется по назначению.


За столом в углу за стаканом чая сидит Славка. На его столе аккуратно сложены все три толстенных тома Фихтенгольца. Два дня до экзамена - времени еще достаточно.


На экзамен по матанализу мы приходим пораньше. Профессор один, команда помощников - экзекуторов подтянется примерно через час и этим нужно пользоваться. Леня в выходном сером костюме выгодно отличается от небрежно одетой студенческой братии. Внимательный взгляд мог бы отметить легкую полноту, но профессору не до этого. Женя в очках и с изящным футляром тоже вне подозрений. Но вот билеты у нас на руках и мы занимаем галерку. Славка проходит первый и на его могучей спине под пиджаком отчетливо проступает третий том. Я оперативно загораживаю вид на конспиратора и все проходит гладко.


Через пять-десять минут зал заполняется до отказа, шелест и бормотание затихает и начинается работа. Профессор, закончив выдавать билеты, с видимым удовольствием разворачивает газету и отгораживается от нас событиями в мире.


Мы не против, за три семестра мы успели друг другу слегка надоесть и надеемся сегодня перейти в разряд просто знакомых. Уже завтра, проходя мимо, мы сможем позволить себе нейтральное выражение лица, легкий кивок:

"Профессор..."

"Да, да, добрый день", - кивок в ответ, задумчивый взгляд. Где-то он нас видел...?


Громкий звук падения чего-то твердого и тяжелого заставляет весь зал пригнуться. Ритмичное шкрябание раздается слева от меня. Повернув голову, я вижу Славку, сидящего за последней партой в невменяемом состоянии. На полу под ним лежит толстый том Фихтенгольца. Правая нога Славки судорожно толкает его назад. Но припертая к стене книга не поддается.


Впечатление упавшей бомбы бросило почти все наши тела вниз, к земле, к партам. Слева от меня на полу запорхали небрежно заполненные листочки. Леня лежит немного впереди меня и отчаянно смотрит на выпавшие из пиджака листы.


Газета в руках профессора дрогнула, но потом выпрямилась в уверенных руках. Профессор был не новичком в таких вопросах. Выждав нужную паузу профессор медленно опускает газету.

"Что у вас ребята?"

Славка, наконец, в отчаянии затихает. Леня тоже замирает прижавшись к парте.


"Футляр, профессор", - Женя поднимает вверх футляр от очков, - "C ключами".

Женя рискует, ключи должны быть амбарными.

"Осторожнее там", - профессор неопределенно качает портретом Корвалана и возвращает газету на место.


Мы справились с экзекуторами. Никто не пострадал, даже Фихтенгольц.