Фэлсберг Валд Андрович: другие произведения.

Акт четвертый

"Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Конкурсы романов на Author.Today
Загадка Лукоморья
 Ваша оценка:


Акт четвертый

  
  
   Да, действительно, со здоровьем у меня с раннего детства не ладилось. В младших классах болел по четверти года, потом, правда, меньше. Но здоровье вообще не имеет значения. Это чушь, что я с пеленок обделен природой.
   Точные науки мне никогда не были близки. Числа и стрелки мучили, как кошмар. Да не в том дело, что не мог этого усвоить. Просто - претило.
   Меня околдовывало прекрасное. Интересовало человечное и человеческое. Я рисовал, играл на пианино, читал, меня влекла литература, история, языки... Все, что раскрывает внешний и внутренний мир человека, взаимоотношения, чувства... И связь с окружающим миром в разные эпохи. Свободного времени я не имел. После уроков посещал музыкальную школу или читал книги. На разных языках.
   Друзей у меня хватало. По крайней мере, они считали себя моими друзьями. Так и не пойму, почему. Это загадка. Я не был спортсменом и не был крутым. Но еще с начальной школы мальчишки охотно дружили со мной, хотя я сам ни с кем особо близко и не сошелся.
   И девушкам я нравился. Это понятно. Стройный, недурной, всегда вежлив, все знает... Чего же еще! Девчонки охотно общались со мной еще тогда, когда с остальными моими сверстниками только дразнились. Может, именно потому, что сам я никогда не дурачился. Я был другим.
   Мне девчонки не нравились. Они были пустыми.

*

   Уже сейчас, в этом гостиничном номере рядом с тобой, о своей жизни я думаю только в прошлом. О том, что произошло год, неделю, секунду назад. Все это невообразимо давно. Невозможно поверить, что мне всего лишь семнадцать. Скорее уж семьдесят. Я пережил больше, чем другой успевает в столетие.
   Не время имеет значение, а способность переживать.
   В гостинице я не впервые. Я чувствую себя совершенно свободно, и в эту минуту я вижу в тебе скорее подопечную, нежели женщину. Но это видимость. По правде говоря, мне так до конца и не постичь принесенную тобой жертву. Не верю, что в реальной жизни возможно что-либо подобное.
   Но я не чувствую себя должником. И моя лепта неоспорима. Эти два месяца! Без меня ты бы никогда не посмела покинуть этот бестолковый мир.

*

   Никогда, и во время долгого и повседневного первого действия моей жизни, я не обитал на земле. В этом примитивном, злом, вульгарном мире. Я не считал своими друзьями ребят, которые себя таковыми воображали. Про себя я усмехался над девчонками, которым нравился. Все они были примитивны, злы и вульгарны.
   И родители мои того же сорта. Не знаю, откуда я такой взялся, но я был иным. Меня никто не понимал. А я никого не любил. Я любил только абстрактную красоту: музыку, живопись, поэзию... Только соприкосновение с прекрасным не оставляло во мне того мерзкого чувства, которое неизменно возникало от обыденной суеты.
   Это не преувеличение: я страдал. Вся моя жизнь - духовные страдания. С первых лет осознания своей личности.
   Больше всего я любил летним вечером перед закатом лечь на землю и смотреть в облака. Облака, которые стелются над закатным небом, и уходящее солнце окрашивает их в разные тона - от нежно-розового до кровавого.
   Я смотрю в облака, пространственность которых буквально ощутима. Толщина, высота, изгиб небес - все близк и реально. Облака стелются слоями: одни выше, другие над самой землей. Кажется, можно даже определить, сколько километров разделяют эти слои. Между ними мчатся мелкие белые обрывки - с невообразимой скоростью, как сказочные паровозики.
   Я смотрю в облака и ненавижу свою плоть. Это вульгарное образование, заставляющее меня обитать в примитивном мире. Я мечтаю быть духом там, среди облаков: в этой могучей стихии, движение которой земные черви не в силах постигнуть. Быть там в спокойных сумерках, быть там во время грозы, когда огромные валы взбесившихся туч мчатся по зловещим небесам и средь бела дня наступает глубокий сумрак; парить в ночи, когда луга и леса, затаившись под асфальтово-тяжелым небосклоном, обреченно дожидаются спасительного рассвета. Безоблачной ночью я затерялся бы в звездной россыпи Млечного Пути - столь спокойного, могучего и бесстрастного, которому совершенно безразлично существование ничтожного человека в каком-то из уголков Вселенной. Я хотел бы вечно наблюдать, как день сменяет ночь, поколение - поколение, галактика - галактику... И не участвовать. Вечно наблюдать и знать. Вникать в бесконечное прошлое и бесконечное будущее.
   До недавнего времени я не встречал никого, кто хотя бы подозревал о существовании моральных переживаний. Создавалось впечатление, что окружающие состоят исключительно из своих тел.
   Однажды в восьмом классе я решил просто показать всем окружающим, кто они. Я замолчал. Просто молчал весь день. И не улыбался. Движения мои были замедленными, а взгляд отрешенным. На вопросы учителей отвечал кратко и тихо. На моем лице было написано, что вызывать меня не надо. Хотелось, чтобы до всех дошло, что меня терзают душевные муки, не доступные их пониманию.
   Но ведь не доходит! Почему меня мерят тем же мерилом, что и других?!
   В первый день меня пару раз спросили, что со мной. Я ответил: "Ничего". Таким тоном, чтобы не оставить места сомнениям: случилось, и серьезное, но я не желаю сваливать на других свои проблемы. Вот! Ну же!
   На второй день меня просто не замечали. Вроде и нет меня. Ничто дальше повседневной возни или очередных уроков никого не интересовало. Человек, который видит и чувствует, никому не нужен.
   На третий день я явился в школу как ни в чем не бывало, веселился и шутил вместе со всеми. И меня снова обнаружили. Вот тут я и понял: они просто не в состоянии представить, что кто-то не такой, как другие.
   Вся моя жизнь перевернулась в десятом классе, когда появилась ты. Я считаю этот день началом следующего действия моей жизни: акт второй.
   Я сразу заметил, что ты не такая, как все. Ты держалась в стороне. Ни с кем особо не дружила, в девчачьи сплетни не ввязывалась, на уроках рассеянно глядела в окно, тайком листая мелкие книжечки (уж не стихи ли?), и время от времени что-то писала в маленькой тетрадке. Мне подумалось, что у тебя свой мир. Это уже было интригующе. До сих пор что-то свое, не предназначающееся для окружающих, имел только я.
   Однажды я подбросил на твою парту записку с только что сочиненным мной четверостишием. Ты взяла, прочитала с равнодушным лицом... И все. Весь день я жалел о своем поступке. Не мечи бисера перед свиньями, козел! Но тут я ошибся. На следующее утро нашел на своей парте клочок бумаги. Без подписи. Но я уже знал, кто его оставил.
   Так все началось. Написал я ответное письмо. Нашел в журнале адрес и послал тебе домой. Ребячество с записками мне показалось глуповатым.
   Переписка продолжалась полгода. До Рождества. В школе я вел себя по-прежнему нейтрально. Платил дань нормам общества, а с тобой даже не перемолвился ни словом. Тебя все считали зазнайкой. Меня - нет. Я не смог одолеть себя и открыто признать, что они мне не нужны. Этим ты меня превзошла.
   Никто и не подозревал, что между нами какая-то связь.
   Каждый день я спешил домой в надежде, что в почтовом ящике меня ждешь ты.
   Наша первая встреча. Рождество. Церковь. Нет места более подходящего для того, чтобы впервые коснуться руки человека, мир которого уже знаешь до самых глубин.
   После молебна поехали ко мне. Было уже темно. Сучья деревьев в сказочный, безветренный вечер гнулись под тяжестью снега, искрясь в свете фонарей, словно осыпанные мириадами осколков зеркал. Невесомые снежинки, спускаясь, оседали в твои рассыпанные по плечам волосы. Ты улыбалась и молчала. Нам незачем было говорить. Мы смотрели друг другу в глаза и сияли.
   Дома нас ждали мои родители. Тебе это было безразлично. Я так и знал. Ты иная. Тебя не интересовало их внимание. Они из другого мира.
   Мать предложила кофе и пирожные. Старалась вовлечь нас в свой мир, чего бы это не стоило. Тщетно. Мы заперлись в моей комнате. Ты молча сидела на диване. Я сел за пианино и играл. До поздней ночи. Играл, и больше ничего. В музыке прозвучало все.
   Где-то в третьем часу ночи я посадил тебя в такси. Ты в первый раз не ночевала у себя дома. Тебя ожидал допрос. Тебе это было безразлично.
   Мы все чаще засиживались у меня до рассвета. Твои родители пожелали встретиться со мной. Увидеть того, с кем проводит ночи их дочь. Они думали, что мы делаем то, чем занимались бы они на нашем месте. Им не постичь, что ночью можно заниматься и чем-то другим. А мы даже не целовались. Все наше желание влилось в письма. В письмах мы сливались друг с другом. И душой, и телом. В письмах рушились границы. Любые.
   Твои родители нашли мои письма. И прочли. С того дня тебе запретили со мной встречаться. Дом стал для тебя адом. И это тебе было безразлично. Ты просто перестала говорить с родителями.
   Я больше не мог посылать тебе письма домой. Их вскрывали.
   В апреле мы купили почтовый ящик. Голубой, невзрачный ящик. Мы шли улыбаясь. Слова были излишни.
   Я прикрепил ящик на заборе, почти закрытом зарослями жасмина. Забор был голубой. Не знаю, кто за ним жил. Не моего ума дело. Главное, что совпал цвет и ящик не бросался в глаза.
   Как только я забил последний гвоздь, ты бросила в почтовый ящик письмо и засмеялась. Неожиданно и чарующе.
   Это был наш почтовый ящик. Исключительно наш. Впредь мы по дороге в школу или домой бросали и вынимали послания. Это стало особым ритуалом. Другим такое не понять.
   Через три недели ящик оказался оскверненным и сломанным.
   Это понятно любому.

*

   Часы показывают ровно девять. Мы выбрали именно это время. Было бы глупо дожидаться символической полуночи и соответствующей усталости.
   Гостиница замерла. Полный покой. Пришел час нам остаться... Остаться только нам. Обоим. Вдвоем.
   Мы садимся на кровать. Просто так - поверх одеяла. И не раздевшись.
   Сначала я задумывал этот вечер роскошнее. Со всем, чем мы хоть когда-то занимались вдвоем. Вся наша жизнь в один вечер. Но это оказалось слишком трудно. Этот бестолковый мир сильно привязал нас к себе. Я произошел от него, и он не хочет признавать, что я давно уже принадлежу чему-то повыше. Низменный инстинкт заставляет держаться этой вульгарной жизни. Он давно одолен, но все-таки капелька примитивного влечения зацепилась в душе и не позволяет, не велит отрешаться. Именно поэтому мне не хотелось слишком тянуть с развязкой. Я способен заставить себя насладиться падающим занавесом, но для этого требуется вся моя воля. Я не в силах делать то, что мешает полной самоотдаче. Могу только сосредоточиться на том, что привело нас в эту гостиницу в моей родной, проклятой Курляндии.

*

   Силачом меня не назовешь.
   Физическая сила вообще имела для меня слишком мало значения, чтобы ощутить ее постепенную потерю. Но осенью одиннадцатого класса я все-таки осознал, что стал очень слаб. Необычно слаб. В моем теле поселились неопределенные, как будто отдаленные боли. Они казались знакомыми. Как бы знакомыми.
   Пошел к врачу. На обследование. Без ведома родителей, разумеется. Так же, как и ты самостоятельно справляешся с очередными месячными. Я уже належался в больницах, в некоторых даже по нескольку раз.
   Ответ был утешительным. Слегка, мол, захворал, но точнее это объяснят моим родителям. Профессионально невежливая подростковая врачиха отказалась посвятить меня в эту проблему поподробнее.
   На следующий день я обманул тетку в регистратуре и добыл свою карточку. У меня была обнаружена лейкемия.
   Я и не собирался лечиться. Я знал, чем это кончается.
   Много лет назад от лейкемии умерла сестра моей матери. Это был скверный период моего детства. Она умирала некрасиво. Она не умела по-другому.
   По-моему, это должно происходить иначе.
   Так начался третий и заключительный акт моей жизни.
   Я часто думал о смерти. В детстве, обидевшись на родителей, я несчетное количество раз воображал, как кончаю с собой и как они потом в отчаянии просят прощения, но ничего уже не поправишь. Я часто мечтал о медленном, чарующем потухании неизлечимо больного. Казалось, не может быть ничего прекраснее спокойного и осознанного ухода от мира сего, сдержанно посмеиваясь над ним. Но не издыхать на больничной койке подобно моей тете.
   Сначала охватило отчаянье. Я долго боролся, но заставил себя почувствовать величие моего нового состояния. Даже себе неохотно признаюсь, что без тебя, возможно, и не смог бы одолеть эту животную жажду жить.
   На следующий день я рассказал тебе о своей наступающей смерти.
   Ты не промолвила ни слова.
   В тот день мы сблизились настолько, насколько позволяет наша несовершенная плоть. А как же иначе! Времени-то мало. Надо овладеть всем, что нам отпущено. Ты шла мне навстречу естественно и раскованно. Молча.
   День спустя ты сказала, что умрешь вместе со мной. Это и есть настоящее начало третьего действия. Вся моя предыдущая жизнь не стоила и половины того, что мне дали последующие два месяца. А ты... Ты за эти месяцы отдала и всю оставшуюся жизнь. На такое только ты и была способна. Не верю, что в толпе вокруг нас нашелся бы хоть один, который два месяца в своем мире оценил бы выше десятилетий в здравии, бесчувствии и тупости. Не пустыми словами оценил бы, а... А так, как ты. Даже если бы и имел свой мир.
   Твое решение меня не удивило. Я поступил бы так же. До этой гостиницы мы дошли совершенно закономерно. До занавеса.

*

   Радедорм. Единственное средство, достойное занавеса. Нет ничего вульгарнее умирающего тела, которое насильственно увлекает душу с собой в небытие. Дух должен оставить нас спокойно и величественно, пока плоть еще функционирует. После падения занавеса эта ненужная скорлупа может и спокойно угаснуть. Это уже не наше дело.
   Большой глиняный кувшин с водой. Нам обоим казалось, что он должен быть именно таким.
   Одна пилюля мне. Глоток воды. Пилюля тебе. Глоток. Пилюля мне...
   Мы смотрим друг другу в глаза. В твоем взгляде столько бесконечного доверия, что меня на миг охватывают сомнения. Действительно ли это то, чего ты желаешь? Неужели я стю того, чтобы ради меня проститься с жизнью?!
   Идиот! Ведь мир - это то, что дарю я. Тебе. И ты - мне. Физическая жизнь не имеет значения. Тебя и вправду не за что жалеть. Ты богата.
   Двадцатая пилюля тебе. Глоток.
   Точка.
   Слова излишни.
   Мы опускаемся на одеяло. Закрываем глаза и беремся за руки. Пытаемся почувствовать друг друга. Почувствовать, как оба вместе спокойно и сладко погружаемся туда, где уже не будет этой пустоты, суеты, поверхностности...
   Голову заливает приятная тяжесть. Очень скоро. Пилюль было много. Чувствую, что настал момент. Только сейчас испытываю сущность. До этого скорее наслаждался ритуалом.
   Еще пара минут сознания. И несколько часов умирания. Умирания, которое нас уже не коснется.
   Опираюсь на локоть и затуманенным взглядом впиваюсь в тебя. Ты неподвижна и бледна. В сознании ли ты еще?
   Наклоняюсь над твоим лицом и легонько тебя целую. Горящие губы еле заметно подрагивают, но не раскрываются. Твои зубы сжаты. Похоже, ты ничего уже не осознаешь.
   Я нежно сжимаю пальцами твои щеки, чтоб раскрыть сомкнутые губы для поцелуя. Вдруг резко отвожу пальцы, отодвигаюсь от твоего лица, так и не поцеловав, оттягиваю одеяло в сторону и замираю рядом с тобой. Соображаю уже туговато. Даже тревога, впитывающаяся в мою душу, притуплена и нежна.
   Еще минута, и меня не станет. А тебя?
   Меня страшат твои щеки!

*

   Сижу на кровати. Все вокруг призрачно и кошмарно. Что происходит?
   Я болел...
   Самоубийство...
   С какой стати я жив?
   Глянул на тебя. Ты спишь еще. Твое лицо искажено болью и ужасом. По правде говоря, это даже не ты. Это крошечный коричневый теленок. Заколотый теленок, отрезанную голову которого я не сумел забыть с раннего детства. Почему-то успел полюбить это обреченное существо. Но ведь это же не его голова. Она должна быть твоей.
   Охватывает тревога. Кошмар! Ясное дело - это сон. Бесспорно. Но - как же проснуться?
   Резкие движения рук. Нет. Не то.
   Я давно уже научился во сне распознавать, что сплю. И заставить себя проснуться. Это просто: надо хоть что-нибудь сделать своим настоящим телом. Голосом, рукой, носом. Но - настоящим. Ни к чему действия тем телом, которое видишь и чувствуешь во сне. И до чего ж трудно отключиться от сна и ощутить это настоящее тело.
   Пытаюсь кричать. Тщетно. Это мой голос во сне.
   Все проходит само по себе. Сон отступает, я открываю глаза и сажусь на кровати.
   Ты стоишь у окна и глядишь наружу. Там все цветет и зеленеет. Поют птицы.
   Мы с тобой вдвоем в гостиничном номере. Все уладилось. Лейкемия, пилюли - это всего лишь дурной сон. Я здоров. Ты - со мной. За окном весна. Вчера, когда мы приехали сюда, на улице дул промозглый ветер.
   Вчера слякоть. Сегодня - цветение. Это чарующе!
   Это не то...
   Ты поворачиваешься ко мне и улыбаешься.
   У тебя нет глаз. Ты улыбаешься, а в пустых глазницах болтаются нервы. Толстые электрические провода с торчащими концами медных проволок. Глаза остались на подоконнике. Большие, прозрачные, с медными обрывками нервов.
   Напрягаю все силы и кричу.
   Это не впервые. Мне только приснилось, что просыпаюсь. Я еще во сне. Этот кошмар пострашнее.
   Ты приближаешься. Я кричу все громче. Это ужасно. Знаю, что сон, но страх буквально душит (до чего же страшное слово!).
   Слышу слабый стон другими ушами и поворачиваю вновь обретенную голову. Наконец-то моя родная. Видение тает.
   Открываю глаза. Вокруг темно, но я чувствую над собой потолок. Зато времени суток не чувствую. Голова как ватная. Я словно наполнен тяжелой, вязкой жидкостью. Зато наконец-то я настоящий.
   Отвратительное настоящее! Болезнь моя не выдумка. И самоубийство также... Я болен! Это не сон!
   Зачем? Зачем я жив?!
   Мгновенно, прямо-таки невообразимо резко меня охватывает отчаянье. Умереть... Еще раз... В одиночку... Нет! Не смогу!
   Приподнимаюсь в кровати. Все ярче осознаю, что я и вправду жив. А ты?
   Мысль о том, что и ты не умерла, перерастает в безумную надежду столь же мгновенно, как недавнее отчаянье. Я уверен, что ты жива. Какая там смерть! Чепуха! Радедорм этот не смертелен! Ты просто спишь.
   Ищу тебя в одеялах. Где лицо? Не пойму. Голова мутная. Шарю по простыням, пока не нащупываю твою кожу. Что это за часть тела?
   Кожа прохладна и влажна. О боже! А мне двадцати таблеток оказалось мало... Значит - умирать еще раз. Теперь - в одиночку!
   Нет!!!
   Откидываюсь в кровати и стараюсь собраться с мыслями.
   Больница? Поздно...
   А все-таки... Чем черт не шутит!
  
   Откуда эта противная вонь? Настоящий сортир. Все время воняло, что ли? Или только что началось? Здесь что, уборная рядом?
   Наряду с возрастающим отчаяньем меня мучает неопределенный, неуловимый отблеск уже пережитого ужаса. В наркотическом сне меня преследовали леденящие душу кошмары. В памяти чередуются оборванные сцены.
  
   Горит свеча. Комната. Мы спим.
   Последний поцелуй... Ты неподвижна и безжизненна. Что меня так взволновало? Почему мои пальцы отдернулись от твоих щек?
   Твое лицо... Отчаянно распахнутые глаза. В твой рот низвергается вода из большого глиняного кувшина. Тонкие, костлявые пальцы сжимают твои скулы и не позволяют закрыть рот. Во рту белые кружочки.
   Сдавленный крик. Пол забрызган водой. Белые бисеринки на полу. Костлявые пальцы плотно смыкаются вокруг твоей шеи. Голова мечется по подушке...
  
   Тяжело сползаю с постели и в безумном отчаянии делаю рывок к двери. Ноги гнутся, руки не слушаются. Еле нащупываю выключатель.
   Уж лучше бы никогда не делал этого!
  
   Кровать сдвинута с места. Твое тело укутано в одеяла. Постель сбита, в простынях белеет колено. Прижатые к бокам руки туго стянуты, как у младенца в пеленках. Голова откинута, лицо синее, рот раскрыт... Тусклый, обсохший глаз уставился на меня. К губам прилип белый кружочек. Пол вокруг постели усыпан коричневыми черепками и мелкими, раскрошенными таблетками. В воздухе висит густая, отвратительная вонь человеческих испражнений.
   Желудок сводит судорога. Меня корчит на полу. Горло сжимают болезненные конвульсии.
   У меня внутри ничего нет. Совершенно ничего. Лишь чуточка вязкой, мерзкой слизи.

***

   12

11

  

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Пленница чужого мира" О.Копылова "Невеста звездного принца" А.Позин "Меч Тамерлана.Крестьянский сын,дворянская дочь"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"