Филатова Светлана Андреевна: другие произведения.

Семь цветов бабочки

"Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Конкурсы романов на Author.Today
Творчество как воздух: VK, Telegram
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    непростая история любви и "ода Крыму", как ее давно прозвали мои знакомые

 []


  
  

Милый, у меня нет для тебя песни. Нет слов для тебя...

Раньше были. А теперь? Я попробую, раз это для тебя так важно.

Это все Танька виновата. Все началось с нее...

  
  
  
   Белгород. Духота. Чертова таможня. Сколько стоять поезду - не знает никто. На горизонте свивается в тугой узел гроза. Там Харьков. Все вымотаны до предела. Смешно подумать, как тяжело на человека действует безделье. Но людям совсем не смешно. В серых сумерках две девицы бредут по платформе, считают вагоны. Одна - тощая и черная как смоль, другая рыжая, кудрявая, сдобная. Первая ищет лисьим глазом нужных продавцов, вторая, не отрываясь, смотрит на беспокойное небо, оступается и падает на рельсы, вниз...
  
   Лес полон перезвона. Туман. Тяжелые капли с трудом отрываются от глянцевых ветвей и прячутся в пряди мокрой травы. Вместо дороги - две колеи глиняного месива. Если идти - так по средней бровке, сквозь заросли таволги. "Да, давненько ездили здесь... " Навстречу - темно-синий силуэт. Бояться рано. Бояться я еще просто не научилась. А вот здороваться с незнакомцами заранее, мысленно, про себя - пожалуй! Люди тогда встречают по-другому. "Здравствуйте!"
   Очень рослая, хмурая женщина, на плече - сокол. Кто с бОльшим любопытством таращится - я или птица, решить трудно. Темные юбки развеваются. В лесу поднялся ветер, он отряхивает изморось с пушистых метелок цветов. Запах настоян холодом и свежестью. От него кружится голова. Женщина поднимает левую бровь. Я здороваюсь вслух. Она останавливается, оглядывает меня с высоты Пизанской башни и бормочет под нос мелодичным вибрирующим голосом: "А вот и ты... "
   Я не успеваю удивиться, она хватает меня за плечо и подтягивает к себе поближе. Изучает. Тут уже мой черед что-то делать, как кошка из чужих рук начинаю выкручиваться, отталкивать ее от себя, сокол пронзительно кричит, щелкает клювом, бросается мне в лицо. Закрываюсь от него локтем. Когти проходят по груди. Издалека слышу удивленное: "Да тише ты, дурачок... "
  
  
   Вика поднимается на ноги. На краю платформы стоит испуганная Танька, изучает на подруге порванную майку, которая начинает быстро пропитываться кровью. "Пойдем, дело я себе уже нашла," - бравурно бросает Вика, и они возвращаются в свой вагон.
  
   В Харькове небо лопается, кажется, что оно несется на землю, что его выворачивает, как рукав овчинного тулупа клочьями грязно-пепельных облаков. Наливается синевой. Бесятся молнии. Даже таможенники воздерживаются от долга службы. Поезд лихо набирает скорость. Струйки воды ползут по стеклу, завиваются внутрь. Все становится влажным. Пассажиры ругаются. Поезд старый. Того гляди - развалится. Но есть полет, есть гроза и есть дорога в Крым - неизвестный, манящий, желанный.
   Майка давно постирана и заштопана. Кровь остановилась, но, судя по всему - шрамы будут. Три коротких кривых надреза. Вика не печалится. В случае чего скажет: "На медведя ходила... " Танька спит.
  
  
   Крым - это такая странная штука. Вода - то тут, то там... Викуся географию никогда не учила, потому она не перестает удивляться, вроде берег ушел в сиреневую дымку справа. Но в Феодосии море почему-то слева. Поезд приходит прямо на пляж. С одной стороны шоколадки отдыхающих, с другой - пряничные домики особняков. Повсюду бегают тетки с вафельными трубочками, набитыми сгущенкой. Оживление и веселье, как в стайке малышни, играющей в кубики. Смачный город!
   Девочки, прямо с рюкзаками, отдают дань пляжу. Море! Какой дурак сказал, что оно соленое? Оно вкусное!!! И в нем так легко плавать! "Море... Мамушка... Давай, ты будешь моей мамой! Я же чувствую, как ты любишь меня! Ласкаешь... Укачиваешь... Море! Научи меня плавать как рыба!" Вика заплыла далеко за буйки и раскинулась на воде. Голова запрокинута. Вместо неба у нее цепочки маленьких волн, вместо моря - кружева легких облачков. Вместо сердца - весь простор, который только можно вместить. И только порезы саднят. Но морская вода их живо залечит. Море! Оно ведь доброе!
  
   Мешанина чувств, мешанина открытий. Мороженое с лепестками роз. Нет! Лучше с инжирным вареньем! Автобус, петляющий в Судак. И настоящие горы, буйство зелени, малахитовые виноградники, и вода - от провалов и ущелий до самого горизонта. Она плещется в зное легкой газовой косынкой, и уже не поймешь, где море, где небо... Все наэлектризовано, свито пружиной восторга в животе. Это все - им, "лягушкам-путешественницам"!
   Маленькое кафе на серпантине - лукавой дороге из Судака в Новый Свет. Девчушки сидят, пьют апельсиновый сок, а рядом, шелковым серым боком, отвесно ввысь уходит стена. И нет ей предела. Сосны на узких полках, засыпанных рыжей хвоей, становятся все меньше и меньше, взгляд привычно отмеряет расстояние, но стена не кончается. Она врастает прямо в небо, сливается с прозрачностью голубого воздуха. И главное чувство, которое возникает рядом с ней - хочется, чтобы она БЫЛА! Такой покой, такая любовь и сила текут от нее, что хочется встать во весь рост - ну никак не меньше, чем ее! - и обнимать, и ласкать, и прижимать к себе вибрирующий теплый бок живой стены.
   Еще когда она только показалась из-за поворота, своей величественностью ошеломила Вику. Татьянка же подсказала, что имя стене - Сокол, или Куш-кая, Птица-скала. И он действительно был похож на птицу, полураскрывшую в приветствии крылья. Позднее Вика поймет, что у горы не может быть формы - есть лики. Встречающий Сокол на дороге в Новый Свет, оберегающий Сокол - над морем, Сокол, гордо спускающий сильные ноги в подвластный ему поселок - их много, все они - лишь отражение сущности. Так же, как и брат его, Орел, что отвернулся, с усмешкой слушая болтовню экскурсионных катерков. "Легенда об этих горах такова - молодой Сокол вызвал на бой старого Орла... старый Сокол, побежденный молодым Орлом... поверженный Орел, припавший к воде... наказанный богами Сокол... а Орел!... "
   Ощущение родства было таким сильным, что Вика сразу успокоилась насчет своего будущего. Все у них будет хорошо! Разве хозяин может допустить, чтобы его сестре причинили зло? А в том, что Сокол видит ее, рад ей, любит ее всей душой, Вика не сомневалась...
  
   - Как же быть с теми людьми, которые в горах разбиваются? - усмехнулся ее собеседник. - Они настолько не нравятся горе?
   Они сидели на диком пляже, в Бухте Любви, под самым сердцем Сокола. Когда-то в Бухте росли два дерева, удивительно похожие на людей - Адам и Ева. Потом Адам осиротел и получил другое имя - Аполлон, потом не стало и его... А Бухта так и осталась - Любви. Как еще могут звать Бухту, которую поят дожди, сбегающие по Грудям Сокола? Которая сложена галькой из его плоти. Увенчана можжевеловой рощей, соснами с аристократически длинными иглами... Подружки разбили палатку в разношерстном обществе других любителей "дикого" отдыха.
   Йога - так отрекомендовался нынешний собеседник Виктории - появился тут только сегодня, причем весьма эффектно. Дайте сами определение лихой размашистой походке человека на костылях, загорелого до черноты, поджарого до костей, лохматого, бородатого, носящегося по камням как белка, плавающего как морской котик! Он был настолько необычен, с выгоревшими желтыми волосами, пристально глядящими бирюзовыми глазами, что девушка сидела и гадала - сколько же ему лет? Семьдесят или пятьдесят? Невозможно определить!
   - Да нет! - в ответ пожала она плечами. - Людей, которые разбиваются, гора попросту не видит. Они слишком мелки для нее. Они же тоже по ней ползают, не видя ее!
   - Может быть, все-таки, лАзают? - сделал он ударение на последнем слове. - А не ползают? Девуля, давайте уж условимся. Лазают.
   - Ползают, ползают, - расхохотались девицы, счастливые чуть-чуть подколоть его.
   Йога оказался всемирно известным скалолазом, Татьянка о нем слышала. Один из немногих людей в мире, получивших звание "человек-паук". Он свободно совершал восхождения по "отрицательному углу" и был знаменит своими "первопроходами" и восхождениями без страховки - соло, "экстрим"...
   Они сидели друг напротив друга - он и Вика. Он улыбался в усы, а Вика пыталась понять, что напоминает ей его улыбка. Да! Египетские скульптуры. Архаическая улыбка. Они сидели, говорили, им было попросту ХОРОШО.
  
   Это Танька виновата. Это она сказала потом:
   - А, знаешь? Если бы вас оставили вдвоем, мне кажется, у вас все бы сладилось!
   - Да ты что? - возмутилась Виктория. - С ума сошла? Он женат! Да и... я не думала ни о чем таком! - подобные мысли ей действительно были внове, она все еще пребывала в своем детском мире, мире сказок, и это не могло не печалить Татьяну, с горячностью миссионера убеждавшую, что в жизни необходимо перепробовать все.
   А девочка сказала... и стала думать. Йога не просто был женат, он и приехал с женой - блондинкой, прятавшей усталые глаза под широкополой шляпой - и дочерью, которая была на несколько лет младше Вики, и из которой Йога всю жизнь мечтал вырастить художницу - привозил ей из-за границы краски, мелки, поощрял и направлял. Он и сам прекрасно писал акварелью, но жалел на это времени...
   Вика была поражена, она выбрала для себя путь художницы, но стала ей вопреки желанию семьи, частенько, когда она заявляла, что "работает", ее поднимали на смех. И тут отец своей рукой подталкивает дочь браться за кисть! Мечтает об этом...
  
   Их пути стали пересекаться. То они встречали Йогу на набережной Нового Света, и он провожал их в Бухту, то приходил в Бухту сам. Йога был сказочником - на любую мелочь он с легкостью мог сочинить целую историю, и прибаутки, казалось, роились вокруг него разноцветными мошками.
   - Счастливо, девули! - говорил он на прощанье. Это "девули" словно выпевала внутренняя флейта - столько любви и уважения было в нем. При этом, несмотря на костыли, мужчиной он был неотразимым, и это смущало Вику, она думала о сотнях женщин, которые любили его, когда смотрела в удаляющуюся треугольную спину, покрытую мощными узлами мышц и буграми травмированных позвонков.
  
   В Бухте были очередные проводы, кипящие дешевым белым вином, когда Йога оторвался от восторженной толпы, подсел к подружкам, замершим у входа в палатку перед вечерним морем, и, по обыкновению, попросил показать новые акварели. Троица сидела рядком и мирно разбирала картинки. На одной Орел получился очень забавным - похожим на птенца с вытянутой шеей. Викусю это тревожило. Она всегда старалась передать в работе если не суть, то хотя бы сходство, а такого профиля у горы никогда не видела. Но - вот! - Йога уверял, что - похоже! Очень похоже!...
   - Дай сюда! - он подцепил из стопки работ "вершину Сокола", огляделся, выдернул из раскрытого пенала простой карандаш. - А вот тут и проходит маршрут.
   Короткие штрихи потянулись по акварели, Танюшка от возмущения даже рот раскрыла, а провокатор поглядывал блестящим птичьим глазом за реакцией художницы. Вика улыбалась, ей нравилась эта игра в поддавки - что еще, мол, придумаешь? Хулиган передернул плечами от удовольствия, линия на картинке завершилась горделивым флажком.
   Веселый треп постепенно стушевывался, слова становились раздумчивее, глубже, откровеннее. Йога рассказывал о себе, о травме, которая перевернула его жизнь. Ни одного серьезного удара не нанесли ему скалы. На съемках фильма он должен был в финальных кадрах выходить на гребень горы, доставать спрятанный параплан и нырять с Орла в Новый Свет. Ветер смял параплан и швырнул его назад, через макушку Орла, к морю. Вдоль стены потоков не было, белым голубем без крыльев летел вдоль скалы, раскрывал крыло, поднимался... И снова. Пять раз удавалось взлететь. Пять раз! И все же - камнем из пращи его метнуло на камни.
   - Там проходили туристы, - мрачно продолжал Йога. - Я не мог пошевелиться. Они все видели, но никто не подошел. Мне хотелось сказать им - ребятки! Хоть папироску в рот суньте! Там, в заднем кармане лежат, - но я не мог и этого...
   Врачи собрали его по частям, но и они не могли вернуть ему подвижности. Два года он пролежал парализованный по грудь с диагнозом "улучшения не ждать".
   - Два года я так провалялся, полуживой. Думаете, я не смог бы руки на себя наложить? - короткая усмешка мелькнула в усы. - Смог бы. Сил в руках, подтянуться до окна, у меня хватило бы. К тому же, я тогда стал очень мало весить. Все, что ниже груди...
   И это походило на правду. Самой широкой частью ног выделялись колени.
   - Но стало так противно. Мерзко. Ко мне приходили "корешочки"... Соседи. Ну, надо же посочувствовать тому, кому еще хреновей тебя. Приносили водку.
   - Гоша, сколько тебе было?
   - Мне было сорок, когда я решил нажраться. Человек не может столько выпить. Но и я не хотел больше так. Я понимал, что это конец. Очнулся на следующий день от зуда в члене. Ну... в туалет приспичило. Не все сразу, потихоньку. Но я старался. Для меня было важно, что я - сам. Бывало, пока ползешь на четвереньках вылить эту банку, разольешь все. Чувствительность от колен-то так и не вернулась. Два года уже прошло. Я каждый день просыпаюсь и думаю - а вдруг?
   Он горько улыбнулся.
   - А потом - институты, клиники... Семашко. Меня там мужики первым делом спросили - что? И у тебя как у всех? Я тогда не понял - что? Ну, мол, жена бросила? А она не бросила, она такой воз вывезла, Людочка...
   Гоша запнулся, фыркнул. На лицо набежала тучка.
   Художница засуетилась, не зная, чем его отвлечь. На глаза ей попалась стопка хрустких стаканчиков. Она тотчас извлекла из-под полога пластиковую бутылку. Золотистая сладко пахнущая струйка обошла кругом три стакана.
   - Гошка, держи!
   - А? Нет, не буду. Не обижайтесь, - он виновато поморщился.
   - Это сок! - хором расхохотались заговорщицы. - Мы только сегодня в Судаке купили.
   Дух свежего винограда растекся по палатке. Йога жадно, словно шмель, обмакнул усы:
   - Что вот ты скажешь про любовь из жалости? Вот полюблю-ка я тебя из жалости!
   - Разве так бывает? - усмехнулась Татьяна. - Любовь и жалость... Мне кажется, это совсем разные вещи.
   - Разные, разные! - Вика хлопнула себя по бедру и поднялась. - Даже и не думай. Если тебя жалеют, ты для человека маленький. А если любят - ох, какой большой!
   Он пристально наблюдал за ней, и глаза его вроде бы оттаяли, а художница, не выдержав такого взгляда, нырнула в палатку и достала оттуда одеяло, укутала всем колени.
   - Да мне не надо, - отмахнулся Йога.
   - Надо, - назидательно возразила она. - Это ты их не чувствуешь. А они все чувствуют. И им должно быть тепло.
   Он обернулся и весело на нее посмотрел. Будто барбос, приподнявший одно ухо.
  
   - Гоша, Гоша! - разносился зычный голос над Бухтой, - Господи, ты здесь? - у полога палатки резко затормозили загорелые ноги в разбитых шлепанцах.
   Обхватив короткими мозолистыми пальцами колени, к троице склонился всклокоченный блондин с перепуганными глазами:
   - Я ж волнуюсь! Темнеет! Ты в спасслужбу ночевать-то пойдешь?
   - Да я здесь переночую, Володь, погода теплая, небось, не заржавею, - смущенно пробасил Йога.
   - Ну, как знаешь... А то я уж не знаю, что и думать? Куда провалился? - и он отошел к празднующей компании.
   - Гош, ну нельзя же так! Ты бы его хоть поблагодарил! - удивилась Вика. - Ты же - большой человек, а большие люди должны уметь принимать подарки.
   - Подарки?
   - Ну, ведь он же волновался о тебе? Разве это не подарок?
   - Большие? - еще насмешливее переспросил Йога.
   - Большие, - улыбнулась девушка. - Ты ведь большой. И я большая, - поспешила закончить она. - Он же нас видит, - и она кивнула в сторону Сокола, который ласковым оком поглядывал в сторону бисерной полосы, расцвеченной палатками.
   - А, - протянул Гоша, - у нас с ним старая любовь. Вон, видишь, там, где зеркало? - и он вытянул в сторону глянцевого отвесного пятна на стене длинный указующий перст. - Там делал первопроходы. И по Грудям тоже. Была бы фантазия! Я ж сюда не просто так приехал! К Нему да до Грота - это на Орле - по потолку походить...
   - С костылями? - хором ужаснулись девочки.
   - На четырех ногах - оно ж быстрее! - подмигнул Гоша, - Неужели лучше сдохнуть в постели? - высокий лоб прорезали морщины. - Или жрать водку и канючить о том, что ты сделал в своей жизни? На скалах, может, в чем-то и легче, - прозвучало уже тише и доверительней. - А то просто по тропе идешь и как грохнешься! Я ж не чувствую, куда ступил, крепкий камень или покатится... Хы-хы-хы...
   И он лукаво заулыбался в усы. Веки вспорхнули легкими крылышками, хитрые скобки морщин рассыпались от них к выступающим скулам. И Вике показалось, что думает он совсем не о том, о чем рассказывает. Она сидела и крутила в пальцах кончик косы, заплетала, расплетала, завивала. В глаза ее, коричневато-зеленые, будто водоросли, окольцовывающие темные камни, небо подмешивало свои краски. В них же отражалось море. Художница смотрела на волны и старалась запомнить, как распределяются отражения, форму пятен. Приходилось провожать взглядом сначала одни, потом другие, почти такие же... Четко очерченные линзы все бежали и бежали на берег, наплывали, смещались, множились...
  
  
   И я услышала бой барабанов. И голоса людей, скандирующих какое-то неразличимое слово. Уханье. Топанье. Из глади воды полетели бумеранги, показались головы с черными кудрями, перьями, масками. Скалы потянулись, как проснувшиеся кошки. Галька со скрежетом поползла в воду, вздрагивая от нарастающего грохота. Была ли я там сама - я не помню, помню только, что всё - люди, камни, травы, волны - сотрясались толчками дикого танца. Ритм становился жестче, голоса различимей. Уже можно было разделить их на женские и мужские. Орел повернул голову и улыбнулся. Улыбающаяся птица - это страшно, поверьте! Валуны и галька, будто резиновые, подпрыгивали и меняли форму, и все это пело, пело, пело. Страстную, ликующую песню, песню победы, песню желания. Все это умоляло меня о чем-то, чего я сама еще не понимала. Я ощущала вкус морской соли на губах. Запахи хвои и водорослей стали острее. И, наконец, этот танец поселился у меня в животе. Просочился в сердце, сладко сжимая, стал сотрясать все мое существо в такт. И было прекрасно ему отдаваться. Барабаны наполнили мир алыми всполохами, травы тянулись к небу звучными флейтами, клекот несся над Бухтой. И все они ПРОСИЛИ меня. Только я не могла понять - о чем же? Но ощущала себя самой лучшей, самой значимой, самой желанной из всех живущих. Сила переполняла меня...
  
  
   Видение схлынуло, словно вода с темного берега, а дрожь осталась. Вике стало так зябко, что она подумала, что Йога, который был одет намного легче ее, совсем замерз. И она сделала то, чего не делала никогда в жизни, и отважилась-то только потому, что строго сказала себе: "Он - наш друг! Я же по-дружески!" Она положила Гоше руку на спину...
   Его заколотило. Крупной, отчаянной дрожью. "Бедняга, да он совсем замерз! Я была права!" - обеспокоилась Вика, и рука ее все скользила и скользила вдоль этой бесконечной спины, обнимая, принимая, притягивая, грея...
   Дрожь не унималась. Вместо этого Йога сделал совершенно глупую вещь - он под одеялом осторожно стал гладить Викусины ножки, под коленочками. Неизвестно, что бы он сделал дальше, но этого Вика дожидаться не стала и сообщила, что время позднее, и пора уже и честь знать.
   С каким страшным грохотом зарывались в гальку ни в чем не повинные костыли...
  
  
   Проснулась красавица рано, солнце еще только взялось отмывать небо от последних звезд, а Вика уже стремглав поднялась по тропе в рощу, распласталась на наблюдательном камне, похожем на клык, оттопыренный над обрывом, и приготовилась встречать рассвет.
   Она видела, как синхронно кружится над рощей невесомая стая голубей, как солнце отливает золотом статую засохшей сосны, как ползут по Соколу ультрамариновые тени, рассеивается ночная дымка...
   Мир блистал чистотой, хвоя тянулась навстречу живительным лучам, цикады заводили первые гимны, а над Новым Светом постепенно желтел розовый рассветный хребет Караул-Обы, Сторожевой Горы. И в этом мире не было ничего, таящего сердитые мысли. Ну - или почти не было...
   Бухта постепенно пробуждалась. В кустах над ней поочередно появлялись настороженные заспанные люди с клочками бумаги в руках. Мимо прошествовала соседка с огромной кружкой Эсмарха. На пляже Инна, старая знакомая Йоги, делала ему массаж.
   Вика, не отрываясь, смотрела на это действо и незаметно для себя все больше мрачнела. В конце концов, она юркнула по тропе вниз, в свою палатку, и уже очень скоро перед входом появилась фигура Георгия. Он вышел из моря, покачиваясь, ловил обманчивое равновесие, весь в блестящих капельках, и также ярко сияла его улыбка, горели глаза, усы гордо завивались, грудь - колесом.
   - Доброе утро, девули! - иерихонская труба, а не голос!
   - Доброе утро, Гоша! Как водичка?
   - О! Отлично! Тридцать градусов! Пойдете купаться? Ха! - это "ха!" тоже было последствием одной из травм, Йога его именовал "хыканьем" и стеснялся. Но оно так замечательно оттеняло его речь, поскольку звучало в моменты особенного эмоционального накала, что Вика приняла его также органично, как и всего Гошу, а его, несмотря на всеобщую любовь, сложно было назвать легким компанейским человеком. Негодующий, Йога никому в споре спуску не давал.
   - Конечно же, пойдем! Мы сегодня собрались мыть голову килом! - так называлась зеленая глина, которую еще греки использовали для стирки овечьей шерсти и мытья волос.
   - Ну, плещитесь! - подмигнул Йога, муркнул про себя и пошел к чьему-то столу.
  
   Девочки похлопотали по хозяйству, заклеили соседке рваный тапочек, принялись за мытье головы и только после этого оценили юмор ситуации - море было ледяное. Пришло новолуние, с глубины к берегу подступила холодная вода. Как вещали информационные щиты на санаторных пляжах - ее температура опустилась до восьми градусов. "Бог мой!" - подумалось Вике, - "И ведь он плавал! Долго плавал!" Отступать было некуда и, визжа и отфыркиваясь, подружки полезли промывать серо-зеленую массу слипшихся волос, которым надлежало стать блестящими и пушистыми.
   Шторм унес майки. Взамен море выложило кучу подарков, среди которых изобиловали мыльницы, полные раскисшего мыла и пакеты со стиральным порошком. Виктория разбирала богатство и краем глаза ловила мелькающий мужской халатик радикально-попугайской расцветки. Ну, кто еще мог быть ярким как тропическая рыбка? Никто!
  
  
   - Да придет он, - утешала подругу Татьяна, - придет!
   Уже пару дней Йога в Бухте не появлялся. В Новом Свете его не видели тоже. Девочки миновали окраину Судака - Уютное, направляясь с запасом продуктов домой, в палатку... Из принципа они всегда ходили пешком. Это берегло и здоровье, и кошельки. Нещадное летнее солнце Вика научилась впитывать кожей, не защищаясь, а полностью отдаваясь, растворяясь в нем. И пятьдесят градусов в тени ее уже не пугало.
   Уютное лениво вписывалось в поворот дороги к Бухте, справа стелилась к небу величественная гора Перчем, слева вздымалась крепкой грудью Крепостная гора, окольцованная Генуэзской крепостью. Ее сторожил Болван, под стенами и миндальными рощами которого девочки и ловили на серпантине редкую тень. За последним забором послышался собачий лай. Подружки прибавили шагу. За поворотом к бетонным плитам забора жался тонкий ручеек, густо заросший камышами. И вдруг, за собачьим лаем, Вика услышала то самое, знакомое, родное и любимое "хыканье"!
   - Зуб даю, там Йога! - глаза ее восторженно загорелись.
   Танька знала, что попусту Вика зубами не разбрасывается, и тут же легко скользнула по примеченной ею тропинке к забору и тенью растворилась в отысканном проходе. Подруга поспешила за ней. Еще не успев войти, она увидела мелькнувшее радужное пятно халата, и сердце тревожно и сладко забилось. Он был там!
  
   Ну, конечно, он был там! Он, и еще куча разных людей, машин, вещей, что вкупе назывались Спасслужбой. Там же был и знакомый уже Володя, что совал Татьянке в руки пухлых бутузов-щенков - вот, мол, Муха каких откормила! Заливистый лай смолк, Муха гордо виляла хвостом. Она была из породы местных дворняжек, как и ее друг Матрос - низкорослые, лохматые, длинные, с бубликом-хвостом. Таким хорошо бегать по осыпям - устойчивые, как гусеницы.
   А Вика и Йога, не отрываясь, смотрели друг на друга. Он подошел, они протянули друг другу руки...
  
  
   Я была мечом, вошедшим в ножны, родные и знакомые с младенчества. Я ощущала себя гением, написавшим заветную формулу. Нестерпимый восторг отрывшегося совершенства переполнял меня. Я была чашей воздуха, напоившего окрестные горы, Глазом Бури, в котором царило абсолютное спокойствие и гармония. Мимо прошла Собака, смоляная как ночь, сверкающая голубыми звездами шерстинок. За ней бежали неуклюжие щенки. Высоко в небе кружила пара иссиня-черных воронов, наблюдающих с плохо скрываемым любопытством и удовольствием за сценой внизу. На Перчеме шумели дубы, падали камни, нашептывали ручьи. Закутанный голубой дымкой красавец Ай-Георгий, расправив плечи, поводил бровью. Они все ПИЛИ нас, и НАС становилось больше. Мы оплавлялись в единое целое, ярились как солнечный блик в глазах, выжигали сетчатку. Мы БЫЛИ-БЫЛИ-БЫЛИ!!! Мы были этим Всем. Чаша звенела.
  
   Что могло быть прекраснее его руки? Что могло быть ненагляднее ее глаз? Они стояли, не в силах разнять этого рукопожатия. Они держали друг друга за руку и стискивали все крепче и крепче... Сильно, весело, наслаждаясь этим неведомым чувством единства.
   Вокруг были какие-то люди. Они вроде бы шутили даже. Подошла Люда, Гошина жена, говорила что-то об их сегодняшнем отъезде, предлагала навещать, с удовольствием взяла у Татьяны московские телефоны девушек, записав их на подвернувшейся под руку инструкции от телевизора. (Кто знает? Все ж таки, Москва!) Дала свою визитку, тщательно вымарав на ней занимаемую должность (а работала она в министерстве и отнюдь не на задворках), зачеркнув лишнюю букву "а" в фамилии и косо дописав "Георгий" рядом с домашним телефоном. А те двое все жали руки и жали. И им было практически все равно. Визитку Вика на каком-то автопилоте приняла и сунула в карман.
   Наконец, руки были разняты, поклоны отвешены и девочки ушли также легко, как пришли. Вика шагала по серпантину, воздевая руки к Соколу, из-за которого лениво переваливался сноп солнечных лучей, и скандировала во весь голос: "Спасибо! СПАСИБО! Спасибо!" Такое ликование и такое счастье ее не переполняли никогда в жизни.
  
  
   И вся оставшаяся неделя отдыха была расцвечена ими. В ней плескалась плазма счастья, озарявшая до белизны Сверхновой каждую песчинку, каждую мелочь, на которой останавливался взгляд.
   Виктория сидела в автобусе, набиравшем скорость по направлению к Феодосии, в которой их ждал поезд в менее солнечные края. Смотрела на буйство мшисто-зеленых виноградников, их нежные листья, беленые шпалеры, на агатово-лиловые горы позади и все ее существо ликовало как токующий голубь: "Люблю! Люблю! Люблю!" И она была совершенно уверена, что поет песню любви Крыму. Крыму. Кому ж еще?
   В поезде, покачивающем воду для акварели, вытянувшись на полке и пристроив на животе стопку листов, по которой еще ухитрялась с толком попадать кистью, она, медленно растягивая слова, проронила Таньке:
   - Крым... Это хорошо. Но кто сказал, что бывать здесь положено один раз за лето? Меня просто тошнит от этих условностей! Знаешь, что мы сделаем?... Мы вернемся!
  
  
   - Этот пасьянс у меня ни разу в жизни не сходился по-честному... - вздохнула рыженькая, зеленоглазая девушка, поднимая глаза к темноволосой подружке, с любопытством свесившейся с верхней полки. - А тут сошелся уже два раза, - и она нервно смешала карты.
   - На что загадывала? - усмехнулась Татьяна.
   - На Йогу. Увижу ли я его.
   - Ну вот! - карие глаза живо блеснули. - Чего же ты тогда вздыхаешь?
   - А ты знаешь, что мы сейчас едем на север, к твоей бабушке? - аккуратно перевела тему Вика.
   - Нда? - улыбнулась Танька.
   - Да, я так сказала дома. Ты думаешь, они бы поняли желание поехать второй раз в одно и то же место? - и она заулыбалась, да так, что на щеках обрисовались аппетитные ямочки. - А сколько времени и сил я потратила на этот проект, - улыбка становилась шире и шире. - Чтобы и отпустили, и денег дали! А как нам с тобой повезло с билетами! В Феодосию так трудно взять! Все поезда, в основном, идут в Симферополь...
   Танька изящно изогнула спину и легко соскользнула с полки, порылась в вещах и достала пакет с детским конструктором, который подружки везли в подарок хорошему мальчику Васеньке - сыну их друзей-скалолазов, все лето проводивших в Бухте.
   Все светлое время дня девочки занимались тем, что собирали из ярких деталей различных животных. Удачнее всего получился петух на колесах. На него приходили посмотреть со всего вагона. Подружек окружала аура обаяния, и все старались с ними заговорить. Поезд шел на курорт, и приподнятое настроение пассажиров обгоняло его.
  
  
   Васеньке конструктор тоже очень понравился, он тотчас собрал из пары деталей скутер и уполз в камни, старательно гудя. Знакомые приветствовали с радостью, дивились. Море ждало на прежнем месте. Только августовское солнце было, пожалуй, мягче июньского, да трава стала желтой и колкой. Но цикады звенели по-прежнему. И Сокол хранил это великолепие, хотя по всему Крыму шли дожди, в Феодосии, которую путешественницы пытались разглядеть через мутное автобусное стекло, затопило поля. Но на то Сокол и был хозяином этих мест. Под его защитой Бухта наслаждалась теплом.
  
   На вопрос о Йоге был получен достаточно резкий ответ, что да, мол, живет здесь уже две недели, замучил всех своим разглагольствованием, к счастью, завтра они с женой уезжают домой, в Симферополь. Редкая компания долго могла выдерживать Гошу, хотя встречали его обычно с восторгом.
   "Уезжает," - Вика лежала пластом, а напарница пыталась ее расшевелить. - "Завтра уезжает... "
   - Да брось ты! - ворчала Танька. - Пойдем лучше в город! Развлечемся, я себе новый сарафанчик куплю. С ромашками! Мы проезжали - я видела!
  
   Викусю всегда поражала Танькина способность замечать вещи. Сама она никогда не могла сказать после общения с кем-либо, во что был одет человек, помнила только какие у него глаза, о чем ему нравится говорить. Татьяна же могла перечислить все эти тряпки досконально, до цвета шнурков и пуговиц. Устоять под таким напором не было никакой возможности, да и стыдилась Вика портить подружке настроение, девчонки собрались и пошли наверх.
  
   Над каменной тропой послышался знакомый хруст камешков и глухое "Ха!" Художница прибавила скорости, прыгая по массивным булыжникам, и лицом к лицу столкнулась с Йогой, всегда спускавшимся этим путем. (Люда предпочитала "муравьиную" тропу на сыпухе. Для человека, умеющего ходить по осыпям, "муравейка" была быстрым и легким путем. Сухая, естественно.) Значит, она уже внизу...
  
   Вика бросилась навстречу Гоше, но что-то в его глазах остановило ее.
   - Ааа, девочки! Рад... приветствовать вас... на крымской земле... Хм! - сжатые губы удержали взволнованное "Ха!" Глаза ярко горели из-под спутанных прядей. Он продолжил речь, какую-то неестественно официальную, неловкость момента только обострялась...
   - Да ладно тебе, Гоша! Ты прямо, как будто, красную ленточку перерезаешь, - подмигнула ему Танька.
   Он смешался, улыбка стала живой. - Вы в город? Может, еще свидимся. Мы завтра утром уезжаем.
   - До скорого! Пока! - сухо кивнула Вика, и девочки из-под тени сосны поспешили на солнце, наваливающееся паровым катком...
  
   Всю прогулку в Судаке невидимый червь точил девушку изнутри, свивался тяжелыми кольцами, переворачивал все вверх дном. И вдруг - как будто щелкнул невидимый выключатель. Все стихло. Покой и безразличие, и легкое веселье снизошли на нее. Такие реальные, что она смогла бы рассмеяться и сказать:"Гоша? Какой Гоша?" Танька купила желанный сарафанчик, акации шелестели ласковой листвой, на набережной вывески призывно манили молочными коктейлями, мальчики восхищенно оборачивались вслед. Чего было еще желать? Жизнь налаживалась. "Уезжает? Да и бог с ним!" - просто подумалось Вике:" И чего я, в самом деле?"
  
   В Уютном девчонки встретили Люду, загружавшую семейную "Ниву" кучей барахла. В приоткрытых воротах спасслужбы мелькали какие-то люди.
   - Ааа, девочки! - где-то они это уже слышали. - Насчет Творожков слыхали?
   Поздоровавшись, подружки отрицательно замотали головами, всей позой выражая желание узнать последние новости.
   - Их дочиста обокрали! Унесли деньги, билеты, ценные вещи! Вот, попытаемся их отправить как-нибудь домой, в Киев. Жору мне придется в Симферополь через неделю забрать, потому что их - три человека - и багажа море. А там как-нибудь улажу с билетами.
   Люда была на своем любимом "коньке", великим спасателем, глаза ее горели священным огнем, девочки выразили восхищение отзывчивостью Людиной натуры и прибавили ходу в Бухту.
   - Ох, - счастливо жмурилась Виктория, как кошка над блюдцем сметаны. - Был бы Храм Доброго Вора - весь бы свечками осветила! До купола!!!
   Сокол улыбался во всю ширину души.
  
  
   Йога пришел сам, вечером. Вика, отважная, как пионер, читала ему свои стихи о нем, показывала портреты. Он смущенно хмыкал в усы, но она знала, что Гошенька совершенно счастлив. Как и прежде, он очень быстро оттаял в ее присутствии, хотя поначалу "красную ленточку" ему поминали не раз и не два. Но прежней открытости в разговорах уже не было. Что-то неуловимо изменилось, и он перестал приходить к их палатке, а они не искали с ним особых встреч.
  
   Вике пришло в голову научиться пить вино. Просто чтобы уметь и разбираться в нем. В поселке вместе с Татьяной они набрали на рынке желтой черешни, в дегустационном зале их рюкзачок стал тяжелее на бутылку новосветского шампанского и, прячась от уходящего солнца в Соколиную тень, девочки направились в любимое кафе на серпантине. То самое, из которого поражалась Вика первый раз боку Сокола. То самое, которое дарило их кофе и музыкой. Виктории же запомнилась одна песенка, ее крутили в день их июньского отъезда - "Просто, ты одинокий остров... на море, где так часто... тонули корабли. Может, судьба тебе поможет... и ты не будешь больше... отшельницей любви... " В этих словах для нее был Гоша. Она сама не сознавала почему. Но по приезду в Москву нашла кассету этого исполнителя. И на ней - "Как обычно этой ночью он был одинок, и так привычно он бродил морем звездных дорог, но древний город не заметил, как вдруг потерялась звезда и упала прямо в сердце к нему, оставаясь в душе навсегда... " Вика чувствовала себя этой звездой. И чувствовала в себе силы стать для него всем - любовью, судьбой, спасением. В разлуке она видела его во сне. И каждый его приход наполнял ее восторгом и суеверным страхом. Перед поездкой в Крым ей пришло в голову купить вторую такую же кассету и подарить ее этому крохотному кафе "Приют", приютившемуся на смотровой площадке под "тройкой" - третьим маршрутом, на который часто водили начинающих.
   У кого-то в Бухте случился юбилей, и пляжный запрет на костры тем же вечером погнал под эту "тройку" всю честную компанию скалолазов и сочувствующих - жарить шашлыки. Йога был там. А девочки были тут. Пили шампанское. Ели черешню. И, эхом отражаясь от стен Сокола, неслось: "Этой ночью он забыл обо всем и оставил свой дом, в Бесконечность уходя навсегда просто путником звездных дорог... "
  
   Звездные дороги были повсюду. Ночь расшила небо бисерным крошевом, Сокол, запрокинув лик, пил хмельной ночной ветер, и дороги эти обвивались тесемками вокруг его чела... Девочек приютила роща. Танька иногда покуривала длинные тонкие сигаретки. Вика слушала разговоры черной сосновой хвои, задевающей звезды. Они запутывались и срывались, оставляя за собой молочный пенный след. По тропе, невдалеке от которой сидели полуночницы, иногда, пошатываясь, проскальзывали к ночлегу тени участников шашлычной вечеринки. Вот среди них показался и Гоша. Абрис лохматой головы мотнулся на секунду в сторону оранжевой искры - места, где сидели девчонки, и затем опять повернулся в профиль. Йога спустился на мыс, закрывающий Бухту от Нового Света. И на тамошнем камне загорелась точно такая же искорка папиросы.
   Сидеть стало невмоготу - Его присутствие ощущалось просто физически. И девочки отправились к палатке.
  
   - Привет, девчОнки! - лукаво прозвенело с камня. "девчОнки" Гоша произносил тоже с особым смаком, сочно растягивая щелкающее "чО".
   Они сразу к нему подошли. Он сидел, закинув ногу за ногу, и улыбался весь. Улыбались глаза, губы, сигарета в руке, наверное, даже уши. Такое тепло, такая ласка, такое приятие от него шло, что девочки сразу уютно пристроились по бокам как две аккуратные кошечки.
   - Что за гадость ты куришь? - наморщила Вика носик-курносик. - О! "Пегас"! Я так и думала...
   - Это не гадость, - по-крымски растягивая слова, ответно наморщил горбинку Йога. - Это лошадка с крыльями! - блеснул на нее лукавым глазом, улыбнулся добрым десятком мимических морщинок. - Ну?
  
   - Ладно, - докурила ментоловую палочку Танька. - Пойду я спать, оставайтесь.
   И они не стали ее удерживать.
  
   Что это было? Я не знаю, что это было. Камень подо мной шевелился, как будто дракон, на котором я сидела, ворочался во сне. Вздрагивал. Что ему снилось? Может, ему снились мы? Или луна, что поднялась над морем, расстелив на нем металлическое одеяло. Одеяло... Чертова упрямица! Ведь он просил о нем. На следующий день я не могла смотреть на его черные колени, стертые до мяса. Нашла коса на камень. Я также презираю боль, в этом мы похожи. Сколько раз он поцеловал меня? Один? Или два? Я усмехнулась:"Придется тебе, Гошенька, меня учить... " "Девуля, я не заслуживаю такого подарка." "Какой уж тут, к черту, подарок?" "Помоги мне!" "Если б я могла!"
   С утеса мы ушли в сумерки рощи. Луна рвалась и туда, лезла хитрым глазом. Почти круглая, два дня до полнолуния, белая Луна Безумцев. В такие ночи все сходят с ума. Звезды померкли, тени стали резче. Что мы могли сделать, кроме того, что сделали? Инвалид-спинальник с перебитым хребтом и девушка, которая вытерпела бы, даже если бы ее распилили ножовкой? Было ли это? НЕТ! Этого не было. Была Близость. Когда смешиваются не только души, не только тела, не только кровь, не только боль, два мира смешивались в один. Что я отдала ему? Что он отдал мне? Мне было - лететь по параболе вверх, к той безумной песне мечей, что звенела в его крови. По стене черной горы, за вершину Боли, за хребет Тела, туда, где Он. Сумеречные Горы. Так вот как это все выглядит... Все плотское плескалось у его ног жадным океаном, а он скользил взглядом поверх. Он был Выше... Путником Звездных дорог. Расплавленной стали нужна форма. Запечатление. Большего подарка он бы мне сделать не смог. Он сделал Меня. И я отдавалась, желая принести хоть крупицу счастья, жизни, любви, вернуть ему Его Самого. Того, что был до катастрофы. Полного сил, ворона с блестящими крепкими крыльями. "Я жаждала узнать, каким ты был, а мне открыли профиль твой на небе, и сильный мир светил, великолепен, и щедро добавлял идущим сил." Подарком мне было его истинное лицо. То, что никогда не увидит обычный собеседник, родные, друзья. Это было лицо Ангела, вслепую летящего над миром. Брови тонкими полумесяцами, веки, затянувшие огромные выпуклые глазные яблоки. Изогнутый лепесток горбинки на длинном носу. И губы... Нежные губы, которые хотелось потрогать пальцем - такие мягкие, такие упругие... Шелковые - как могут быть шелковыми эдакие патлы? - текуче-шелковистые волосы, и это лицо было настолько юным. Как будто бабочка вышла из кокона. Сумеречная бабочка, серая, ночная. И только иногда под веками искры вспыхивают на белках... Любый мой, душу за тебя отдам...
   Барабаны. Визги. Священная жертва умилостивит богов. И море, упругое как плоть, море внизу...
  
   - Гошка, я потеряла кулон и кошелек на ремешке, - жалобно бросила Вика из-за кустов.
   - Не затопи там окрестности, - буркнул он и щелкнул зажигалкой.
   Кошелек удалось найти. Кулон роща тоже приняла в жертву. Пусть. Вике хотелось одного - поскорее отсюда уйти.
   - Девуля, возьмете к себе в палатку? - он был еще рядом. Очень рядом. - Мне бы хоть поспать чуток рядом с тобой... - вырвалось у него, совсем другим голосом, близким и знакомым, как будто он всегда жил внутри Вики и, наконец, она его расслышала...
   Но она была непреклонна. - Нет! Это неудобно по отношению к Татьяне. Прости.
  
  
   Всю ночь соседская овчарка, спавшая под внешним пологом, приваливалась через тент к Викусиной спине, и всю ночь девушке казалось, что это Гоша спит рядом, и снился кошмар за кошмаром...
   Утро принесло облегчение. Призывно сияющее море приняло в объятия: "Морюшко-море, смой мои хвори... " В материнских руках лазоревой прозрачной воды Вика постепенно оживала. Легкая как птица, она плавно скользила, редко поднимая лицо, чтобы глотнуть воздуха, следила за волшебным танцем рук, то устремлявшихся вперед, то ускоряющих парение над сапфировой глубиной. Солнце недавно встало, на горизонте не маячило ни единого катера. Орел, освещенный и контрастный, еще не завуалированный знойной дымкой, топорщил перышки можжевеловых кустов. Мир требовал свершений, совершенно необходимо было удивить его чем-нибудь. И Виктория надумала сплавать на Орел.
   Для этого необходимо было всего лишь обогнуть мыс и оставить справа от себя Новосветскую Бухту. Расстояние порядка двух километров, не больше. И в таком же расслабленном состоянии девушка поплыла к гостеприимно спущенному в воду крылу, скрывающему любимый Йогин Грот, грот Шаляпина. Море, ласковое и теплое, казалось, только помогало. Один раз девушка испуганно метнулась в сторону от огромной медузы с красивыми ногами, покрытыми лиловыми оборками, да прогулочный катер загундосил в ее сторону:"Срочно возвращайтесь к берегу!" Она сделала для виду изящный разворот, а потом продолжила свой путь к Орлу. Неуклюжий, растопыривший крылья, он был похож на "гадкого утенка". И сходство все усиливалось. Орел вытягивал шею! С этого ракурса он полностью соответствовал своему акварельному портрету.
   У каменного подножия Вике пришлось справляться с сильным течением, сносящим в море, она же старалась выплыть к щели между камнями, с которой шел подъем на тропу. Когда это, наконец, удалось, юная искательница приключений, полностью уверенная, что и на ногах от слабости не удержится, легко пошла по дорожке, опоясывающей скалу. Дорожка юркнула в небольшую рощу на крутом Орлином боку и заторопилась в сторону новосветской набережной.
   Солнце медленно поднималось, потягивалось после дремы, выбивало на крылечке дорожки длинных бархатистых теней, зеленый рай поселка лохматым облаком раскинулся в чаше окрестных гор, отмытый утренней прохладой, и нежился в рассыпанных лучах. Над ним господствовал иссиня-лиловый Сокол - рельефом груди с пирамидками мелких перьев, вытянутыми мощными ногами, на одной из которых прилепилась крохотная белая будка ретранслятора. Ряд акаций, задумчиво покачивающих воздушными перистыми листьями и зонтиками розовых пушистых цветков, стремился к его подножию. К их серым стволам жались нестерпимо яркие канны, горящие алыми и рубиновыми искрами атласных лепестков, томно принимающие сладкий бриз.
   "В юности боль забывается скоро, слезы смахнув, ты смеешься опять. Время пройдет, и всегда лишь такою буду тебя вспоминать... Как ты красива сегодня! Как ты сегодня Светла!" - песня переполняла утренние пляжи. И она смогла донести то, что пытались нашептать горящие на солнце канны и горы за поселком, укутывающиеся в первую дымку... Вика приняла себя такой, какой она шла по этой аллее. Новой. Сбывшейся. Женщиной. Из далекого будущего к ней долетел голос Гоши, который любил и восхищался ею по-прежнему, даже больше, ближе, роднее... Кажущаяся абсурдность представлению нисколько не мешала. Виктория чувствовала, что оно - истинно, как бы жизнь не показывала иное. Он будет любить ее Всегда.
   В конце набережной она спустилась к воде, чтобы отправиться в Бухту Любви вплавь - ходить босиком по роще, усеянной камнями и битым стеклом, девушке очень не хотелось.
   На берегу ее ждали злая Танька и встревоженный до бледности Гоша.
   - Я проснулась, а тут одни кеды стоят, - процедила Татьяна. - Ну, хорошо, думаю, плавать пошла. Так - нет и нет!!!
   - Нашлась? - Георгий был рассержен не на шутку, но ругать ее не стал. Моревосходительница и так уловила в этом слове все, что было необходимо. И гнев, и страх за нее, и беспомощность ожидания.
  
  
   - Завтракать будем в городе, пойдем! Я и так ждала тебя слишком долго! - торопила Танюша. - Мы должны еще посмотреть Караул-Обу, говорят, от нее можно выйти в Веселое!
   Викторию немного знобило, но она не стала спорить и, одевшись, поспешила за подругой, уже собравшей рюкзак.
   - ДевчОнки, я с вами! - Йога оторвался от завтракающей компании, перехватил один костыль и поспешил вдогонку.
   - Нет уж, мы сами как-нибудь! - холодно подмигнула ему Вика, а про себя подумала, что если бы и в самом деле собирался, костылей было бы два.
  
  
   Весь день она таскалась за Танькой, как хвост за молодой белкой. Озноб Викусин перешел в жар, но Татьяну это никогда не смущало. Она спешила увидеть все - и Царский Пляж, и Рай-и-Ад, и Лестницу Тавров, и Веселовскую Бухту. Бегала по виноградникам, фотографировалась в эффектных позах с тяжелыми сизыми гроздьями в обнимку, потом нагрузила Вику арбузом, купленным у какого-то местного Сусанина. Девочки спросили у него, как им проще попасть домой (Веселое и Судак сообщались неплохим шоссе), на что татарин долго и красочно расписывал прелести пути через горы, где есть превосходная тропа.
  
   Тропа, возможно, и была. Точнее, сначала, это была тропа, затем тропинка, потом просто отпечатки коровьих копыт, а затем пропали и они, зато грибы попадались в изобилии. Наконец, места для грибов тоже не осталось, склон круто пошел вверх, и подниматься по нему приходилось, ныряя под устилающими северный склон горы ветками колючего грабинника.
   - Да ломай ты его! - сокрушалась Танька. - Ломай!
   - Жалко... Заповедник, как-никак, - горячими губами шептала слабеющая Вика и осторожно приподнимала замшелые ветки с дрожащей светлой листвой.
  
   Спешка их была оправдана - в горах смеркается быстро, а сумерки уже заполнили долины и впитывались черничным соком в зеленые склоны, пачкали кромки хребтов. Обогнать их не было возможности.
   - Да это гроза! - обернулась Татьяна с искаженным лицом. Сильный порыв ветра разметал черный шелк по плечам, покрыл их гусиной кожей...
   Над отлогой горной грядой, ограничивающей Веселое, задорно торчали две пары округлых рожек - побольше и поменьше - Черт с Чертихой. А между ними в небо вываливалось синее нечто, потянуло сыростью.
   Волна приближающегося ненастья заставила путешественниц удвоить усилия. Вскоре Виктория совершенно потеряла Таню в желто-зеленом месиве веток и листьев.
  
  
   - Не торопясь, поспешай, - голос был знаком, но это приводило еще в больший трепет - откуда здесь взяться людям?
   - А лучше отдохни, а то - грохнешься в обморок - кто тебя отыщет?- она сидела на сером скальном выступе, обняв себя за колено и пристально наблюдая за мной. Вторая нога, закутанная материей цвета индиго, маятником чертила дугу носком темной кожаной туфли. Сокола при ней не было, не было и платка на голове, тяжелые длинные волосы - бобровая шкурка, "перец с солью" - слегка покачивались в такт дыханию ветра.
   Я подошла, не обращая внимания на усеянные шипами ветки держи-дерева - царапин на мне было уже не счесть - и постаралась поздороваться, но вместо этого получилось какое-то жалкое бульканье.
   - Да ты горишь! - Матушка Гроза покачала головой и извлекла из складок платья пучок сухой травы. - Вот шалфей, пожуй!
   Короткопалая округлая ладошка, покрытая золотистым загаром и морщинками, покачивалась прямо перед моим носом. Наконец, я сообразила, что от меня требуется, приняла стебельки, сломала пополам и сунула в рот. Горьковатый привкус не отталкивал, наоборот, стало легче дышать.
   Я поблагодарила, Гроза поморщилась, потом погрозила пальцем кому-то за моей спиной. Быстро обернувшись, все, что я успела заметить - это только выражение хитрой гримасы на мордах Чертей. Нет, показалось...
  
   - Ты уже познакомилась с моим сыном, - без малейшего перехода начала она. - Здесь, в Бухте. Его невозможно не узнать. По крайней мере, тебе. Теперь, где бы ты ни была, тебя магнитом будет тянуть к нему. Но простых путей не бывает. Нескоро и он поймет себя и свое сердце. Да, я говорю о Георгии...
  
   Замерев, я слушала ее слова. Моему романтичному сердцу была нужна как раз такая история - чистая, вдохновенная, красивая, раз - и на всю жизнь. А вот и он! Принц на белом коне. Мистика происходящего нисколько не смущала меня - я всю жизнь верила, что живу в сказке, а сейчас просто убедилась в этом.
  
   - Вот уже сорок лет прошло с того дня, как я отпустила корзину с моим мальчиком в воды весеннего Салгира, - печально улыбнулась Матушка Гроза. - Иногда я навещаю его, но он делает столько глупостей - порой предотвратить его травмы не под силу даже мне - может ли мать уберечь дитя от синяков?
   - Хороши синяки! - не удержалась и улыбнулась я.
   - Он отчаялся искать тебя, - улыбнулась она в ответ. - Ты, как всегда, заставляешь себя ждать. - на груди у нее блеснула серебром витая цепь. Она запахнула полу одеяния, массивный кулон я успела увидеть только мельком. - И он вбил себе в голову, что рожден одиночкой, и это спасало его до какого-то времени. А потом - переходный возраст, очередная влюбленность и разочарование. Настолько глубокое... Просто несовместимое с жизнью, - она улыбнулась еще горше.
   - Нет, он, конечно, по привычке доказывал всему миру, что чего-то стоит... Но когда он падал там, у Орлиного плеча, я не могла сделать НИЧЕГО. Ты можешь себе представить мать, которая видит, что ее сын сейчас разобьется, но ничего не может изменить? Он боролся, он упрямый... Но боролся только из упрямства. Он говорит, что ветер не давал ему раскрыть крыло! Да чего только мы ни делали, чтобы поднять его, Гошу окутывало такое плотное черное облако, что он был едва различим! Грот плакала, Орел и Сокол... Они до сих пор не могут себе простить. Ведь они любят его! Кстати, ты не сердишься на Сокола? Он переживает, он попросту не понял тогда? - и она заглянула мне в глаза.
   Ее глаза были темно-фиалковыми, синими к зрачку. Никогда я не видела таких удивительных глаз!
   - Да нет же, - я ободряюще улыбнулась, мне хотелось ее чем-то утешить, приласкать - такой усталой она выглядела. - А можно ли как-то еще облегчить последствия травмы? Ведь на ноги он уже встал!
   - Я многое могу, но делает он себя сам. Да и было бы неправильно, если бы дети стали послушными марионетками своих родителей, - вздохнула Матушка. - Но я верю, что ты сможешь ему помочь. В том или в этом - но ты напоишь его сердце. А это гораздо важнее. Спасибо тебе, девочка!
   И она коротко и нежно провела по моей щеке тыльной стороной ладони.
  
  
   - Вот ты где! - Татьяна тревожно щупала лоб Вики. - Да нет, вроде не горячая! Чего сидишь?
   Вика качнула головой и оглядела небольшую скалу, к подножию которой привалилась спиной. - Отдыхаю, - и обезоруживающе улыбнулась. - Пойдем!
  
   Как оказалось, гроза только пугала и ушла в сторону долины. А девчонки вскоре уже были наверху. Прямо перед ними сиял вечерний Сокол, и прижался к морю маленький незаметный Орел. Куда было идти дальше? Тело горы с этой стороны покрывали сыпухи, размеченные редкими соснами, дубами и можжевельниками. Крошево каменных пластин и кубиков под ногами тотчас начинало скользить вниз. Спускаться пришлось на боку или на пятой точке, разгоняясь, тормозя ногами, отталкиваясь от стволов и корней, клочков травы.
  
   - Окурок! Здесь были люди!!! Спасены!
   Близкий собачий лай привел в состояние эйфории. В Новом Свете подружки перевели дух уже затемно, когда над морем повисла круглая надменная луна.
   Кафе, рис, красное вино сняли последние недомогания. Серебристый свет облегчил дорогу к родной палатке.
   - Инна, тебе грибы нужны? - уже в Бухте развязала рюкзачок запасливая Вика. - Мы тут набрали маленько. Погуляли по вашим крымским горам... По нашим, - поправилась она.
  
  
  
  
   - А-а! Девули! Что хорошего в Новом Свете? - Йогу только что видели спускающимся в Бухту, но стоило подойти - и вот он уже сидел перед ними на бетонном ограничителе шоссе. У Зеленого Столба, как они называли это место.
   - Груши! - и Танька покачала у него перед носом пакетом с восхитительно пахнущими, медовыми желтыми фруктами. - Будешь?
   Не было силы, способной разлучить Гошу со сладким. Вся компания уселась на теплом шершавом бруске и сочно зачавкала.
   - А что тебя видно не было? Где пропадаешь? - с полным ртом промямлила Вика, вытягивая шею вперед и вгрызаясь в грушу с полупрозрачной кожицей.
   - Да гулял. Вечером был на набережной. Там на лошадках катают. Решил поиграть в "дон Кихота". Хорошо, Игоря с друзьями встретил, еле втроем затащили меня на эту бедную лошадь, кхы!, смеху было! Но зато почувствовал себя Рыцарем на Белом Коне... А днем на Сокол ходили, "четверку" с Димой сделали...
   - Мы вас видели, - заулыбалась Викуся, - мы сидели на моей любимой сосне, она просто-о-о-орная, с нее все видно, а нас на ней - нет!
   И она заговорщически заулыбалась.
   - А у меня тоже есть любимая сосна! - не растерялся Йога, - Если хочешь - покажу!
   - Пойдем! А я тебе покажу мою! - обрадовалась девочка. ("Надо же! Гоша тоже может разговаривать с деревьями! Отличает их!")
   - А я пойду в Бухту! Нагулялась я сегодня, - подмигнула Танька. - Ты не обидишься, если я доем груши?
   Виктория подумала, что за все надо платить, и со вздохом согласилась.
  
  
   - Вот она! Сосна! - сосна, и вправду, была хороша, с серпантина к ней вела натоптанная тропинка, дерево же стояло на обрыве и обнимало ветвями полмира. Викуся улыбалась ей как хорошей знакомой.
   Ее спутник придирчиво оглядел культовую сосну, но спускаться к ней не стал. - Пойдем, моя лучше!
  
   Они шли вдоль Сокола, за спиной осталось кафе "Приют", наконец, Гоша остановился перед горделиво вытянувшимся навстречу желтым цветком, решительно сказал:"Здесь!" и пошел по едва различимой тропе к подножию Стены.
   Много раз потом девушка пыталась найти эту тропу, но Соколиная Роща надежно хранила свои секреты.
   Гоша долго плутал, видимо, не мог определиться, потом под одной из сосен, на утоптанной, ровной, явно палаточной, площадке сипло молвил: "Иди сюда, девуля!" И привлек Вику к себе.
   Они целовались, долго и страстно, но первое, что спросила девочка, насилу оторвавшись от возлюбленного, было:
   - Это та самая сосна? Твоя любимая? Что в ней такого?
   - Гм, - поперхнулся Гоша, - что-то в ней есть... Но любимая сосна всегда та, что растет на вершине.
   И он сунул руку ей под майку и сжал полную грудь, пропустив сосок между пальцами.
  
   Искать сосну на вершине они не пошли. Постелью им стала все та же колкая хвоя. Чувств было не меньше, пожалуй, даже больше нежности и близости, сокровенности. Но у Вики сложилось ощущение, что что-то не ладилось.
   - У тебя месячные? - переносицу Йоги расчертили тонкие морщинки, в лице разлилась бледность и болезненное сострадание. - На члене кровь.
   - Месячные были неделю назад, - улыбнулась Вика. - "Какие глупые вопросы он задает!"
   - Тебе больно? Я тебя стер?
   - Да со мной все хорошо, - она погладила его по лицу. Ей на самом деле было хорошо, а на физические ощущения она никогда не обращала внимания, за малейшую саможалость стала бы себя презирать. - А вот что с тобой?
   - Да, девчо-О-онка... Переломанный хребет, он же всегда дает себя знать, - он досадливо поморщился, - думаешь, мне ходить легко? Мне каждый шаг доставляет боль... - слова срывались тяжелыми деревянными шарами по желобу, грохотали, затихали. - Я иногда думаю - взял бы у кого-нибудь ноги и побежал, черт с ней со спиной, потерпел бы.
   Йога накинул легкую белую рубашку в голубую клетку, натянул шорты. Девушка задумчиво одевалась, его боль переполняла ее могучим колоколом, чем бы только Вика не пожертвовала, чтобы хоть в чем-то унять ее. Мужчина неспешно зашагал вниз, она, осторожная и собранная, последовала за ним, постоянно ощущая в его присутствии свою избранность - с таким видом, должно быть, овчарка идет рядом с любимым хозяином, гордая им и собой...
   Гоша оступился на осыпи - неправильно рассчитал вес, переносимый на колено, упор ноги. В последний момент Викуся его поймала. В ее крепком объятии скалолаз досадливо "захыкал", стеснение ударило тяжелой волной, но Вике было наплевать - хотя бы от одной ссадины, боли удалось уберечь. За деревьями промелькнул старенький "Икарус"...
  
  
   - Ну что, девчОнка? Хотя бы кофе тебя напою! - Йога решительно выдвинул пластиковый стул из-под круглого столика на смотровой площадке. Стол нервно подрагивал, а над ним радужными парусами раздувались клинья зонта, покачивая зыбкую тень.
   Смена, работающая в кафе, Вике приветливо заулыбалась, чем немало удивила ее спутника.
   - Ой, а не будет ли вам трудно поставить кассету, которую мы привезли? - крикнула девушка в сторону ларька и повернулась к Георгию.
   - Два кофе, один - двойной, без сахара, - кивнул он подошедшей официантке, пока Викуся рассказывала предысторию кассеты. - Да, "Одинокий остров", помню такую, что-то слышал.
   Сама по себе откровенность была настоящим подарком, да и нетрудно было заметить, какое удовольствие Гоша получал, слушая песни, где для чьего-то сердца звучал именно он. "Путник звездных дорог" более прочих пришелся по душе, и скалолаз пустился в рассуждения о себе как о сложившемся одиночке и всех вытекающих отсюда последствиях.
   В лиловой ложке прогретого Сокола, зачерпнувшей вдосталь песка и крошева мшисто-зеленых деревьев, вилась тонкая ниточка дороги, на ней расписными бусинами ярких зонтиков блестела смотровая площадка, ее продувал ветер, поднимающийся сквозь сосновые рощи. И в этом ветре, двигающем шаткие столики, сидели двое. Ветер забивался в вырез полосатой женской маечки, развевал полы мужской рубашки и счастливо убегал к Соколиному боку, карабкался по стене, с гиканьем сигал за хребет. Воду внизу бороздили "экскурсионники", на горизонте угадывались большие рыболовецкие суда - рыба пришла...
  
  
  
   Вика загорала на камне, в Бухте. Бриз рассыпал по плечам выгоревшие кудри - в свой второй приезд она специально ходила без платка, адаптировалась к солнцу, по-видимому, ее спартанский характер проявлялся и в этом.
   - Вон, твои пришли, - бросила Танюшка и лениво подмигнула. Над пляжем звенел зной.
   В конце Бухты здоровались со знакомыми Люда и Гоша.
   - Хм, - засмущалась художница. - Пойдем на Дельфин?
   - Иди, если хочешь, я посплю.
   И, смуглая как темный янтарь, уже блондинка с глазами, выгоревшими до серо-синего цвета, Вика тихо нырнула в волну, набегающую на полоску обточенных камней, и поплыла к Дельфину, гладко вылизанному камню за мысом, где улеглась, наслаждаясь, как ей казалось, одиночеством. Сердце колотилось, словно пойманная птичка, по внутренностям бродила сладкая ломота, сотрясал мандраж.
  
   - Девчонка, ты тут? - неспешно отфыркиваясь, из-за каменной бровки, уходящей в воду, показался плывущий Йога.
   Куда еще могла она спрятать свое сердце? Быть надменной? Пока он тут ходит по пляжам со своей законной половиной...
   - Тут, - прищур удался, если и не холодность, то презрение - тоже.
   Не прочтя ничего приветливого в ее глазах, Гоша буркнул что-то невнятное себе под нос и уплыл назад в Бухту.
  
   Девушке никогда не приходило в голову, что любимого можно потерять, оттолкнуть. Любые размолвки казались несущественными, и даже тысячи километров разлуки - неощутимыми. Зато с каким восторгом смаковала она рассказ Татьяны: "Да, так и сказал - а где Викусик? И поплыл к тебе." Значит, не просто так проплывал мимо! Ее искал! И называет как! Викусик! Это грело еще и оттого, что когда Йога рассказывал о себе, то употреблял слово "Гошусик". Вот ведь, какие ласковости! Про нее!
  
  
   - Да они уехали в Симферополь, уже два дня как. Прощаться приходили. На вот тебе шляпу, поноси - тебе пойдет! - и Инна нахлобучила Виктории на голову одну из своих многочисленных шляп.
   Если она и получала удовольствие от расстроенного лица девчонки, то долго такое удовольствие Викуся ей доставлять не собиралась.
   - Отличная шляпа, - подмигнула она. - Ладно, мы на Орел.
  
   Хорошо было сидеть над прозрачной чашей Нового Света, опираясь о серые камни, расцвеченные рыжими и черными лишайниками. Ветер ласково насвистывал. Но...
   - Как он так мог поступить? Ничего не сказать? Не проститься? - стенала Виктория.
   - Ну, маленький он, глупый, ну не расстраивайся, - утешала Танюшка как могла. - Пойдем лучше, арбуз купим. Я еще сегодня виноград видела, темный и длинный, продавец сказал, "мужской пальчик" называется. Надо попробовать! - и она медово зажмурилась.
   Вика молча вырезала ножом новый кулон из сухой можжевеловой ветки.
  
  
  
   Первый раз она вспомнила о визитке дома, когда желание услышать Гошу стало непереносимым. Нет, ну как можно девушке звонить первой? Да никогда! Но где-то в глубине души Викуся знала, что раз эта мысль уже пришла к ней в голову, рано или поздно достанет отваги и сделать то, что сейчас кажется невозможным.
   Через несколько дней художница дозрела и позвонила. К телефону подошла дочь, позвала отца.
  
   Разговоры всегда были эмоционально насыщенными. Иногда Йога был счастлив и добр, иногда раздражен, иногда он всячески поощрял Вику звонить - не напрямую, но кормил ее обожаемыми басенками, сказками, прибауточками. Рассказывал про свои поездки, проекты, свершения. А иногда говорил напрямик, чтобы не тратила зазря деньги. Но она все равно звонила ему с регулярностью в пятнадцать-двадцать дней - на такой срок хватало полученного заряда. Мир был нежен и прекрасен, через две недели кислород заканчивался, и "девуля" лезла в долги, чтобы снова наполниться теплым воздухом и вернуться в небо...
  
   Новый Год они с Татьяной решили встречать в Крыму, но взять билеты было уже делом немыслимым - кончался декабрь. Вика бегала по сугробам в легкой поларовой курточке, поглощенная потоком гармонии и силы, и ей казалось, что она и на снегу сможет спать. Магазины с горным снаряжением не давали пройти мимо, рекламные плакаты в метро нашептывали о мужественных покорителях вершин. Тот самый Дима, с которым Йога "делал четверку", поделился пачкой негативов с ненаглядным скалолазом, и счастье переполняло хмельным праздничным шампанским, кружило голову. Новый рюкзак, отличные горные ботинки и горелка самодовольно облегчили девичьи карманы. Палатку Танюшке давал брат, теплый спальник - тоже, так что вопрос о зимней поездке был практически решен. Билет девчонки взяли на сидячий поезд до Белгорода, чтобы можно было дешевле пересечь таможню - на электричке.
  
   Двадцать девятого, насмотревшись по телевизору какого-то бестолкового фильма про скалолазов и уповая на совпадения, Вика позвонила в Симферополь:
   - Мы хотим приехать. Может, встретимся тридцать первого? Я очень бы хотела тебя увидеть!
   - Я буду встречать Новый Год с семьей, - сказал, как отрезал, Георгий. Похоже, он берег дочь, но легче от этого не становилось.
  
  
   - Он не хочет меня видеть! - и рыдающая Вика упала на грудь к изумленной Таньке, не успевшей из тамбура электрички шагнуть к ней навстречу.
   - Брось! Поехали! - Татьяна обняла ее.
   Вика рывком сорвала со спины новый рюкзак, бросила на пол в тамбуре и закурила. Трудно сказать, Йога ли на это повлиял. Скучая по нему, она иногда покупала пачку "Пегаса", этой "лошадки с крылышками", и поочередно жгла в пепельнице горько пахнущие палочки. Запах возвращал воспоминания. Потом Татьяна, глубоко убежденная, что все в жизни надо попробовать, соблазнила своими ментоловыми сигаретами. Разговаривать с сигаретой в руке становилось легче. Тосковать - проще...
   Двери захлопнулись, и электричка заторопилась в сторону Москвы, постепенно оставляя за бортом один год или целую жизнь.
  
  
  
   Харьковская сестричка-электричка, медленно поспешающая к Лозовой, била все рекорды по переполненности. Подружек жестко втиснули в проход между тамбурами, при этом пассажиры ухитрялись везти сетки дешевых яиц для "оливье" и прочих новогодних радостей. В Лозовой девушкам повезло - удалось взять билеты на ночной сумский поезд, причем за полцены, по студенческим билетам, что явилось неожиданностью для самих студенток. Но до поезда оставалось порядка восьми часов, а станцию окутал ледяной туман.
   В помещении вокзала было не теплее, чем снаружи, и скучающие девочки мерили вдоль и поперек перрон, клочок темного парка с замершими клумбами и бесконечный виадук над штриховкой путей. Город спал, на станции кряжисто ворочалась своя, ночная, жизнь. Замотанная пуховыми платками тетка, трогательно непонимающая русский язык, торговала обжигающим чаем и жареными пирожками. Ночевала беднота. Бездомные присматривали за своей территорией - или за чужой, если там что-то плохо лежало. Вика спросила в буфете сигареты - на полке отыскалась только пачка "Pall-Mall"-а. "Интересно," - подумалось ей, - "какие сейчас курит Георгий Батькович? Кстати, какое же у него отчество? Отчего-то, единственное, что мне приходит на ум, это "Михайлович". Надо будет спросить!"
   Наконец, Татьяна нахохлилась на жестком фанерном кресле, обняв оба рюкзака, а Вика, несмотря на колкий ветер, снова поднялась на мост - на высоте ей всегда становилось уютнее и легче. Отыскав необледеневшее местечко, она вцепилась в изъеденные временем перила и, щурясь, смотрела в даль, оплетенную лучами семафоров, синих стрелочных огней и прожекторов.
  
  
   Чернильное небо то задергивалось ржавым ночным пологом, то обнажало острые металлические звезды. Внезапно мне стало казаться, что с северо-востока, со стороны Харькова, ползет неестественно темная туча. Лампочки звезд выключались сами собой. Я попыталась расслабиться и развеселить себя. В конце концов, это - простая усталость, я слишком много думаю в последнее время, а от этого добра не жди.
   Ветер усилился. Зубы коротко застучали: "Вот упрямая! Шла бы вниз! Там хотя бы не дует!" Но в четырех стенах беспокойство сильнее во сто крат. "Конечно, все получится! Все будет хорошо! Это будет самое прекрасное, самое сказочное путешествие на свете,"- твердила я себе раз за разом.
   Посторонний звук послышался внизу. Клацанье... По шпалам, поводя черными боками, шагала пантера, призрачная, огромная. Когти сверкали голубыми льдинами, рисуя печальный тонкий скрежет. "Странно," - подумалось мне: "Кошки должны ходить бесшумно."
   Она подняла голову. Глаз - не разглядеть, но чувствовалось, что смотрит пришелица прямо на меня, и такой ужас перевернулся внутри, что я невольно отшатнулась, не столько из боязни, а, скорее, ощущая нарастающее отвращение к ней. Пантера повела лопатками. Мне хотелось закричать, но голос пропал.
   - Что, сестренка, стоишь тут одна? - справа подошли двое молодых людей, в невзрачных куртках, но лица!
   Глаза более высокого ласкали теплом, огромные, чуть раскосые, зеленые или чайные. Узкий нос, да и все лицо с каким-то оттенком востока - Бали, Индонезия? А взгляд второго, крепыша, буквально заряжал смехом - хотели Вы этого или нет. И весь он был как веселая пружина - светлоглазый, кудрявый, полные, упрямые губы, носик "уточкой".
   - Грустишь?
   - Да, кажется, уже нет, - я и сама удивилась своему ответу.
   Пантера прижала уши и на полшага подалась назад.
   - Паровозы считаешь? - коренастый парень облокотился на перила рядом со мной и глянул вниз, как мне на секунду показалось, уставившись прямо в глаза ледяному зверю, но уж как ему-то могла померещиться подобная чушь?
   Пантера отшатнулась и присела на задние лапы, потом глухо заворчала. Все внутри содрогнулось, и высокий приобнял меня за плечи:
   - Да ты совсем замерзла, сеструлька!
   Отчего-то я не сочла это недопустимой вольностью - от ребят исходила непобедимая симпатия - а кошка вдруг рывком развернулась через правое плечо и засеменила туда, откуда пришла, постепенно переходя на рысь. Ветер сменил направление, и поперек путей понесло новые стопки облачной ветоши.
   - Не печалься, радость! Киска вернуться не посмеет, - и кудрявый забавно подмигнул.
   - Вы ее тоже видели?!! - поперхнулась я. - Что это было?
   - Карасевда, - задумчиво молвил высокий. - Но тебе ее бояться нечего. Да и вообще - никогда ничего не бойся. Мы всегда с тобой.
   На прощание он потрепал меня по голове, молодые люди развернулись, как по команде, и степенно удалились по хлипкому деревянному настилу. Донеслось их короткое "Бывай, сестренка!" Я не успела даже поблагодарить.
  
   Поезд пришел в четвертом часу утра, и когда, с рюкзаками наперевес, подружки окунулись в его животворное тепло, "счастье жить" накрыло их с головою. Вагон, погруженный в глубокий сон, уносил к желанной земле. В Симферополь поезд приходил днем, и это означало, что Новый Год Викусик встретит именно так, как ей мечталось - в Крыму.
  
  
   Круглое красное солнце катилось по горизонту, его шелковые ленты, робко протянутые в окно, наполнили художницу таким нестерпимо прекрасным предвкушением праздника, что, казалось, грудная клетка лопнет от распирающего ее восторга. Само по себе солнышко было очень печальным и скромным, оно нерешительно пробивалось сквозь серую утреннюю пелену и шоколадные стручки акаций, но у Вики было ощущение, что там, впереди, куда торопился их переполненный подарками поезд, кто-то очень счастлив. Волны этого счастья захлестывали не только город Симферополь, но и расходились веселым цунами, поднимали и кружили Викусину душу крохотной щепочкой. "Ты рад!" - как заклинание прошептала она. - "Ты рад!!!" И так и затаилась комочком на койке, страшась спугнуть волшебное чувство.
   Затейливые черные крючки акаций линовали дряхлую, коричного цвета, нотную тетрадь крымской степи. Наконец, они расступились, чтобы сизая ратуша вокзала прозвонила утренний час, первый час в Городе, где Он Живет.
  
   Как безумные, в лужах плескались воробьи, хлопали крыльями, пронзительно чирикали. Солнце ручейками выбегало из темных переулков, сыпалось с крыш косыми лучами, на газонах буйствовала пышная зеленая трава, да и многие деревья сохранили зеленый наряд... Воздух, острый и пряный, кружил голову. Во внутреннем дворе вокзала, на мраморной чаше фонтана ворковали и каменные, и живые голуби. В Симферополе буйствовала весна, четырнадцать градусов в тени. Граждане старательно играли в зиму, кутались в меховые шапки и курточки с подстежкой, покупали на елочных базарах молоденькие сосенки...
   - Ну, куда теперь? - замирающим от волнения голосом, спросила Вика, окинув взглядом площадь, заполненную междугородними троллейбусами.
   - А теперь мы позвоним Йоге, - Танька лукаво подняла бровки "домиком".
   - Да ты что?!! - ужас льдом скользнул в низ живота, Вика округлила глаза. - Ты ведь, правда, этого не сделаешь?!
   - А что такого? - усмехнулась Татьяна и начала вежливо выспрашивать проходящего мимо старичка о возможностях городских телефонов-автоматов.
   - Давай так, - уперлась Викуся, когда ее потащили к ближайшему из них. - Купим хлеба. Нам все равно его надо купить, и если на сдачу дадут "десятюнчики" - ты позвонишь.
   Танька весело кивнула.
   Стоит ли упоминать о том, что десятикопеечные монетки, которые принимали таксофоны, в сдаче оказались? В ликующей мелодии симферопольской "зимы" вступили супербасы. Они скручивали солнечное сплетение, били под колени. К телефону Вика дотащилась только на силе воли, бесконечно благодарная Татьянке: "И как она со мной столько возится?"
   - Алло, Аленка? - трубку взяла дочь Йоги, и Танька игриво разулыбалась. - А папа дома? Мы тут просто на Новый Год приехали... О, Ален, а можно к вам в гости?
   И, хитро морща носик с горбинкой, выслушивала, на какие троллейбусы садиться можно, а на какие нельзя.
   - Спасибо тебе, - вдохновенно промолвила Вика, державшаяся за телефонную будку с цепкостью жертвы кораблекрушения. - Я всю жизнь тебе буду благодарна!
   - Ерунда, - хихикнула Танечка, - Торт?
  
   Они отыскали "Киевский", набрали красивых мандаринов и попытались сесть в переполненный троллейбус. Задача была не из легких, поскольку руки оттягивали рюкзаки со снаряжением, пристегнутыми рулонами ковриков, пакеты... Когда троллейбус вытряхнул пассажиров на конечной, обнаружилось, что мандарины нашли-таки ход в коробку с тортом и поселились там на законных основаниях.
   Деревья весело хлестали рыжими ветками по зеленым девятиэтажкам. Девочки поднялись на пятый этаж, нажали кнопку звонка, дверь распахнулась, и вся семья столпилась в прихожей - Алена и ее друг Гриша, Люда, вышел Гоша без костылей, красивая блестящая кошка распушила хвост.
   - О! Мой любимый, "Киевский"? - удивился Йога, уже когда Вика украшала искалеченный, но несломленный духом торт дольками мандаринов, хлопоча на большой и светлой кухне. Танька, в прыгуче-бодром настроении занималась своим любимым делом - бездельничала, елозила на деревянной скамейке, болтала ногами. Почесала между делом кошку за ухом. Та поразилась настолько, что опустила на лавку тяжелый зад и недоуменно принимала знаки внимания. Вика села рядом и погладила Плюшу, почесала под подбородком. Зачарованная кошка медленно перешла к ней на колени и замурлыкала.
   - Гоша, ты посмотри! - обернулась от плиты Люда. - Плюша пошла на руки! Мурлычет!
  
  
   Курить в этом доме дозволялось только в мастерской Йоги, где он занимался "ювелиркой", любил работать, по его собственному выражению, "с камнем и металлом". Вот тут-то Вике и пригодилось умение "дымить смоляными палочками". Они с Татьяной по очереди составляли Гоше компанию, во время этих отлучек с кухни Георгий показывал различные диковинки и просто предавался "художественному трепу".
   - Помнишь, я говорил, что нескольких позвонков не хватает? Вот, смотри, один из них... Вот отсюда, снизу достали... - надтреснутым голосом бросил он и провел ребром ладони по пояснице.
   На полке горделиво возвышался позвонок, вместе с хрящами - две ладони в обхвате.
   - Слон? - улыбнулась Вика. От Гоши всегда можно было ждать подобных шуточек. Она их обожала.
   - Кит, - вздохнул он. - А вот эту дымковскую игрушку расписал знакомый инвалид - не владеет обеими руками, кисточку держал зубами.
   Тонкое чутье на его интонации помогло отличить, что шутки за этим нет, Викуся серьезно кивнула.
  
   - Ты видела Гошин позвонок? - взволновано зашептала на ухо подруге Танюшка, когда они ютились на маленькой койке в мастерской. (Гоша раскачивался на стуле за столом.) - Представляю, какого он раньше был роста. И, все-таки... Это так ужасно! Я бы не стала его хранить...
   Уловивший ее слова Георгий, победно улыбнулся окну, только лучики рассыпались над скулой.
   - "Pall Mall"? - мастер приглашающим щелчком выбил из пачки сигарету.
   - Ты сейчас на них перешел? Мы до Симферополя тоже ими перебивались, - Вика тепло улыбнулась и потянулась к Таньке, достающей сладкий "Captain Black".
   - Нет, - покачал головой Йога, - вчера гости оставили. Второй день курю.
   - Гор Михалыч, а это что за гора? - художница наугад ткнула в один из плакатов, которыми была оклеена вся комнатушка. Морковная трапеция стены горделиво раскинулась на все фото.
   - Откуда ты знаешь отчество? - пораженно обернулся он. - Это Эль-Капитан, моя мечта, - прозвучало уже на тон ниже, почти печально.
   - А где он?
   - Америка, парк Йосемиты.
   - Значит, побываешь, - отрезала Викуся. - Кстати, как насчет подарка на Новый Год?
   Она долго возилась в рюкзаке, пока не извлекла оттуда два рыжих карабина с изогнутыми дужками и яркую ленту оттяжки к ним. Йога польщено заулыбался. Подарки он любил всегда. Внимание - тем более.
   - Ну, девуля! Стоило ли так хлопотать?
   - Папик! - заглянула в комнату Людочка и поморщилась от табачного дыма. - Ты будешь показывать свои слайды?
   - Да, мамуля! Сейчас идем! - и Гоша быстро поднялся и вышел.
  
   Слайды были потрясающими, яркими - чумазые ребятишки Средней Азии, палатки, заснеженные вершины и разноцветное снаряжение. Ослепительные кадры!
   - Ух, какой! - выдохнула Вика. Альпинист в ярко-красной куртке замахивался ледорубом на стену твердой зеленой воды. Брызгала крошка, сверкал альпеншток, лицо... совершенно ошеломляющее лицо... В этом лице хотелось жить. В нем сплелся гнев с волей к победе, сила, восторг соприкосновения с обжигающей красотой, гибкость и уверенность в себе. Один только взгляд на этот образ разжигал желание немедленно сделать что-то значимое, стать лучше!
   - Гоша, кто это?
   - Да я же и снимал, - бросил он, жесткими пальцами управляясь с хрупкими и непослушными слайдами. - На автоспуске.
   Вика мысленно добавила портрету бороду... Кстати, зимний Йога был гораздо моложе летнего. Борода - коротко подстрижена, да и на голове хаоса намного меньше. Мурашки восторга побежали и заставили девушку поежиться. И это лицо она обнимала и целовала! Лицо богочеловека. Это необходимо было переварить...
  
  
   - А этого товарища узнаёте? - со слайда гордо взирал коленопреклоненный Владимир Кузьмин. - Встретил его как-то в аэропорту, у него шнурок развязался, а я думаю - дай щелкну! Потом автограф взял - он мне прямо на рюкзаке расписался, посмотришь...
  
   Просмотр закончился, комната погрузилась в темноту, за окном ползли вечерние тени. "Детей" (а от приготовлений к новогоднему столу были отстранены все четверо: Алена, Гриша, Татьяна и Вика) отправили гулять, с тем, чтобы гостьям показали город.
   Викусик старалась шутить и баловаться, чтобы немного развеселить Алену. Та же сердито хмурилась, когда Гриша, сверкая глазами, слишком уж увлеченно входил в роль гида. А художница смотрела на девушку и видела Йогу, его лазоревые глаза, упрямый подбородок. Не наглядеться! Но общности не получалось. Острым смычком, по-живому, резала город мелодия осенней грусти, холодных сумерек уходящего года. За шторами чужих окон проглядывали цветочки елочных гирлянд, там был уют, который не отыскивался ни в сердце Вики, ни в доме с новым гарнитуром и неласковой кошкой.
   Вике казалось, что она летит, расставив руки, в пустоту, ржаво-чайную, обесцвеченную пустоту, и печаль поднималась в ее душе силой, способной двигать планеты. Печаль, прекрасная, как профиль, нарисованный трещиной в фундаменте старого дома. Такой прекрасной бывает сама Невозможность. Ей хотелось протянуть ладони и принять в них сверкающий метеор, чудом нашедший приют в этом обжитом мире. В вечных поисках себя восстающий против устоев незыблемого быта и одинокий, как падающий в воду уголек. Ей казалось, что еще секунда, и она услышит шипение. Не пожалела бы ладоней, если бы смогла - удержала, обвила душой, примирила бы со всем светом...
   В темном дворе, перед фасадом разрушающегося особнячка, какие нередко тут встречались, белел неясный силуэт. Движимая сердцем, Виктория толкнула тяжелую чугунную калитку и вошла.
  
   На обшарпанном постаменте крыльца лежал Лев. Мощный костяк груди контрастировал с телом, источенным временем. Рахитичный скелет тонул в потрескавшейся известке, уходил в нее проваленным боком - Лев лежал на боку, только передние лапы были вытянуты, мощные кости и сухожилия - это все, что от них осталось.
   Лев был стар и заброшен. Но он светился, как месяц в глухую полночь, спеленатый полотнищами ненастных туч. Во всем его облике проступало достоинство. Аристократически прекрасный и печальный, он заглянул мне прямо в глаза. И я обняла его за шею. Я попросту не могла оставаться безучастной. "Лев мой, лев! Душу отдам за тебя!"
   И под холодной каменной шкурой навстречу мне толкнулось огромное сердце. Забилось, тревожно застучало, как ладони по натянутой коже тамтамов. Его жар перелился в меня, я провела кончиком носа по шершавой морде и коснулась губами скулы. "Ваше Величество! Мы еще повоюем!" Ему не нужна была даже моя ласка. Ему достаточно было узнавания, уважения, с которым я тонула в раскосых волооких глазах, но я чувствовала, что это сердце, этот стук кончиков пальцев по коже пытается дотронуться, дотянуться, прочувствовать меня. А живая ли я? Теплая ли? Или я такая же ненастоящая, как сотни теней, что мелькают мимо день за днем?
   Он словно приосанился, стал больше. Прут разбитого хвоста потеплел...
   ... Лев мой... Вы сложены лунной дорожкой на волнах скрипичных струн... Кому верить, как не Вам?...
  
  
   - Ах, вот ты где? Ух, какой аксакал!
   В палисадничек шумно ввалились ребята и начали фотографироваться на фоне диковины. Сфотографировали и Вику... А потом на фоне большой разряженной елки на площади... И елочки поменьше...
   Присутствует ли она на этой прогулке, Вика с уверенностью ответить не смогла бы.
  
   В залитой светом квартире на окраине витали аппетитные запахи. Гоша же, напротив, словно зверь, потянулся ноздрями к вошедшим. Как будто они принесли ветер праздника с собой, обещание сказки и торжества. Глаза его радостно вспыхнули:
   - Ну что, девули? Такого Нового Года вы в Москве не встретите! Двойного!
  
   Что он имел в виду, стало понятно, когда в одиннадцать вечера по киевскому времени во дворе загрохотали фейерверки, завизжали шутихи и петарды.
   "Дети" облепили большое кухонное окно, Люда осталась за столом смотреть телевизор, а Гоша... встал позади Вики.
   Колодец темного двора расписывали веера огней, разноцветные спирали непредсказуемо снижающихся светляков пронзали сверкающий дождь. Верно, это все падающие звезды решили собраться здесь, чтобы загадывать желания не составляло труда.
   Гоша прислонился к Викусиной спине, упрямый, горячий. Вика вспомнила об уважении к Люде, сидевшей сейчас в гостиной, да и о золотистой жидкости под названием "коньяк "Ай-Петри"", которая сейчас плескалась не только в бутылке, но и в мужчине, стоящем за ее спиной, и мягко отстранилась. Она слишком уважала его, для того чтобы позволить совершать мелочные поступки. По крайней мере, тогда ей это казалось единственно правильным.
   Из тех же соображений она легла спать на полу, когда им стелили в мастерской. Она знала, что на маленькой кровати иногда спит Гоша, когда зарабатывается допоздна. Поэтому куцый матрасик обладал повышенной притягательностью, но, чтобы пощадить чувства жены, Викуся заявила, что на коечке, конечно, ляжет Татьянка, и почувствовала, как расслабилась Люда, заправлявшая простыню.
   Перед сном она еще раз пролистала Йогин фотоальбом. Одна фотография не давала ей покоя. В американском зоопарке вольера с золотистым леопардом, сонно распластавшимся на ветке и свесившим все четыре лапы. На барьерчике перед клеткой, точно копируя ее обитателя, висел "леопардик" покрупнее - Йога, с таким блаженным выражением лица, какого Викуся никогда у него не видела. "Наверняка, у них был роман с той американкой, что сделала эту карточку," - ревниво подумалось ей. - "Ну, да раз он не там, а здесь - это дело прошлое... " И она устроилась поудобнее на своем коврике, чтобы скользнуть в сны, которым позволит прийти эта комната.
  
  
   - Да, девчОнки! Отлично выглядите! - Гоша окинул взглядом новые куртки, рюкзаки, снаряжение, гордость блеснула в его глазах.
   - Если надумаете остановиться в Судаке - зайдите в спаслужбу, там сейчас Володя ночует, скажите, что вы от нас, он вас устроит, - напутствовала Людмила.
   Закутанные, бодрые и счастливые приключениями, которыми их непременно встретит первый день наступающего года, подружки потоптались в дверях и простились, чтобы вскоре освоить новый вид транспорта - междугородние троллейбусы.
  
   Легко и плавно выплыл полупустой рогатый друг из симферопольских окраин, чтобы вокруг развернулись горностаевые шубы окрестных гор. Сами плато светили нежной синью, а подножия, запорошенные ярким, глазурным снегом, вальяжно развалились под отточенными штрихами черных стволов, рыжеватыми мазками крон.
   Мир, словно клубок, убегал вдаль, разматывался, послушный взгляду. А взгляд скользил над просторами, покачивал упругими крыльями, купался в роскоши рисунка ветвей, ершил массивы затаившихся склонов. Перевал. Разлет бледной сверкающей воды и солнце, жемчужиной прокатившееся по туманной устричной раковине неба и моря. И в свете его шафрановых лучей - причудливые стены, испещренные тысячами скульптур, буддийский иконостас, притом невозможно огромный, величественный!
   - Это Демерджи, - в ответ на восхищенные возгласы девчонок молвила женщина на соседней скамье. - И вас - с праздничком, - не удержалась от улыбки она. - А это - Алушта!
   К морю сбегали многоэтажки. Снег исчез, стоило миновать перевал. Зелень и рыжие дубы, сохранившие сухую листву. Глаз наслаждался разноцветными ландшафтами, просил - еще, еще!
   Еще щедрее одарила Ялта, уютно свернувшаяся в чаше высоких заснеженных скал. А голоцветковый жасмин насытил серо-зеленый город желтыми "витаминками" пятилепестковых цветочков. Покачивали зелеными крыльями мохнатые пальмы, вились по стенам причудливые лозы винограда и глицинии. Улочки струились вниз, вдоль речушки, к набережной, где Танька облюбовала себе лукавого улыбающегося каменного льва.
   - Сфотографируй меня с ним! А то у тебя есть лев, а у меня нету! Так нечестно!
   Веселые лев и "львица" удивительно походили друг на друга.
  
   Загулявшись дотемна по кафе и ялтинским достопримечательностям, путешественницы задумались о ночлеге и решили выйти к окраинам. В забывшей про фонари Ялте им под ноги подвернулась неширокая дорога, и пришлось довериться ей. Стены и темные заросли, дыра в заборе, санаторный пляж, палатка в укромном уголке...
   Море поднималось огромными валами и обрушивалось мерцающей пеной на прибрежную гальку. Пожалуй, эти брызги - единственное, что светилось в окружающем мраке.
   - Пошли купаться! А то - как это? Были на море и не причастились? - затанцевала Викуся по хрустящему пласту обкатанной крошки.
   - Сумасшедшая! - отбивалась Танька. - Лезь куда хочешь, я туда - ни ногой!
   И не тратя больше времени на уговоры, Вика стремительно разделась и влетела в ледяную пену, где ей мгновенно открылся способ, коим выскакивают из воды пингвины. Она даже не смогла бы восстановить в памяти временной промежуток: вот ее ломает кипящей волной, и вот она уже стоит у бетонной набережной, на холодной гальке.
   Татьянка же тем временем успела вскипятить чай на маленькой газовой горелочке. Напившись чая, подружки исхитрились вдвоем залезть в зимний спальник, которым их снабдил Танюшкин брат, правда, замочек молнии Вике всю ночь приходилось держать зубами. Но это были такие мелочи!
  
  
   Сиреневое море трепетно ворковало и взбегало по гальке нежными пальцами шуршащих волн. Над горизонтом разметались нарциссово-желтые облака с охристой опушкой. А слева лежала Ялта. Прекрасная, изумрудная, испещренная синими кобальтовыми тенями. Облака путались в соседних горах, накрывали их случайными обрывками тумана. Ощущалось круговое вращение мира, словно вы были часовой стрелкой, и вся эта роскошь - рыжие виноградники, окрашенные просыпающимся солнцем, кремовые шпалеры, рыхлые шоколадные пашни, серебристо-оливковые тополя вдоль дороги, лиловые горы под яркой небесной синевой - все это смещалось медленно и величественно, целостно. Симфония переливалась искрами в каждой капле влаги на безлистных ветках искривленных лоз. Дышалось невыразимо легко, каждый вздох словно приподнимал над землей.
   Наскоро собравшись, первооткрывательницы ткнули пальцем на карте в ближайшее же интересное место. Им оказался Ливадийский дворец.
  
   - Скажите, пожалуйста, а как пройти в Ливадию? - поймали они случайного прохожего.
   - А вы в Ливадии! - и старичок удивленно приподнял очки.
  
   Ливадийский парк поразил Вику. Тропа Николая II, по которой девочки пошли, петляла между огромных стволов, увитых ярко-зелеными глянцевыми плетьми плюща, в их зарослях синели крупные темные ягоды. Опавшие листья перемежали живая листва и трава. Парк был полон тайн и ветра. Вике вспомнилось, что Гоша говорил, что когда-то очень любил гулять в этих местах. Теперь она понимала, почему. Весь парк дышал одухотвореннностью. Казалось, за каждой веткой шепчутся духи, тысячи существ наполняли и электризовали пространство. Внизу шумело море. В ротонде, открытой семи ветрам, проемы между серыми колоннами заполняли фрески открывающегося вида - черные, мглисто-зеленые, фарфорово-голубые мысы и горы. Море бежало серой рябью, клокотало на прибрежных камнях. Вика долго стояла, прислонившись плечом к колонне... Ветер взбегал по отвесным склонам и ввинчивался в длинные рыжие пряди, путался в куртке.
  
   Наконец, на дорожке показался бегущий мужчина в спортивном костюме. Его-то девочки и спросили о возможности попасть на Ай-Петри.
   - Похоже, вам повезло, - задумался он. - Я слышал, что подъемник запустили-таки вчера после долгого ремонта. А доехать нетрудно - в конце тропы на шоссе - остановка. Автобусом и доберетесь, - и он помахал на прощанье рукой в ответ на слова благодарности и праздничные пожелания.
   Новая точка была утверждена, и Вика поспешила по дорожке, догоняя заскучавшую Таню. Они миновали каменное "Эхо" - красивый камень с человеческой головой и рукой, поднесенной ко рту в игривом ауканье - похоже, духи здесь обитали и во плоти.
   На шоссе снова выглянуло солнце, подружки повязали куртки на пояс, оставшись в одних байковых рубашках, перешли на остановку, а Вика постаралась запомнить противоположную сторону дороги - решетку ворот и укромную арку начала тропинки в буйстве зарослей. Ей очень хотелось когда-нибудь снова сюда вернуться, лес нашептывал многое...
  
  
   Из-за поворота показался старенький автобус, и две пригревшиеся на солнышке "кошечки" почти с сожалением покинули насиженное местечко.
   На подъемнике за провоз багажа полагалось платить, но после клятвенных уверений, что два солидных рюкзака - всего лишь дамские сумочки, подружки прыгнули в покачивающийся вагончик вослед за праздным ялтинским людом.
   Под проплывающей кабинкой сменялись "китайские пейзажи" с затейливыми соснами, соседи же по путешествию - нарядные дамы в мини-юбках и кавалеры в легких полуботиночках создавали ощущение прохладного осеннего денька, но их улыбки становились все более натянутыми. Да и Вика с Танюшкой не теряли времени даром и доставали из рюкзаков шерстяные носки, натягивали запасные свитера, непродуваемые ветровки. Это устрашало посильнее влажности, пробирающей до костей.
  
   На плато было...
   Очень хочется сказать, что там что-то было. Но там не было ничего. Или почти ничего. Там царил адский холод. И белое ничто, не имеющее верха и низа. Никакой разницы даже в освещенности. Девочки с трудом угадывали силуэты друг друга, хотя стояли рядом. Спутники же их, под возмущенные женские возгласы, мгновенно очутились в вагончике, отправляющемся назад, в Мисхор. Их решимость делала им честь. Молодые ребята, работающие на станции, рассказывали, что в новогоднюю ночь на плато пришла пурга, а затем лег туман, и вот уже двое суток ничего кроме серой мглы и не видать.
   Но раз судьба позволила сюда подняться - не стоило пренебрегать дорогой, упрямо ползущей вперед с едва заметным подъемом. И, с трудом разбирая колею, девушки побрели, увязая в глубоком снегу по равнине, белой, призрачной и бескрайней.
  
  
   - Здравствуй, Ай-Петрюшка! Нас к тебе Гоша прислал. Помнишь такого? Он днесь все твой коньяк нахваливал!
   Еще Стены внушили трепет. Флаги черных сосен мастерски исполненными иероглифами нашептали тайные строки. Корона фиолетовых Зубцов, венец стены, удивительно похожий на старинную крепостную башню, навеял образ Дракона, прекрасного и мудрого. А Плато, словно пар над молоком, скрывало душу горы.
   - Здравствуй, Белый Ящер!
   У ног заклубилась поземка. Где-то внутри, словно рисунок на смоченной гальке, вдруг стала проявляться мелодия, узор за узором. Шорохи, перезвоны, полные значимости Паузы. Колокольчики! Да! Колокольчики! Ай-Петри ответил, принял нас!
  
  
   - Ты слышишь звон? - обернулась Татьяна.
   - Звон? - с изумлением уставилась на нее Викуся. - Ты тоже слышишь звон?
   - Ну, только что, - нетерпеливо отмахнулась та. - Слушай!
  
   Колкие, словно бьющиеся сосульки, звуки приближались, приобретали отчетливость и объем. Внезапно из тумана вынырнули несколько темных пятен, зафыркали, окружили толпой. Танька вскрикнула, отшатнулась.
   - Да не бойся, - подоспела Вика. - Что с нами может случиться, если Ай-Петри рядом?
   От пришельцев исходили тепло и сила. Вика гладила влажные упругие носы, шелковистые вздрагивающие уши, хлопала по холкам, перепоясанным ремнями с колокольцами.
   - Вик, смотри! Теленок! - Танюша уже осыпала нежностями лохматое неуклюжее существо - длинный темный мех делал коров похожими на живые ископаемые.
  
   Я подошла к старшей (как мне показалось, по крайней мере, самой большой) самке, едва заметно поклонилась:
   - Здравствуй, Моя Госпожа! Долгих лет Тебе и Твоим деткам!
   Корова мотнула головой, покосилась на меня гагатовым глазом, подняла голову и коротко взревела.
   Быстрый всплеск ветра взметнул черные пряди на ее тяжелом дородном теле. Волшебный абрис был невероятно красив, я залюбовалась... И в этот момент через короткие изогнутые рога, на полмира, небо истекло ослепительным бело-сине-охристым взрывом - выглянуло Солнце.
  
  
   Солнце. Обжигающее лицо и заглядывающее в душу. Солнце, раскрасившее мир.
   Из пелены вдруг появились тонкие игольчатые руки-кораллы, осторожно покачивающие бесценный груз сосновых игл, длинных, с Викусину ладошку, собранных от холода в плотные кисти. Они переливались россыпями огоньков юного инея, хрупкого, восхитительно прекрасного. Поющий воздух, насыщенный светом и первобытным теплом, уносил остатки тумана, взгляду открылись глади и балки, заросшие молодыми сосенками. Белые деревца на глазах зеленели - за считанные минуты солнце слизнуло с колючих иголок снежную сказку, но пушистые снега, кое-где перемежаемые сероватыми карстовыми бровками, остались сиять в своей новогодней непогрешимости.
   Коровы потоптались и медленно, осторожно ступая, спустились в соседний овраг. Танюша помахала им на прощанье, попрыгала, покричала что-то, потому что не кричать было невозможно, в мир вернулся Белый День! и выбрала местечко под одной из сосен, укромное, но в то же время поближе к дороге, чтобы пристроить на камне горелку и затеять кофеек.
   Со стонами и причитаниями по поводу божественного запаха, из белого огня, разлитого на половину неба и половину поля, появилась и мелькнула мимо группа лыжников. Тучи уползли вниз, за край плато, а здесь, словно на корабле, плывущем по небесному морю, счастье махало зелеными ветками, дымилось сверкающей поземкой, ползло синими тенями. Ай-Петри улыбался.
  
  
   Последняя маршрутка принесла путешественниц в темную Алушту. Девчонкам хотелось отправиться в Судак по нижнему шоссе, петляющему вдоль моря, а не верхним путем, феодосийской трассой. Таксисты заламывали бешеные цены, поэтому было принято решение отправиться пешком, переночевать рядом с дорогой, а на следующий день поймать междугородний автобус. Решение идти исходило не столько из экономии средств, сколько из необходимости достичь предела усталости, после которого холод перестает ощущаться. Все-таки, старенькая палатка и один спальник на двоих сильно добавляли острых ощущений к ночевкам.
   Случайная попутка подбросила к окраинам города, а там - шелковым желобом затягивала дорога, мелькали кусты, склады, станции, металлоконструкции, до звездного неба расплескивался неистовый лай и вой сторожевых дворняжек, хрипение под воротами. Нефтяная чернота, вспененная белыми прожекторами, давила на плечи, отнимала мужество. На одном из поворотов рядом притормозили несколько легковушек с пьяными ребятами. Приглашали, пожалуй, даже в утвердительной форме, ехать с ними, разговаривали жестко, с куражом.
   И тут Вика подняла голову и увидела над серым полумесяцем дороги, под драгоценным бархатом испещренного звездами морозного неба, темный контур горы, походивший на ласково всплеснувшую волну. Вершина отчетливо поднималась скалами, но было слишком темно, чтобы их разглядеть. Из-за плеча мглистой незнакомки выскользнуло легкое перышко месяца. И такая сила и уверенность исходила от этого силуэта, что Виктория сразу вспомнила, кто здесь настоящий хозяин.
   Ребят отправили дальше, со смехом и шуточками, объяснили им, что девушки идут в соседнее село, где их ожидают родные, и что ни на каких попутках ехать не собираются. Те быстро сменили тон и убрались восвояси.
   - Спасибо, Матушка Гора! - поклонилась Вика.
  
   - Это Демерджи! - осветила сигаретой карту Танюша, пока подруга сосредоточенно ставила палатку.
  
  
   Утро сияло всеми красками весны. Далеко внизу клубилось бледное море. Отчаянно хотелось есть, но машины на автостоп не реагировали, да и мало их было, сказать по чести, а уж автобусами и вовсе не пахло. За спиной, ослепительно-белой чайкой распластал крылья Ай-Петри.
   -Ай-Петрюшка, пошли нам какого-нибудь чудака!
   Через пару минут заскрипели тормоза проскочившего мимо на полной скорости "жигуленка":
   - Путешествуете? Подвезти?
   - Ну, если возможно! - счастливо разулыбались девочки.
  
   - Ну вы и затеяли, - протянул водитель после недолгого разговора. - Зимой-то автобусы в Судак не ходят, летом только. Да и машин-то нет почти. Кому охота туда ехать?
   - Со скалолазами, говорите, дружбу водите? - продолжил он после некоторого молчания. - Я в молодости тоже увлекался. Ну что, девчонки? Оплатите бензин - отвезу я вас в Судак. Так то мне не по пути - домой еду, тут близко.
   И подружки с восторгом закивали.
  
  
  
   "Пусть защемит мне сердечко, его песней только тронь, лед в глазах, а в небе свечка, отогрей мне душу ласковый огонь! А вокруг белым-бело, и снегу намело, лишь у меня за пазухой, все равно, тепло... " - от магнитофона шел странный ритм. Все то время, что девочки жили в спасслужбе, Вику не оставляло беспокойство. Оно скручивалось кольцами в животе, мешало дышать.
   Приняли их очень хорошо, поселили в одной из комнатушек - половине вагончика. Ужасы холодных ночевок забылись как кошмарный сон. В вагончике всегда было жарко натоплено и пахло сушеными яблоками, их гирлянды скрывали стены, обклеенные журнальными красотками.
   Влюбчивая Танька окончательно очаровалась Володей, что делало жизнь еще уютнее, учитывая, что Володя несколько лет работал поваром. В Судаке шел снег, это почиталось за редкость, фотографии с заснеженными окрестными горами ценились как диковинки. Володя на два дня уехал в Симферополь, о котором думать Викусе не хотелось - она уже звонила Йоге, предлагала приехать, на что услышала жесткое: "У меня своя жизнь, я, знаешь ли, девуля, себя степеню."
   - Нет, а как ты думаешь, мы хорошая пара? - в который раз нудила Татьяна.
   - "Да откуда я знаю?" - хотелось крикнуть Вике. - Вполне! - терпеливо подмигивала она.
   - Нет, ну скажи, что Володя сегодня, а не завтра приедет! Нет, ну, правда! Скажи-и-и-и!
   - Сего-о-о-одня, - в тон ей отмахивалась Вика, а сама смотрела в окно на Крепостную гору, расписанную белыми письменами, массивную, но не утратившую акварельной легкости.
   "В песне той метет пороша. Я бесцельно еду вдаль. И не сказать, чтоб я хороший, но мне себя ни чуточки не жаль. А вокруг белым-бело и снегу намело, лишь у меня за пазухой... все равно, тепло!"
   Вика застонала и упала спиной плашмя на узкую койку в Володиной комнате, где они крутили сейчас одну кассету за другой. Полосатая Пуша немедленно пришла к ней на живот, потопталась для приличия, улеглась и протяжно замурчала. Животное тепло переливалось в Вику, капля за каплей. И также неуклонно росло в ней спокойствие. Боясь хоть чем-то его нарушить, девушка лежала, одной рукой лаская кошку, а другой периодически щелкая кнопками, чтобы песня звучала и звучала вновь.
  
   Эта песня осталась в ней до позднего вечера, когда она хозяйничала на маленькой кухоньке в соседнем вагончике. В кране звенела ключевая вода, отмывалась немудреная посуда, когда распахнулась дверь, и Танька, радостно взвизгнув, выскочила в прихожую (кухню по совместительству). Вместе с ночной свежестью, запахом моря и снега, в вагончик ввалился деловитый Володя, сияющий заговорщической улыбкой. А вслед за ним, в ужасном зеленом свитере, помогая себе костылями, Йога.
  
  
   Пустота и прозрачность, огромность этого мира, освещенного одними только звездами. Звон речушки Чижик вдоль забора спасслужбы. Заливистый лай Матроса и Мухи, несущих неусыпное дежурство. И воздух, воздух, воздух... Чистый, свежий, ощущаемый исполинским столбом, уходящим в небеса. Граница неразличимых мысов. Слабо подсвеченный Судак...
   Вика стояла на порожке вагончика и жадно глотала темноту, впитывала всеми клетками, раздувала ноздри... Словно запретный плод, сладка была эта темнота, сердце счастливо поскуливало, как обласканный щенок, колотило хвостиком...
   - Пойдем, покажешь мне свои работы, много ли нарисовала? - дверь щелкнула, и за спиной появился Гоша.
   - Феодосийские очень даже ничего, - отозвалась девушка, спрыгнула с бетонных ступенек на мокрую землю, и через пару минут послышался скрежет ключа в замочной скважине соседнего вагончика. - Только пойдем на мою половину, - бросила она вошедшему следом Георгию. - А ребята сами разберутся.
  
   А дальше были его губы, внимательные и жадные. Руки, железные и упрямые. (Да разве с такими справишься? Давеча только за столом снял крышку с баночки майонеза, даром, что консервный нож совали.) Дыхание, прикосновения, желанные или принуждающие, все смешалось воедино, и Вика чувствовала, что все ее вдохи - это выдохи Гошеньки, и наоборот. Они текли, ласкались лицами, снимали друг с друга одежду, обнимались, вытягивались в струну на спальнике, небрежно брошенном на софу. Свешиваясь с края столешницы, с укором смотрела на них непочатая пачка акварелей...
  
   Заспанный зимний рассвет робко позолотил спинки придремавших гор. В акациях, над обрывом надрывался, ухал сизарь: "Влюх-бииииил-са! Влюх-биииииилса!"
   Вика с трудом давалось возвращение в себя, она скользнула мыслью вдоль собственного тела и с удивлением обнаружила, что лежит в обнимку с Гошей, кисти их любовно сплелись пальцами где-то на подушке над головой.
   Девушка осторожно высвободила руку, но его веки тотчас дрогнули, спал он чутко. Под русыми ресницами скользнуло в ее сторону бирюзовое око, расцвело зрачком:
   - Доброе утро, гм... - и мягкая полуулыбка, - чудачка!
   И тут же посерьезнел, поморщился:
   - Как там наши ребятки?
   - Да все в порядке, я слышала вчера, как они пришли, Танюша у Володи...
   - Нда? - он пристально глянул, как бы сомневаясь в том, что она могла что-то слышать вчера, да еще и помнить сегодня. - Ну тогда ладно. Тогда можно еще немножко поваляться! - и он устроился в постели поудобнее.
   Викусина рука прокралась между спутанных зарослей на его груди к темной окружности соска. Грудь, крепкая, словно литая, вздрогнула под ее прикосновениями, Йогины глаза загорелись, но он буркнул:
   - Ну да, не Аполлон.
   - Что ты имеешь в виду? - мурлыкнула ему подруга.
   - Что волосат, как обезьяна, - и он хитро сощурился.
   - Зря ты так! - терпеливо, как отличница подшефному двоечнику, возразила Вика. - Мне вот очень нравится, что много волос. И ни на какого аполлона я бы их не променяла. А вот здесь, к сожалению, ничего не растет, - погладила она плоский загорелый живот, разделенный на квадратики мускулов, - видно почва неплодородная, грустно это! - и игриво надула губки.
   - Не всем нравится! - с готовностью поддержал тему Йога.
   - Солнышко мое, разве можно тебя не любить? - и она уютно устроилась, закрыв щекой один сосок, а ладошкой другой. Гошино сердце гулко зачастило.
   - Дак ведь я ж любимый сын. У меня еще старший брат есть, ты знала, нет? - она чуть качнула головой. - Я всегда мамке говорил, "Мама, я младший, ты должна меня любить больше!" Ох, и злилась же она! "Я вас одинаково люблю!" - передразнил он строгий женский голос.
   - Она пекла? - Вика чуть передвинула голову, чтобы ему было удобнее.
   - Еще как! Папаша же военный! Чем ей еще было заниматься? Так что всякими пирогами и пирожными, там, буше, меренгами, ты меня не удивишь.
   "Вот ведь!" - подумалось Вике. - "Не может быть, чтобы капустные пироги были у нее вкуснее... "
   - Пора, пойду заодно посмотрю, живы ли наши соседи, - и Гоша решительно встал.
   Вика из принципа осталась нежиться под одеялом. Резкие побудки всегда вызывали у нее моральный протест.
  
   - Гоша, ты бы показал, что ли, девчонкам монастырь и родник? - Володя выглядел уставшим, зимой все хлопоты по хозяйству сваливались практически на него одного.
   - Да где он там? Я ж ни разу не был.
   - Да не собьетесь, там такая нахоженная тропа. Вот сразу за холмом, где шашлыки жарят, и начинается.
  
   Судакское солнце, наконец, смилостивилось, москвички спешно загорали, засучивая рукава футболок. Йога пошел первым, Татьяна от него не отставала, и только Викусик оборачивалась на каждый открывшийся пейзаж, на каждую загадочную колючку, красивое дерево.
   На обещанном холме для шашлыков действительно темнело старое кострище, рядом, в живописных можжевеловых кустах стоял крепкий деревянный топчан, на котором вся троица тотчас расположилась отдыхать. Танюшка, впрочем, долго усидеть не смогла, схватила фотоаппарат и стала нарезать круги, щелкая все подряд, в том числе и Йогу с Викой.
   За холмом тропа метнулась и пропала, и Гоша рассудил, что если штурмовать ближайшую горушку в лоб, то за ней тропа точно отыщется. На вершине раздался его зычный голос:
   - Чудеса акробатики! Человек, презревший законы тяготения!!!
   Пыхтя вдогонку, девицы перевалили за край и остановились, впечатленные открывшимся зрелищем: на солнечной полянке, в "позе ласточки", парил над землей веселый йог, слегка упираясь костылями где-то в камни перед собой.
   - Как? Как он это делает? - заворожённо прошептала Танька. От Йоги до выжженной солнцем, каменистой почвы было добрых полметра.
   Подойдя ближе, Вика разглядела стальной прут, врытый в землю.
   - Медитируешь? - влюблённо улыбнулась она Гоше, с журавлиной грацией возвращающемуся на грешную землю. Тот захохотал. Лицо у него было двадцатилетнего балбеса, веселого и беззаботного, хотя подъем трудно дался даже спутницам, но ни единая жилка на лице не выдавала его настоящих чувств.
   - Духовное очищение, праведная жизнь, тут вот в Тибет настойчиво приглашали, - гордо пробухтел он в усы и подмигнул.
  
   Чередовались склоны и осыпи красной, кирпичеобразной породы. Дубы, поросшие зеленовато-голубыми лишайниками, протягивали ветви навстречу, шелестели сухой оранжевой листвой.
   - Надо же! Не облетают! - Вика потянула за лист, но тот не пожелал покинуть пост.
   - Это многоразовые дубы, - Йога значительно помолчал. - Природа крымская все мудро устроила. Зимуют, потом листва опять зеленеет. Чего десять раз растить-то?
  
   Они пошли по маленькой роще, приютившейся на гребне складки, одной из многих, стекающихся к подножию величественного Перчема.. Солнышко грело по-летнему, изумрудные можжевельники с диковинными сизыми ягодами ласкали глаз. Сложные рисунки балок, обведенные синими и шоколадными тенями, сплетались в ленту орнаментов на горизонте. Сухие листья звенели, пели на ветру, травы свистали светлыми всполохами, казалось, даже камни нашептывают свои незамысловатые ритмы.
  
   Я подняла глаза к солнцу, тысячи переливающихся, радужных лучей с шелестом падали в мир. "Вот они - стрелы любви," - неспешно подумалось мне. Вплетаясь в ресницы, они преломлялись многоцветными линиями, яркими, как узбекский халат. В сторону Ай-Георгия уходила сеть легких, песочного цвета, облачков с причудливо завитыми артистичными гривами. Их кружево пересекал строй сливово-синих тучек, похожих на конусовидные раковины, обращенные к оставленному морю. Серые тени на облачных боках прозрачными касаниями направляли движение структуры мира. Где-то выше, воздух, сложенный из мельчайших светящихся точек, струился песком, темнел, обнимая дальние пределы недолгого зимнего дня.
   - Стрелы, мы встречаем вас, или вы нас находите? - небо на секунду перевернулось в глазах чернильным пятном, и что-то остро толкнуло меня в щеку.
   Два больших пера, скрепленных у основания, лежали у ног. Матово поблескивающую поверхность пересекали коричневые, серые и бледно-охристые полосы. Пара вздрагивала и переваливалась с боку-на-бок в неровном дыхании ветра, медленным чувственным танго.
   Благоговейно приняв Небесных Гостей, я распустила узел волос на затылке - они рассыпались по ветру наэлектризованными прядями, длинные, до середины бедра - и вплела перья в каштановую ленту над скулой.
  
  
   - Монтигомо, Гроза Бледнолицых! - в притворном ужасе Гошины брови взлетели "домиком".
   Он по-восточному сидел на каменной россыпи, венчающей рощу. Локти были свободно опущены на колени, а кисти читали ветер - тот повизгивал и подсовывал мордочку в ладонь, выпрашивая ласки, греясь ядерным теплом.
   Над Судаком, раскинувшимся внизу, царила Крепостная. Ее северный пологий склон приветливо зеленел травой, постепенно переходя в лиловые складки карста на макушке, а южные склоны отвесно уходили в сверкающее море. Сколько кораблей отыскало последнее пристанище под этими скалами? Где-то ближе к Перчему скрывались монастырь XII века и родник. Когда-то монастырь охранял весь город и снабжал его водой, но искать его не было ни сил, ни желания. Существовало только близкое, только нынешнее - камни, травы и поющий ветер...
   Вика села рядом с Гошей, он обнял ее за плечи, двое обернулись навстречу друг другу, и фотографирующей их Танюшке надолго запомнилось, насколько абрис пары походил на сердце. А ровно посередине за ними тянул к небу рыжие крылья скальный дуб, молодой и мечтательный.
  
  
  
   Мужчины вдвоем ушли на Грот обновить на потолке какой-то из Гошиных маршрутов. День постепенно угасал, и Вика вытащила подругу погулять в сторону Нового Света. Каким наслаждением было встречать двоих удальцов, неспешно минующих пустую набережную! Татьяна сидела бочком на беленых периллах смотровой площадки над поселком и терпеливо ждала, а Русалка не выдержала и, перепрыгивая через две ступеньки, стремглав побежала им навстречу, вниз по Наташкиному спуску, бросив на ходу:
   - Хотя бы рюкзак помогу ему донести!
   Рюкзак с железом, и правда, оттягивал плечи, но это был Его рюкзак, а еще - Он шел рядом, сыпал анекдотами, и глаза его смеялись. Без малейшего притворства.
  
   Георгия хорошо приняли в спасотряде, хотя человек он был и непростой, но его известность и прямота открывали многие двери. Долго же сидеть в четырех стенах он не привык и попросту задыхался в тесных вагончиках, в компании, истомленной зимней скукой. Опять-таки, для душевного комфорта ему необходимо было чувствовать себя хозяином. Обостренное чувство собственного достоинства нашептывало, что любой гость - всего лишь приживалка. Йога раздражался и старался удрать, пускай это и нелегко ему давалось.
   Вика мужественно выдерживала его вспышки, старалась сгладить, развеселить, но и ее терпения не всегда хватало. Вот и сейчас он хлопнул калиткой, рыкнул на Муху, подвернувшуюся под ноги, и исчез.
   Когда Йога был рядом - не важно, в зоне ли видимости, Викусик могла общаться с другими, заниматься собственными делами. (А им с Татьяной поручили нарисовать на воротах эмблему спасслужбы - треугольный карабин, охватывающий оправой синий мыс и белое море, отчего ворота получили два лукавых треугольных глаза.) Но стоило Гоше отлучиться, и тоска тотчас наполняла все существо художницы; тоска, беспокойство, маета.
   Вот он в очередной раз вышел за ворота, и, как гончая, раздувая ноздри, девушка вылетела следом, но дорога в обе стороны была девственно пуста.
   - Он говорил, что хочет на Болван подняться. Сходи - погляди! - посочувствовала Татьянка, намешивая краску в банке.
  
   Расстроенная Вика перешла дорогу и углубилась в заросли между блестящих тополей. Чуть выше ее встретила черными стволами и яркой травой миндальная рощица, следом поднимались неприступной стеной молодые сосенки, терн, скумпия, держи-дерево, но Вика уже уловила знакомое "Ха!" наверху и рванула на звук.
   Продираясь сквозь колючие заросли, она заметила наклонную скальную полку, заросшую кустами и залитую по стыку со стеной мягкой глиной. Уклон был приличный, но адреналин не позволил заострить на этом внимание. В считанные секунды девушка горной козочкой взлетела наверх и вышла на тропу, протертую в серых камнях. (Тропа спускалась намного правее миндальной рощи, но девице просто некогда было ее искать.) Вика увидела Гошину спину, и сердце радостно застучало, свернулось теплой кошкой, выгнуло спинку, заиграло коготками. Мир снова был прекрасен!
   Йога почувствовал взгляд и обернулся. Ни радости в его глазах, ни спокойствия в его душе Виктория не отыскала.
   - А. Девчонка... - в каких далях находился этот желанный, близкий и недостижимый человек?
   - Сидишь? - бодрым тоном она постаралась отвлечь его от неприятных мыслей, от болей в натруженных суставах, от всего, что расчерчивало высокий лоб морщинками.
   Вместо ответа он достал из нагрудного кармана любимой спортивной куртки-"кенгуру" (черной с голубыми и розовыми вставками, какой еще мужчина отважился бы носить такую?) пачку киевской "Примы" без фильтра, быстрым движением выбил сигарету, хлопнул пластмассовой зажигалкой и жадно затянулся.
   Вика следила за плавным движением руки, длинные крепкие пальцы с округлыми кончиками казались огромными по сравнению с крохотной сигареткой. Указательный и средний пожелтели от курева. Виктории захотелось их поцеловать.
   Глаза Йоги постепенно оттаивали, становились ярче и ласковей.
   - Возьмешь меня в ученики? - испытующе бросил он.
   - Да хоть сейчас! - с готовностью отозвалась девушка. - Краски есть. Кисти, бумага. Что нам еще надо? Голова у тебя, вроде, варит.
   И она лукаво склонила головку на бок. В глазках-щелочках светились нежность, обожание и гордость собеседником.
   - Давай, я для начала объясню тебе, как рисовать отражения - это полезно! - и она затеяла получасовую лекцию, обводя рукой предстающие взору Алчак и Меганом, окрашивающие волны в золотисто-желтые и лилово-розовые краски.
  
  
   Возможно, Вике стоило постоянно находиться рядом с Гошей. И тогда его мысли реже уходили бы по тропинкам темных лесов. Но она старалась дать ему от себя отдохнуть. А, может быть, попросту не выдерживала атмосферы сгущенной жизни, которая существовала вокруг него. Но, так или иначе, стычки и недовольство накапливались, не находя выхода ни в словах, ни в поступках. В один из вечеров Йогино напряжение ударило Вике по нервам, как факел в лицо. Она вскочила из-за стола, заполненного большой компанией, и сообщила, что ей необходимо прогуляться.
   На улице шел проливной дождь, но это было только к лучшему. Натянув куртку, ботинки и ватные штаны, девушка буквально побежала по серпантину к перевалу, за которым скрывался Сокол.
  
   Меня срывало и кружило, нет, не ветер. Все вокруг было насыщено трескучим электричеством, Сокол, темной птицей, пил капли, стекающие по растрепанным перьям. Дорога свивалась тугой змеей, серым чулком, который засасывал, переваривал, исторгая ненужное. Я бежала по старому потрескавшемуся асфальту, и все во мне ухало: и сердце, и дыхание, и мысли. Я была комом, летящим со снежной горы - "голова-ноги, голова-ноги, голова-ноги". Мимо мелькали изумленные лица знакомых деревьев, но было не до них. Брат Дуб попытался коснуться меня веткой, я обидно засмеялась, извернулась и пробежала дальше. "В Бухту! В Бухту! В море! Матушка-море, смой мои хвори!"
   Роща, полная жидкой глины, подставляла под мои ноги все точки опоры, какие только могла собрать - уж больно безрассудно ее любимица неслась вниз по тропе. Галька облегченно захрустела под ногами и начала тут же исчезать под одеждой. Куртка, оранжевая футболка, голубые штаны и ботинки веером разлетались по окрестным камням. "В море!"
   Вода испуганно лизнула босые стопы: "Что с тобой, доченька?"
   - Все будет хорошо, мама! - и, стараясь опередить собственную мысль, я нырнула в черно-зеленую гладь.
   Дождь забарабанил сильнее, по волнам расходились множественные кольца, над ними зависали на миг тяжелые свинцовые шарики. И снова прошивали, решетили, успокаивали море, пока оно не вытянулось дрожащей тканью в пяльцах галечных пляжей.
   Дыхание постепенно выравнивалось, я доплыла до середины, разум (почет редкому гостю!) шепнул, что хорошо бы назад, сил, как раз, столько и осталось. Вняла и послушно развернулась. С плеча Сокола сошел камень. В Бухту не прыгнул, ушел левее, в сторону Нового Света.
   Чтобы сберечь силы, плыла, погружая в воду лицо. Внезапно на глубине метров пяти проступил образ женского лица в мой рост величиной, словно нарисованный фосфорецирующей краской. Светилась кожа, оставляя темными брови, большие печальные глаза, ноздри, прорезь широкого привлекательного рта. У меня не было ощущения, что смотрят на меня, и, неизвестно отчего, это добавляло ужаса, максимально убыстряя движения.
   На берег я вылетела пулей. Задыхаясь от горячего воздуха, принялась одеваться. Одежда, как назло, не лезла на мокрое тело, не помогал и ее широкий покрой. Закутавшись кое-как, длинными прыжками стала подниматься по каменной тропе, на одном из камней потеряла равновесие и полетела вниз головой с десятиметровой высоты.
   - Вот и привет! - подумалось мне. И никогошеньки не стало жалко в связи со своей бессрочной кончиной, ни перед кем не почувствовала вины. Успела оценить и это, дала оценку "эгоистка!", и в тот же момент чьи-то уверенные руки приняли меня и, смягчив падение, положили на камень справа от тропы. Я подняла голову и увидела знакомый восточный нос, яркие зеленые глаза - мы встречались над железнодорожными путями...
   Глаза удивленно моргнули, быстрая, мол. А когда я поднялась на локте, никого рядом уже не было. Но спокойствия мне падение не прибавило, и, рывком поднявшись на ноги и ощупав себя - вроде, цела - я снова побежала вверх по тропе.
  
  
   Вика шла по серпантину и размышляла о собственной дури, из-за которой чуть не потеряла жизнь, а в ней - любимого человека. Все обиды казались настолько мелочными и глупыми, что хотелось простить их наперед и десятикратно. Поэтому, когда дома ее встретил рассерженный Георгий, волнующийся за полночную "гулену", она только счастливо улыбалась в ответ.
   На следующий день он обнаружил у нее на бедрах огромные синяки и устроил шумную отповедь о парализованных женщинах, которые валяются в больницах никому не нужные. В ответ Виктория только сладко улыбнулась и мурлыкнула:
   - Хорошо!
   - Что, что хорошо? - раздраженно переспросил он.
   - Хорошо, что я, наконец, встретила человека, от которого мне в радость получать головомойки, более того, они даже доходят до моего сознания. А ты, конечно, совершенно прав...
   После этих слов он не смог уже продолжать и только уставился на нее со смесью гнева, недоверия и восхищения во взгляде.
   - Погоди, погоди, посиди так! - попросила она, моментально сбегала за пастельными мелками и бумагой и минут за пять нарисовала Йогу, сидящего за маленьким столом, нога на ногу, одна рука под щекой, пальцы, как всегда, торчат так, как будто им места не нашлось - под неестественным углом. Но вся вместе - эта фигура - само изящество, лукавая улыбка суперзвезды, приподнятые брови, польщено заострившиеся крылья носа... Хорош!
  
  
   Стрелка на таймере упрямо приближалась к нулю. Подходил условленный срок возвращения домой, да и денег осталось только на дорогу. По сути, уезжать нужно было уже на следующий день. Мужчины доедали просроченные консервы из запасов спасслужбы, курили самый дешевый табак, девочки подкармливали компанию, как могли, но и это не спасало. Видеть в глазах любимых бессилие что-то изменить было невыносимо. Но решение взять и уехать следующим же утром тоже казалось совершенно немыслимым. И подружки решили потратить часть денег на еду, остаться еще на пару дней, а добираться, как придется.
  
   - Бабушка, почём мышата? - "мышатами" именовались мелкие серые крымские грибы.
   - Четыри гривни.
   Тяжелые сумки оттягивали руки, "голодные глаза" в магазине победили рациональность составленного списка покупок. Банка с грибами, в свою очередь, проверила ручки и руки на прочность, но и те, и другие выдержали.
   Сахарную Головку заливало солнце, тополя приветливо махали желтыми ветками, вдали под бегущими облаками переливались сиреневыми и чайными пятнами улыбающиеся горы. Как было бежать из мира, который врос в сердце до самых пяток?
  
   Праздничность ужина ублажила желудки, но глаза у Гоши и Володи были невеселые.
   - А на Крепостной вы были? - спросил вдруг Владимир и, услышав отрицательный ответ, округлил глаза. - Ну, как же? Завтра непременно вас туда отведем! Хоть погуляем на прощание, - и голос его дрогнул.
  
   На воротах Государственного музея "Генуэзская Крепость" спасателю улыбнулись как старому знакомому и также охотно пропустили его со спутниками без билетов.
   - Да летом частенько приходится снимать кого-то со стен, - пожал он плечами. - Кто за эмоциями лезет, кто деньги экономит... Один раз деда сняли. Ну, лет девяносто. Несем его на носилках, вокруг бабка бегает, той под восемьдесят, вот-вот рассыплется, причитает. А дед все одно твердит: "Лучше гор могут быть только горы, завтра опять пойду!"
   - Смотрите под ноги, девули, - прозвенел голос Йоги, - сейчас самое время, дожди прошли, перемыло дорогу. Не то, что черепки - монеты находят. Племяшке знакомому серьга бронзовая попалась.
  
   На вершине мелькнуло белое пятно и стало медленно скользить вниз, плавно, словно падающее перо. Я вгляделась пристальнее, но изменчивое, как облачко, пятнышко только плыло мне навстречу. Завороженная, шаг за шагом, я двинулась к нему по дороге, поднимающейся к подножию Девичьей Башни, венчающей Крепостную гору. Наборные пояса нефритовых травинок задумчиво шевелил ветер. Тропинки разметались брошенной сетью. Еле различимо за гулом ветра прорастали мелодии флейты, струнного перебора - песни соков травы, говор корней, вздохи земли...
   Волной ударил в грудь взгляд, я оторвала глаза от земли, переливавшейся в серебристых лучах изумрудными лентами и золотыми остями. Необыкновенная мягкость наполняла лицо Матушки Грозы, рядом с ней стояла молодая женщина в белых одеждах. Большие глаза цвета фисташковой зелени. Очень узкое, бледнокожее лицо было утянуто светло-серым шелковым платком. Она подняла тонкую ладонь и длинными перстами, сплошь унизанными кольцами, легко коснулась моего лба:
   - Здравствуй, дитя!
   - Здравствуйте, госпожи мои, - я чуть склонила голову, не отрывая от них глаз.
   - Я рада видеть тебя у себя в гостях, доченька, - продолжила Зеленоглазая Госпожа. - Можешь называть меня просто Матушка Гора, имя мое слишком длинно для твоего языка.
   Голос у нее был необыкновенно нежен и мелодичен, так пересвистываются весенние птицы, в нем пела вода. Матушка Гроза же, напротив, молчала и, улыбаясь, смотрела куда-то за мою спину, и столько любви, восторга и наслаждения было в ее взгляде! Должно быть, с таким потрясенным лицом, преисполненным зачарованности и тонкой муки, не отрывают взора от восхитительного танца или бега арабского жеребца, истечения переспевшей лавы, безудержно нарастающих штормовых валов.
   - Малышка, - привлекая внимание, белоснежная Матушка Гора взяла меня за запястье. - Скоро тебе предстоит выбор, от которого зависит слишком многое. Возможно, мои слова тебе помогут, возможно, нет. Это твоя жизнь, никто не проживет ее лучше тебя. И все-таки, вскоре тебе очень захочется послушаться разума, но если сердце твое будет против, постарайся прислушаться к нему. Это все, что я хотела тебе сказать. Остальная колода ляжет согласно раскладу.
   Она положила ладонь мне на грудь, слушая мое сердце, сердце отчаянно забилось, я от удивления даже отшатнулась.
   Они стояли рядом, обе статные и высокие, ветер перевивал белый шелк лиловым шелком, наконец, Матушка Гроза, с трудом оторвавшись от своих грез, перевела взгляд на меня, лицо ее преобразилось совершенно, я даже подумала, что она близка к обмороку, но она улыбалась, глаза были влажны:
   - Спасибо тебе, девочка моя, - хрипло прошептала она плохо слушающимися губами, - спасибо!
   И вдруг резко прижала меня к себе, моя голова приходилась ей на уровне груди. Я внутренне сжалась, но от нее исходило такое тепло, такое приятие. И... запах. Мне казалось, я узнавала его. Непередаваемо близкий, восхитительный, родной запах Гошиной кожи.
  
   Края полупрозрачного платка застилали серую плоть камней, отороченную рыжими мехами. Он искажал реальность как изменчивый воздух, поднимающийся над раскаленным шоссе. Мелькнула растерянная улыбка Матушки Горы, а за ней - неистовое темное пятно. По склону вниз, потрясая черной гривой, оскальзываясь на бровках и выворачивая ошметки корней, мчался вороной жеребец.
   Я успела разглядеть мальчика, доверчиво прижавшегося к его спине. Никакого седла под ним не было. Да и ничего героического в облике тоже, обычный мальчишка лет пяти, коротко остриженные русые вихры всклокочены разудалой скачкой, синие глаза горят, колени плотно вжимаются в лошадиные бока. Тучи над морем прорезала узкая щель, вытканная золотой тесьмой, мир тотчас изменил краски, глаза заныли от резкой перемены, глухого края стены и белого, рассыпающегося радужными веерами света. Я зажмурилась, и Матушка Гроза похлопала меня по спине:
   - Прощай, душа моя, береги себя...
  
  
   Задумчивая Вика не пошла на гору вместе с остальной компанией. Желание рисовать, настолько сильное, когда прочие становятся безразличны, овладело ей. И, выхватив грифель и пачку листов, она стала жадно набрасывать сюжеты, которые теснились в кольце крепости - купол музея, устало зевающие ворота, осколок Девичьей башни на вершине, Соколиную спину над зубчатым краем стены. Море разноцветной травы образовало пустоту, в которую она недрогнувшей рукой вписала контур черного как смоль коня.
   Но тропинки уводили выше и выше. На небольшой площадке, обнимая ветвями Уютное, Судак и склоны Перчема, кружилась в танце яблоня, сплошь обвязанная ленточками, яркая, как райская птица.
   Она и была птицей, реющей на потоках морского бриза, каждое перо шептало имя человека, его завязавшего. Каждое за кого-то просило, молилось о благополучии. В каждом узелке скрывалось желание. Викуся достала новый голубенький носовой платок, порвала на ровные ленточки и завязала за всех людей, которых любила. Свою и Гошину ленточку поместила по соседству, пускай беседуют. Тряпицы гладили девичьи пальчики, напоминали о себе. Цветник ли, храм ли, эта Яблоня несла свою песню в мир, и мир ее слышал.
  
   На вершине было ветрено. От напряженного ожидания троих людей, покоривших Девичью башню, чувствительная Викуся огорченно поежилась. По крутым глянцевым каменным уступам она поднималась уже при помощи рук, стараясь делать это потолковее, потому что ощущала цепкое внимание Йоги, пристально наблюдающего за горизонтом.
   - На арку не становись, там уже все повыветрилось! - рявкнул он, когда веселая башнепокорительница заплясала по старым камням.
   Но Викиного настроения было не сломить. Все ее существо наполняли потоки ветра. Внутри переговаривались обнаженными ветвями фисташки, пели ленточки, выбивали ритм копыта волшебного коня, поило голосом, как ключевой водой, белое лицо Прекрасной Дамы. Девчонке не нужны были крылья, чтобы летать. И Гоша это почувствовал. Снова смягчился. Назад спускались уже вместе.
   Таня с Володей поодаль, Вика цепко держит Гошку под руку. Тот множественно оступается на каменистой дороге, "хыкает", фыркает, отпускает шуточки. В воздухе разлит звон, горячечный пульс молодой крови, вскипает, скачет по венам.
   - Ар-р-рлелуи! - разносится над склоном. - Ар-р-р-р-рлелуи-И-и! ... Нет, - поморщился Гоша, - голос уже не тот.
   - Самый что ни на есть тот! - подмигнула Вика и поуютнее вжалась в его бок.
   - Раньше звонче был, - он смущенно хмыкнул. - Как ты, девчОнка?
   - Знаешь, я пока не могу сказать, - его спутница опустила глаза. - Потом смогу. Сейчас у меня просто нет слов. Все это... - и она беспомощно обвела рукой далекие домики Уютного, за которыми прятался хуторок спасслужбы.
   - А ведь это - самое настоящее, - Гоша тоже прижался ближе. - Пока не можешь сказать словами, ты еще пребываешь в нем, это потом уже слова находятся, но волшебство пропадает. ... Эй, девчонка! Не забывай смотреть под ноги! Вдруг отыщешь вторую серьгу?
  
   На середине пути к спасслужбе, у старой кирхи Гошка остановился:
   - Здесь музей сейчас, да и закрыто, но там интересное кладбище. Не хочешь зайти?
   Вика с готовностью кивнула.
   Старая ива спустила длинные желтые пряди, накрыв куполом неширокий двор.
   За мрачным зданием кирхи распласталась лиловым трюфелем Крепостная гора, ручейки пропитанной солнцем, зеленовато-лимонной травы добегали и сюда. Веселенькие четырехскатные крыши с красной черепицей и белеными трубами рассыпались горстью бобов... Небольшая часовня на задворках и ряд могил с причудливыми памятниками.
   - Мы попо-озже придем. Да, ребят, не ждите нас, - крикнул Гоша через невысокую ограду недоуменно обернувшимся Володе и Татьяне. Он ходил от могилы к могиле, тени пробегали по лицу. Казалось, они сгустились вокруг и о чем-то жужжали, рассказывали, жаловались на судьбу своему добровольному пастырю.
   - Надо иногда навещать старые могилы... - наполовину назидательно, наполовину извиняясь, молвил Йога.
   С ним Вика была готова навещать что угодно и кого угодно. Она смотрела на него, сияющая, счастливая их маленькой прогулкой на двоих. Он пил ее глазами, жадно, хмуро, измученно. Отворачивался и снова отыскивал взглядом округлую фигурку в мягкой рыжей курточке, осыпанную золотистыми прядями. Ловил восторженный взгляд и снова его отталкивал, поворачивая в сердце незримый нож.
   Девушка не чувствовала его печали. Для нее существовало только "сейчас!", только "здесь!", только "он!"
   - Ну что, пойдем? - приблизилась она.
   - Пойдем. Вовка, поди, уже пожрать приготовил. Опять будем есть его молочную лапшу.
   Локти заострились, костыли сочно зачавкали мокрой землей.
   - До свидания вам! - солнечно улыбаясь, помахала ладошкой ветхим оградам рыжеволосая девочка.
  
  
   Над прощальным ужином подружки долго колдовали в четыре руки, продукты были скудными, какое-то подобие пищи из них удалось изобрести, но Гоша, угадывая, насколько Викусику это важно, удержал ее взгляд и поблагодарил:
   - Спасибо, очень вкусно, девчонка!
   Она польщено улыбнулась и тут же настороженно подняла глаза на Володю, который приносил один кувшин вина за другим. Вино из предыдущего она пробовала и сделала вывод, что зелье недобродившее, хорошего от такого не жди - ни вкуса, ни веселого настроения - такое вино может выключить ноги или голову, ну а уж похмелье гарантирует.
   - Мужчины, может, не стоит столько пить, не нравится мне это винцо, коварное... - протянула девушка с самым несчастным видом.
   Но ей только снисходительно улыбнулись в ответ и наполнили кружки:
   - За прекрасных дам!
   - Гош, ну я прошу! - в порыве отчаянья Вика пошла на крайний шаг. Она подхватила кувшин и унесла его на кухню. И тут же пожалела об этом, потому что в дверях появился Йога, предупреждающе глянул:
   - Не напоминай мне жену! - и, сохраняя неверное равновесие, унес кувшин назад, на стол.
   - Гошик, прости меня, я не должна была так делать и не буду! - извинения были жаркими, Вика сама ужаснулась мыслью, что унизила его, да еще и заставила ходить.
   Унизить Его! Что могло быть страшнее?
   - Ничего, все нормально... - мир был восстановлен. - Володь, передай-ка мне гитару.
   Владимир с готовностью протянул дряхлое дребезжащее сооружение общего пользования. Вика уже играла сегодня на нем, но Гошина просьба ее поразила:
   - Ты играешь?!
   - Да так, балуюсь иногда.
   - А почему никогда ничего не говорил?!
   - А должен был?
   В его руках и гриф смотрелся тонким прутиком. Йога выпустил последнее колечко дыма, взял несколько аккордов. Брови заломили складку над переносицей. Глаза впились в нетерпеливое лицо слушательницы:
   - Дым сигарет с ментолом, - его звучный голос слегка вибрировал.
   Вика и представить себе не могла, что можно вложить столько трагизма в эту песню!
   - А я нашел другую, - каждое слово выделялось, словно припрятанный козырь, - хоть не люблю, а целую. А когда ее обнимаю, все равно, о Тебе вспоминаю.
   Глаза его вынимали душу, но Вика любую грусть почитала непростительной тратой времени и поспешила настроить на более оптимистичный лад:
   - Пусть тебе приснятся реки, в реках чистая вода-да-да!
   Гитара гуляла из рук в руки, Гоша-Вика, Вика-Гоша, и только сидящий на диване Володя провожал ее влажными затуманенными глазами и каждый раз подскакивал:
   - Облака! Облака! "Облака плывут как павы"!
   Но к пущему его расстройству никто этой песни не играл...
  
  
   - Девчонка, ты уже спать?
   Вика сердито отвернулась к стенке:
   - Да, да и тебе бы надо поспать!
   Она ничего не могла с собой поделать, то же чувство неприятия, что оттолкнуло ее в новогоднюю ночь, снова встало между ними. Это был не Гоша, не ее Гоша. "Дурацкое вино!"
   Они кое-как пристроились порознь на узкой койке и вскоре провалились в сон.
   В начале четвертого она проснулась вслед за ним, потянулась.
   - Погоди, девчонка, схожу во двор.
   Поочередно вздохнули обе двери, в комнату ворвался свежий, сладкий дух крымской ночи. Ожидание затянулось, и Викуся, по привычке, начала обрывать со связки кисло-сладкие монетки сушеных яблок.
   Гоша вернулся слабый как котенок, лег ничком. Она наклонилась над ним:
   - Что с тобой?
   - Чертово вино! Пока всего не вывернуло, не отпустило.
   Йога лежал, играя мускулами на плечах, смурной и несчастный, как Наполеон, обманутый Москвой, девичье сердечко же сладко застучало - это снова был Он, ее Гоша. Мироздание устаканилось, Викуся примиряющее погладила своего мужчину по плечу:
   - Оно просто слишком молодое. Любят ребята покупать ерунду.
   И они заснули, на этот раз - вместе.
  
  
   "Далеко-далеко, где ни зла, ни беды, ты дала мне воды, я нырнул глубоко... "
   Йога пил чай, вписавшись в маленькое кресло китайским иероглифом, вцепившись локтями в стол. Володя бегал и собирал в пакеты весь провиант, который только мог отыскать. В порыве вдохновения, сунул туда же два пластиковых стаканчика:
   - Вот! Пусть везде наливают!
   Наконец, Танька сфотографировала троицу на память, и бледный Володя побежал выгонять службовский "уазик", "хрюшку", как ее называли девочки. Пуша ластилась в ногах, привставая, бодала коленки.
   - Ладно, Гошка, не волнуйся ты так, все будет хорошо, а то вон, я гляжу, глаза на мокром месте! - Вика на самом деле не знала, как себя с ним вести. Ей было совершенно непонятно, из-за чего этот траур, разлуки она не ощущала, видимо потому, что мысленно с ним и не расставалась.
   Он вышел проводить ее за ворота. Девчонки весело погрузились в зеленую "хрюшку", помахали ручками. Впереди была дорога, безденежье и куча приключений. И, все равно, в сердце саднила неловкость - неистовые синие глаза бородатого мужчины, в них - отчаянье человека, напоровшегося на нож и продолжающего идти ему навстречу, и два смешных "глаза", намалеванных на створках ворот, поодаль...
  
  
   На автовокзале было пустынно, ждать автобуса оставалось "каких-то" два часа, Володя спешно дезертировал, и девочки уселись на лавочке в гордом одиночестве.
   Вика помалкивала и старалась увидеть себя со стороны.
   - Знаешь, - задумчиво поделилась она с Танюшкой, беспокойно поправляющей воротничок. - Вот я могу сейчас пойти пешком. И через сорок минут буду рядом с любимым человеком. С человеком, который мне дороже всех. А если я сейчас сяду на автобус, потом на поезд, потом... ну еще на незнамо-что, я буду от него на расстоянии суток пути. И этот путь выражается не только во времени, но и в возможностях приехать - деньгах, зависимости от учебы, семьи и прочего. А стоит мне сейчас не задумываться, повернуть и пойти назад...
   И она снова погрузилась в размышления.
   "Слушай свое сердце," - шепнула с неизвестной глубины Матушка Крепостная Гора.
   Виктория постепенно срасталась с жесткой спинкой лавочки. Старалась погрузиться в себя. И вдруг вздрогнула от невозможного ощущения. Она почувствовала, как сжимает сердце. Изнутри. Также как ладонь чувствует усилие, собирающее ее в кулак, сердце двигалось, танцевало, пульсировало. Вика поборола страх и задала свой вопрос:
   - Мне вперед или назад? Вперед? Назад? Вперед?
   И на слове "вперед" тепло и спокойствие обняло все ее существо.
   - Ну вот! - засмеялась она, подружившись со всем миром сразу. - А говорят сердце, разум... Болтуны! Малыш, ты за билетами ходила? Молодца! Ну и сколько с нас слупили?...
  
  
   Автобус пыхтел на крутых подъемах, скакал и прыгал на спусках, повизгивая старыми покрышками. Вокзал шумел, ратуша весело пританцовывала, подмигивая минутной стрелкой. Денег на паровозный бросок до Москвы не хватало, и приятельницы отложили небольшую заначку и взяли два билета до Лозовой, а на оставшуюся гривну купили пакетик сухой вермишели.
   Вскоре начали действовать магические стаканчики. Девчат угощала вином компания туристов на вокзале. С ними же были доедены немудреные Володины припасы. В поезде подружек настойчиво потчевал самогоном добрый дедушка с соседней полки. Толку с этого было немного, но зато Танюшке перепала от него пара бутербродов с колбасой. (Викуся не ела убиенного, но и ей оказалось на руку отсутствие конкуренции на вермишель.)
   К вечеру Вика осторожно подошла к тонюсенькой испуганной проводнице и объяснила проблему с деньгами и билетами:
   - Не возьмете ли нас в Россию, а там - довезете, сколько получится? Я понимаю, что денег немного, но чем быстрее мы доберемся, тем меньше придется голодать...
   Девушка в форме вспыхнула и сказала, что подумает. Мол, не печальтесь, спать ложитесь, а там видно будет. В Лозовую поезд приходил в излюбленные три часа ночи...
  
   - Эй, кто тут "зайчики"? - хлопнула по Викусиному бедру огромная лапа.
   Та немедленно подскочила, стукнулась головой о багажную полку, в вагоне царила кромешная мгла.
   - Лозовая уже, быстро собирайтесь - и за мной!
   Легко сказать - быстро! Девчонки собирали коврики, спальники, рюкзаки и, не сворачивая барахла, тащились через весь состав за молодцеватым командиром в голубой рубашке и отутюженных штанах:
   - Лёня, - представился он в своем вагоне. - Вы займите вот эти две полки, а потом зайдите ко мне, поговорим.
   Вскоре Виктория робко постучалась в проводницкое купе.
   - До Белгорода, - отрубил Леня, взвесив в уме предложенную сумму.
   - Ну, хоть так, - с облегчением выдохнула девушка. - Там уже на электричках доберемся. Курск, Орел, Тула... сутки - двое...
  
   Умываясь с первыми лучами, Вика с удивлением разглядела, что один из трех шрамов исчез начисто, будто и не было его, хотя еще недавно отчетливо просматривался. Разбудив Татьянку и прибравшись на полке, путешественница подняла столик на боковушке и погрузилась в изучение проносящихся пограничных пейзажей.
   - Уже проснулись? - поздоровалась вчерашняя молоденькая проводница. - Вот вам, ешьте!
   На столик торопливо выкладывались пакетики с кофе, сахаром, ломти серого хлеба, два круга чайной колбасы и два яйца.
   - Девушка, зовут то Вас как? - схватила за руку смущенную благодетельницу Вика. - Хоть будем знать, кого благодарить.
   - Не стоит, - опустила та глаза. - Ешьте, ешьте! - и убежала.
   А подружки возбужденно и радостно набросились на предложенное угощение.
  
   - О! Откуда такое? - усмехнулся пробегающий мимо Леня.
   - А девушка, у которой мы в пятнадцатом вагоне ехали, принесла, - Вика поднялась и проследовала за ним до его дверей.
   - Это Юлька, что ли?! Да она же сама вечно голодная! - удивился он.
   - Лень, может, возьмете до Курска? - в голосе девушки проступили умоляющие нотки.
   - Да постараемся, - вздохнул он, - но вы мне должны будете помочь.
   - Чем же?
   - А вон, видела, тетка в тамбуре огромную сумку зелени везет? Помой и принеси пару пучков петрушки, но смотри, чтобы тебя не засекли, - и он заговорщически подмигнул.
   Вика засмеялась удачной шутке и ушла допивать кофе. Главное, что они получили отсрочку на три часа и громадную экономию времени!
  
   Последние крошки были слизаны со стола, их сменила акварель. Наслаждаясь теплом и уютом, художница спешила перенести на бумагу все, отложенное в памяти. Наметки стремительно обрастали плотью. Неотвратимо приближался Курск.
   - Ну, помыла? - снова пробежал мимо с веником очень хозяйственный Леня.
   - А-а-а... - раскрыла рот рыженькая. "Неужели он серьезно?"
   "Зайцы" - люди подневольные. Сказали мыть, значит, надо мыть. В туалете Вику одолело искушение не прятать мокрые ветки под куртку, но она призвала себя к осторожности и тут же на пороге столкнулась с упомянутой "теткой". Вознеся хвалу железнодорожным богам, девушка шустро прошмыгнула в проводницкое купе:
   - Вот!
   - Ну, молодец! - Леня предусмотрительно прикрыл за ней дверь. - А теперь смотри сюда! И он выдвинул ногой из-под кровати ящик коньяку. - Над этим надо работать! Поможете работать - поедете в Орел... Да я уже и рису сварил, - состроил он смешную гримасу. - Иди, зови подругу. Да уберите вещи с полок - мало ли чего.
  
   Леня служил боцманом. Ныне перешел работать на колеса, но жизнь его была по-прежнему связана с двумя морскими городами (поезд следовал маршрутом Севастополь-Санкт-Петербург). Рассказывал он залихватски, захлебываясь эмоциями, но в то же время тонко чувствуя настроение слушателей:
   - И вот идем мы с ним, вокруг - никого, а жрать хочется! И вдруг смотрим - гусь! Домашний, здоровый как индюк. Мы давай его окружать, Санька справа, я слева. Поймали. Он держит: "Голову сворачивай!"- кричит. Беру эту скотину за голову, кручу. Раз кручу, два кручу, три кручу. Этот - как резиновый. Ну, погоди, думаю! Четыре кручу, пять. Ну, все, вроде и глаза закрыл. Ну, шесть. Ладно, падла, семь! У меня и сил то уже нет - три дня не емши. Отпускаю! Что твой пропеллер - "дыр-дыр-дыр!" назад и "га-а-а-а!!!"
   - Ну и как вы с ним? - весело поперхнулась рисом Танюшка.
   - А никак. Пинками проклятую тварь туда, откуда пришла. Скоро уже и в город вышли.
  
   Коньяк был загадочный. Простая этикетка с олешком, пятью звездочками и подписью "Самтрест". Пился легко как вино, никакой примеси спирта и прочей ерунды не ощущалось - лишь благородный аромат ласкал нёбо. Но предусмотрительная Викуся налегала на рис и остальную роскошь - маленький столик просто ломился от снеди. Тем паче, что Леня наливал себе четверть стакана, а девчонкам выше половины. К Орлу пустая бутылка печально перекатывалась под столом, а на посту ее сменила следующая:
   - Ну что, девчонки, едем до Тулы?
   Меню заботливый хозяин разнообразил картошкой и огурчиками, прихваченными на остановке. Отварил сосисок. Потер руки:
   - Работаем?
   И горлышко бутылки привычно зазвенело по стаканам.
   - Кто знает, вдруг проверка? - в Туле он привычно защелкнул за собой замок, вернулся с новыми закусками. Первая бутылка теперь не страдала от одиночества. Вика отчаянно пыталась заставить Таню плотнее кушать:
   - Что ты, в самом деле? - шипела она той на ухо. - Рис - это абсорбент! Ешь рис! Ешь! В тебе же уже не меньше литра коньяку!
   В ответ подруга только глупо хихикала.
   А после Тулы проводнику пришлось туго. Погубила Леню его же хозяйственность. Его вагон был первым во всех отношениях. Первый номером, он первым же шел за паровозом, первый по чистоте и внимательности проводника, он был самым жарко натопленным. Но имелась у Лёниного вагона и "ахиллесова пята" - дверь в тамбур, которая отказывалась закрываться. Каждый страждущий в истомившемся долгой дорогой мужском населении, постоянно циркулирующем между тамбуром и вагоном, каждый обруганный гражданами с нежным обонянием и малыми детьми на руках, старался эту дверь закрыть. Наконец, нашелся счастливчик, которому это удалось. И удалось на славу. Открываться дверь тоже не пожелала. Разгоряченные мужчины в майках и тренировочных штанах томились в жестоком заточении под редкими снежинками, а Леня сновал взад-вперед, то с ломиком, то с фомкой, заглядывая в проводницкую, чтобы деятельно проследить за уничтожением коньяка, и весело бросая при этом:
   - Кто-то потерял сына. Ха! - и очередной стакан замирал донцем вверх.
   - Кто-то потерял брата. Ух!
  
   Ближе к Москве Викусе удалось собраться, в вагоне царили странные сумерки, да и лица у людей тоже оставляли желать лучшего. Но рюкзаки были на местах, и она справилась даже с запихиванием Татьяны, смущенно испачкавшей коврик в купе, в свитер и куртку.
   - Девчат, может, поедем до Питера? Я вас обратно привезу, не сомневайтесь! - уговаривал Леня.
   Но коврик оказался самым сильным аргументом. В Москве девочки неторопливо покинули вагон с заблокированным тамбуром через другую дверь.
   - Теперь до ремонтной бригады будут сидеть, - вздохнул Леня-Боцман, - это еще час. На окраине Москвы придется постоять.
   Он обнял девчонок на прощание и долго грустно смотрел им вслед, красивый и представительный в своем мундире, застегнутом на все пуговицы.
  
  
   Дома Виктория с удовольствием приготовила себе огромную яичницу и, подкрепляясь кефиром, рассказывала родителям о своих приключениях, заметно приуменьшенных, для вящего благообразия. Изобилия коньяка в юном организме те не заметили, как не замечали и странных настроений дочери. А Вика витала в облаках.
   В ней пел холодный Чижик, клубились отчаянные облака в попытках перемахнуть плечо Перчема. Стонало море, заснежено ежилась Крепостная. И лазоревым светом переливался чудесный взгляд, связующий все в единую сеть. В постоянных головокружениях, погруженная в себя и в лучший из миров, девушка плыла по московским улицам, присутствовала на скучных "парах", кочевала в переполненном метро.
   Поток кружил ее до февраля, пока Гоша не принял решения вернуться домой. Вроде бы в Вике ничего не изменилось, ее грела возможность звонить Йоге, слышать его голос, но голос этот снова стал грустным и беспокойным, надтреснутым заботами.
   Неопределенность в настроениях и поведении создавали свои проблемы в учебе. Вика поругалась со своим мастером и договорилась сдать выпускные экзамены экстерном, в марте. На диплом оставался месяц. Но это прибавляло сил - до новой жизни оставалось рукой подать. Удачно защитившись, ощетинившись кучей дипломов, Виктория почувствовала себя парашютистом перед заветным прыжком.
   Вместе с Татьяной они мотались по Москве, выбирали подарки любимым мужчинам. Йоге Вика нашла джинсовую рубашку в светлую полоску - белую, серую и охристую. "Пойдет к волосам, русым и выгоревшим," - рассудила девушка. Танюшка выбрала Владимиру фирменные плавки-боксеры.
   - Ему точно понравится! Он же такой стеснительный, - мурлыкнула она.
   Билеты взяли на четвертое апреля, родным сказали, что подвернулся случай отдохнуть пару недель под Серпуховом, и поехали прощаться с Москвой в излюбленное место у Академии Наук. Высоко над рекой, исполинское сооружение вздыбило в небо медный куб. От гребенки колонн, от массивных ступеней подножия открывался вид на Андреевский монастырь, Лужники, храм Христа Спасителя, колокольню Ивана Великого, что на территории Кремля. Даже далекая Ника на Поклонной горе плыла в полосках тяжелых туч.
   - Спасибо, Матушка Москва, - поклонилась Вика. - Благослови!
   - Ох, не усложняй, - сморщила носик Танюшка. - Ты Йоге звонила?
   - Ну да! Сказала, что пятого будем в Судаке. Ты знаешь, я же такой его портрет написала! В целый ватманский лист! А еще - льняную простыню купила. В рыжую полосочку.
   - Ну вот! Значит, все в порядке, - улыбнулась та. - А, как думаешь, не малы ли будут боксеры? Ну откуда я знаю, вдруг он от тоски растолстел? - закапризничала она, улыбаясь и хмурясь одновременно.
   - Значит, мигом сбросит лишнее, - успокаивающе подмигнула подруга. - Уж, неужели нет? - и она дружески толкнула Татьяну в плечо.
   Глаза у той стали совсем медовыми. Она изящно прикурила и повернулась спиной к беспокойному мартовскому ветру.
  
  
   Симферополь, чумной со сна, подтолкнул девчонок к бойкому таксисту, заломившему немалую сумму.
   - Пусть так, нам бы поскорее добраться, должен быть сюрприз! - и они заговорщически заулыбались, ежась от предрассветной сырости.
   В машине принял в нежные объятия уют, окружило тепло, за окном сладко потягивались со сна пушистые горы, весело взмахивали ветками придорожные деревья. Словно ягоды, брошенные в горячий сироп, томились юные путешественницы, мир обволакивался пряным ароматом будущей встречи и весенним цветком летел навстречу.
   - "Гошик, наверняка, не спит!" - прятала в ладони горящее лицо Викуся. - "И это правильно! Чуть-чуть осталось! Полчаса! Какие же они короткие. Буквально - один шаг!"
   Таксиста попросили остановиться заранее, в пяти минутах ходьбы от спасслужбы.
   - Чтобы собаки не залаяли! Мы потихоньку прокрадемся!
   Что может быть слаще, чем застать желанного в постели? Склониться, поцеловать, вдохнуть новое счастье?
  
   Голубым молоком подступило Уютное. Рокочущим прибоем, убаюканным утренней дремой. Распускающейся листвой, проступающей сквозь туман на горных склонах, словно клочья нежного мха. Тонкими лепестками цветущей вишни, с изяществом фарфоровых сервизов отрисованными в мягкой дымке. Вспыхивали стыдливо розовые миндали и снова таяли, прятались за прохладной взвесью, дурманящими запахами обнажающейся весны.
   Дверь в вагончик была предусмотрительно заперта. Ну? Что?
   - Придется стучать, - Танюшка весело и ритмично выбила дробь кончиками пальцев - хозяин всегда спал чутко.
   В проеме нервно взвизгнувшей двери появился растрепанный Володя, постепенно проясняющимися глазами уставился на девочек. Зрачки сузились, в них запульсировала тревога.
   - А, это вы? Ну, заходите... Чай будете? - он разминулся с приезжими на пороге, пропуская их в свою комнату.
  
   Йоги на "службе" не было. Только Пуша тотчас запрыгнула к Викусе на колени и ободряюще затрещала. Заскрипел порог, Володя стукнул чайником по столу.
   - Я тут вишневого варенья привезла, без косточек, сама варила! - засуетилась Вика.
   Первое подобие радости засветилось в глазах хозяина:
   - Варенье? Посмотрим!
   И чайная ложка зачастила в "ангар" под усами:
   - Гошка после жил еще дней десять, ни курева, ни жратвы не было. Потом его Люда забрала, - вырывалось между жадными глотками чая. - А вы чем намерены заниматься?
   - Да погуляем, весна... - хмыкнула Танечка. - А я смотрю - койка в соседней комнате новая?
   - Да я же топчан с горы принес, про который вы рассказывали! - гордо встопорщил усы Владимир. - Что же добру пропадать?
   - А с него был такой хороший вид... - вытянула губы трубочкой Викусик.
   - С него и сейчас не хуже! - подмигнул Володенька, гордо оглядывая апартаменты.
  
  
   - Не может быть... - Вика подпирала спиной стену, увешанную остатками яблок. - Он, наверное, спутал дату.
   - Так позвони ему! - вздохнула Танька.
   - А ты как?
   - Да никак! Насильно мил не будешь! Что же я могу поделать, если он такой дурак? Трусы подарила. Ну и сме-шон же он в них!!! - и она отгородилась горьким смешком... - Он думает, я за него замуж хочу? Квартира в Керчи. С балконом. Гараж... Глупый индюк.
   - Ты же вроде хотела? - улыбнулась Вика.
   - Да, но не после же этого!!! Пойдем лучше в город!
   На прощанье они обклеили весь вагончик надписями "Хулиган украл топчан", "Вова смело шел на дело!", "Вот оптический обман - на горе стоял топчан!", "Не пойдем на шашлыки - убивались мужики", "Украл, украл, укра-а-а-а-ал!!!" и другими подобного свойства.
  
   - Гошка, ты когда приедешь?
   Этого напора в ее голосе он не выносил:
   - Вы, девули, гуляете, а у меня семья. Я себя, знаешь ли, степеню.
   - Брось, ты что - серьезно? Ты? Не? Приедешь? - ее голос звенел, а во всем теле разливалась слабость.
   - Я уже сказал.
   - Ну ладно. Знай, что я, все равно, буду тебя ждать. Пока.
   - Это бесполезно! - взорвался он.
   - Пусть! Пока.
   И она хмуро повесила трубку.
   - Ну вот. Теперь, по крайней мере, ясность.
  
  
  
   Шаг.
   Еще шаг.
   Один за другим, они сплетаются в цепочку следов. Щека красная от прижатой трубки. Руки белые-белые. Ледяные.
   Шаги. Падают на землю. Она становится темнее. Краснее. Мягкая жирная глина, источенная лентами травинок. Забинтованная жгутами ежевики - не прикасайтесь! Не трогайте! Черными костями выперли стволы миндаля, с них капает малиновая пена. Не трогайте! Не смейте!
   Жарко! Господи! Жарко-то как! Вжаться в серый камень. Как ящерицы пьют из камней солнце, набрать холода. Стяните меня холодом! Пальцы плохо слушаются.
   В этой раздолбанной, трижды раздолбанной глине остались следы его ног. Вон там он поднимался на верхушку Болвана. Я поползла следом, помогая ребрами, как змея. Руки и ноги - это химера, дым. Каменные кулаки послушно принимали меня на костяшки, пропускали, изгибали запястья. Если бы даже хотела - не смогла бы соскользнуть. Можжевеловые лапы похлопывали по лицу - что ты, мол? Отталкивала.
   Уткнуться лицом в травяные трещины на вершине. Зачем я здесь? Ветер ложится сверху, волосы лезут в глаза. Зарыться в землю. Чертовы волосы! Зачем они нужны?!! Пошли прочь!
   Горлом! Горлом выйди из меня! Прочь! Прочь!!!...
   ... нет. Не могу. Старая жизнь? Все итоги. Даже картины... лежат дома аккуратно перевязанной стопкой у стены. Родители? Их ли это. Мне ли их? Дипломы в новую жизнь. Жизнь без. Разве это жизнь? Выйти бы отсюда! Воздуха!!! Воздуха мне! Целое море воздуха! Целое небо воды.
   - Тут недалеко, - пропел заботливый голосок. - Иди за мной! Ну! Немного усилий!
   Какая-то тень, что-то - паучок? сороконожка? - копошилось перед моим лицом:
   - Иди! Там много воздуха! А воды! Там - свобода!
   И оно легко скользнуло к краю обрыва. Полметра, один толчок рук.
   - Пойде-ем!
   Руки намертво вцепились в камень. Вы - мертвые, руки! Я не хочу вас! Отпустите меня! Один толчок ног! Да! Получается! Но тело предательски извивается, вжимается в землю, хочет жить. Предатели. А и черт с вами! Мне и не нужно!
   И я перестала дышать.
  
  
   Она нажимала сильными пальцами мне в район грудины, высокий лоб покрылся испариной, прямые светло-русые волосы поднимались в потоках ветра серебристым шатром. Брови страдальчески изогнулись, все четкие линии преломлялись и расходились радужными дугами. Я плакала? Поймав мой взгляд, она расслабилась, движения стали более плавными, пока не перешли в легкое поглаживание.
   - Что же ты с собой делаешь, девочка?
   Я лежала и просто смотрела на нее. Мне было необыкновенно хорошо вот так лежать и смотреть. Не существовало больше ничего. Только светлое лицо. Округлый ворот, высокая белая шея. Синие жилки у подбородка. Зелень распахнутых глаз. Я не хотела больше ничего - только лежать и смотреть на нее. Ощущать ее ладонь на грудине. Над головой Матушки Горы со свистом - так низко! - пронеслась пара воронов, прошелестело озабоченное "кра". Главное - остаться здесь, и - больше никуда. И никогда. Ничего больше. Вот здесь. Вот это белое-сиреневое-серо-синее. Вот это яркое, ветреное, уносящее. Доброе это. Эту... Любовь.
  
  
   - Вик, да что с тобой?
   " Черное, противное лицо. Нет, черные глаза, черные волосы, красный рот... "
   - Уберите это от меня! - закричала Вика, отталкивая склонившуюся над ней Татьяну.
   - Да что ты? - испуг разливался по Таниному лицу багровым румянцем.
   - Ты? Тут?!!! А-А-а-а-а-а! - перевалилась на бок и зарыдала подруга. - Не буду-у-у!!!
   Пару минут она захлебывалась в рыданиях. Приступ прошел также быстро, как начался.
   Она закусила запястье. Шумно выдохнула через него.
   - Ну не получилось прожить набело - вырвем по листочку! Так, Танюш? Извини. Нашло.
   - Да я понимаю, - с облегчением насупилась та. - Я смотрю, ты вроде как совсем замерла, даже не слышно - дышишь ли? Обморок?
   - Спасибо, малыш. Наверное, к лучшему. Пойдем, холодно здесь.
   - Да. Ветер, - Танька застегнула воротник ветровки большой английской булавкой, встряхнула кистями рук, будто отрясала воду и стала спускаться лицом вперед, осторожно нащупывая точки опоры под ногами.
  
  
  
   - Опять, - недовольно крякнула Виктория, присаживаясь на порожек, на апрельское солнышко.
   - Что? Снова лезут? - Таня, играющая с Мухой в центральной луже, озабоченно обернулась.
   - Ну, глянь, - подруга продемонстрировала полную щетку волос. - Просто клочьями! Стоит прикоснуться! Целыми прядями!
   - Пройдет! - энергично передернула лопатками Татьяна. - Мандаринков покушаешь - и перестанут. Муха, Муха! Му-му-му! - вместе они подняли целый фонтан грязных брызг и заливистого тявканья. - Пойдем искать монастырь?
   - Еще бы! - заулыбалась рыженькая. - Чтобы мы, да не нашли?
   Монастырь был! Правда, очень маленький. Сложенный из шатких камней остов на площадке, далеко в горах. Тропа к нему карабкалась по отвесным сыпухам, обрывам, что хороши для коз, которых здесь иногда пасли, да для дюжих туристов. Виктория порадовалась, что они не вышли на эту тропинку прошлый раз - кому-то было бы очень тяжело сохранять равновесие. Но мысли о прошлом терялись, смазывались. Вокруг плыли горы, солнце, жара. И - ручьи, ручьи, ручьи. Крымские дубы только начали выпускать молодую, оранжеватую листву, одевались нежным пламенем свежести, зато можжевельники уже вовсю наслаждались поворотом года к теплу, ловили каждый луч.
   Девчонок манил Перчем, и вдоль ручья, по неглубокому оврагу они поднимались между дубов и буков, шуршали толстенным темно-красным ковром сухих листьев. Тонкие, затянутые белесыми мхами стволы служили опорой для рук. Испещренные пятнами черных лишайников влажные валуны - опорой для ног. Путь скользил бесконечной лентой, пока каждая следующая полка не стала на локоть выше предыдущей. Уперевшись в четырехметровую стенку, подняться по трещинам которой в распор было возможно, а вот спуск оставался загадкой, девушки повернули вниз. Вике было безразлично - вверх или вниз, трудно или легко. Сестра медным листьям, из которых сотни раз перекладывал свои пасьянсы суетливый ветер, она принадлежала этому месту - возникла из ниоткуда, пробежит бесплотным духом по весеннему подлеску и с той же легкостью уйдет в никуда, ни о ком не печалясь.
   В крови звенел апрельский говорок. Танюшка стянула маечку и скользила между бронзовых стволов игривой нимфой. У маленького лесного ключика, пробивающегося из-под ярко-зеленого мшистого валуна, она выбрала прогретый плоский камень и вытянулась на нем, подставила солнцу нежные грудки с разомлевшими от жары темными звездочками сосков. Вика тоже сбросила лишнюю одежду, завязав только куртку на плечах, и со смаком уселась писать акварелью иссиня-лиловый ручеек, петляющий вниз под выбеленные солнцем прошлогодние листья и исчезающий за краем полянки. Тяжелая грудь вздрагивала и покачивалась в такт движению кисточки. Отставленное в сторону колено мягко настукивало какой-то внутренний ритм. Работа спорилась. Нахмуренные брови порой восхищенно взлетали вверх, вся ее фигура была - само сосредоточение. С таким же напряжением, должно быть, росток пробивает тюрьму семенной оболочки.
   Пахло пряностями и морем. Молодые лопающиеся почки горели нефритом на просвет, кора переливалась салатовой фольгой. Трепеща крылышками и щекотно цепляясь лапками, по Викусиной коленке бродила маленькая бабочка с крылышками, сшитыми из множества белых лоскутков. Деловитая, как диагност, писала коготками заключение. Неуклюжая, доверчивая, чудесная...
  
  
   Солнце волочило за собой длинные газовые юбки, величаво огибая Болван. С прогретого склона он выглядел обугленной лысой макушкой над росчерками волн. Полянку накрыло тенью от скальной бровки. Холод быстро одел нежащихся нимф, и они отправились искать обещанные родники. Это оказалось на удивление легким делом - весенний грохот воды звал в соседнюю балку, за монастырь.
   Три родника переплетались сетчатыми лентами ручьев, свешивались небольшими певучими водопадами, чтобы тут же снова продолжить причудливый танец на черной земле, на глинах и камнях, на опавшей рыжей хвое сосен, столпившихся по обрывам. Истоки одного из них порыжели, вокруг второго толпились пышные заросли мяты и крапивы, третий же был чист, а вода отличалась самым приятным вкусом.
   Весело было отпускать по течению сухие листья, наблюдая, как они, осторожно переваливаясь, движутся по шахматной доске перекатов, ныряют за край, чтобы через несколько секунд продолжить заплыв на новой дорожке. Жухлые лодочки ускользали в арки склонившихся до земли кустов, украшенных фунтиками молодой, полураскрытой листвы. Темными тугими веретенами стремились в небо взволнованные кипарисы, над погруженным в тень хребтом проступала бледная голубая полоска Сокола...
   Вика сняла ботинки, и босые ножки переступали по теплым солнечным пятнам, мокрой траве. Земля игриво покусывала свод стопы, проводила дразнящим влажным языком. У ручья припекало солнце, переливалось радужными бликами, казалось все тело девушки обвито сверкающими, текущими лентами. Вика разделась догола, ступила в ручей. Зачерпнутые сложенными ладошками, летели брызги. Танька уворачивалась и смеялась. Капли катились по листьям, впитывались в темные рубцы дубовой коры, на мгновенье повисали в воздухе ослепительными искрами.
   Стройный дуб, наклонившийся над ручьем, неудержимо притягивал, и Викуся, смеясь, вскарабкалась на толстый сук, уселась как в удобном седле, обняла шершаво-шелковистый ствол. Прижалась к нему, влилась в его жизнь, движение соков, тайное гудение. Закрыв глаза и покачиваясь, отдаваясь музыке бегущей воды, пению птиц, она слушала свое тело, которое соединялось с окружающим ее, летящим, звенящим, упругим миром, дурманящими запахами земли, веток, воды и глины, и нестерпимое блаженство поднималось вверх по позвоночнику, щемило в солнечном сплетении и груди, рассыпалось мурашками по предплечьям. Сердце чертило небо бешеным воланчиком. "Что же мне так сладко? Любит, приедет!" - толкнулось в сознании. И тут же: "Брось! Забудь! Живи собой! Ах, какое дерево! Царь Дубов. У него сегодня свадьба." Она плотнее обвила ветку ногами, сжала, и волна восхитительных спазмов прошла по всему телу. "Спасибо, Царь мой!"
  
  
   В Бухту девчонки ходили по-прежнему. Рыжая русалка взяла с собой масляные краски и писала небольшие наброски, которые прятала в развалинах - пускай сохнут! На спасслужбе в гостеприимстве не отказывали, и девочки старались лишний раз не мозолить глаза. Володя ходил непривычно сердитым, к слову сказать, записки о топчане его отнюдь не повеселили, а на вопрос об их судьбе он сухо буркнул:
   - Ничего умного не придумали! Кстати, сигарет у вас можно занять? Я с зарплаты верну!
   - Да брось! Мы же от чистого сердца тебя угощаем, кури на здоровье! - возразила Вика, смущенная Танюшкиным молчанием.
   - Да, забыл передать вам привет, - через плечо, в дверях бросил Владимир.
   - От кого же?
   - А Йога приезжал, наказывал кланяться.
   - Когда?!
   - Да дня три назад, когда вы к монастырю ходили.
   И хлопнул рассохшейся дверью.
  
  
   Прелесть свободы от каких-либо запасов состоит в пробуждении от голодных спазмов желудка, бесконечно петляющей дороги в рамках жалких заборов, атласных тюльпанов, переполненных солнцем, робких нарциссов, взбитого мусса яблоневых деревьев, рыжих улыбающихся лоз, опутывающих сады и философствующих на форумах удавов. Эту прелесть неизбежно оттеняют дрожащие коленки, никотиновая жажда, объявления "Сдам жилье", облупившаяся лиловая штукатурка и морской ветер - свежий, резкий, веселящий газ! А главная "изюминка" такого предприятия - это продуктовый магазин на финише. Изобилующий ряженкой, плавлеными сырками, булочками и шоколадом. При мысли о нем дорога становится длиннее, а ватные ноги наливаются тяжестью с каждым поворотом.
   Солнце еще не осветило северный склон Крепостной, оно завалится туда после полудня, гора залита индиго, плечи расписаны хной.
   Танюша повязывала на бедрах куртку, когда рядом с ней затормозила встречная красная "девятка". Девицы приготовились долго и пространно объяснять спрошенную дорогу, но распахнулась дверь, и следом, грибом из-под земли, неуклюже разложился перочинным ножиком Йога. К нему подошли, по-русски расцеловались, крест-накрест, он объявил, что едет с друзьями лазить на Орел, в Грот. В машине, кроме молодого парня, просматривалась симпатичная девушка. Приятельницы пожелали им счастливого пути и вернулись к своей "дороге счастья". В конце концов, мало ли кто куда ездит лазить? Не стоит же из-за этого менять свои планы, тем более что таких предложений и не поступало.
  
   По Бухте, наперегонки с нахальным прибоем, бегали стыдливые пограничники, выклянчивающие сигареты. Бухта пульсировала подобно гигантскому сердцу, Виктория бродила по "клапанам" и "желудочкам" пляжей, вроде бы рисовала, вроде бы загорала. И наслаждалась морем, вернувшимся в свои берега. Только недавно до горизонта тянулась каменистая равнина, теперь же она пенилась искристой гладью, уговаривала, роптала, напевала незатейливые песенки. Мир вернулся. Вике не требовалось видеть Гошу. Одно только сознание, что он за Орлиным крылом, ставило все на свои места.
   Подружки забрали подсохшие работы и неторопливо поднимались к дороге, когда по соснам с невидимой проходящей машины ударила волна веселой музыки, пророкотали басы удаляющегося мотора и все стихло.
   - Наши ребятки поехали, - усмехнулась художница.
   - С чего ты взяла, - удивленно обернулась подруга, опершись ладонью о теплый камень.
   - А ни с чего, от нее такая волна шибанула, просто пристальный взгляд, а не волна.
   - Тогда помаши ручкой, - засмеялась Таня. - Больше он тебя мучить не будет.
   - Да как сказать... - и Вика, старательно вглядываясь в тропу под ногами, спрятала улыбку.
  
   Кафе "Приют" со смотровой площадки убрали на зиму, теперь там стояла вишневая "девятка", с распахнутыми дверями, бухала музыка.
   - Я туда не пойду, - уперлась рыженькая.
   - Да что с тобой? - засмеялась Танечка. - Подумаешь!
   - Я не могу. Я не знаю. Не могу. Я думала, он ко мне приедет. Что мы будем вместе. А тут какие-то кошки-мышки. Приезжает, уезжает. Друзья какие-то. Мне стыдно ему в глаза смотреть. Я не могу, я лучше здесь подожду, пускай уезжают.
   - Как скажешь, - Танюша уютно устроилась на парапете, покуривая и болтая ногой.
   Викусик же сломлено вжалась в кипарис - только бы не заметили! - подтянула колени к подбородку и считала до ста.
   А потом до двухсот. И, наверное, дальше...
   Соседи уезжать не торопились. Из-за густых крон доносился высокий женский смех, глухие мужские выкрики, похоже, там распивали доброе крымское вино, и конца и края этому видно не было. Вика сидела в прежней позе, закрыв глаза и покачивая головой. На щеках полыхал румянец.
   - Дурачок, вот дурачок... - слабо улыбнулась она. - Он ведь меня ждет, я слышу.
   - Так пойдем! - встрепенулась Татьянка. - У них там вино! Может быть, даже хорошее!
   - Неа, не пойдем, - отмахнулась подруга. - Я встать-то не могу.
   - Пойде-е-ем, - заныла Таня.
   - Ч-ч-ч, не мешай, дай послушать...
   Людские голоса, музыка, скрипящие ветки, гнущиеся к дороге, сплетались в странное оцепенение, сковывавшее девушку. Солнце припекало не на шутку. "Вот окаменею тут, чем не легенда?" - маетно подумалось Вике.
   - Со-о-ко-о-ол!!! - разнесся до боли знакомый голос над дорогой. - Со-о-ко-о-ол! Ты меня слы-ы-ши-и-ишь? Э-ге-ге-ге-э-эй! Со-о-ко-о-л!!!
   Он перекрывал все - музыку, стон моря и ветра, смех и голоса. Все смешалось и отступило на второй план:
   - Со-о-ко-о-о-ол!!!
   - Ну, хватит уж, - прошептала Вика, - я и так больше не могу! Прекращай!
   Но Гоша все кричал и кричал. И каждый слог отдавался болезненным толчком в сердце, растворялся теплым облачком. "Со-о-о-о-о... ко-о-ол... "
   Наконец, дверцы хлопнули, взревел мотор, и музыка стала удаляться. И также неторопливо приходило опустошение, все подернулось туманной пеленой, солнечные рощи потеряли краски, пожухли можжевельники. Вика с трудом разогнулась, соскользнула с остывшего под ней каменного отбойника - все ж таки весна! - и медленно пошла за ушедшим авто, небрежно покачивая на ходу недосохшей работой.
   На смотровой площадке, на краю парапета лежало надкушенное яблоко.
  
  
   - У меня получилось! - устало повторила Вика на очередном повороте. - Вот только - что получилось - я не знаю...
   - Вышли бы к ним - нас бы подбросили до спасслужбы, у меня уже нет сил идти, этот жуткий ветер, я хочу чаю и в постельку!
   - Полчаса назад ты хотела вина и веселой компании, - хмыкнула подруга, поворачиваясь к завывающему холоду спиной.
  
   Наконец, срывающий мелкие камушки с дороги ветер буквально подхватил под спину и вытолкал девчонок на перевал. За перегибом дороги он угомонился, над Судакской долиной повисла тишина, лишь, хрипло сипя тормозами, старчески трясясь, сползал к Уютному рейсовый автобус. Солнце, оставшееся по ту сторону горы, сложило с себя все полномочия и устало умыло лапки. Чаю и в постельку! Враскачку, широко шагая под уклон, подружки спускались по впитавшему вечернюю влагу, скользкому шоссе, когда Танька вытянула вперед тонкий пальчик:
   - Гляди!
   - Смерти моей хочет! - трудно сказать, улыбалась Викуся или морщила нос, хмурила брови или жмурилась, кажется, она делала все это сразу, и уж никак нельзя промахнуться, сказав, что была она абсолютно счастлива.
   Крохотной кровяной капелькой в кольце вагончиков спасслужбы приютилась знакомая "девятка".
  
  
   Конечно, вся троица уже сидела за длинным столом, кушала и попивала винцо. Не повезло только Мишане - он "крутил баранку". Поэтому, единственный из всей компании, он никак не мог расслабиться и поглядывал на часы. Наташа оказалась очень приятной, веселой девушкой. Она жила одна в Симферополе, крутилась на трех работах сразу. С Володей они очень быстро нашли общий язык. Йога сидел от девчонок через стол, травил байки. Иногда Вика ловила на себе его пристальный взгляд, но он тут же его стушевывал, глаза начинали улыбаться и дразнить.
   - Как полазили, Гошка? - не выдержала, наконец, Вика.
   - А в лучшем виде! - он театральным жестом закинул ногу за затылок и горделиво выпрямился. - Как? - по щекам разбежались веселые скобки, усы распушились.
   - А еще? - подзадорила она его.
   - Ну, вот так? - Йога сел в "позу лотоса" и встал на руках, похожий на инопланетную утку.
   - "Поза лотоса" - дело полезное, - Викуся приняла ту же асанну.
   Глаза его одобрительно потеплели.
   Атмосфера таяла как воск, Володя только успевал приносить что-то с кухни, да ухаживать за скучающей на диванчике Наташей. С глухим мурчанием Пуша полезла на стол за любимым лакомством - черным сухариком. (В Крыму кормить кошек считается дурным тоном, иногда их балуют хлебом.)
   - Пуха, пошла вон, - брезгливо поморщившись, проходящий мимо Владимир коротко ударил ногой под живот и спихнул ее с лавки.
   - Кошку - не тронь! - обоюдоострым металлом неожиданно прозвучал голос Танюшки, до того весело посмеивающейся в уголке с Мишей.
   - Должна знать свое место, - рыкнул Володя и ушел на кухню.
   - Она же с котятами! - выкрикнула бледная Вика.
   - Да-да, женщина должна быть босая, беременная и на кухне... - примиряюще бросил вслед ушедшему Владимиру Йога. - Ну что ты, Викусик? Он не со зла.
   - Георгий, - с невыразимой тоской глядя в непроглядную темень за окном, воззвал очнувшийся Мишаня.
   - Георгий, - с крепнущим пафосом, продолжил он, - скажи мне, как скалолаз скалолазу - ты хочешь остаться здесь на ночь? Натахе завтра в восемь на работу, мне - в девять...
   - Миша, - в тон ему ответствовал Йога. - Как кореш корешу, я тебе скажу, да, я хочу остаться, но вот, как скалолаз скалолазу, скажу - я не знаю, что из этого получится...
   - Ну, тогда звони Людмиле. Придется встать полшестого, - вздохнул Миша с заметным облегчением, как человек, за которого решили трудную задачу, и снова повернулся к Танечке.
  
   - Я тебе портрет привезла, - вздохнула Вика, присевшая рядом с Гошей, когда все формальности, со скрипом, но были улажены.
   - А? - вынырнул тот из тяжелых раздумий.
   - Портре-ет, - нараспев повторила Вика.
   - Ну, так пойдем, посмотрим, девчонка.
  
   - Ух ты! Обалденная вещь! - плюхнувшись на Викусину койку, он с наслаждением вглядывался в акварель с перчемским родником, приколотую к двери. - Знаешь, вот именно так в моем представлении выглядит крымский лес. А не, к примеру, сосны под Ай-Петри... ... Га!!! Значит, Вы, девушка, видите меня добряком?!
   Он с жадностью раскрутил ватман, с которого улыбающийся Йога в красной пуховке светил ярче солнца выжженными русыми волосами, а за спиной его раскинулись в бесконечность облепленные снегом вершины.
   - А какой же ты еще? - засмеялась Вика.
   - Да сволочь, какой же еще? Однажды тесть стоял на табуретке и вкручивал лампочку, и начал что-то высказывать по моему поводу. А я подошел и с размаху ка-а-ак ногой врежу по табуретке: "Что ты мне хотел сказать, д-дядя?" - и он испытующе глянул на нее исподлобья.
   - Бедный дядя! - заулыбалась Викуся с прежней нежностью, почувствовав, что эти воспоминания мучительны для него до сих пор. - Отпускаю тебе все грехи! - в глазах ее светилось волшебство.
   - Надо железо перебрать, - засмущался Гоша и цепкой дланью подтащил к себе туго набитый брезентовый рюкзак с кожаной оторочкой.
   Карабины мелькали в его руках, разноцветные и переливающиеся, как тропические рыбки. Вика заметила подаренную оттяжку, но парой в ней теперь был другой карабин, с прямой дужкой. А второй рыжий занял свое место на обвязке и в работе на скале должен был на высоте солнечного сплетения соединять "беседку" со страховочной веревкой. Виктория покраснела до ушей своему невежеству, поскольку теперь знала, что в оттяжке один карабин должен быть с гнутой дужкой - для удобства работы с веревкой, а второй - с прямой, ведь он идет в железное ухо шлямбура. Надо же было подарить оба гнутых!
   - Теперь он здесь? - неловко коснулась она рыжика на обвязке.
   - Да, - светло улыбнулся Йога. - Чтобы Викусенька поближе к сердцу была.
   - "Ну, разве можно быть таким тактичным?" - мысленно застонала она и поймала себя на желании вылизать эти прекрасные мужские руки, к которым трепетно льнуло обласканное железо. Пальцы, покрытые золотистыми волосками, круглые, светло-розовые ногти...
  
  
   "Мы похожи на циркуль вдвоем на траве,
   Головы у единого тулова две,
   Совершив полный круг, замедляем вращенье,
   Чтобы снова примкнуть - голова к голове... *" - Вика вздрагивала от его прикосновений, источенная ударами тока, уносимая половодьем желаний и их воплощений, многократно превосходящих, божественных, сказочных...
   Порой двое отрывались друг от друга, восстанавливали сбитое дыхание, умеряли стук истомленных сердец, но тут же снова соединялись, чтобы не стало ни слов, ни тел, один лишь полет и бесшабашный кураж, одна только нежность и проникновение в сокровенные уголки губ и души. В такую ночь противоестественно спать. Над обрывом наливался рассветом лиловый миндаль.
  
   - Знаешь, мне кажется, я буду любить тебя всю жизнь, - задумчиво выдохнула девушка, прижавшись к боку своего мужчины. (В нем, наверняка, спрятали маленькую доменную печь!)
   - Чудачка! - усмехнулся он. - Это слишком долго. Ты - влюбленный пингвин, тебе и положено так думать. Но - "любовь-морковь", не люблю я этих слов, затасканно все, ничего не значит. А, ну-ка, не дуйся! Сделай глазки "мур-мур"! Вот так! И, все-таки, я думаю, что браки пишутся на небесах. А остальное - "бла-бла". Пойду-ка я Мишаню будить, что-то они там с Наташкой заспались. Ночью за стенкой шебуршались, слышала?
   - Неа, - блаженно улыбнулась воспоминаниям Викусик. - Дал бы ты им поспать?
   - На том свете выспятся, - иерихонской трубой прогрохотал Йога и решительно встал.
   Викуся погладила оранжевые полосочки на простыне: "Спасибо."
  
   - Эй, скалолазы, подъем! Кому там на работу надо было? - забарабанил он в тонкую дверь.
   Дверь распахнулась, и на порог выскочил лохматый Владимир. Сверкающий выпученными глазами, он был похож на ерша, взлетевшего на тонкой леске. Также ошарашено глотал воздух:
   - А сколько времени?
   - Да шесть уже.
   - А где Мишка?
   - Да это я у тебя хотел спросить. Я думал, они тут с Наташкой.
   - Это - правда только наполовину, - из глубины комнаты донесся сонный Наташин голос.
   - Мама родная, где же Танька? - кутаясь в спальник, села на постели Вика.
   - А когда ты ее последний раз видела? - теперь все внимание было приковано к ней. В дверях показалась Наташа, старательно разлепляющая глаза.
   - Вчера. Она говорила Мише, что в лунную ночь хорошо гулять по набережной.
   На лицах присутствующих отразился ужас.
   - Мол, луна почти полная, самая сумасшедшая луна...
   - В какое время это было? - в голосе Йоги росло напряжение.
   - Часов в десять. Или одиннадцать.
   - И они до сих пор не нагулялись?
   - А кто видел, как они ушли?
   - Я не помню, - смущенно покачала головой Наташа.
   Георгий с размаху сел на кровать и досадливо поморщился. Вика набросила ему на плечи приготовленную рубашку. Он со злостью сорвал ее и передернул лопатками:
   - Что будем делать?
   Владимир хлопнул входной дверью. Через минуту он влетел назад:
   - Машины тоже нет!
   - Еще лучше! Кто же из нас был самый непьющий? - усмехнулся Йога.
   - Полная луна, - мурлыкнула Вика из-под спальника.
   На нее посмотрели осуждающе, она же откровенно забавлялась ситуацией.
   Все бегали, как муравьи по залитому скипидаром муравейнику, Йога спешно прихлебывал из кастрюльки вчерашний холодный кофе, Наталья, с закрытыми глазами, на ощупь красилась, причитая, как и со скольких работ ее уволят. Владимир периодически звенел калиткой и грозно орал на подворачивающихся под ноги собак.
  
  
   Они появились пару часов спустя, скромные и полные тайных приключений.
   - Мы в Севастополе были, - хитро улыбнулась Танечка, подсев к Викусе на кровать. - Сначала Миша решил мне Меганом показать, а потом, слово за слово, мы поехали на бензоколонку. Я ему дала взаймы сорок гривен, ничего?
   - Да Бог с ними. Ушли-пришли. Хоть стоило того?
   - Ну да! Мы сначала поехали в Симферополь по феодосийскому шоссе, потом в Севастополь через Бахчисарай, а после - по всему южному берегу до Судака. Миша очень хорошо водит! Мы торопились, как могли!
   - Да я верю, но паника тут была! - подмигнула подруга.
   - А ты как? - Таня ласково пожала Викусину коленку.
   - Все хорошо. Смирилась. Что я еще могу? - и та горько улыбнулась. - Пойдем, проводим.
  
   - "Что же у тебя такие тревожные глаза?" - Вика улыбалась. Улыбалась, как и должна была. - "Ты стесняешься собственной слабости? Да я-то ее переживу. А вот ты становишься таким маленьким. За этими глазами и не видать тебя. Не нравишься себе? Я бы залечила это, если бы смогла. К черту! Шути, хотя бы. Невозможно же на это смотреть!"
   - Подзорную трубу не забудьте! - сунула она в переполненную машину свернутый портрет. - Какой корабль без подзорной трубы?
   - Ладно, девуля, пока! - Йога наспех с ней расцеловался и умастился в заваленный салон на переднее сидение.
   Миша дал по газам. В клубах дыма Муха умильно щурилась, терла мордочку. Матрос прощально взлаял.
   - Порядок, - Владимир коротко взглянул на Татьяну и пошел к вагончику. - Дверь закрывайте, холоду напустите!
  
  
   Вика лежала и смотрела на Танюшку, спавшую на топчане.
   - Тань! Кушать пойдем?
   - Пойдем, конечно! - та мгновенно села, не открывая глаз, сладко потянулась.
   - А то мне на телеграф надо...
   - Ясное дело, - с готовностью закивала Танюша, очень хорошая и уступчивая, немного сконфуженная непредвиденными расходами на бензин.
  
   - Привет, как ты? - выдохнула Русалка в трубку.
   Гоша подошел к телефону сам, и по интонациям в голосе было понятно, что в квартире больше ни души.
   - Отлично. По-спа-ал, - пробасил он.
   И в этом "по-спа-ал", как в корзине с цветочной аранжировкой, было столько всего спрятано и оставлено напоказ, что Вика никогда и ни за какие коврижки не променяла бы его на стандартное Йогино "люблю-целую". Вибрации в голосе сбивали с ног хрустальной весенней волной, в нем пело такое приятие, такое счастье и такая несказанная ласка, что Вика обхватила трубку обеими руками и, внезапно ослабев, пробормотала:
   - А я уже соскучилась. Ладно, пойдем, чего-нибудь перехватим.
   - Давай! Удачи, девчОнка. Держи хвост морковкой!
   - "Опять я из девчонки стала девчОнкой", - сладко поежилась та, вслух же бросила на лету. - Сам такой! Целую! Люблю!!
   И поспешила в соседнюю столовую, чтобы слова не успели растаять в воздухе. Чтобы кусочки пирожков ложились в рот, будто бы поднесенные длинными крепкими мужскими пальцами с кислым запахом табачной смолы... Самыми лучшими пальцами, надо сказать.
  
  
   Персик облетал. Беспомощно кувыркаясь, остриженные временем лепестки ныряли в глиняные комья, чтобы утратить первозданную чистоту. Ни один из них нельзя было вернуть назад, Вика поймала на ладонь бледное сердечко и наблюдала, как от горячих рук оно словно тает, становится полупрозрачным, помертвевшим, вчерашним. Какими смешными казались ей простыня в оранжевую полосочку, отброшенная рубашка, стопка дипломов... Новая жизнь! Где и с кем? Кому она здесь нужна? Танюшкины каникулы заканчивались, квартира в Керчи продолжала пустовать. Девочки, глупые девочки... Пора!
  
   День, как назло, выдался пасмурным. Девицы оставили на кровати собранные рюкзаки и поспешили в Бухту - проститься с Соколом. Глянцевой змеей, бензиновыми разводами убегала дорога за перевал, а там...
   Сокола не было. За следующим поворотом показалось подножие, но сама гора укуталась туманом до пят и тонула в светло-сером небе. Неразличима.
   - Танюш, пойдем в рощу к стене? Я хочу одно место найти.
   Та понимающе кивнула.
   Между деревьев паутиной развевались полотнища мокрой взвеси, сосны вздрагивали. Где уж было отыскать ту самую? Стена не показывалась по-прежнему.
   - Он стесняется того, что плачет, - вздохнула Вика. - Вот и прячет лик.
  
  
   Пятна тумана сгущались, лепились. Из них вытягивались крючковатые лапы, перепончатые крылья ломали ветки. Через вилку кряжистой сосны хлынул поток призрачной саранчи, огромной, полупрозрачной и совершенно безучастной. Жвала мерно перемалывали воздух, стеклянные глаза замерли. Сквозь текущий "хитин" проступали лица, уродливые и прекрасные, но все подернутые, как ряской, глубокой печалью, сроднившиеся с ней, ушедшие в угрюмый мир. Отупение, ни единого живого взгляда.
   Раскачивая верхушки деревьев, неспешно, с гиканьем прошествовала стая белых обезьян. Вожак задержался на секунду, расплывчатый и невесомый, как пух, приветственно обнажил клыки, сморщил нос и, оттолкнувшись от скользкой ветки, ушел в длинный прыжок. Поплыл, сгруппировался. И прыгнул снова.
   На поляне медленно разворачивалась трехметровая улитка, вытянула ко мне глазки, - само дружелюбие. Отсалютовала рожками и поползла прочь. Колючие заросли нисколько ее не тревожили, пронзая причудливую спираль раковины с постоянно меняющимся молочным узором.
   - "Не улитка - Галактика!" - восхищенно задержала дыхание я.
   На каменистой почве остался жемчужный переливчатый след, а в середине его темнел знак, черный с рыжими подпалинами, похожий на недописанную букву "К". На всякий случай я зарисовала его в блокнот.
  
  
   - Может, хоть на прощанье откроешься? - Вика стояла на петле серпантина, у перевала, время поджимало.
   Ветер согнал простоквашу с Чертова Пальца, небольшой скалы, замыкающей Стену. И потемневший Палец проступил очертаниями соединенных ладоней, мужской и женской. На дорогу упали первые капли дождя.
  
   Теперь дело было за малым. Успеть на автобус. А поезд - приложится. Вся шумная компания спасслужбы занималась делом, о зимнем застое никто уже не вспоминал. Повсюду сновал деловитый народ. Подружки робко постучались и вошли в не по-весеннему жарко натопленный вагончик - кают-компанию, попрощаться с Олегом, начальником спасотряда, поблагодарить за гостеприимство. На диване, рядышком, чинно восседали Людмила и Йога.
  
   - "Иероглиф "К" означает "к чер-р-р-р-ртовой матер-ри!"" - Вику затрясло. - "Мало мне его друзей, он и жену еще приволок!!!"
   - А, девочки! - оживилась Люда.
   - "Вот это выдержка! Памятник ей, памятник! Ей Богу! Золотой!"
   - Что же вы, девочки, погоду не делаете? Сырость, вон, какая! - лукаво улыбнулась Людочка.
   - Незачем, - это прозвучало настолько тяжеловесно и глухо, что улыбки исчезли на всех лицах сразу. - Уезжаем мы. А вы уж тут сами как-нибудь разбирайтесь. С погодой.
   - Прямо сейчас? - Олег явно расстроился, девчонкам он симпатизировал.
   - Так подождите, мы вас отвезем в Симферополь, - до Людмилы начинала доходить истинная цель ее приезда сюда.
   - Нет, спасибо, у нас автобус скоро, все подгадано - сразу на поезд садимся. Спасибо вам большое! - сочувствие к Люде и тепло постепенно переплавляло шок встречи.
   Викуся подошла к Олегу, дотянувшись, погладила по могутному плечу в могутном свитере, попрощалась, тот смущенно потупился. Затем резко развернулась и вышла вон.
   А эти невозможные синие глаза! Надо наказывать за такой взгляд! Сурово наказывать! "К... "!
  
  
   Буря накрыла Таракташ, выметнулась в Судакскую долину мутными потоками, автобус отчаянно заносило на поворотах. Со стоном гнулись деревья, отчаянно кричали скалы, раздробленной крошкой, вымытыми корнями оббивая полки. Лишь Перчем взирал невозмутимо, суровый и степенный: "Весна... "
   Вика вцепилась в трясущуюся спинку кресла впереди и думала о бабочке, нарисованной тонкими складками на побледневшем лице. Верхние крылья очерчены светлыми бровями, нижние - широкими скулами. Растерянность расправила эти крылышки. Глоток кипятка из холодной чашки. Боль, обида, злость - все осталось за кадром. Растерянность. Протянутая рука, повисшая в пустоте. "Ну как можно быть таким глупым? Ведь это не транспорт, это женщина, которая спит с тобой в одной постели. Ваши волосы смешиваются на подушке. Я все могла стерпеть, но это?!"
   "Когда это было, припомни? Я только тобою и жил. Твой поезд ушел ровно в полночь, и ливень его заглушил... Шепну я знакомое имя, смеющийся вспомню твой взгляд, и теплые летние ливни в ответ прошумят, прошумят... теплые ливни золотых волос... " - приемник в салоне то ловил, то упускал волну, по-видимому, мешали горы... Но горы и спасали, спасали от половодья чувств, бушующих в Судакской долине.
  
  
   - Полчаса позора и диплом в кармане?
   - Даже меньше, - засмеялась Танечка. - Они как его увидели - за головы схватились. На осень оставили. Свободна как птица. Заслужила немного поразвлечься.
   - Поедем?
   - Надоело. Надо придумать что-нибудь новенькое. Пойдем купим киндер-сюрприз, - подмигнула неунывающая подружка.
  
   В шоколадном яйце приютился деревянный пароходик.
   - Ого! Надо уточнить, - оживилась Вика и разломила свое яйцо.
   Родной брат предыдущего сюрприза, только позадиристей, с пушками, покачивался на ладони.
   - Морской путь! - глубокомысленно изрекла Виктория. - К примеру, из Одессы... На карте было нарисовано, что существует морское сообщение между Одессой и Евпаторией. Заодно и Евпаторию посмотрим.
   - Надо сэкономить, - мурлыкнула Танюшка. - К примеру, взять билет до середины, а там уже на электричках.
   - Давай так.
   - Гоша то где будет летом? В Бухту приедет?
   - Я не знаю. Все, что я слышу в телефонной трубке - это: "Девуля, найдите себе веселого атлета!" Он злится и не хочет портить отношения с женой. Я могу его понять, но если его понять именно таким образом, то это вроде как уже и не он оказывается. А кто-то совсем другой, кого тревожить мне действительно не хочется. Тут еще совершенную ерунду выслушала - мол, я ему зимой сказала, что с бойфрендом поругалась. Помнишь, когда у меня проблемы с мастером были? Так вот, он это так понял. Представляешь? При всех отношениях, что у нас были, ему хватает фантазии предположить, что у меня здесь еще куча любовников. Умник.
   - Ревнует, - довольно поморщилась Татьянка.
   - Он меня оскорбил, - отрезала Вика. - Пусть сам считает своих баранов. Евпатория, так Евпатория.
  
  
   Сидячий вагон до Черкасс. Пригодного электричкового сообщения дальше обнаружено не было, поэтому девчонкам достались дешевые билеты в общий вагон до Одессы. А в Одессе-маме, залитой теплым утренним солнышком, приятным сюрпризом поджидал бесплатный городской транспорт.
   Морвокзал поражал воображение, недавно отстроенный, он блистал стеклянными и полированными поверхностями, витыми стальными лесенками, ненавязчивой роскошью. На площади перед ним, лукаво улыбаясь, протягивал ручки огромный бронзовый младенец в полусфере материнского чрева. Вселенская мудрость сквозила в абрисе щелочек-глаз, этакий Будда на Земном троне. Вытащив литровую кружку и горелку, Танюша затеяла кофеек, под него успешно пошли и бутерброды со свежим огурцом и черным хлебом. Морской воздух делал свое дело, есть хотелось отчаянно.
   Помолившись всем богам, путешественницы вошли в шикарное пустое помещение в поисках кассы.
  
   - Теплоход? В Евпаторию? Девочки, вы из какого года приехали? Из восемьдесят пятого? У нас с развалом Союза нет никаких маршрутов в Крым. Придумали!
   - Ну, неужели совсем ничего? Не могли же мы приехать просто так?
   - Попробуйте зайти вон в тот офис, может быть, у них что-то есть. Но учтите, там все для обеспеченных людей, - в голосе кассира сквозило сочувствие.
  
  
   В офисе их встретила подтянутая девушка в строгой форме:
   - В Евпаторию? Сообщения, действительно, нет. Но раз в месяц у нас ходит паром. В Варну, потом возвращается в Одессу, потом идет в Ялту.
   - Раз в месяц? - потерянно протянула Вика. - И когда он в этом месяце?
   - Да только пришел из Варны. Сегодня в полдень пойдет в Ялту.
   Сердечки девчонок учащенно забились:
   - А билеты? - хором выдохнули они.
   - Вас, наверное, интересуют самые недорогие? Есть палубные места. Пожалуйста. Только поменяйте деньги, мы доллары не принимаем. В стоимость билета входит четырехразовое питание. На корабле есть душевые кабины. Мне думается, вам будет уютно.
   И счастливые подружки вприпрыжку поскакали к ближайшему обменнику.
  
  
   Море, порт. Сладко причмокнуть. Разноцветные кубики, лебедки, фигурки, деревянными клоунами скатывающиеся по трапам. Повсюду веселая геометрия - голубые полоски на беленых конусах труб, ярко-красные спасательные шлюпы, грязно-коричневая вода за бортом. Да эти сумасшедшие девчонки сами не хуже. Белые теннисные туфли, полосатые, цветастые шорты, майки с рядами разноцветных пуговиц, смешные кепи. При виде ящиков с фруктами ими овладевает радостное возбуждение. Чебурашки, что с них взять?
   Паром - стильный и красивый корабль. На четвертой палубе ресторанчик, предупредительный метрдотель, расписанные меню с личными пожеланиями пассажиров, уютные столики, живые цветочные композиции.
   Стоило подать голос звонку, приглашающему к столу, словно молодые терьеры, эти "чебурашки" мчались наверх. Им приветливо улыбались многочисленные знакомые из обслуги, перекидывались легкими шуточками. Если кто-то и не слышал звонка, то вид "горных козочек", стремительно несущихся по гулким трапам, возбуждающе действовал на толпу, разомлевшую в шезлонгах. Паника вообще заразительна, а спровоцированная таким приятным поводом... Проще говоря, вся толпа поднимала шум и штурмовала четвертую палубу. Официанты только нервно вздрагивали, заметив в дверях первую парочку. Но метрдотель быстро нашла положительные стороны в их одержимости. Ели они с неизменным аппетитом, шумно демонстрируя восторг ее усилиями и бесконечно благодаря. Под влиянием этого настроя даже самые капризные клиенты забывали о своих претензиях и недомоганиях и тщились поспеть за скоростью поглощения передовой парочки. Поэтому с подружками метрдотель была особо ласкова, часто подходила, радовала неожиданными пунктами меню. Особенно Вику с ее вегетарианскими взглядами. К вечеру в ресторане между официантов раздавалось удовлетворенное "девочки пришли", что гарантировало полную явку, всеобщее довольство и благополучно отработанные сутки.
   На барменов их присутствие действовало похоже. Баров на корабле было три, соответственно и барменов тоже. Именовались они в соответствии с морским юмором - Нахимовым, Потемкиным и Титаником. Скучающие и жадные до любого ласкового слова, молодые люди прикармливали путешественниц как могли, поили соками и безалкогольными коктейлями за счет заведения, потому как в присутствии сладкой парочки посещаемость бара значительно возрастала, да и атмосфера в нем приобретала оттенок веселого возбуждения. Девчонки еще с утра оставили за одной из стоек рюкзаки и сновали по всему кораблю, свободные как ветер.
   Вика написала пару акварелей, чем немало смутила снующих мимо матросов. В их взгляде к немому восхищению теперь примешивалось и почтение. А в прочем - это был отдых, прекрасный отдых, веселый, летящий.
  
   После обеда началась культурная программа - естественно, с техники безопасности. Из ящиков с песком были извлечены пробковые оранжевые спасжилеты, неуклюжих отдыхающих старательно и терпеливо утягивали в них, потея на безжалостном солнце.
   Танюша и Вика ловили случай кокетливо и эффектно сфотографироваться в экзотической амуниции, когда всю вторую палубу внезапно сотряс душераздирающий женский визг. Задыхающиеся пассажирки бились в конвульсиях и кричали, стараясь сорвать с себя надежные жилеты, но те были сконструированы на совесть и легкомысленному обращению не поддавались. Из-за шиворота, из рукавов, из купальников несчастные жертвы вытряхивали огромных корабельных жуков, совершенно возмущенных подобным отношением. Жуки разбегались, особо везучим попадались на пути родные ящики с песком, прочих персонал невозмутимо смахивал за борт мыском парусиновой туфли.
  
   Бабочки разноцветных лифов и очков... Раскрытые журналы шезлонгов, в них - разнеженные тела, насыщенно розовые от сильного солнца, контрастом к похожим на бильярдные столы зеленым палубам. Бриз и спокойное лазурное море, сверкающее россыпью маленьких солнышек, расплесканной галактики. Море справа, море слева. Море - тугой батут, напряженное, выпуклое апельсиновым разломом, миллионами крохотных волн, разбегающееся и дышащее, принимающее, ласкающее, поющее море. Если и существовала возможность оказаться в прекрасном нигде - так в этом замкнутом мирке, над шелковым пологом бирюзово-сиреневой глади, под текущим металлом белого солнца, вдали от чужих судеб и мнений. Сказка. Счастливый лотерейный билет. Ни птиц, ни облаков, ни берегов. Только красная кожа, пресный душ, ломящая зубы вода в баре, озноб и снова - жар, искры, синь.
  
  
   Светило поскользнулось и упало в воду, расплескав немыслимые краски, где уживались рядом бледно-зеленое небо и медная отливка "дорожки", малиновый ореол, лимонные, салатовые, кремовые полосы, уходящие в сливовый бархат купола мира. Резко похолодало, на сгоревшей коже повстанцами поднялись толпы мурашек. Народ поспешил набиться в каюты, либо на танцы в круглосуточный бар Титаника. "Бездомных", палубных пассажиров на рейс было всего четверо - наши девочки и пара из Чехословакии, туристы. Танюша тоже подалась в нижний бар, стребовав с Викуси, как с казначея экспедиции, положенную на развлечения сумму. Та устало сунула купюру и продолжила неторопливую беседу с зевающим Нахимовым:
   - ... а, пожалуй, Санечка, пятьдесят граммов рома, золотистого, и шоколадку...
   К ночи движения бармена больше напоминали работу заводной куклы.
   Ром, маслянистый и густой, легко соединился во рту со сладким и послушно скользнул внутрь. Во всем организме разлилось приятное сонное тепло, Вика захватила из рюкзака ситцевую простыню - единственное, что девицы взяли для ночевок в июльском Крыму, пожелала Нахимову доброй ночи и нырнула в объятия ледяного ветра. Заняв один из тряпичных шезлонгов, она провалилась в долгожданный сон, совершенно безучастная к завыванию ночного разбойника, хлопающего в складках простыни...
  
   Осторожными белыми лапками касалась моих ладоней маленькая короткошерстная кошечка. Встревожено и заботливо заглядывала в глаза, мурлыкала что-то между короткими "мя?" Я понимала, что сплю, и в то же время меня не оставляло ощущение оказанной высокой аудиенции - столько царственной уверенности в себе и в то же время беспокойства гостеприимной хозяйки проявляла "богиня Баст", неповторимо скользившая лопатками под переливами белого золота шерсти, медленно поднимающая внимательные лимонно-зеленые глаза к моему лицу.
   - Здравствуй, Матушка Баст, - улыбаясь, попыталась сказать я и окончательно проснулась.
  
  
   Спать дальше на таком холоде Вика не смогла и, стуча зубами, потянулась. На шезлонге неподалеку дрожал мелкой дрожью чех, товарищ по несчастью. Его подруга, которая, как смутно помнилось художнице, дремала на шезлонге рядом, позорно дезертировала. Виктория подошла к телу, трепещущему под легкой ветровкой, и накрыла его простыней. Ночь плавно утекала из сумерек, как чернила из заплесневелой бутыли...
  
   Кутаясь в промозглый ветер, нетвердым шагом я подошла к поручням. Над морем серой икрой разметалась мгла. И вдруг за этой бесцветной, словно прелая листва, массой мелькнул гребешок далеких гор.
   Корабль часто менял галсы, и мне приходилось перебегать с борта на борт, чтобы не терять из вида неровную зубчатую гряду, дымчато-сизую, подобно налету на голубике. В этом синем вибрировало какое-то внутреннее свечение, как в фарфоровом подсвечнике.
   Внутри затеплилось подспудное узнавание, я поняла, что это и есть Форос. Скалы, которым отведен свой уголок в Гошином сердце. Марчека, Форосский Кант, самое южное окончание Крыма. Разбуженная утренней надеждой, просветленная и доверчивая, потянулась я к ним, в ответ они величаво приближались, росли, реальные, зримые и невыразимо прекрасные. Нежным теплом, словно добрым вниманием, разгоралось за их спинами брусничное небо, тлело незримыми угольями.
   - Форос, Батюшка! Здравствуй в веках! - поклонилась я. - Гошенька тебе через меня кланяется! Форосушка, милый, помоги ему! Подай сил! Сшей все разорванное, скрепи изломанное, верни утраченное! Помоги сыну своему! Не позабудь, как руки его ласкали твои камни, как он сердцем прижимался к твоей груди! Не оставь! Защити! Исцели! Матушкой Морем тебя заклинаю - возьми его на руки, даруй новую жизнь! Чтобы был он счастливым и легким, чтобы бегал и прыгал, кувыркался! Ведь он же такой веселый, Форосушка, дай ему сил и радости! Воскреси!
  
   Тяжело вздохнуло море, гулко всхлипнуло, и над моей головою, застилая последние звезды, канула к горизонту черная туча. В полнеба крылья, тонкие, распластанные, оперение змеится клочковатым пухом вослед. Вытянула взъерошенную шею, притулила голову в седловину двух равновеликих гор, на миг моргнула оранжевым глазом и затихла.
   Боем врезалась в борт свинцовая волна, как от могучего тарана содрогнулось судно, протестующе заскрипели переборки, и в тот же миг исполинскую черную голову с изогнутым клювом отсек плазменный меч, взвившийся над чернильной стеной. В долинах позади заклокотало, заплескалось рубиновое зарево, вскипело ветреным шелком, распалось на куски чавкающей лавы и вывалилось на небо, брусками железа - обтянутого сверху синей окалиной, разъяренного снизу до малиновых всполохов. Куски с рычанием сталкивались, теснились, подгоняемые пробужденным огнем. Наконец, он поднялся во весь рост, загрохотал, с шипением и треском переплавляя последние крошки тяжелой породы. Облака покорно вытянулись тюльпаново-алыми лепестками и задрожали, тщась успеть добежать до нашего "ковчега" раньше, чем их остудит холодная рябь небесного океана.
   Сердце мое билось сильно и глухо, всплескивая, будто в лохани горячей крови.
   - Озари!!! - протянула я к небу слабые руки.
   И разбегаясь кружевом чистоты, принятой жертвы, белым веером над горами, над алыми облаками взметнулись нежные тонкие перья, стремительно разрослись, лебедями поплыли по незабудковому своду. Красный лотос мгновенно померк, распушившиеся теплыми желтыми одуванчиками облака приняли легкомысленный вид, закружились, словно листья, отпущенные на волю. С них стрелами падали вниз белоснежно-золотистые чайки. А навстречу длиннокрылым из воды выметнулась стая дельфинов.
   Бронзовые спутники улыбчиво разевали пасти и весело шли вровень с кормой корабля. Самые молодые и беззаботные совершали акробатические трюки... Я стояла обессиленная и потрясенная, прижавшись к бортику. Ветер пытался выпутаться из моих волос.
  
  
   Слева от Вики раздалось смущенное покашливание. Белобрысый всклокоченный чех смущенно протягивал ей сложенную простыню. Поодаль стояла его возмущенная подруга. Виктория небрежно кивнула и кинула простыню на руку. Через пару минут она стала буквально захлебываться в приступах хохота. Обиженный чех и его вторая половина недоверчиво обернулись и увидели, как странная русская девушка вытаскивает из рукава рубашки громадного корабельного жука.
  
   Дельфины собрали большую аудиторию и устроили настоящее шоу с головокружительными прыжками и каскадами. Чайки настойчиво требовали свою долю внимания, но работали исключительно за подачки. Зато многие пассажиры получили незабываемые впечатления и удивительные снимки с птицами, планирующими в паре дюймов от протянутой руки. За завтраком все немного грустили, даже обслуга. Капитан второго ранга, с которым успела познакомиться Танюшка, принес в подарок два ярких заморских календаря.
   Вскоре разноцветной мозаикой по левому борту раскинулась Большая Ялта, показался порт. К парому подскочил юркий лоцман и взял его на буксир.
   Девочки тепло прощались с людьми, подарившими им счастливое морское приключение, а грустные Потемкин, Нахимов и Титаник упрямо бубнили:
   - Оставайтесь, что вы пойдете в этот душный город? Там сейчас яйца на мостовой можно печь. А тут вам - душ, кондиционер, коктейлей сообразим, водички минеральной, а? Ну хоть до вечера останьтесь! Ну, кто же в полдень идет в город? Безумие!
   "Безумию" оказался подвержен весь пассажирский состав, хотя многие завтра возвращались в Одессу. И в шумной разодетой толпе наши туристочки бойко зашагали на желанный берег.
  
  
   - Это не город, это слоеный пирог, мне кажется, люди тут ходят в четыре этажа, - пожаловалась Вика, заверченная потоком и внесенная следом за Татьяной на местную "барахолку". - Как они тут выживают? Мальчики были правы!
   - Купаться хочу! - мечтательно промычала та в ответ, жадно обшаривая глазами прилавки.
   - Ты предлагаешь толкаться на местном лежбище котиков? Да там гальки не сыщешь! - Виктория содрогнулась.
   - Не, - лениво отозвалась черноглазая, оценивающе выхватывая из груды носков на столике одну пару за другой. - Поехали в Бухту. Там и искупаемся. Так жить нельзя!
   - В Бухту, так в Бухту, - облегчения в голосе скрыть не удалось. В конце концов, это не она сказала.
  
  
   - Вот что это за Южный берег? - продолжала ворчать Вика уже в битком набитом троллейбусе, с кряхтением ползущим в Алушту. - Деревья... Безобразие! Дерево, дерево, дерево... Ну кто так сажает? То ли дело на Юго-Восточном берегу? Дерево, пусто, кустарничек, пусто, камушек, пусто... Красота! Шахматная доска! А тут? Порасплодили!
   - Сейчас насладишься, - хихикнула Танечка. - Особенно на нижнем шоссе, когда из Алушты в Судак поедем. Не забывай только повороты считать!
   - Почему любовь уходит, а, быть может, не уходит? Может быть, на пароходе уплывает за моря?! - самозабвенно напевал по соседству круглолицый мальчик в наушниках.
   Вика вытряхнула из мешочка на шее украинскую мелочь и два деревянных кораблика...
   - "Пароход уже был," - унимая холод в животе, вздохнула Викуся. - "Вдруг он привезет мне мою любовь?"
   - Я тебя не скоро па-за-буду!!! - надрывался мальчик, высовывая в окошко облупившийся нос. - ... А! Бы! Чо!!!
   С полок на сидящих периодически падали разноцветные рулоны чьих-то туристических ковриков. Сладко пахло персиками...
  
  
   До автобуса оставалась пара часов, которые пролетели в бесконечной торговле с таксистами. Акации дарили долгожданную тень, негостеприимный вокзал на этот раз был переполнен - толпами местных, грудами тюков и жалко жавшейся к стенам кучкой отдыхающих. Наконец, причалил "сухопутный сухогруз". Лавовый поток желающих уехать азартно штурмовал его, окна распахивались одно за другим, из них свешивались и выпирали сумки и баулы. Водитель крякнул, подошел к дверям и помог им закрыться, затем запрыгнул в кабину и дал по газам.
   Большая часть разочарованного люда осталась на платформе, и среди него - растерянные девочки. Другого транспорта до Судака в расписании не значилось.
   - Вот тебе и а-бы-чо... - Вика вытянула ноги и облокотилась на рюкзак. - Что теперь?
  
   - Это вы там сорок гривен до Судака предлагали? - усмехаясь, он не спрашивал, он уже уносил Танюшкин рюкзак.
   Никакого выбора, только бежать следом.
   - Садитесь, - коротко бросил водитель, высокий, статный, с зачаровывающей смоляной полоской усов над нежной алой губой.
   Глаза - немигающие, птичьи, как уголья. Странная сила окружала его тяжелым облаком. Девочки не поняли, как оказались на заднем сиденье в белоснежной "пятерке".
  
   Машина плавно набрала ход и нырнула в лабиринт алуштинских переулков. Изящно притормаживая и огибая пылевые облака, она скользила между мазаных и деревянных заборов, все дальше и дальше. Проулки сужались, ни людей, ни собак. Глушь...
   - А как Вас зовут? - постаралась разрядить напряженную обстановку Виктория, ясно понимающая уже, что едут они совсем не в Судак. - Я - Вика, а это - Танечка...
   - Сакиб, - в упор глянул он на нее в зеркало.
   Имя это вкупе с глухими татарскими калитками, мимо которых их вез южный красавец, произвело еще более гнетущее впечатление. Танюша что-то неразборчиво пискнула.
   - Сейчас! - он притормозил у одной из арок, легко выскочил из машины и скрылся.
   Стены враждебно затаились.
   - Может, пойдем? - робко предложила Татьяна.
   - А рюкзаки? Они в багажнике заперты.
   - Что - рюкзаки? Жизнь дороже.
   Виктория вздохнула и повернулась к двери. Тут же у нее за спиной хлопнула передняя дверца, и ледяное нечто обожгло плечо.
   - Держи! Это из колодца, дед говорит, что целебный.
   Бутылка воды ходила по кругу, а машина вновь петляла по бесчисленным поворотам -Сакиб успевал рулить левой рукой.
  
   Девочки не заметили, как "пятерка" выскочила на судакское шоссе. Словно сумасшедшие, мелькали мимо изумрудные виноградники и фиолетовые склоны, залитые белым солнцем, раскаленные скалы, серебристо-оливковые дубы... А подружки двумя мячиками скакали по заднему сиденью, пытаясь держаться хоть за что-то, но постоянно сбиваясь в "кучу-малу", кубиками льда в шейкере.
   Сакиб сидел за рулем как влитой. Невозмутимый и уверенный в себе, он казался самой статичной частью пейзажа, наравне с морем. Спидометр безжизненно показывал сто пятьдесят километров в час, но "пятерка" справлялась с этой скоростью на удивление деликатно и нежно, будто шла на воздушной подушке.
  
   - Так вы за сорок гривен уехать хотели? - снова усмехнулся таинственный водитель.
   - Билет стоит пять, - Танюша обиженно выпятила челюсть.
   - Мало ли, - шевельнул он затылком. - Стандартная цена сто двадцать за машину. Дешевле никто не возит.
   - Вы же повезли! - Вика опять почувствовала себя "не в своей тарелке".
   - Я вас отвезу до Рыбачьего. Это ровно половина.
   - Но вы обещали! - хором заголосили девицы. - Что мы будем там делать, в этом Рыбачьем?
   Стрелка чуть шевельнулась и переползла на сто шестьдесят, но при такой манере езды ничего не изменилось. Сакиб промолчал.
  
   Обдирая ногти о спинку переднего сидения, Викуся подумала, что все же лучше - вот так, с ветерком, чем на душном и убогом алуштинском автовокзале. Машина вылетела на прибрежное шоссе, справа засверкало море, стремительно приближался поселок. Сакиб заложил красивый вираж и затормозил прямо перед уже знакомым автобусом, готовым к отправлению. Выбежал, замахал руками, что-то крикнул водителю, потом рывком выдернул из багажника оба рюкзака и забросил их в салон изрядно опустевшего "сухогруза". Девчонкам оставалось только бегом сунуть ему деньги и долго кричать "Спасибо, Сакиб!", махать из окна. В ответ он лишь раз провел по воздуху широкой длиннопалой ладонью, сел в машину и невозмутимо развернулся, поджидая очередных клиентов.
  
  
   Бедный старенький автобус просил божьей милости, но, видимо, чем-то сильно проштрафился, и тащил на тощем горбу конгломерат грузов и пассажиров, непосильный и для более молодых и мощных собратьев. Буддийские монахи впали бы в черную зависть, навсегда лишившись нирваны, если бы узрели отрешенность и смирение, царившие в плотно набитом салоне. Узлы, корзины с фруктами и птицами, несчастная, запуганная коза, привязанная в проходе...
   На каждом серьезном подъеме "ковчег" сдавался и ломался. Народ выходил курить. Выкуривали первую, брались за вторую. Тут же поступал сигнал о немедленном отправлении. Все бросали начатые сигареты и радостно забивались на свои места. Через несколько минут глубокий вздох проносился от кабины в хвост, следовал отбой тревоги, и курильщики покорной цепочкой вытекали в двери, отыскивали свои сигареты в траве и раскуривали их заново.
   После нескольких часов такой тряски на участке (надо сказать, справедливости ради) сорока километров - необозримых просторов горных перевалов, уютных долин, степной растительности яйлы и бриллиантовых волн, подружек уже не радовал любимый Судак, не грела ненаглядная Бухта. Им хотелось только одного - моря! Всю дорогу шуточками-прибауточками Вика старалась гасить Танюшины истерики, отвлекать ее и успокаивать. Как назло, ввиду летней перенаселенности пляжа, палатку удалось поставить только на его цивилизованной части, где купальник оставался признаком уважения к другим людям.
   Танюша извлекла из кармашка заветные чашечки с лямками, натянула и беззаботно убежала купаться. А Вика перерывала рюкзак за рюкзаком. Все испытания были позади, до моря - рукой подать, но упрямый "фиговый" лист женского покроя не желал появляться. В конце концов, врезав по рюкзаку кулаком, Вика, "зноем палимая", побрела в дальние камни, где можно было совсем нецивилизованно соединиться с морем, и нырнула в прохладную глубину:
   - Здравствуй, Мамочка! Ты меня ждала?
  
  

- И она приняла меня всю, до крошечки.

- И тогда ты поплыла на Орел.

- Это зачем же, радость моя?

- Но ведь должна была! Взяв на абордаж попутно пару вражеских крейсеров.

- Нет. Дальше было совсем не это.

- Зря... Что же могло быть дальше?

- А что бы ты придумал дальше, милый?

- А я не стал бы ничего придумывать. Я бы заснул и увидел сон.

- И что бы тебе приснилось?

- Мне? Снилось бы что-то... Небо звездное на грудь бы ложилось, поднималась рядом скала... И вдруг посреди всего этого лицо. И оно приближается. И целует мои губы... шею... грудь... все ниже и ниже... до самых сладких мест. А потом на них сверху опускаются прекрасные ягодицы. Приснится же такое, а, Викусик?

- Уберите эту руку! Она лишает меня способности мыслить. Нет, сударь мой, все было совсем не так!

- Конечно, не так! Не один ли сон мы с тобой смотрели, Виконька? Ты слыхала? В Египте, если человеку не снились сны, он мог пойти и заплатить денег, чтобы за него посмотрели его сон. Ты так разоришься, девчонка! Слушай, как все было - сначала мы поцеловали сладкие девичьи губочки, потом животик, потом грудь... Хм... Ну а когда язычки соприкасаются, там уже и головочка вошла, понимаешь?...

- Ты просто доменная печка! Пусти, а то меня уже трясти начинает. О чем я? Так вот! Мне... снилось, ... что двое ласкались лицами. А наверху перекликались голуби.

- Голуби? Голубей ты придумала! В моем сне их не было!

- А в моем были! И стрижи...

- Да, стрижи были... А потом лицо исчезает. И его нет. Но если очень ждать, появляется снова... А вкус этих грудочек никогда не забыть...

- Думаешь, все было так?... были ли голуби? Попробую вспомнить...

  
  
   Лето свалилось, жаркое и беспокойное. Дикие бухты, как "резиновые", вмещали нескончаемый поток отдыхающей братии, как палаточной, так и проходящей. В Бухте Йоги не было, к симферопольскому телефону подошла Алена, с которой Вика разговаривать не стала. Лишь на третий день подружки выбрались в распаренный и чумной Новый Свет.
  
   По Орлу, над морем, вела маршрутная тропа. На ребре крыла она резко сворачивала и сбегала вниз ступеньками, и вот на этих самых ступеньках глазам представало чудо Грота. Заботливо укрытый Орлиными перьями, он впускал в свой сокровенный мир, словно необъятный собор - под стройные своды, залитые солнцем морских витражей. Именовали его по-разному: и Шаляпинским гротом, поскольку великий певец был приглашен доверить неповторимый голос здешней акустике; и Голицинским, ибо князь держал в обустроенной винотеке лучшее шампанское, ведь стены грота сохраняли постоянную температуру, идеально подходящую нежному продукту.
  
   Для Вики же Грот был наполнен ветром и птичьими криками, разносимыми гулким эхом. Затерт голосистым прибоем, карабкавшимся по узкому горлу к прохладному галечному дну. Обычно, художница прижималась к вылизанной зимними штормами, гладкой серой стене, запрокидывала голову и следила за верткими бумерангами чаек в просвете между далеким потолком и связанным глиной каменным развалом, уводившим дальше, к Разбойничьей Бухте. Потолок прорезали глубокие складки, знаменитые проложенными Йогой маршрутами - пресловутый "отрицательный угол". Но для девушки эти камни шептали ласковые слова, вспоминали цепкие пальцы, невероятный размах рук. (По пробитым Гошей точкам страховки не могли потом проходить другие скалолазы: "Да вы ж подумайте! Он может забить шлямбур вытянутой рукой! Нормальному человеку чтобы молотком работать, надо держать его рядом. А у него кисть будто на шарнире!") Викуся улыбалась от ласковой гордости и искала глазами пятно на желтовато-дымчатом куполе - фигурку летящего сказочного льва. Возлежащий на воздушных потоках, он притаился у стыка потолка и возносящейся в синеву Орлиной шеи. Здороваться с ним давно вошло в привычку, здороваться и передавать привет.
  
   Каждый раз на заветных ступенях сердце замирало в предчувствии таинства. Но тут оно ухнуло куда-то вниз, словно трава под порывом штормового ветра - на каменной макушке глиняной сыпухи, невдалеке от тропы, минующей грот, на солнце горела золотистой литерой знакомая фигурка. Под потолок уходили веревки, вокруг сновали веселые и деловитые люди. Не до конца веря глазам, приятельницы медленно побрели навстречу, вниз. Фигура картинно откинула на вытянутой руке пеструю бейсболку и отвесила им короткий поклон.
  
  
   Йога сидел на границе света и тени. Стоило сделать шаг, и полуденный жар наваливался, подминал под себя, расцветал в глазах радужными пятнами. Виктория попятилась, и ледяной сквозняк прижался к спине, взъерошил шею мурашками, сжал грудную клетку. Таким же обжигающе колючим последовало и приветствие, подчеркнуто вежливое и независимое... Гоша моментально отвел глаза и продолжил разговор с проходящей мимо компанией.
   Тут же суетился Володя; довольно посверкивал карими камушками глаз дородный Пират, горбоносый, прячущий под красной косынкой обритую голову, холостяк-феодосиец, разменявший уже шестой десяток богатых приключениями и путешествиями лет. Спасатель, мастер на все руки и женолюб с неиссякаемым запасом оптимизма, он был знаком девчонкам по весеннему приезду.
  
   - Ба, какие люди! Надо все ценное прибрать для сохранности! - брюзгливо пробормотал кряжистый феодосиец в своей обычной манере, чтобы тут же басовито расхохотаться в возникшей неловкой паузе. - Как вам наше объявление? Сам писал!
   Цветастый плакат гласил:
   "Внимание! Фирма "Последний Путь" предлагает "полет в будущее несветлое"
   Права клиента:
   1. Клиент всегда прав (пока жив, и есть деньги)
   2. В случае неудачи деньги возвращаются
   3. Инвалидам 1-й группы и беременным - скидка 50%
   4. Участникам ВОВ и Куликовской битвы - бесплатно.
   Предлагаем услуги:
   1. Прерываем нежелательную беременность.
   2. Повышаем потенцию у мужчин.
   3. Совершаем непорочное зачатие.
   4. Выдаем памперсы.
   Цена - 10 гривен, включая ритуальные услуги."
  
   - Пожалуйста, увидеть скалы глазами альпиниста! - Йога по-птичьи моргнул, зазывая отдыхающих, переводящих дыхание после крутого подъема. - Всего десять гривен, абсолютно безопасно!... Да, здесь около пятидесяти метров... Девушка, ну, Вы же потом себе не простите! А муж - муж еще крепче любить будет. Банально сниматься в новом купальнике на фоне всем надоевшего моря, то ли дело - полет под сводами грота! Конечно, мы Вас сфотографируем на Вашу камеру! Подумайте сами, такую возможность упускать нельзя!
   На плакате пестрели и Гошины фотографии, одна даже - в обнимку с Сенкевичем. Полюбовавшись ею, очередная жертва уговоров окончательно оставила кокетливое сопротивление и позволила Владимиру одеть себя в скальную обвязку. Леша-Пират принялся рьяно крутить лебедку, Йога - выбирать страховку. Женская фигурка легко и красиво ушла к потолку.
  
   - Ну что, Гоша, девчонок поднимем? - вздохнул Володя.
   - Да, нет проблем, - невозмутимо бросил тот, изучая публику внизу.
  
   Вскоре уже и Вика воспаряла под недовольный скрип лебедки. Скалы ничем не изменились с тех пор, как она путешествовала по ним взглядом, лежа на прогретых солнцем валунах. Тогда, прошлым летом, они с Танюшкой пили в гроте шампанское за здоровье своих любимых. Татьяна еще не была знакома с Володей, вместо этого произносилось другое имя. Вика же мешала сонную влагу с образами затейливых трещин, с ликами камней, внимательно наблюдавших за происходящим внизу, с мысленными обращениями к ним, помнящим длинные руки, пальцы, испачканные магнезией... "Вы же слышите его, так помогите! Исцелите! Дайте сил!" И теперь до этих цветных пятен, до холодных складок оставалось рукой подать. Они бережно сдерживали дыхание, когда она, такая хрупкая, проплывала листом на паутинке, плавно кружась вокруг собственной оси. Ей хотелось раскачаться, пойти круговым маятником, ощутить радость полета, но напряженное молчание внизу сковывало по рукам и ногам. Страшась рассердить еще больше, она замерла пойманной птичкой, а ощутив под ногами твердую почву, вежливо поблагодарила.
   От Гоши исходила такая сильная волна неприятия и недовольства, что рядом с ним было трудно стоять. Подружки посидели недолго, поделились новостями и пошли себе прочь. Их ждали залитые солнцем веселые бухты...
   - Девчонки, не обращайте внимания на этих нерасторопных остолопов, они не умеют себя вести с женщинами! Приходите еще! - кричал им вослед раскрасневшийся Леша.
  
  
   Вика лежала на пляже, вцепившись в книжку, как в спасительную соломинку. Перед глазами пробегали легенды Крыма. В нескончаемой истерике бился о берег прибой, меж камней вили гнезда серые сумерки.
   "... Быстрее сокола полетел к любимой Мустафа Чалаш, да не уйти от судьбы, черной кошкой уцепилась Карасевда позади него на седле, уже не только ночью, целыми днями разговаривал Мустафа с нею, совсем желтым стал, глаза горели так, что смотреть страшно... "
  
   Карасевда, черная любовь... Холод стягивал меня тонкими оковами, заставляя сердце неудержимо рваться прочь, затравленной птицей. То тут, то там кляксами всплескивали шаги осторожных лап. Карасевда точила когти об изодранное море, Карасевда терлась боком о Соколиную стену, Карасевда запрокидывала голову в небесный блин, первый, испуганный, комом. Рыба истошно жалась к берегу, дельфины пировали, рыбаки толпами стояли на мысах, на закате дергая ее простыми крючками, без наживки. Карасевда была довольна, никуда не спешила...
   Над горизонтом медленной ладьей скользила чайка с месяцем на спине. Кошка резко оттолкнулась всеми четырьмя лапами и прыгнула. Месяц оделся розовой кровью, карминовый поток хлынул в морскую рябь, вскипел и исчез. Заунывный стон прокатился над Бухтой, небо выстелилось блестящей угольной шерстью...
  
  
   Странное, недоброе время опустилось на пляжи... Лесники, охраняющие заповедники, веселые ребята, с которыми всегда можно было договориться, выгоняли всех под одну гребенку. Должна была пожаловать проверка, серпантин заполняли толпы туристов, под бесчисленными тюками. Рыдающие женщины и дети по пятидесятиградусной жаре тащили скарб к "менее заповедным" местам, а если точнее - к свалкам вокруг города Судака. Лучше всех выглядела пара пловцов в черных гидрокостюмах, которые ровным кролем - исключительно синхронно - вели по морю надувной матрас с притороченными рюкзаками. Наблюдатели на дороге восторженно засматривались, переговариваясь, что парочка идет аж с самой Караул-Обы, к Судаку, в аккурат, километров семь будет. Многие же им завидовали. Жара стояла невыносимая.
   Вместе со всей честной компанией, девушки поставили палатку на ближайшем неказистом пятачке и затосковали окончательно. Ночью Викусино терпение лопнуло, и она начала решительно собирать рюкзак:
   - Я здесь находиться больше не могу. Я хочу дышать морем, а не всем этим.
   Танюша не спорила. Недавно она познакомилась с троицей замечательных питерских парней, и теперь никак не могла решить, в которого из них ей влюбиться...
   А по зарослям мелькало черное пятно, вздохами перебегали мелкие камушки. И луна была больна. Завалившись на спину над горбом дороги и истекая липким желтым потом, беспомощно поводя мутными глазами, она еле слышно постанывала в темноте. Подняв к ней исчерченные тенями, желтушные лица, девицы отправились назад, в Бухту...
  
   А в Бухту пришел суховей. Ровный, однообразный ветер - ни порывов, ни затиший, он дул параллельно берегу и не давал никакой надежды на морскую свежесть. Губы трескались и превращались в сукровичное месиво, лица спекались морщинами, тела горели. Давно уже никто не спал в палатках. Ночью над Бухтой царило безмолвие, лишь изредка один-два призрака в простынях на ощупь пробирались к воде, прямо в простыне падали в теплую гладь, неуверенно поднимались и, шатаясь, семенили к своим коврикам. Ни вина, ни шуток, ни полночных разговоров слышно не было. Казалось, ветер этот выдувает души...
  
  
   Таня, наконец-то, определилась со своим выбором, и с Викой пересекаться они практически перестали. Дни художница проводила с акварелью в руках, в новосветских рощах, частенько заглядывая в Грот. Там она познакомилась с Мариной, тоненькой хрупкой флейтисткой, приходившей незамысловатой игрой заработать гривну-другую. Внутренне существом Марина была настолько же нежным, как и внешне, суждения ее отличались оригинальностью, но при всей своей застенчивости, с Викторией она ими охотно делилась.
   - Я делаю этим людям благо, когда принимаю их помощь, - благоговейно роняла она, с достоинством собирая брошенные купюры. - Я делаю благо этому месту, когда наполняю его музыкой...
   И, действительно, ее мелодии удивительно гармонировали с шумом волн, с отзвуками шагов, с пересвистом стрижей под потолком, с капелью, рассыпавшейся эхом от стен, четкими щелчками...
  
   - Можно попросить у вас глоток воды? - подходила она к совершенно неприступному, на первый взгляд, толстосуму.
   Тот смущался, краснел и протягивал заветную бутылку. Без воды не путешествовала практически ни одна компания. А купить ее в заказнике было негде.
   - Понимаешь, он сейчас заработал заслугу. А если человеку даже воды жалко - чего он вообще стоит?
   Сердце Марины не пустовало, но говорила она об этом с большим смирением, мол, отношения еще не созрели, но ей есть, кого ждать. Когда же Вика поделилась тем, что любимый человек не хочет ее видеть, та коротко задумалась, а затем по-лебединому подняла голову и прошептала:
   - Люби молча. Слова часто становятся препятствием между людьми. У каждого есть свои барьеры. Любовь же открыта и понятна для всех сердец. Ничего не говори. Приходи, смотри, люби. Можешь даже не подходить. Садись и люби, издалека.
  
   И Вика приходила, садилась и любила издалека. Иногда перебрасывалась шуточками с ребятами, чаще с Пиратом, известным дамским угодником. Иногда приносила пирожки, которые торопливо и смущенно съедались. Дарители скальных высот ночевали тут же, в Гроте, поэтому аппетит их никогда не покидал. Удалось даже сделать несколько фотографий с улыбающемся Гошей. Но, конечно, эти улыбки были предназначены совсем не ей. Работа с веревкой, регулярные купания волшебно преобразили его. Мышцы налились новой силой, кожу обнял смуглый загар, теперь никто бы не дал ему на вид больше сорока. Люда приезжала раз в неделю, привозила чистое белье. На ужин на примусе варили кашу с тушенкой ...
  
  
   - Викуська, собака, ну ты даешь! - ласковее Пирата никто не мог назвать женщину "собакой, сукой и сволочью", в его же устах эти слова расцветали любовью и нежностью, не было женщины, которая бы обиделась на подобное обращение. - Замерзла поди, скотина такая!
   Вика сидела в мокрой футболке на каменных перилах тропы. Еще недавно она загорала в Бухте, но, словно невидимые перышки в подушке, кто-то крошил ее внутренний мир, наполнял горячкой и дрожью, она сама не поняла, как бросилась в волны и поплыла на Орел, в Грот.
   - Море же штормит, как ты только вылезла? - охал Леша, спешно раздобыв ей сигарету - сам он не курил. - Или ты ради вон этого? Человека-"паука"? Так он же не оценит. Он только своими идеями очаровывается. Давеча вот говорил, что Бегущую по Волнам видел! Алые паруса, опять-таки... - и Пират выразительно покрутил у виска.
   - Где? Когда? - от восхищения Викуся даже соскользнула с парапета и привстала на цыпочки.
   - Да, мол, во время клинической смерти. Он же головой ударился, сама подумай!
   Глаза девушки сверкнули льдом:
   - Видел, значит, видел... - отрезала она.
   - Да ты чего? - насупился Леша. - Ты думаешь, у тебя с ним что-то может быть? Да он говорит - приходит тут, влюбилась в меня, как кошка, отбою нет...
   - Значит, и это - правда, - улыбнулась Вика. - Привет, Олег! - кивнула она начальнику спасотряда, помогавшему натягивать "тарзанку", аттракцион не менее прибыльный. - Пойду я, ребята, бывайте...
  
  
   Солнце ушло за Караул-Обу, заполнив Зеленую бухту щекотной мимозной пыльцой заката. Ветер несся мимо, все такой же непреклонный и горячий. Сердце стекало к утесу. Вика легла пластом на камнях, таящих внутренний жар, сухих, очень сухих, на них испуганно вздрагивая, о чем-то шушукались между собой серые ости травинок... Мир навалился раскаленным плечом, и от него некуда было деться...
   Море, шершавое, как кошачий язык, недоверчиво ударялось в полость Грота, там, за Крылом... Сокол очертили фиолетовые тени, рощи пронизывали последние лучи, тыквенными ломтиками обнимая верхушки скал.
   - Братец Сокол! - вздохнула девушка. - Ну не может быть, чтобы все это оказалось ложью. Маринка, вон, говорит, что у каждого человека свой Хранитель. У мужчин - женского пола, у женщин - мужского. Про тебя я точно знаю, что ты - мой Хранитель. А Гошеньку Бегущая спасает... Разве мы чужие? "Пришла, влюбилась как кошка... " Это всего лишь слова, те самые слова, которые людей разделяют!
   И она замолчала, и только лежала на мысу над водной рябью, свернувшись калачиком. Идти куда-то, что-то делать... - все это было настолько лишним и абсурдным... Все произойдет само. Пару недель назад, в такую же ночь, девчонок, принесших в Грот помимо пирожков и бутылку шампанского, вежливо оставили ночевать. Танюше постелил Владимир, а Георгий, полностью отстранившись, ушел к своему камню, похожему на треугольный клык. Пират, устроивший Вику на своем спальнике, оказался слишком шумным соседом. Пока он отпускал веселые шуточки, ее еще устраивала такая компания, а когда они перешли в откровенные приставания, Вика встала и ушла в Бухту. Она вернулась, с ковриком, и легла в Гроте поодаль ото всей четверки. Теперь же, на теплой земле, на рыжей хвое, Викуся грустно улыбалась этому поступку. Кому и что она могла им показать?
  
   От суховея закладывало уши. Вокруг бормотали духи, черными парусами поднимались вечерние облака... Ах, нет, это всего лишь Карасевда, вытянувшаяся вдоль горизонта, подняла шерсть... Она стала уже совсем близкой и привычной. Так смотрят на неминуемую смерть - расслабленно и недоуменно.
   Маленькие камушки и спиральные раковины травяных улиток впивались в кожу, но я лишь крепче вжималась в эту кипящую землю. Мы с ней понимали друг друга без слов.
  
   Там, за Крылом, стелет спальник вдоль треугольного камня сын Грозы, хмурится черничным сумеркам, выдыхает в них едкий дым, цепко сжимая измученный "бычок". Легкие извечно спутанные волосы лезут в глаза, и он отбрасывает их, перебирая в голове надоедливые бытовые проблемы - что спина третий день уже ноет как-то странно, всполохами боли, уж не стоит ли ограничивать нагрузку? А то так, Гошусик, и допрыгаться можно, не зря же у доброй тети-доктора, проходившей мимо, так округлились глазки, когда она пересчитала швы на твоей хребтине. Что благодаря здешней пище опять возникли проблемы с пищеварением, а травмы работе кишечника, собаки, не пошли на пользу, и, если не сегодня, то завтра точно придется порадовать клизмой задницу. Что сил смотреть на этих деревянных солдатиков уже нет, одни только дурацкие вопросы чего стоят, но скалы вроде одобряют, возможно, хоть в ком-то их волшебство стронет заветные струны, а, значит, на своем месте, должен служить и не роптать. Да, вообще, все здорово, хорошо-то как! - и потягивается, распрямляясь надоедливой спиной к потемневшему небу, лицо передергивается гримасой, вдоль носа ложатся две тяжелые складки боли. - Хорошо-то как! Хорошо! - упрямо повторяет он. И глаза теплеют, обшаривая потолок, и губы, обычно резиновым бубликом очерчивающие большой - раззявленный, кричащий, лыбящийся, кривящийся, кипящий жизнью рот, вдруг складываются в нежную кроткую улыбку. Он похож на тонкую фисташку на мысу, что вечно танцует с ветром, вздымается, ложится, цепляется корнями за камни из последних сил. И - словно по волшебству - мир замирает, ветер стыдливо ложится ничком к подножию мыса. Ветви плавно расправляются, и тонкая улыбка светит над морем, озаряет стены медленными "зайчиками".
   Он летит сейчас. Парит на потоках Любви, открытой ему, Человеку, слышащему Скалы. Человеку, с которым Скалы пожелали говорить... Причастили таинств своих...
   И он молод, прекрасен, исполнен настоящей жизни, обжигающе-ледяного живительного ключа. И мне достаточно этого. Я счастлива тем, что эта жизнь изливается на меня потоками из синих глаз, гукает от холодных стен, когда он вступает с прохожим в неизменный спор. Он сам весь и есть Спор. Спор и спокойная, слушающая Тишина за ним. Когда, доступное только ему, от мира возвращается эхо его слов, скользит над подобострастно кланяющимся прибоем, бьет в лицо ветром с голубиного крыла...
  
   За Караул-Обой ворочалось, удобнее устраиваясь на ночлег, желтое, безразмерное солнце. Из-за головы сумрачного, засыпающего Орла выскользнуло облако, похожее на узкий, взволнованный парус.
   -"Вот и сердце мое, словно лук," - зачарованно следила глазами я за ним, привалившись щекой к теплому камню. - "И сводит его все сильней и сильнее. А стоило бы расслабиться, чтобы судьбе не составило труда расставить все на свои места."
   Но сердце только изгибалось все круче и отдавало упругость в дрожи и слабости. И тонкой тетивой трепетала душа. А взгляд посылал стрелы "раненому" Орлу, вдоль крыла бежала вода.
  
   Розовым пурпуром вспыхнуло сизое допрежь облако и опустилось к самому морю, раскрошив алые отблески бисерным ковром. И всё почтительно склонилось и замерло: по Соколиной лапе спускался легкий Огонек.
   Сосны кланялись и отводили ветви с его пути. Со свечой в вытянутой руке шествовала женская фигурка, прекрасней которой видеть мне не доводилось. Шелковистые волосы колыхались по плечам россыпью золотых колечек. Округлое лицо, словно драгоценные одежды, несшее последние поцелуи заходящего солнца, дышало кротостью и величием. Воплощенная Радость! Легкие ножки вынесли ее прямо на мой мыс.
   Гулко зарычала Карасевда за спиной, но Матушка Радость лишь ласково улыбнулась и, отыскивая только ей ведомые точки опоры, продолжила свой путь по осыпи к морю. Свеча разгоралась все ярче, головокружительней. И, вот уже, радужной бабочкой на волнах, степенна и невесома, как пух, прекрасная путница ступила на колкое крошево хрустальной воды. Ветер юлил и стелил ей под ноги битое стекло, глухо ворчала Карасевда, но мелкими, заботливыми шажками, осторожно перебирая босыми ножками, малым светлячком, легкой мошкой держала свой путь на Орел Хранительница Бегущая. Облако над ней расплавлялось райским цветком, дорожка от него дрожала раздутыми угольями, но что она была в сравнении с алым следом, протянувшимся за маленькими ступнями, преодолевшими острые грани людских натур?
  
   - Ну, неужели ты не в силах помочь ей? Умерить боль? - закричала я Соколу. - Брат мой! Помоги же! Не останься безучастным!
   И в тот же момент с плеча Сокола сорвалась каменная дробь, пахнуло в лицо теплое крыло. Встречный ветер пробежал по рощам, исполинской касаткой упал в Бухту. Он гнал и теснил Суховея, Карасевда отчаянно шипела, но только клочья черной шерсти летели прочь. Море выгнулось пузырем, гладким и упругим, а где-то в сливовом небе таяли последние перышки цветущего миндального дерева. Огонек на прощанье мигнул, так сокровенно и по-доброму, и исчез за Орлиным Крылом...
  
   Словно многоголосый хор, словно гармония тысяч музыкальных инструментов, переполняло меня Здешнее, нечеловеческое счастье. Трепеща осиновым листом, я медленно пошла в рощу, ветров было на сегодня предостаточно, силы, бушующие на мысу, едва не преломили меня пополам.
   Латунью и медью, брызжущим апельсиновым соком выкатился из-за воинской части располневший месяц. Море потянулось и восхищенно вспыхнуло навстречу ему. И, улыбаясь, я наблюдала, как по лунной дорожке, то галопом, то бочком, скачет, играет, переливаясь металлом и нефтью, золотистая, ослепительная богиня Баст. Веселая, безудержная Сарысевда...
  
  
   Вика любовалась на море, улыбаясь так, что округлые тугие щечки начали гореть, как будто кто-то покрывал их бесчисленными стосковавшимися поцелуями. Луна устроила этой ночью настоящую феерию, разбрасывая по волнам тяжелые червонцы, украшая стволы и ветки звенящей медью... В крови пел восторг, ноздри жадно ловили свежий ветер. Наконец, поза наблюдателя стала просто невыносимой, и девушка, прыгучим мячиком по желобу, цепляясь на лету руками за подворачивающиеся шершавые стволы, скатилась по тропинке в Бухту.
   Небо, в свою очередь, рябое и пятнистое, передергивалось звездной мошкарой и мхами подсвеченных лоскутных облаков. Лунная дорожка постоянно меняла форму, то бесконечно удаляясь от берега, то облизывая прибрежные камни. Притягивала и звала она неудержимо. Виктория уже срывала с себя немудреную летнюю одежду, а пятно лунных светлячков соблазнительной полыньей разлилось на середине бухты.
   -"Можно ли догнать радугу?" - Викуся бархатно шагала по галечным полоскам. - "Можно ли догнать лунную дорожку? Или это одна из иллюзий, прекрасных и ускользающих?... Гоша, может быть, ты тоже лунная дорожка?" Ну, что, ребятушки? - обратилась полуночная нимфа ко всем, кто внимательно ее слушал сейчас. (Нет, люди давно спали! Конечно же, речь о камнях и глинах, соленых водах и бегущих облаках... ) - Вы свидетели! Если можно догнать лунную дорожку, то и мы с Гошей снова будем вместе!
   И она решительно бросилась сквозь мглистый глянец ночной воды.
  
   Переполняющие ее силы преобразили скольжение в волнах в безудержный упругий галоп. Выгибая позвоночник и погружая лицо в летящие воды, Вика... а Вика ли уже это была?... выбрасывала вперед сильные руки, одновременно отталкиваясь ногами, рывком группировалась, успевая выйти из воды по грудь и вдохнуть достаточно воздуха для нового прыжка, нового погружения. Шалым гепардом рассекало чашу Бухты, взрывая серые брызги, неведомое существо, гибкая пружина. Она не мыслила, она просто двигалась, растворялась в этом движении, была им. Маслянисто-черное море податливо расступалось, тотчас смыкаясь позади. Там, где-то на тетиве, стянувшей лук мысов, покачивалась награда - сотни и тысячи золотых пластинок. Блуждающим миражом она, казалось, то отступала, то приближалась. Счет шел не на время, счет шел на везение. Стоит сомкнуться тучам... Ни малейшей усталости, ни сбитого дыхания - по бухте галопом шла к своей цели Сарысевда. И она ее настигла.
   Ласково зашлепали волны, перекатывая желтые зеркальца. Умиротворение и изумление, ощущение свершившегося чуда погнали в глубину. Она с удовольствием нырнула, чтобы вылететь пробкой из расплескавшегося шампанского прямо в центре прекрасного миража, золотые пятачки облепляли плечи, скользили по щекам, путались в волосах. Это был ее триумф, ее победа. Вокруг нежным кольцом мурлыкала Желтая кошка.
  
  
   Уже несколько дней как Танюшка уехала с питерскими друзьями на Казантип и предоставила подруге полную свободу, чему та была искренне рада. По побережью шлялась какая-то шалая разновидность гриппа, и Викуся, много игравшая в Бухте с маленьким Васенькой, умудрилась подхватить весь букет, наиболее ярким цветком в котором красовался астматический кашель, и лающие звуки разного тембра разносились теперь над притихшим пляжем. Жар не спадал, но бездельничать Вике всегда оказывалось не под силу, и она вставала, брала акварель и шла работать, наслаждаясь целебным духом можжевеловых рощ. Порой же - отдыхала под тенистыми сводами Грота. Гоша уже удостаивал художницу взгляда и даже пары слов, но на судьбу упрямица не жаловалась, сидела, любила и уходила дальше. Ее проблемы всегда принадлежали только ей самой.
  
   Море расслабляло, вынимало удушающие колючки из горла, ласкало и укачивало. Август же неразличимо стушевывался, утекал, выбеляя травы и осыпи, расписывая фантастической киноварью фисташки и удлиняя виноградные звездные ночи...
   Утренняя здравница, которую Викуся с неизменной счастливой улыбкой выпевала на середине бухты водам, камням, деревьям, мысам и горам, рыбам и зверям, городам и рекам, и прочим, кого хотелось вспомнить сообща и поименно, в тот день прервалась на середине, стоило только девушке поднять лицо к Соколу. Чаще всего Лик Смотрящего в Бухту окутывала кротость, порой - задумчивость, иногда - грусть. Сегодня же в нем алел смутный отпечаток призыва, сдержанной воли. Взбудораженная, девушка поняла, что ее приглашают, и, собрав в котомку немудреный скарб - бутылку воды и горбушку серого хлеба, полотенце, стопку бумаги и ручку, отправилась в гости.
   От соседей она не раз слышала, что на вершину по северной стороне горы ведет простая тропа, по ней же скалолазы спускались назад, в Новый Свет. И, как бы в ответ ее мыслям, тропинка тотчас без труда отыскалась.
   Можжевельники расступились, и узкая лента заплясала по камням, по-змеиному раздумчиво ощупала путь раздвоенным языком - на развилке Вика недоуменно замерла и пошла по правому рукаву, жавшемуся к открытым пятнам полян на крутом подъеме. Короткими частыми глотками обжигал истерзанное горло дух прогретых камней, сердце металось перепуганным зайчиком, но дорожка упрямо карабкалась, набирая высоту, и с высотой в сердце переливался восторг окружающего простора.
  
   Хребет Караул-Обы плавно перетекал в Перчем, а за ним стелились такие же зеленые, лиловые, синие и голубые горные цепи. Лукаво топорщили рожки Черт и Чертиха, что над самым Веселым. Горы вокруг щеголяли оголенными плечами, кутались в черно-зеленые перья. Расписанный бледными незабудками небесный свод блистал воздушными люстрами с мириадами хрустальных подвесок, взвесью светящихся точек клубились потоки счастья над балкой, утопающей в тени. Справа суровыми путниками, скрывающими лица под капюшонами сиреневых плащей, проплыли Соколиные Перья.
   Вика в очередной раз постояла у кряжистого дуба с сухой верхушкой, унимая головокружение. Лужайку внизу аккуратными точеными веретенами расчертили кипарисы. Была какая-то магия в их строгом "шашечном" расположении. Войнами в черных кольчугах замер таинственный строй. Сила буквально пульсировала в этом месте сухой трескучей завесой.
   Солнечный свет стекал по склону, задерживаясь на ступеньках и образовывая радостные кремовые лужицы. Ветки переплетались сливовыми, розовыми, каштановыми и мглисто-синими пятнами теней, образуя анфиладу загадочных комнат, наполненных посвистом ветра, звоном цикад и птиц, и какой-то непостижимой, но ощутимой жизнью. Дуб вроде бы и замер в горделивой неподвижности, рассекая сильными плечами рыбье тело ветра, но в то же время и тянулся за ним, обнимал неловко, прижимал к сердцу голоса братьев из окрестных рощ, далекие вести, нашептанные морем.
   Викуся неуклюже вскарабкалась по ступеням выступающих каменных складок, встала выше дерева и раскинула руки:
   - Хорошо быть дубом! Живи тысячу лет, батюшка! Если бы можно было построить дом в здешних рощах, я возвела бы его на этой полке, чтобы каждый день ходить за водой по серым ступеням над поющей долиной и каждый раз поражаться бесконечному миру у твоих корней.
  
   Лучи обжигали все сильнее, лента рассыпанной крошки уводила к прохладным скалам. На одном из поворотов она уперлась в сизую влажную стенку. Вика без особого труда могла подтянуться и подняться по ней, но спускаться здесь ей не показалось приятным занятием. Наконец, вспомнив, что в гости она идет не абы как, а по приглашению, девушка отринула последние сомнения и быстро вскарабкалась наверх.
   Открывшийся вид завораживал. Вольным полукольцом лежала Крепостная, а за ней горело голубым опалом невыносимо яркое море. Забавно срезанные, трапециевидные плато Фирейки и Ай-Георгий тонули в фиалковой дымке, а к ним уходили палевые складки Соколиной спины - распластанная веером колода светлых известняков, со смолянисто-черным, зеленоватым и рыжим лишайниковым крапом "рубашки". Викусик сделала быстрый набросок с царицей Крепостной, поздоровалась со скалолазами из Бухты, папой и мамой Васеньки, спускавшимися с вершины с очередными клиентами, и также легко и неспешно, как и ворон, описывающий над путницей плавные "восьмерки", пошла наверх.
  
   "Самая лучшая сосна - та, что растет на вершине..." Она росла вширь. Расти ввысь ей не было никакой необходимости. Викуся погладила шершавый ствол и села на ровной травянистой площадке, спрятавшейся от моря за шеей Сокола. С нее открывался замечательный вид: полумесяц Зеленой бухты; очень маленький, невозможно плоский Орел и воткнутая в голубую кровь моря и неба цепь сахарных клыков - Караул-Оба. Картинка удивительно напоминала ту, что "влюбленный пингвин" вывела на обложке блокнота перед поездкой - Орел, Сокол, Караул-Оба и Новый Свет. И в центре - сердечко бухты, а в нем - две буквы, которым издавна назначено соседство - В и Г.
   Рисунки, стихи, слова имеют обыкновение исполняться невообразимо быстро. И расстояние между Соколом и Орлом - не больше загогулины в блокноте. И разве возможно спокойно сидеть, если понимаешь и веришь, что между сердцами расстояние еще меньше? Короче неверно понятого слова. Брошенной мысли. Разве возможно сидеть и смотреть, быть врозь, если мы всё еще живы?!
   Девчонка встрепенулась и быстрой ланью взлетела на вершину. На репере плескались бесчисленные ленточки, но увидеть Бухту оттуда не было возможности, и чудачка спустилась дальше, чтобы сесть на краю отрога. Вниз уходила горячая как печь стена. Лазурной "w" искрилась Бухта.
   Что может быть лучше, чем сидеть Шалтаем-Болтаем на округлом краю, стучать босыми пятками по драконовой коже и чувствовать, как солнце переливает в тебя свою кровь, выжигая остатки хвори?
   - Что, братец мой? Ты за этим меня звал? Подлечить? - и она вздрогнула от внезапного появления двоих мужчин.
   - Вы как здесь? - улыбаясь, кивнул один из них на ее тощую сумку. - На кончиках пальцев?
   Был он смугл и обаятелен, и невозможно напоминал Кларка Гейбла.
   - Конечно! - ничуть не смутилась Вика. - На кончиках пальцев. Ног.
   - О! - уважительно поддакнул обладатель кокетливых усиков. - Мы тоже! - и они отступили за гребень.
  
   Вика вновь подставила лицо бесконечному солнцу, такому близкому, такому личному здесь, но яркая вспышка внизу привлекла ее внимание. Над шелковым ковром моря реял радужный лепесток. Поднимаясь и кружась вокруг собственной оси, чертил замысловатые кривые веселый, упрямый параплан. Ветер неласково обошелся с незваным гостем. Яркая мошка начала резко снижаться и под конец клюнула середину Бухты Любви. Тотчас от берега кто-то снарядил спасательную байдарку, засверкали весла.
   - Ну как там, все нормально? - "Кларк" опасливо спустился до Викусиного наблюдательного пункта и вгляделся в слепящее море.
   - Да, подберут, - рассеянно кивнула девушка.
   - Ну, пойдемте, помашете мне вослед. Мы обычно прыгаем с той стороны Сокола - там удобная площадка! - и идем в сторону Нового Света, а там уже садимся куда придется...
   - Вы не знаете, о чем просите, - захлебнулась она жаркой волной. - У меня друг так разбился...
   - Моцарт? - на тон тише отозвался мужчина.
   - Нет, Йога...
   - Ага... - тень понимания проскользнула по его лицу. - Не надо! Не надо бояться!!
   - Я не пойду! - упрямо опустила голову сидящая на камне.
   - Я Вас не неволю. Пожелайте мне хотя бы удачи! Она мне понадобится! Ветер переменчив.
  
   Ей хотелось закричать: "Не прыгайте! Это же не стыдно! Черт с ним, с ветром!" Но она сдержалась, улыбнулась невозможной улыбкой и молвила:
   - Тогда - ни пуха! Как Вас хоть зовут?
   - Роберт.
   - Удачи, Роберт!!! - и спрятала глаза.
   Он ушел, а девушка вжала лицо в потные ладони, резала ногтями виски. "Все будет хорошо! Это же так просто!" И спазм невозможной боли пронзил грудь и стек по позвоночнику к пояснице. "У. Этого. Нет. Будущего. Будущее - свет. Я нужна ему там!"
   Художница вскочила и со всех ног бросилась следом за ушедшим парапланеристом.
  
   - Все-таки, передумали? - в его улыбке было столько тепла, столько благодарности!
   Ах, франт! Одна только белоснежная бейсболка чего стоила на этой жаре! Он ловко разбрасывал по траве светлый купол, расправлял постромки.
   - Ну что? Готовы? - Роберт улыбнулся через плечо своей прекрасной спутнице и поднял купол в воздух. Потоки ветра довольно заурчали в шелковых складках.
   Виктория лишь горячо закивала в ответ.
   - Тогда... па-ехали! - он разбежался и шагнул через край.
   Ветер радостно всхрюкнул и сорвал с черной шевелюры запятую головного убора, со смаком прокатил кепи по кустарникам и камням далеко внизу и, удовлетворенный трофеем, погнал чудесный парус параплана на запад, за шею Сокола.
   Девчонка облегченно вздохнула, бегом вернулась на край стены и успокоено проследила точное повторение посадки в центр бухты. Она не смогла удержаться от улыбки при мысли о развлечении, которым являлись эти спасработы для жителей пляжа, и отправилась выручать несчастную бейсболку. И при должной осторожности это оказалось не таким уж сложным делом. "Подумаешь, пара расщелин!"
  
  
   Дорожка услужливо запетляла вниз, на удивление легка. Тот, второй, левый рукав тропы, которым художница пренебрегла в самом начале, огибал гору широкой петлей, вальяжно выбирал пологие склоны, и вскоре Вика уже нырнула в лесистую часть подножия. Видами эта дорожка не могла похвастаться, зато была надежной, удобной и простой. Слабость прокатывалась по телу волнами, губы спеклись, девушка вышла на тенистую полянку среди точеных кипарисов, бросила на землю широкое вафельное полотенце, свернулась на нем калачиком и тут же провалилась в тягучий маетный сон. "Никогда не спи под кипарисами..."
  
   Меня толкали, слева и справа, я сжимала поручень эскалатора. Я люблю метро - оно похоже на подземное море людей. С ними встречаешься взглядами, вагоны и станции пронизаны токами судеб, стремлений, маршрутов. Флиртом и ненавистью, раздражением и весельем. Метро плещет и кружит в своих водоворотах.
   Сбегая по ступенькам, ныряя за очередной поворот, я заметила светлую нитку, спускающуюся с потолка и темную точку паука на ней. Меня сдавливали чужие плечи, толкали локти, дышать становилось все трудней, но тут я внезапно выпрямилась и почувствовала необыкновенную легкость - "Паук - к известию". Милый мой помнит меня! Там, в теплых предгорьях скрылся желанный Симферополь. Нежной рукой, ласковой ленточкой коснулась сердца счастливая волна. "Любит! Помнит! Ждет!!"
   Почти танцуя, я подхватила ребром ладони светящуюся паутинку, понесла любовно и гордо, как знамя. И в тот же момент меня толкнули, паучишка канул в темноту чужих ног, я оглянулась, но толпа уверенно вынесла меня на перрон и втолкнула в подошедший поезд.
   Не находя места, корила и ругала я себя от станции к станции. Бедолага! Надо же было мне оборвать его тонкую надежду, его дорогу домой... Проклятое легкомыслие! Такой славный паучок, а я обрекла его на неминуемую гибель. Этот переход вытопчут, словно гунны, за пять минут. Ему не уцелеть!
  
   ... ноги мелькали и тяжелыми столбами врезались в серый гранит перехода. Тяжелыми взрывами пыли сотрясали камень, он вибрировал, сохраняя эхо тысячи звуков, шарканья, стука каблучков, скрипа тележек... И между всего этого полз паук. Вот над ним зависла серая подошва, но ее обладателя толкнули, вот паука закружило воздушным смерчем, его хлопнула пола пальто, но он продолжал упрямо бежать к стене. Бежать не думая, потому что малейшая мысль расплющила бы тонкие лапки по холодному камню случайным толчком, роковой встречей. И когда мимо прошлепали, ненавязчиво подволакивая левую ногу, валенки в галошах, в сопровождении палки с резиновым набалдашником, паучишка уже добежал до спасительного шва в плитах и вернулся в уютный, статичный и понятный мир...
  
  
   Наэлектризованная, Вика проснулась, ощущая во всем теле сухое тепло, проворно собралась и вышла из рощи. Кипарисы закивали ей в ответ, странно знакомые, но пугающие, словно она открыла какую-то их тщательно оберегаемую тайну и теперь ее жизнь лишилась привычной опоры.
   Голод давал себя знать, в магазине, задыхаясь в волнах нарастающего кашля, она выстояла полчаса в долгой очереди, но купила-таки заветный стаканчик йогурта, быстро перекусила и вернулась в Бухту.
  
   - Там! Там у нас такое! - от волнения частил словами Митя, десятилетний распорядитель пляжа. - Тебе и не снилось! Пойдем, покажу!
   На горячей гальке собирали последнее солнце два распластанных купола. Их хозяева на "драгоценных" табуретах сидели посередине почтительного кольца восторженных слушателей и травили байки.
   Викуся устало и неспешно подошла к раскрасневшемуся Роберту, картинным жестом извлекла из недр сумки заветную бейсболку и, протянув ему, на последних голосовых усилиях проскрипела:
   - Ваше?
   Он смешался, одарил ее жарким взглядом, смущенно кивнул:
   - Я уж думал, что распростился с ней! Как Вам удалось?
   - Судьба, - коротко кивнула покрытая пылью и загаром девушка и побрела на свой пятачок пляжа.
   Там, распугивая надоедливую дневную компанию, она сбросила кеды, сорвала с себя шорты и майку и ушла в изломанное свинцом и латунью море. Гулял шестибальный шторм, на бухту набегали закрученные валы. Над горизонтом, по шафрановой полосе, бесконечной цепочкой к ранней луне бежало стадо черных антилоп-гну. Вскоре голова странной девушки исчезла в складках вспененной воды далеко за пределами бухты, а обладатель белоснежной бейсболки испуганными глазами старался различить ее в хаосе громкоголосых волн.
  
  
   - У меня сегодня пятнадцатый день цикла, сегодня я могла бы забеременеть, - сумасшедшей улыбкой одарила Танечку сидящая на Дельфине Вика.
   Прибой перехлестывал через гладкую Дельфинью спину и ударялся в угольно-серую каменную стену, завивался в водоворот в неглубокой зеленоватой ванне между ними.
   - Ну и мысли у тебя, - засмеялась та. - Ты серьезно об этом думаешь?
   - Вполне. Родить Йоге сына - кто сможет быть счастливей меня на свете?
   - И ты его поднимешь одна? Ты погляди, твой Гоша полностью зависим.
   - Если мне суждено, то конечно подниму. Ты только подумай. Его ребенок!!! Ребенок от самого прекрасного мужчины на свете!
   - Ты чокнутая, но за это я тебя и люблю. Попытайся!
   - А имею ли я право? - Вика с трудом оторвалась от созерцания игры света на гребешках нефритовых волн и подняла на подругу внимательные серые с прозеленью глаза.
   - Почему же нет? Ты же ничего не крадешь. Тебе дают добром. Если дают, - и лукавые глазки стали веселыми щелочками.
   - Тебе бы лишь бы "хи-хи", - вздохнула Викуся и осторожно соскользнула с камня в заботливые руки волны.
  
   Крохотный парнишка лет четырех-пяти таскал по воде на веревочке бутылку с рыбой-иглой. Бутылка была накрепко завинчена, рыба колыхалась в полуобморочном состоянии.
   - Что же ты делаешь? Она ведь умрет! - Виктория возвышалась над ним, возмущенная и беспомощная, руки в боки.
   - Это - моя игрушка, мне ее папа сделал, - глянул мальчик исподлобья.
   Папа наслаждался беседой в обществе двух прекрасных молодых особ. Ребенок при деле, все счастливы.
   - Твой папа плохо придумал. Если тебе будет мало воздуха, ты задохнешься. А рыбка задохнется, если ей будет мало воды. Отпусти ее! Зачем тебе играть с мертвой рыбкой?
   Мальчуган выпятил нижнюю губу и убежал прочь. Бутылка весело скакала за ним по волнам...
  
   Викуся нашла ее позднее, в прибрежных камнях. Как и раньше, бутылка была крепко завинчена. Рыбка умерла. Викуся вернула ее морю.
   - Ну, перестань! Ну что ты рыдаешь? - теребила ее Татьяна. - Слезами горю не поможешь. Виконька, перестань!
   - Как... они... могут... так? - слова давались с большим трудом.
   - Брось! Ты прям как маленькая! Рыбку... жалко!
   - Мальца жалко, - упрямо передернула плечами девушка, неотрывно смотрящая в море.
  
   - Но и рыбку тоже, - улыбнулась она уже чуть позднее. Огляделась в поисках новой позитивной мысли, зацепилась взглядом за бутылку и тут же отвязала от нее шелковую голубую струну:
   - Ты посмотри, какая веревочка!
   Викуся подобрала плоский светлый камушек, оплела затейливым макраме, и через полчаса новый чудо-кулон закачался между золотистых грудей:
   - Пусть память будет светлой! Пойду, посижу на утесе...
   - Я сегодня в гости, лесники зовут. Они, правда, из-за тебя стараются. Кажется, старейшина, влюбился, - Танюшка весело прыснула в кулачок. - Шашлык из осетрины обещали.
   - Не, это без меня, это по твой части, развлекайся.
   - Может, передумаешь? Что ты будешь здесь опять одна?
   - Я не одна, мы тут все вместе, - Вика выразительно кивнула на гордую серую Птицу, возвышающуюся над Бухтой, и ушла на мыс.
  
  
   Над Соколом обнажались первые звезды, мимо пробежала разодетая Танька, махнула рукой, где-то наверху вскоре затормозил зеленый лесничий "тарантас", радостно дал по газам. От Нового Света по рябой воде тянулись дорожки золотистых огней. Бухала разудалая дискотека: "Я пiду до рiченьки стрiчати зiрочки, зазирать як падают, ловити их жменями. Наберу у пазуху оцих бризок-вогникiв, затанцюю радiсний, зрадiю до смертi... Весна, весна, весна, весна прийде, весна, весна, весна, весна вгамує! Весна, весна, весна, весна - Гуй! Бу-бу-бу, бу-бу, бу-бу-бу, буй!"
   Тяжелый зовущий ритм молотом падал на наковальню седого сумеречного моря, "Вес-на! Вес-на!" - взрывалось в засыпающем лете. "Вес-на! Вес-на!" - "Как мы можем быть порознь, если всё еще живы?"
   Тягучее смолистое тепло текло от Грота, и Вика уже не могла себя сдерживать, ее трясло, зуб не попадал на зуб, и она встала и пошла. Медленно, бездумно, в чужое неприятие, в холодное "прощай!", в острую как бритва неизвестность. От басов, сотрясающих Зеленую бухту, подгибались колени. Новый Свет сверкал, как новогодняя гирлянда, его пляжи лениво ласкали языком темные волны, изредка дурной летучей мышью взвивался смех или пьяный визг, кафе собирали щедрую жатву, отдыхающие стремились выжать все из последних деньков.
   На тропе, идущей к Гроту, мужество несколько раз покидало девушку, и она приваливалась спиной к холодным камням, переводила дыхание, не в силах унять дрожь, переламывающую все ее существо. Но гортанный голос догонял и здесь, отражаясь от сумрачных сводов:
   - Вес-на, вес-на, вес-на, прий-де!
   И послушная зову, смятенная, как лепесток, сорванный ветром, Вика осторожно отыскивала путь на темной каменистой тропе, стараясь по возможности помогать себе руками. Ладони, оглаживающие шершавые стены Орла и кладку перилл, возвращали ощущение реальности, но различить, где кончается стук сердца и начинается неудержимое "Буй-бу-б-бу, бу-бу, бу-бу-б-бу, буй!", Викуся уже не могла. Она лишь скупо дивилась, какими длинными могут показаться давно знакомые дороги, и надеялась, что ей хватит сил дойти до конца.
   Серая мгла опутала море, руки послушно ощупывали скалы, ноги ступали осторожно и тихо. В Гроте все давно уже отошли ко сну, только бессонные стрижи порой нервно взвизгивали в трещинах потолка. Вика поднялась до треугольного камня, под которым в тяжелом ватном спальнике спал Георгий, и по-турецки села рядом.
  
   Гоша порой нервно ворочался во сне, шумно вздыхал, и в эти моменты Русалке очень хотелось дотронуться, погладить, успокоить его сон, но она боялась разбудить, зная, как он устал за день, и насколько ему требовался отдых. Сердце испуганно пряталось всякий раз, когда он поворачивался в ее сторону, но дрема брала свое, темное пятно волос вновь распластывалось на смутно белеющей простыне, и все вокруг замирало. Гоша спал.
  
   Сигарет в пачке оставалось всего пять, и Вика прибегала к ним очень редко, не чаще, чем раз в час. Иногда она осторожно меняла позу и снова застывала буддийской статуей, навевающей добрые сны.
   Мгла разошлась пушистым кольцом к горизонту, воды глухо всплеснули, и над пегими перьями тумана появилось золотистое зарево...
  
   На крошечных флажках волн заплясала яркая дорожка, а по ней плыла величественная Серебряная Чайка. На ее спине спеленатым младенцем доверчиво лежал молоденький месяц, а в клюве бесподобное сверкающее создание держало драгоценный камень, переливающийся радостными теплыми лучами.
   На потолке удивленно забормотали голуби, метнулись в небо летучие мыши, и от выгнутого куполом крыла Орла отделилась женская фигура, в сером, расшитом переливчатым бисером, платье. Я практически не заметила, как она оказалась рядом со мной, но в тот же момент с удивлением узнала Бегущую. Таких прекрасных волос, чье сияние не могли обеднить свинцовые сумерки, с которым не бралось соперничать свечение месяца, серебряное великолепие Чайки, не было больше ни у кого.
   Плавно ступая, будто перетекая с камня на камень, Бегущая по Волнам, спустилась к искристому полотну дорожки, встретила Чайку и с поклоном приняла младенца-месяца на руки. Чайка гортанно что-то крикнула, не выпуская камня из клюва, плашмя ударила крыльями по воде, невесомо снялась с поверхности притихшего моря и круто ушла к полынье меж разбегающихся облаков. Вокруг ощутимо похолодало, с моря потянуло свежим ветерком.
   Бегущая вернулась, с месяцем на руках. Он то казался мне монолитным куском света, то волшебной пленкой, за которой было что-то еще, тот, Истинный Свет, то я различала личико со странной мимикой - беззвучно ли плакал он, или смеялся, улыбался или грустил, или все это разом - сказать совершенно невозможно.
  
   - Я - Матушка Грот, - приветливо кивая мне, приблизилась фея с золотыми волосами. - Не бойся ничего! Тебе тут нечего бояться. Гоша ждал тебя.
   - Разве так ждут? - недоверчиво усмехнулась я.
   - Ждут. Ждут по-всякому, ждут даже в тайне от себя. Для того, чтобы мечтать открыто, нужно очень большое мужество и очень большое сердце, но, порой, и обладая им, надежду и мечту прячут в самый тайный, самый дальний уголок. Ты - его мечта, его надежда, его сбывшийся сон, признаться в котором он боится даже себе, да и достойным его себя не считает.
   - Ай! - горестно махнула рукой я. - Слушать об этом очень сладко, но вот сейчас он проснется и придется мне идти восвояси. Как побитой собаке. Мне, правда, достаточно и того, что посидела рядом - есть, что в сердце спрятать.
   - Никогда не настраивайся на неудачу, - покачала головой Матушка Грот, а месяц на ее руках будто разгорелся ярче. - Если тебе покажется, что все, о чем мечталось, все, что наполняло душу сладким смятением - дурно, никому не нужно или смешно, оттолкни эти мысли. Жить стоит только ради того, что заставляет сердце петь от счастья. Прочее не оставит доброго следа.
   Я видела, как странно разметались тени по стенам, видела отчетливо каждую травинку, видела щеку и прядь волос, упавшие на спящее лицо, но Йога все не просыпался.
   - Всегда, когда тебе потребуется поддержка и тепло, ты найдешь ее здесь. Мое второе имя - Млекопитательница. Здесь, где вода разбивается о камни, слагаясь в прекрасные молочно-белые цветы, здесь, где дельфины щелкают и насвистывают песни о безбрежных далях, когда кормят своих малышей молоком, здесь, где звезды скатываются в складки горы, чтобы скакать с потолка молоком небесным, тебя всегда встретит мое тепло и отыщется тебе любая помощь.
   Она нежно потрепала меня одной рукой по голове, заботливо прижимая другой к груди переливающийся сверток. Не меняя позы, я поймала ее руку и благодарно поцеловала.
   Матушка Грот неспешно повернулась к морю, складки платья подобострастно зашуршали ей вослед. Она вновь спустилась к воде и исчезла в прибрежных камнях. Мгла вернулась в свои берега, дорожка померкла... Но некоторое время спустя блистающей кометой упала в растревоженный прибой Серебряная Чайка, чтобы тут же вернуться на небо с округлившимся месяцем на спине.
  
  
   Дельфин, сосед созвездия Лиры с ярчайшей Вегой, по которым Вика давно уже привыкла определять время, изогнулся и лег на спину, соприкоснувшись с потолком, подсказывая, что прошло уже три или три с половиной часа пополуночи. Медленно, словно по крутым ступенькам, поднимался удивленный месяц, парой с сияющим Юпитером. Грот озарился волшебным светом, тени стали резче, камни - контрастней, море подернулось тонкой голубоватой дымкой.
   - "Ну, пора! Просыпайся, давай!" - с замиранием сердца мысленно позвала Гошу неподвижно сидящая девушка.
   Он тут же перевернулся, потянулся и привстал. Вгляделся недоверчиво:
   - А! Девчонка! Гуляешь?
   - Гуляю, - беспомощно усмехнулась она.
   - Погоди, дай в себя приду, снилась какая-то чушь, - он провел рукой по лицу и ощупью отыскал рядом с собой пачку с сигаретами, выбил одну. - Будешь?
   - Нет, только что, - едва слышно отозвалась Викусик.
   - Давно сидишь? - голос становился все более защищенным и чужим.
   - А давно ты спишь?
   - Ну, часа четыре.
   - Ну, вот где-то также...
   - Гм... - он приподнялся на боку, как каменный Лев на пьедестале, зябко передернул оголившимися плечами.
   Минуту спустя аккуратно затушил недокуренную сигарету.
   Всмотрелся пристальнее в девчонку, не слышащую ничего, кроме бешено колотящегося сердца, и выдохнул упрямыми и гордыми губами, так, чтобы не расслышать самому:
   - Пойдешь ко мне?
   Та едва заметно покачнулась навстречу, и он тут же гостеприимно поднял полог спальника, чтобы услышать "пойду" и ощутить ее рядом, замерзшую, измученную, желанную.
   Чтобы она, замирая от блаженства, целовала его нежную шею, спрятанную прядями темных волос, бежала губами по ней к мочке уха, путаясь в ласковой бороде, проводила языком по скуле и целовала веки. Чтобы он, задыхающийся от счастья, зарывался носом в бесчисленные колечки волос на висках, перецеловывал щеки и губы, лаская груди и живот. Чтобы их лица гладили друг друга щеками, томно бодались лбами, чтобы их груди танцевали и соприкасались, а спины изгибались, соединяя двоих в единое целое. Чтобы ноги обнимали и притягивали, чтобы и на потолке ложились радужными бликами всполохи чудесного костра, огня счастья и проникновения друг в друга, восхищения и любви.
  
   Вика тонула в теплом спальнике, а сверху ее накрывала лавовым потоком Гошина щедрость. Он не оставил в ней ни одного уголка, не излюбленного до донышка, а если бы такой и нашелся - ни за что бы себе не простил. "Сама ж понимаешь..."
   Она слушала кожей, ребрами, как колотится его неукротимое сердце, жаркая кровь пульсировала в его обжигающих руках, драконовая сущность рвалась наружу. И легкой пылинкой, и страстной тигрицей Виктория поднималась навстречу этому фейерверку эмоций, цунами, сорванному одним движением руки. Пальцы то разлетались мотыльками по ветру, то стягивались в тугие кулаки, и, потрясенная, Вика ловила вспышки света на его преображенном лице, гримасы и благость протекали сквозь него нескончаемым потоком. Малейшего касания было достаточно, чтобы сладкая дрожь в этом проснувшемся вулкане разрасталась в землетрясение, земная твердь же стонала и покорялась ревущему пламени, взрывам, тягучему молчанию, спазмам, заячьей дроби, гулким ударам сердца, сокровенному, ласковому шепоту, живительным ветерком приносящему прохладу пресыщенной земле. И вот тогда, когда всего этого показалось нестерпимо много, словно копьем мгновенно испив всю кровь до дна, это лицо поразил триумф, расцвел сладостным цветком, наполнил неизмеримой нежностью, полным приятием. И Гоша с Викой, те самые, что сотворили мир, поделив его на землю, воду и воздух, придали земле форму и населили жизнью, лежали, обнявшись, на дне Грота, а над ними расстелил жемчужные ковры Млечный путь.
  
   Дельфин давно уже ушел за спину Орла, но двоих освещал ясный месяц и звезда из белого серебра.
  
   Я провалилась в полудрему, и удивленно разглядывала круглолицую малышку лет трех. Она стояла прямо передо мной, вся в золотистой обводке солнца, бьющего в глаза. Темно-каштановые стриженные кудри выглядывали из-под светлой полупрозрачной шляпы. Длинное, почти до земли, франтоватое, в рюшах, кремовое платье усеяли мелкие цветочки. Белые носочки, сандалии - не девочка - журнальная картинка! Лукавыми ямочками на щеках дразняще играла уверенная улыбка. Этого ребенка любили и баловали!
   Я никак не могла понять смысла встречи, не знала, как себя вести, а она все стояла, хозяйкой мира, в припекающем солнце и задорно мне улыбалась. Сходства с Гошей в ней не было ни капли, поэтому сказать, что она мне понравилась, что я сочла ее красивой, я никак не могла. И внезапно понимание, кого мне напоминала солнечная девочка Марьяна - это имя само возникло у меня в голове и прочно утвердилось за таинственной гостьей - пришло и расставило все по местам. Если не брать в расчет красивое платье, кудри, новенькие сандалии и горделивую улыбку, эта девочка очень походила на малочисленные фотографии, оставшиеся от моего далекого детства.
  
   - О чем ты думаешь? - услышала Викуся у самого уха и вздрогнула.
   - О звезде. Вон та, рядом с месяцем, видишь?
   - Да, сегодня ночь исполнения желаний, звезды так и прыгают, - голос рассыпался теплым смешком. - Я с вечера ставлю кастрюлю, а утром высыпаю их в море. Ты, когда купаешься ночью, звездочки в море видела?
   - Так это твоя работа? - восхитилась уютно устроившаяся в петле Гошиной руки Вика.
   - А то ж! Кто еще позаботится? Шоб звезды куда нужно пристроить, - и его рука немедленно пристроила ее сосок туда, куда, по его мнению, было "нужно".
   - Звезды, они ж такие, - пробормотал он с уже занятым ртом.
   Звезда и месяц мигнули на прощание, залив край потолка голубовато-белым ореолом, и ушли парой, также как и пришли.
  
  
   Приготовление завтрака заняло какое-то время. И когда закипела вода под чай, Грот уже по-летнему переполнился людьми. Вика наклонилась над котелком и поняла, что чего-то ей недостает. Кулон! Новый кулон на плетеном голубом ремешке остался у треугольного камня. Девушка метнулась вверх по тропинке, но вытоптанный пятачок, где уже уютно обосновалось радостное солнышко, не сохранил никаких намеков на ночное таинство.
   Опечаленная, Вика цедила чай, плотно обхватив кружку ладонями, но вдруг легкий ветерок ласково пощекотал ее загорелое колено. Что за светлая сладкая аура окружала эту девчонку, что бабочки принимали ее за цветок? На этот раз по коленке величественно шествовал лазоревый мотылек. Он будто позаимствовал у потерянного шнурка яркие полоски на своих полураскрытых крылышках. Наконец, требуемое было отыскано - крылатый гость с жадностью пронзил хоботком маленькую капельку чая.
  
  
   В Бухту возвращалась уже не девушка, а выточенная из солнечного мрамора статуэтка. Секрет. Вода, сбереженная в протянутых ладонях. Вика даже плавать в море стала по-русалочьи - куда ушли ее "галопы"? Теперь прекрасная нереида, томно и медленно изгибая линии соблазнительного тела, скользила в изумрудной глубине. Тайна поселилась и преобразила все ее существо. Ни резкости, ни бурного веселья - только лучащиеся глаза и многозначительная пауза, вес за каждым сказанным словом.
  
   - Ты хорошо выглядишь, - робко молвила Марина, подошедшая к художнице, пишущей набережную и дорожку канн, доверчиво стремящихся к подножию Сокола.
   - Я так же себя и чувствую, - горделиво улыбнулась Викуся в ответ и отчаянно закашлялась.
   Гриппу в ней еще почему-то оставалось место, хотя Татьяна по возвращении и взялась с ним решительно бороться. Тратила последние деньги, чтобы побаловать подружку медом и виноградом. Меж государствами опять приключились какие-то глупые неприятности, и русские деньги, с которыми приехали девочки, нигде не принимали, а если и принимали, то раз в двадцать дешевле обычного курса. Назначенный день возвращения домой давно прошел, купить билеты на поезд тоже не предугадывалось никакой возможности, но Танюшка настойчиво брала на рынке мед и пичкала возмущавшуюся Викторию. Кашель уступил и смягчился, температура уже не повышалась, будущее должно было пугать, но, видимо, у него находились более важные дела.
  
   - Как твой друг? - еще осторожнее спросила тоненькая девушка в коротком сарафанчике, трепетавшем на ветру.
   - Да вроде все уладилось, спасибо тебе! - глаза у Вики потеплели.
   - Понимаешь... - присаживаясь, неловко начала та после некоторой паузы, - связь между двумя людьми - дело сложное...
   - Да наверно понимаю. Мне всегда казалось, что постоянно чувствовать человека очень трудно. Отвлекают дела, посторонние мысли. Но это как мышечный корсет - он развивается, и ты перестаешь замечать эти усилия. И с той же легкостью, что протягиваешь руку - протягиваешь сердце.
   - Это хорошо до той поры, пока тебе рады, - печально помотала головой Марина. - А вариантов много. Если отношения человеку претят, а ты живешь через него, через него видишь мир, дышишь через него, ешь и спишь - то это сравнимо только с... - она смутилась. - Как если бы ты кровь у него забирала. Он начинает защищаться. Иногда все это происходит даже без слов, без встреч. Надо отдавать... - и она обезоруживающе улыбнулась, подняв на Вику бледно-голубые, прозрачные, как морская вода, глаза.
   Вика помрачнела.
   - Но иногда бывает и совсем не так, - поспешила продолжить флейтистка. - Бывают люди, которые пьют кровь тех, кто их любит. Специально мучают. Стараются вести себя холодно. Иногда даже сами этого не понимая.
   - Так бывает ли безответная любовь? Как ты думаешь? - саму Викторию трудно было поколебать в этом вопросе, в безответную любовь она категорически не верила.
   - Об этом странно говорить. Не в безвоздушном же пространстве мы живем, - Марина пожала плечами, - любое чувство равносильно действию. Чем больше блага мы принесем другим людям, тем выше наша награда.
   - "Ну вот, опять о небесах," - с легким неприятием усмехнулась про себя Вика. - А как ты думаешь, бывают люди, созданные друг для друга? Моя любовь, вот, говорит, что браки пишутся на небесах. Похоже, что там они и остаются, потому что он же уверяет, что двуспальная кровать убивает все чувства между двоими. И что любовники прощают и отдают друг другу намного больше...
   - Люди, безусловно, сами выбирают себе судьбу, - Марина беспокойно оглянулась. - Ты не видела, тут компания бизнесменов, ну, таких, с золотыми цепями, не проходила? Они меня обещали до Судака подвезти... Но в тоже время, кто сказал, что все должны выбирать себе идеальную пару? Я имею в виду, почему мы считаем, что заключенный брак должен давать полное раскрытие и всепоглощающую любовь? Многие не хотят открываться, изменяться, ведь соединение с большой любовью ни для кого не проходит бесследно.
   - Но как?! - ее собеседница пораженно сглотнула. - Разве человек может отказаться от своего счастья, да еще и сознательно? Стремиться к гармонии - это же естественно. Настолько же, насколько и есть, и расти... Как?!
   - Как интересно у тебя расположены краски в коробке, - Марина подсела поближе, подтянула колени к подбородку и устроилась удобнее.
   В своей неуклюжей хрупкой грации она вызывала желание оберегать и заботиться:
   - На вот, сядь! Мягче будет, - Вика протянула ей сложенную рубашку, но та вежливо и твердо отказалась.
   - А почему они не по радуге разложены? - краски, похоже, серьезно ее заинтересовали.
   - Так ведь каждый раскладывает так, как ему удобнее работать, - вопрос был странен, Вика удивилась.
   - Не каждый, а лишь тот, кому это придет в голову, - усмехнулась флейтистка. - Многие оставляют так, как их кладут на фабрике. Ведь так положено. Значит, так лучше.
   - Мне так не лучше, - насупилась художница.
   - Я к тому и веду, - она потянулась за листом ленкаранской акации и рассеянно наблюдала, как та раздумывает - складывать или не складывать листочки. - С другой стороны - каждый находит то, что ищет. Поэтому, - вдруг резко подытожила Маринка, поднимаясь, - никто не может сказать, что то, что он имеет - не его заказ... Вон эти ребята, поеду я.
   Из ресторана вывалилась пьяная компания, раскрасневшиеся лица, утомленные шашлыком и горячительным, изнывали от жары, глаза влажно поблескивали, под увитой виноградом аркой входа загрохотала ругань, сменилась смехом и сальными шуточками.
   - Да ты посмотри на них! - Вика даже встала. - Ты что - пешком не дойдешь? Даже если на автобус не заработала!
   - Дело не в том. Погляди, какие лица. Больные, отчаявшиеся. Неужели ты не видишь, насколько им необходима помощь, пусть самая маленькая? Подвозя меня, они заработают заслугу. Возможно, на весах один белый камушек перевесит десять черных.
   - А ты сама ничего не стоишь? Какой смысл рисковать? Кто поручится, хотя бы, что водитель трезвый? О прочем я вообще молчу!
   - Нельзя бояться, не бойся ничего! - словно молитву, повторила чьи-то слова Марина.
   - Знаешь... Одно из качеств, которые я больше всего ценю в людях - это жизнеспособность. Ты меня огорчаешь.
   - Мы живем не только здесь. Думаешь, мне сильно хочется идти? Я стараюсь не думать. Прощай, удачи тебе! - она развернулась и быстро зашагала к "могучей кучке".
   Ее узнали, радостно загоготали и повели к машине. Марина деликатно, но уверенно сбросила чью-то руку с плеча и села в новенький микроавтобус. Хрупкая, тонкая и бесстрашная.
  
  
   - У меня осталось двести рублей, - незатейливо бросила Танька, роющаяся в рюкзаке. Вот это - сегодняшний улов, гривен больше нет.
   На гальке смиренно лежали огурцы, пакетик майонеза и полбуханки серого хлеба.
   Хлеб уже давно стал основным рационом, полбуханки хлеба - полгривны в день. Огурцы обещали настоящий пир. Вика перешла на режим выживания. Для нее ничего не стоило подобрать с мостовой раздавленный помидор, доесть арбузные корки на пляже или остатки каш и пюре со столика для грязной посуды в столовой - благо, толчея приезжих создавала удобное прикрытие. В "Крымском каравае" всегда выстраивались длинные очереди, яблоку негде упасть. Но и позволить себе привыкнуть к подобному бродяжничеству девочкам в голову не приходило - они ждали Викусиного выздоровления, дорога предстояла долгая, и преодолеть ее надлежало в лучшей форме.
   - Давай-ка завтра двигать, я уже совсем распрекрасно себя чувствую, - вздохнула Вика, борясь с тошнотой. - Мысль такова. В России на эти деньги еще можно будет какое-то время питаться. Оно, вроде, и длиннее, зато сытнее. Надо "стопом" добраться до Керчи, на паром займем у Гошки, а дальше - "на собаках". Доберемся как-нибудь.
   - Тогда пошли прощаться, - приободрилась Танечка. - Сейчас солнышко сядет, ребята закончат работать. К ужину и придем, - и она села разбирать вещи.
  
   Вика подумала о Гоше, котенком толкнулась в теплую ладонь - как он там, примет, ждет? "Пьем кровь, говоришь?" Перед ее мысленным взором проплыла незагорелая под длинными прядями шея. "Вампирим?"
  
   Шея сама потянулась навстречу, чтобы ластиться. Чтобы ухо над щекотной бородой ощутило трепет ресниц. И я нырнула лицом под эти пряди, чтобы поселиться там навсегда. Никогда у меня не было дома желанней и роднее, чем эта теплая щека, чем шалаш, построенный тростником темных волос.
   - Ждешь?
   В ответ море ударило в соседний камень, в ответ сердце забилось чаще, в ответ камни простучали по склонам Бухты, в ответ меня переполнило такое тепло, что мурашки побежали по спине, волосы зашевелились на макушке. И странным блаженством обожгло желание умереть на этих руках. Истаять невесомой снежинкой, настолько преисполненной счастьем и смыслом оказалась вдруг моя жизнь.
   - Все получится, - кто-то присел на корточки у изголовья, округлые мужские руки в тонких золотистых волосках скользнули и уютно и привольно свесились с колен.
   Я подняла глаза и поняла, что счастья не бывает слишком много. В кротких бархатных чайно-ореховых очах Брата Сокола читался вольный восторг полета, простора и заботливого внимания к каждой травинке.
   - Как можно быть таким большим, как ты? - я потянулась к нему и перевернулась на бок.
   - Просто, - он погладил меня по щеке, рука была одновременно и шершавой, и очень мягкой. - Ты тоже научишься. Все дело в силе. Мы растем вместе с ней, красавица моя.
   - А сила? Откуда ее взять? В любви? - а сама наслаждалась его голосом, век бы его слушать!
   - В любви, - он кивнул, - и не только в любви. Сила неисчерпаема. Она вливается в нас, когда мы наделяем что-то Значимостью.
   Я заинтересованно приподнялась на локте.
   - В красоте много силы, в любви... - продолжал он между тем. - Но на самом деле, стоит любой кажущейся мелочи придать Значимость - и сила - ну как весенний ручей! - наполняет все наше существо. Поэтому, внимательность - тоже ручеек силы. Посмотри на этот камень. Внимательно посмотри.
   Он наклонился и поцеловал меня в щеку, а потом скрылся за указанным камнем. И я не ждала его возвращения. Я смотрела на камень. И, что греха таить? Середину камня прорезала тонкой жилкой затейливая трещина. Она обводила знакомую горбинку носа, ныряла под пластинку усов, выпячивалась овалом бороды. Хитрый это был камень, подмигивая, он был со мной ЗАОДНО.
   - Вы, значится, одобряете?
   Раскатился шариками, не удержался чей-то ехидный смешок. И вдруг я почувствовала, что камень сродни воздушному шару, распираемому горячим воздухом - легкий, вот-вот унесется над бесконечным морем. Он был так необычен, так некаменен, что изумление защекотало меня сотней иголок, я подпрыгнула таким же сумасшедшим воздушным шариком. Мы все необыкновенные! Кто сказал, что судьба камню лежать на скучном пляже? Может, длинными зимними ночами на него вешают качели русалки и качаются над разбуженной бухтой? И любимый профиль тут вовсе не причем!
   И Сказка прошла через мое сердце тонкими птичьими лапками, гепардовыми когтями, хлопнула по носу мокрым рыбьим хвостом. Они хохотали. Все. Камни, чайки, волны, ветки и облака. Как после занудной трагедии, актеры в гримерной сорвали маски и бросились дурачиться и веселить друг друга. Бухта буйствовала, и мне было так хорошо с Нею...
  
  
  
   - Поди-ка сюда! - протянул руку Гоша.
   Железные кружки бряцали по импровизированному столу в каменной нише, служившей кухней обитателям Грота. Был ли это коньяк или водка, подружки не выясняли, им хватало и чая. Вика поднялась и неуверенно просочилась к фигуре Йоги, резко выхваченной из темноты желтоватым светом керосиновой лампы. За его спиной, под обрывом, глухо урчало море.
   Он притянул ее, усадил к себе на колени, и она сидела ни жива-ни мертва, боясь пошевелиться, гордая, как королевская кошка. Никогда раньше они не были так показно вместе на людях. Опьяненная сознанием сбывшейся мечты, Виктория почти не различала ничего перед собой, не улавливала темы разговора. А "художественный треп" тек, подгоняемый циркулирующей свободной Гошиной рукой, под гогот изголодавшихся мужиков плыли байки о веселых похождениях, кураж мел петушиным хвостом, черкал шпорами, закручивал эмоции в маленькие смерчи.
   - ...а Жорик Гварцкий, помните, симферополец, лезет под стол и кричит:"Ребята, я там тоже был!" И Вася Собака - тот уже, заметьте, бледнеет, но собирает мужество в кулак, и, подбоченясь эдак:" И я был." А там уже и Леха Мешкин, и брат его... Она же с ним на сборы ездила. И он с ней был, и Мишаня... Короче, в комнате - человек двадцать, и все там были! Гхы-гы!... А меня такой смех разобрал... - эхо каталось по влажному потолку, с него стайками срывались перепуганные мыши, - ...и тут они все замолкают и смотрят на меня. Мол, Йога, а ты что же это ржешь? Уж в тебя-то она влюблена была, все знали!... А я - что? Грудь вперед! "Нет," - говорю, - "хлопчики, я там не был." Ох, вы бы ихние рожи посмотрели!!! Ха-га-га-га-га-га-га!!
   - Святой Йога, - смачно прожевав горбушку, подытожил Пират.
   - Бери выше! Ай*-Георгий, думаешь, в честь кого назвали? - кокетливо огладил заросший кадык Гоша.
   - А непорочное зачатие - не твоя работа? - хитро сощурился Леша-Пират.
   Йога дернул ноздрями, подобных шуток не любил, оттого свернул в сторону:
   - У скалолазов такие руки, что ничего больше и не требуется!
   - "Знаю я ваши руки, наждачка," - мысленно поморщилась Викуся.
   - Да будь у меня один только палец, я бы и то не посрамил, - хохотнул Алексей.
   - Да уж, со срамом осторожней надо, - засверкали щелочками глаза Володюшки.
   - А пойдем-ка, Викусик, спать, - решительно похлопал девушку по бедру посерьезневший Гоша.
   Она с готовностью поднялась.
   - Щас, Гошка, погоди, - Володя тотчас подскочил, засуетился, вытащил громоздкий спальник. С пыхтением и стонами он оттащил его наверх, к тропе, соорудил лежбище, и сообщество мгновенно рассосалось...
  
   Было все и ничего не было, все было так и не так. Грот слегка покачивался в такт движению моря, и казалось, что острое плечо Орла могучим кораблем взрезает бесконечную гладь, можжевеловым гребнем разбирает на пробор темные локоны воды. Звезды вздрагивали в такт ударам прибоя, блудного сына, раз за разом приникающего к груди всепрощающего отца. Луна еще не взошла, и темнота струилась по матовой коже, пряталась в глазах, скрывалась под заботливыми ладонями.
   - Я могу забеременеть, - не к месту вдруг молвила Вика.
   - Девчонка, - и откуда сразу обозначилось столько морщин в этом лице? - Ты можешь не беспокоиться на этот счет. Там, внутри, все настолько переломано... Проктолог мне сказал, что я сам бы мог родить. Он же и успокоил меня насчет прочего... Но если ты боишься, то я могу...
   - Нет, - не дала она ему закончить. - Я не к тому. И не верю я твоему проктологу. Ладно, забудь.
   - Вика, пойми сама, мне нельзя иметь детей. Черт знает, какая может быть наследственность. Вдруг, урод какой родится? Сколько у меня было травм?
   - Все, забудь. Я просто сказала.
   - Да их и физически не может быть.
   Она вздохнула и провела рукой по горбинке Гошиного носа, зарылась пальцами в мягкие волосы:
   - Я тебя люблю.
   - ДевчОнка, я тебя тоже люблю и обожаю, но спать пора. Вам завтра рано вставать. Все, отбой.
   Но сам он перевернулся на живот и раздраженно закурил.
   Стараясь Йогу не очень тревожить - все-таки, спальник сильно стеснял движения - Вика легла на бок, плотно прижалась, вглядываясь в напряженный профиль. По бровям порой проходила волна печали. Обнажаясь из-под крупных век, искали незримое сумрачные белки... Но словно зимнее штормящее море, скрывало в себе это лицо чистоту и силу, и непередаваемую свежесть. Казалось, что, глядя на него, легче дышать. Крупные черты складывались в тонкую изящную мозаику, и какая-то истинная духовность, аристократичность обнажалась в этом ночном лике, с которого спадала маска защищенности и блажи, бахвальства, ража и непререкаемой правоты. У маленького "влюбленного пингвина" защемило сердце от оказанного доверия. И в закрасившей лишнее смурной ночи уже невозможно было разобрать, облик из плоти и крови или сама душа смотрит сейчас на границу между потолком и ночным небом, лишь красной икринкой плавает и пульсирует огонек сигареты.
  
   - Здешние духи любят тебя. Ты об этом знаешь? - внезапно спросила Русалка.
   - Так я тоже их очень люблю! - не задержался Гошик с ответом. - Ты знаешь, что меня даже перед падением предупредили? У меня был камень... ну, кулон... конечно, сам делал... Агат. На белом фоне силуэт - Мадонна с Младенцем... ну - похоже очень! И вот за три дня до падения он пожелтел. И я по-о-онял - Гошусик, труба. Держи ухо востро! Но, вишь, как получилось... Да, мало ли... Мне с детства казалось, что меня богиня накрыла своим пологом. Афродита, или как там еще? Оттого и ничей, одиночка. Семья, кореша... ты ж сама понимаешь, все равно, ведь... один.
   И женщина еще плотнее прижалась к мужчине, в чьих очах плескалось сейчас ночное море.
  
  
   - Да, она зарабатывала проституцией, а на заработанные деньги покупала холсты и краски. Я такой поступок могу только уважать, - Йогин голос вибрировал и повышал тона, как бывало, когда он кроме собеседника убеждал еще и себя. - Француженка, не помню, как звали.
   Вика ослепительно улыбалась в ответ, Танечка прыскала со смеху.
   - А что вас удивляет? к-Ха! Мы все этим занимаемся. Я, к примеру, к своей работе здесь так и отношусь. Разве я не торгую собой, своим временем, вниманием? Да я бы лучше на Форос рванул, маршруты бы обновил, соскучились, поди. Тут, в Крыму, заработок есть только в курортный сезон, а зимой лапу сосут, сами, небось, видели! кХм! Км-м! Можно, конечно, пойти на набережную, да поглядите, сколько там народу сидит! И что вы так зациклились на Новом Свете, вы ж еще и Крыма-то толком не видели? Может, вам в Ялте больше понравится. А так - жилье купить тут не проблема. Если в Новом Свете только... А в остальных местах - были б деньги. У вас Москва, там и надо зарабатывать.
   - Да мне вроде обещали место, - улыбнулась Викуся. - Учительствовать. Правда, срок давно прошел, я же две недели назад обещала приехать. Наверное, у нас с тобой этап такой - с людьми работать. Карма. Ты тут, я там. Поучительствую, заработаю на дом в Крыму... - и она улыбнулась еще ослепительней.
   Йога сердито отвернулся.
   Недовольство с самого утра бродило в нем, как старые дрожжи.
  
   - Да, деньги возьми, - и он протянул купюру покрупнее. - Я надеюсь, это безо всякой там "отдачи"?
   - Как скажешь, - благодарная улыбка озарила веселую мордашку. Крымским автостопом можно было пренебречь - до Керчи хватало.
   Володя тем временем насобирал в сумку консервов, бросил пару пачек сигарет.
   У берегов буйствовал шторм, резко похолодало - осень вступала в свои права. Рановато, ну так что ж?... Чайки протыкали небо пронзительными криками, резали, будто ножовкой по металлу. На осыпи за гротом мелко дрожала на ветру рощица дикого инжира, скрипели фисташки.
   Вика, похожая на Медузу Горгону, сидела спиной ко всем. Беспокойные, живые волосы щупали воздух, неистово закручивались винтом, пузырем на спине вздувалась рубашка, хлопал воротник. Татьяна позвала ее, возбужденная предстоящей дорогой, глаза горят, в них азарт юного спаниеля. Та, через силу, оттолкнулась руками от камня, как в замедленном кино повернулась, поднялась. Ребята уже работали. Прощание явно затянулось. Девочки раздали чмоки-пока!-пока! - не мешать же, в самом деле? - и помахали ручкой. (Маленькая-маленькая картинка, детский рисунок, приклеенный на стену.) Стена. Живая и дышащая. Срывающиеся вниз капли. Рыбий глаз вспученного моря. Перебор струн. Корабли, спешащие в безопасную бухту Нового Света. Поющая флейта, взволнованно стрекочущие цикады (осень, недолго им осталось), осень... Осень.
   С утробным ворчанием до середины Грота проносилась кавалерия пенных волн, визжащие экскурсанты взлетали вверх по склону. Но скоро и эти крики, слившись с канонадой чаячьего разноголосия, остались за песочно-серым Крылом. Дорога вела на восток.
  
  
   Теплых вещей у подружек не было - никто не собирался оставаться до холодного сезона. Тем приятнее оказалось погрузиться в мягкое и уютное кресло тряского крымского автобуса. Кланяться мелькающим букам и виноградникам, мысленно обнимать лиловые скалы, обтянутые серыми облаками. Кашель отступил. Здесь, наконец-то, можно было сладко выспаться.
   У кассы парома выскребли последнюю мелочь. На дне кошелька остались только два забавных пароходика. Один себя оправдал, пришла очередь второго. "Я тебя нескоро па-за-буду!" Паром отчаянно скрипел переборками, настойчиво била бортовая волна, два моря спорили, рыба ушла в свинцовые глубины Черного.
   В Порт-Кавказе путешественниц моментально подобрал краснодарский автобус, и они снова размякли на сиденьях с высокими спинками. Необыкновенное чувство тепла и защищенности, материнской руки не покидало Русалку всю дорогу. Она верила и знала, что пожелание доброго пути, прозвучавшее в Гроте, это только оболочка, что сейчас Гоша по-настоящему переживает и молится за нее. Постоянно ощущаемое присутствие, словно ласковая и крепкая рука, берегло беспечную путешественницу над Таманскими лиманами, над светлой гладью шоссе.
   Непогода удивленно отступила, выкатилось бархатное солнце, под ним, переливаясь золотом и латунью, белизной и нежной зеленью, плавно покачивались тростники. Линзами безумно-голубой, лазоревой воды расходились рукава лиманов. Растрепанными пуховками планировали грациозные цапли. Свист покрышек по асфальту и рев воздуха за толстыми стеклами; темнеющие виноградники, громадные, совсем не так заботливо ухоженные, как в Крыму; холмы, пирамидальные тополя и блестящие закатным солнцем лобовые стекла встречных машин. Горизонт готовил свое, каждый раз новое блюдо, и глаз, поспешая за дорогой, тщился предвкусить его загадочный букет. Россия... Нет, не Россия. Понтида. Виктория по-прежнему чувствовала себя дома.
  
  
   Выстуженные, переломанные скамейки электричек перемежались каменными полами промежуточных станций. Народу в Москву ехало много, и со временем "зайцы" всех мастей уже здоровались, обменивались впечатлениями, непринужденно болтали и предупреждали о контроле, сообща отбрехивались от станционных патрулей. Осень покрывала инеем штукатурку ветхих вокзальчиков, затягивала гололедом потрескавшиеся перроны. Пирожки и сигареты пугающе резко росли в цене, впрочем, последние Вика теперь на дух не переносила. Единственный на двоих спальник не убирался в рюкзак вовсе - то им укрывались в вагоне, вытягивая ноги на противоположную лавочку (как-никак, температура за окном не желала подниматься выше нуля), то кутались на трудных ночевках, и так и таскали за собой на плечах, как большой экстравагантный плащ.
   Контролерам для краткости и лучшего усвоения преподносилась история о карманниках в Краснодаре, вытащивших деньги на билеты. Реагировали люди в синей форме по-разному. Одни заставляли выйти из вагона и ехать в тамбуре, другие дружелюбно проходили мимо, третьи устраивали истерику, звали подмогу. Викуся благодушно (благодушие стало, казалось, ее постоянным состоянием) поглядывала в сторону бесполезного крика и амебообразно растекалась по деревянному сидению: "Посмотрела бы я, как они будут вытаскивать мою тушку из вагона!"
   Танечке в одной из захолустных комиссионок за смешные деньги - уж повезло, так повезло! - купили свитер и носки. На себе Русалка решительно экономила. Ее сейчас все устраивало. Одетая как капуста (туча маек под рубашкой в желто-серую полосочку, шорты поверх малиновых тренировочных брючек), она дышала сладостно, как молилась, и приговаривала:
   - Не трясись, Танька, расслабляйся, иначе к холоду не приспособиться.
  
   Края, неспешно плывущие мимо, сначала изобиловали рыбаками и рыбой - Дон, многочисленные речушки и озера, близкий Азов с грехом пополам кормили голодный люд, еще и на продажу оставалось. А потом на горизонте поднялись страшными язвами уродливые терриконы, шахтерская земля... На этих самых рельсах совсем недавно шахтеры "стучали касками". И лишь среди тоскующих людей, дыханием согревающих утреннюю электричку, можно было узнать об истинном положении вещей, правду, лишенную желто-журнального глянца.
   Строгая, высокая и сухая старушка-молельница в долгих черных юбках до земли, мягко утешала соседа, рабочего в потрепанной темной одежде. Он мял вязаную шапочку в огромных синеватых, испещренных угольной пылью руках и виновато кивал. Бабушка встречалась девочкам часто, как-то угощала даже сгущенкой, беседы с ней были увлекательны и исполнены взаимного уважения.
   Другую попутчицу, даму преклонных лет, доверчивую и застенчивую, как весенний цветок, и в самом деле обокрали, причем - на вокзале, в первый же день приезда на отдых, в Сочи. Но она твердо решила не сдаваться и провести отпущенное время у моря. У моря же курортница и ночевала, постелью ей служил лежак на городском пляже, подушкой - древняя дамская сумочка. "И все бы хорошо," - робко вздыхала она, - "Только дискотеки в пять утра спать совсем не дают..."
   Встречи эти украшали райской вышивкой мешковину полуголодного пути домой. Чего стоил, хотя бы, мужичок, разбудивший путешественниц в Тимашевске, в темные шесть утра:
   - Вы, что ли, зайцами? Ну-ка, давайте за мной, а то до полудня сидеть будете.
   И тут же развернулся через плечо и мягко выплыл за тяжелую дверь вокзала, низенький, квадратный, в потертом серо-черном полупальто, с вещмешком через плечо.
   Они просыпались... Они собирались... А когда вышли - у слепящего розовым рассветного неба, там, где встречаются рельсы, темнела удаляющаяся точка.
   Девочки бежали следом, захлебываясь морозным воздухом, поскальзываясь на обледеневших шпалах, пока точка не разрослась в абрис плотной фигуры, окруженной искристым нимбом и уверенно и бодро шагающей в выбранном направлении. Потом их проводник свернул в придорожные кусты. Подружки, загнанно дыша, долго петляли за ним следом, и, наконец, вышли к другой железнодорожной ветке. Вдоль нее уже стояли люди, возбуждение нарастало. Через пару минут подлетел красный электро-экспресс, коротко притормозил, лязгнул дверями - его тут же оккупировали и рассосались по вагонам.
   - Дядя Гриша, - наконец представился неожиданный попутчик. - Откуда будете?
  
   Позже, прошедший по вагону холеный проводник, явно гордившийся блестящими пуговицами на форме, долго и визгливо выпроваживал странную троицу в тамбур:
   - И откуда только взялись? Всех же сам сажал в Краснодаре по билетам! Ну как, как, вы мне скажите, вы сюда попали?
   Заговорщики пыхтели, и, потупив глаза, скромно отмалчивались. Зато вскоре за окнами развернулся прекрасный Ростов-на-Дону...
   - Пойдемте со мной, должны же они для вас что-нибудь найти?! - упорно тянул девчонок дядя Гриша. - Я - про службу социальной помощи.
   - Ну, если ты так хочешь! Все равно, время до следующей электрички есть.
  
   Социодама покачала головой:
   - Могу устроить вас работать за ночлег. И это без питания. Сами как-нибудь выкрутитесь. А потом родственники пришлют деньги - и уедете. Больше никак.
   - Спасибо Вам! - расшаркались счастливые девчонки и вышли в коридор к Грише. - Как ты?
   - Да, слава Господи, пристроили в ночлежку, работу дали. Перекантуюсь.
   - На вот, - и приятельницы протянули ему последнюю пачку "Примы", что, как и одинокая банка Леща составляла остаток гостинцев из Грота.
  
  
   В Россоши, в маленькой клетушке вокзала не нашлось свободного пятачка, и "лягушки-путешественницы" отправились пытать дорожного счастья на трассе. Сам городок словно вытянули резинкой между железной и авто магистралями. На трассу пришли затемно. Пыль, пустота, луна.
   - Да никто вас не возьмет, - махнули рукой ребята на дорожном посту. - Мы бы вас подсадили, да некуда.
   - Матушка Луна, - перебирала губами пляшущая на обочине от холода Викуся. - Чудны дела твои, так пошли нам чудака!
   Не прошло и пяти минут, как рядом затормозила новехонькая "Волга".
   - Нет, далеко не повезу, а километров семьдесят подброшу, - кивнул головастый крепыш, отщелкивая замок задней дверцы. - Ой, да вторая - тоже девочка! Ну, вы даете!
  
   Боря оказался местным прокурором и всю дорогу травил байки о забавной жизни новоиспеченного приграничья:
   - А вот, к примеру, деревня - пополам поделена. И по ней идет дядя-Вася-пьяный. Так местные менты его пинками выгоняют на чужую половину. Что наши, что украинские. Ну и обмены бывают, - еще шире улыбался он. - Я сейчас еду на междусобойчик. Ребята шашлыки жарят - поехали вместе, арбуза поедите, потанцуете... Куда вам сейчас ночью? Дорога-то пустая. Даже фур не видно.
  
   К концу пути, убаюканные теплом и рассказами, девочки уже согласились и на шашлыки. Компания собралась разношерстная, все больше начальственная. Удались ли шашлыки, судить могла только Танюшка. Вика же скромно стояла в сторонке, налегала на хлебушек и арбуз и решительно пресекала поползновения напоить ее водкой, сославшись на "беременность" (в которую так хотелось верить и ей самой). Относились к ней бережней, и танцевать не зазывали, а вот Танюша пользовалась успехом.
   К трем утра компания понемногу растаяла, Боря отвез девчушек на ближайшую станцию, где пару часов не глушил мотор, чтобы подружкам, спящим калачиком на заднем сиденье, было тепло.
   Утром же весь вагон подошедшего электропоезда - ба, знакомые все лица! - шумно приветствовал.
   - А вы-то откуда? Автостопом? В Россоши же посадка была по билетам, я думала, вас не пустили! - лучилась улыбкой старушка-подвижница.
   - Курить пойдете? - подмигнули Танюшке подростки-цыгане.
   - А тебе - нельзя! - вдруг прозорливо и строго взглянула бабушка на Вику.
   Той оставалось лишь изумленно округлить глаза.
  
   Электрички сменяли одна другую - воронежские, с самым вкусным мороженым, которого еще не коснулось подорожание, мичуринские - караваны яблочных ящиков в столицу... и, наконец, платформы решительно выросли, в тамбурах закрыли ступеньки, и самая главная, решительно-последняя, рязанская электричка выпустила путешественниц на знакомый перрон, а через полчаса дома заплакали родители:
   - Мы уже не знали, что и думать!
  
  
   Как раз за день до Викусиного возвращения, в школе, в которую она устраивалась перед отъездом, появилась новая вакансия, и девушку взяли преподавателем живописи и композиции. Учеников набралось под семь сотен, но для Русалки это не представляло особой сложности, за месяц она успела разобраться как во вкусах, привязанностях и способностях, так и в родственных и дружеских связях ребят. Программы составляла динамичные, на всех уроках давала практические работы, одну, две, три - скучать школярам не приходилось.
   Работа приносила и творческое удовлетворение, и постоянный, хоть и невеликий доход. Это особенно радовало посерьезневшую "птичку перелетную". Ведь задержка исчислялась уже несколькими неделями, а все тесты показывали положительный результат. Под сердцем у Викусика поселился маленький человечек.
   Он уже показывал свой характер. Будущую маму стало укачивать в маршрутках. Не представлялось никакой возможности позавтракать, сонливость била все рекорды, а порой, на коротких переменках, молодая учительница срывалась в ближайший продуктовый, чтобы купить банку болгарского лечо или сайры в собственном соку. Позиции вегетарианства дрогнули. Теперь в "этом доме" вводили новые правила.
  
  
   В тайну были посвящены только две лучшие подруги - Танюшка и Лидочка.
  
   Лида шла по выплескивающему последние осенние краски Коломенскому. Вздыхала. Задирала голову в надменное бирюзовое небо, вытертое легкими облачками. Ветки дробили его на лоскуты, в невозможной вышине плыла глава Усекновения Главы...
   Глаза Лидочки, такие же прозрачные, как эта холодная синь, были тревожными, мука в них читалась, мука и переживание. Волосы тянули к земле русыми пластинами. Лида неуклюже заправляла их за уши, по-мальчишески шмыгала носом:
   - Ох, беспокоюсь я за тебя! Прям, душа не на месте!
   - Да, брось! - подмигнула боевая и бодрая Вика.
   Рядом с Лидой ей отчего-то всегда приходилось играть неустрашимую оптимистку, а то и хулиганить понемножку. Тогда Лидочек расслаблялась, и все страхи казались ей смешными, она принималась шутить в ответ.
   - А ему ты сказала?
   - Ну, он заведет свою волынку... Я сама справлюсь. А он уже решит, нужно ему это или нет. У него же любимая фраза, знаешь, какая? "Я еще ничего не решил."
   - Ох, неправильно это, - покачала головой ее подруга, высокая и дробная, тоже художница, да еще и керамист в придачу.
   - Лида, ну ты посмотри! Я сейчас просто как воздушный шарик - вот-вот лопну от счастья! А он как начнет брюзжать. Я не хочу, чтобы за меня боялись. А он будет бояться! Мне сейчас нужна только радость! Нам нужна, - поправилась она.
   Лида изучающе оглядела ее живот, который не изменился, ну, ни капли!
  
   - А у тебя-то как дела? Обратил он на тебя внимание? - уже несколько лет как Лидочка была безнадежно влюблена, мужественное лицо, очерченное тяжелыми бровями и выразительным подбородком, появлялось из-под ее карандаша в любую свободную минуту, на любом клочке бумаги.
   - Я пригласила его в Кремль, - вспыхнула та.
   - Ну, наконец-то! Отважилась! Я так рада!
   - Завтра поедем, если Господь управит.
   - Ого! Уже завтра? Ух-ты! Что это тут? - и Русалка положила ладошку на ствол дерева, подступившего вплотную к тропинке.
   Затем приложила ухо... Походила кругами:
   - Вон!
   У самой верхушки притулился апострофом пестрый барабанщик.
   - Это малый дятел, - тоном знатока представила рыженькая.
   - Ничего себе, малый! С чего ты взяла?
   - У него трусы красные, а большой трусы на голову надевает.
   - На голову? - пошатнулась от смеха Лидочек.
   - Ну да, малы становятся, - подмигнула Виктория и гордо выпятила подбородок, молодцеватая, прыгучая, уверенная...
  
  
   Осень выпласталась последними листьями, посерела, укутала зябкие колени. Викуся, румяная, как наливное яблочко, бродила между замерзших клумб спального микрорайона. Там, через пару кварталов, давно уже ожидал переговорный пункт, один из самых любимых. Все они заветными звездочками подмигивали с карты ее жизни. С каждым из них были связаны воспоминания о мандраже, вталкивающем сердце в самое горло, холоде в животе, когда она отсчитывала последние купюры в маленькое окошечко, получала номерок от телефонной кабины и совершала последние гулкие шаги до полированного металла аппарата. А звонок уже мог оказаться каким угодно - и удачным и радужным, искрящемся смехом, шуточками, теплом, и непреклонно жестким, когда Гоша решал, что правильнее будет молодой девушке искать пару по себе - молодого, красивого, здорового. А еще разговора могло и не быть вовсе - если к телефону подходили дочь или жена, или на том конце раздавались долгие гудки пустоты.
   Глупая, мечтательная и рассеянная, она побежала бы, но теперь почти не бегала, ходила плавно, буквально, носила себя. И постоянное осознание того, что с ней частица Гоши, зажигало все ее существо радостью, как маленькая искорка сухой хворост. Викуся и сама себя корила за то, что так изменилась - стала мягкой и беспомощной, но ничего не могла с этим поделать. До невозможности сентиментальная, художница рыдала теперь над каждым детским мультиком, вне зависимости от сюжета, просто от умиления. Сериалы, особенно сцены с маленькими детьми ей вообще были противопоказаны. Постоянно настороже в обществе матери и отца - на улице, на природе, она совершенно раскрывалась, и смотрела влюбленными глазами на солнце, отражающееся в окнах последних этажей, на тонкую перистую полоску облаков, зацепившуюся за шпиль радиомачты, на щенков, играющих в холодной луже. Все происходящее вокруг как бы беспрепятственно протекало сквозь нее. А она смотрела на эту бурную реку, дивясь и замирая, сливаясь с ней сознанием, и иногда переставала понимать, где кончается сама, и начинается мир.
  
   Гоша брал трубку обычно на пятом гудке. Так что четвертый гудок был доброй приметой - домашние мурлыкали приветствие на втором или третьем.
   Вот и в этот раз после четвертой ледяной иголки, воткнувшейся в сердце, в трубке раздалось недовольное хрипловатое:
   - Ал-ЛО? - и еще раздражительней. - АЛЛО?!!
   Это был худший из случаев - однозначно, дома шел скандал - и в ответ на растерянное "привет..." Йога тут же заорал:
   - Я же просил вас не звонить, вам там нечем заняться, а у меня тут дел невпроворот. Да! Всего доброго!!
   Она захлебнулась и пробкой вылетела из кабины, как с многометровой глубины - в ушах рев, руки трясутся, ноги не держат, жалкое зрелище... Оператор, скучающая тетушка в пустом переговорном пункте, от любопытства даже голову высунула из окошка, но Вике было не до возвращения своей "рабочей копейки". Она нашла силы рвануть тугую высокую дверь и вытолкнуть себя на улицу. Там, рыбой на взморье, и осталась стоять, привалившись спиной ко второй створке дверей.
   Солнышко позолотило верхушки березового парка на окраине района. Небо, такое бледно-голубое... "Лида!"... Жадно схватив последний глоток свежего воздуха, девушка твердым шагом вернулась в кабину и набрала ее номер.
  
   Лида жила далеко от Москвы, дорога к ней занимала три-четыре часа, но Вика не ощущала, ни времени, ни смысла жить вообще. Водитель автобуса на маленьком автовокзале раздраженно засигналил, когда она чуть не угодила под колеса - она же даже не заметила этого. Какой-то молодой человек помог подняться в автобус и пытался флиртовать, но Виктория так на него посмотрела, что он поспешил перейти в другую часть автобуса. Пепел лежал серой пылью в этих глазах. Пепел и пустота. А человека не было. И, словно пустой старый дом пугающе хлопал дверью, эта девушка на вопрос: "Вы выходите?" - сухо отталкивала: "Да."
  
   Фалеево, институтский поселок, каким-то чудом выросший в лесу, поил родниковой свежестью. Перед Лидочкиным подъездом на Вику нашло вдруг тяжелое чувство вины за свое настроение, и она промолчала. Она старательно улыбалась два дня, улыбалась Лидиным ученикам, лепившим забавные фигурки, улыбалась Лидиному сердечному другу, Андрею, который оказался вполне симпатичным молодым человеком, и тоже - художником. Улыбалась на вопросы Лиды, улыбалась ее нервной маме, всем улыбалась. Она ревела только в автобусе. На обратном пути. После того, как весело и беззаботно помахала ручкой провожающим.
   В киоске на станции недрогнувшим голосом потребовала пачку сигарет и зажигалку. Нет, она не приняла никаких решений. Ее просто не было. Не было ничего. Ни девочки, глупо таращащейся на прекрасные горы, ни возлюбленной великого и всемирного Йоги, ни учительницы в школе на окраине, ни будущей мамы. Все они куда-то отлучились, похоже, занимались своими делами. А то, что купило сигареты на вокзале (ну так должен же их кто-то покупать?!) - чем оно было? Оно было пустотой. Оно сидело на ледяной лавке много темных часов, пуская на ветер пачку за пачкой и... И все.
   Как-то случайно и не совсем в себе, Вика вошла в подошедшую электричку. На соседней лавочке ехала компания, у милого молодого человека на коленях сидела зайчиха. "Нет, не кролик, а именно зайчиха!" - как он уверял всех интересующихся. - "Мы везде вместе, кроме работы, естественно." Мальчик оказался молодым хирургом. "Врачи - к несчастью!"
   При виде ласкового пушистого существа, нежно подергивающего влажным носом, что-то волком завыло внутри лохматой девушки с горящими глазами и прокуренными пальцами, пятясь, она выскочила в тамбур и стояла там всю дорогу, вцепившись в поперечную оконную решетку двери, противоположной входу. На стекле истертыми буквами торжествовала заповедь "не прислоняться!"
   Наконец, за пыльным стеклом потянулся знакомый перрон, двери лязгнули, Вика пулей вылетела и побежала по скользкому асфальту в сторону метро. Ей, конечно, следовало, развернуться и чинно перейти дорогу по виадуку, но те, кто должен был это сделать - "мама", "учительница", "любимая" ушли в бессрочный отпуск. Вика прыгнула с конца платформы на грязный лед, поскользнулась, ухватившись рукой за двухметровую опору. Ее сильно затошнило, и она почувствовала, как что-то теплое потекло по внутренней стороне бедра.
  
  
   Дома, на кухне, уже дожидалась Танька с обычной просьбой - погадать. Ментоловый дым шарахался в форточку, лез в плафон пластиковой лампы.
   - Да такое бывает, не переживай ты. И забудь. Подумаешь - рявкнул! Иногда и менструация во время беременности бывает. Успокойся. Видишь же - крови больше нет! Погадай мне лучше еще!
   - Я не знаю, что лучше. Иногда мне кажется, что гадания помогают, а иногда - что от них один вред. Знаешь, как моя сестра говорит?
   - Как? - заинтересовалась та.
   - Что гадать не стоит, чтобы не оскорблять будущего. Т.е. не навязывать ему какой-то определенный вариант.
   - Ну тогда посмотри - любил он меня или нет?
   - А вот на это уже я тебе отвечу - не стоит оскорблять прошлого. И тоже навязывать ему свое понимание.
   - На все-то у тебя ответ есть. Но, по-моему, ты просто ле-е-е-енишься! - курлыкнула Танюша.
   - Ладно, любуйся на своего трефового короля. Или тебе на бубнового сейчас?
   - Да! Ты же не знаешь! Я на неделе в Питер ездила! Была там в милиции, сказала, что подвозили на машине, забыла сумку с документами. Номер-то их машины я помню!
   - И?
   - Дали адрес.
   - Ли-са-а-а-а! - уважительно пробасила Викуся. - И как он?
   - А вот ты и посмотри как! - и Танечка лукаво улыбнулась.
  
  
   Районная больница. Как похожи люди на кроватях. Одни лежат "на сохранении", другие - после "чистки". Скоро уйдут. Только бы кровотечения не было.
   - Что же ты, девочка, сразу "скорую" не вызвала? - бабушка в бесформенном халате, безжалостная в своем сочувствии.
  
   Я виновата. Я знаю. Но эти... Дорогие-любимые... Они такие противные... Их любишь, любишь... Просишь-просишь... Не умирай, останься со мной. А они - все равно. Упрямые, сволочи. И думают только о себе. Надумалось им умереть - пожалуйста, тебе! Что хочешь, делай - не удержишь. Интересно, им страшно там? Мертвым?
  
   Я сделаю все, что хочешь. Если тебе страшно - я же есть! Я тебя люблю. Обещай, если тебе будет плохо, ты придешь. Правда? Я же смогу тебя защитить, я - твоя мама. Я же ведь остаюсь ей и сейчас, правда? Ты, ведь, тоже так думаешь? А? Маленькая моя, там, у тебя - солнышко. Платье в цветочек. Новенькие туфельки. Белые носки. Тебе ведь хорошо, правда? Прости меня, пожалуйста! Прости! Тебе было очень больно? Или не было? Ты меня ненавидишь? НУ ПОЧЕМУ ЖЕ ТЫ МОЛЧИШЬ?!!! ОТВЕЧАЙ!!...
  
   "Врачи - это к несчастью..."
   Над кроватью соседки - картинка с натюрмортом. На ближнем цветке - бабочка. Глупая бабочка. Эти цветы не будут жить. Они в вазе, они умирают сейчас. Зачем же тебя нарисовали тут? Или ты - тоже мертвая? Мы-придуманные - мертвые или живые? Зачем мы нужны? Или - как числа - просто чтобы были? Заполняем ниши? Я - такая же глупая как ты. Я - придуманная бабочка. Мифический зверь. И, должно быть, такие не должны размножаться. Им нет места в реальном мире. Вот и Марьяна не захотела быть моей дочерью.
   Надо домой, черт с ним, с кровотечением, главное, чтобы дома ничего не узнали... Им все это знать - ни к чему. А то опять поднимется вой - этот, твой, на костылях, да еще и...
   ...
   - Матушка Гора, а я - есть?
  
  
   Последний упрямый снег все же стаял, осень отстояла свои позиции, сырая, упрямая и злая. Но Вика была ей рада, они стали наперсницами. Провернув хитрую комбинацию с деньгами от родственников "на ботинки и на новый комбинезон", девушка ухитрилась купить отличный пуховой спальник и теперь ехала проверять его на практике. Электричка торопилась в Тверь, пятничный народ, усталый после работы, но счастливый перед выходными, играл в карты и пил пиво.
   - Когда... идет дождь... Когда в глазах свет-т... - он занимал весь проход, лохматый, большой, улыбчивый, с гитарой, залихватски подмигнул, - ... проходящих мимо машин. И никого нет. На дорожных столбах венки - как маяки... прожитых лет... И кажется всё... по нулям, кислород и бензин, и с кем-то она... Но, все-таки, знай, ты - не один!!!
   Встрепенулись все, даже играющие в карты. А парень с гитарой хрипловато и доверительно, и невозможно тепло окутывал летящей дорожной песней зачарованный вагон:
   - ... на дороге туман. Нам мерещится дым. Ты уехал за счастьем, вернулся просто седым. И, кто знает, какой... новой верой решится эта борьба? Быть... ...быть на этом пути - наша судьба. Ты-ы-ы-ы - не оди-и-и-ин!
   Шипастые ледяные кристаллы в груди исчезали сами собой, расходились теплым половодьем. Жизнь продолжалась. Веселая, нужная, вечная жизнь.
  
  
   Вечерняя Тверь, смачно разрезанная напополам величественной Волгой, искрошенная многочисленными протоками и речушками, тонула в шафрановых шелках заходящего солнца, вся на контрастах мглистой прохлады и выжелченных стен. Мосты, мосты, мосты. Впечатленная их разнообразием, Вика запечатлевала на пленке каждый встреченный мост.
   Гранитная набережная Матушки-реки сменилась рядами оливково-желтых тополей, лиловых бетонных заборов, складов, строек, а девушка все шла и шла вдоль течения. Заводы росли ввысь, все затейливей, причудливей. Опутанные артериями разноцветных труб, цистернами, игрушечными кубиками цехов. Наконец, над полотном Волги повисли серые сумерки, Викуся выбрала пятачок на мысу, между двух гаражей, бросила коврик на песок под кустом желтой акации, завернулась в спальник и устроилась на ночлег.
  
   Река мягко струилась так близко, что я могла сесть и дотянуться до нее рукой. Доверительно и нежно.
   Я лежала на твердой спине песка, уходившего в глади воды, и вместе с крохотными волнами убегали вдаль мои сомнения, ошибки, проблемы и несчастья. Я плыла над глубинами темной травы. Где-то рыскали, поднимая мутные облака, холодные зеленоватые рыбины. Река надежно скрывала тайное закулисье. Казалось, весь мир поделен надвое этой змеящейся плоскостью черненого серебра, и, словно ось, разделяющая на плюс и минус, тугая поверхность, шкурой натянутая на барабан, замерла в неподвижности - двигался мир вокруг нее.
   Сон не шел, хотя вечер уступил место ночи, но над водой по-прежнему висел бесцветный полусвет. Я вздрогнула - мне послышался переливчатый детский смех. Нет! Это была самая настоящая песенка, веселая и невнятная. Лепечущий голосок старательно коверкал слова, громко выкрикивал понравившиеся гласные.
  
   Я притаилась, но прямо ко мне из-за ржавого угла ближайшего гаража вышел Братец Сокол. На плече у него сидела маленькая девочка. Она стала старше - лет пяти-шести, но не узнать ее было невозможно. Одетая не по погоде, малышка чувствовала себя прекрасно и от души веселилась. Увидев меня, шире улыбнулась (так улыбаются незнакомым счастливые дети), прервалась и, уставившись на Сокола, любовно обвила рукой его шею.
   Взволнованная, я не заметила, как села сама, и как Братец Сокол оказался рядом на коврике.
   - Отпусти ее... - мягко попросил он вместо приветствия. - Посмотри, какая замечательная. А ты ее держишь, плачешь. Заслуживает ли она этого, красавица моя?
   Я молча ткнулась носом в его плечо, не в силах смотреть на чудо-ребенка. Брат ласково спихнул девочку с колен, утвердил на земле и обнял меня. Непередаваемое блаженство накрыло такой теплой волной, что я даже задержала дыхание. Горьковатый запах степной пыли и полыни спал в складках его рубашки.
  
   - Умница моя, не кори себя! - он все гладил и гладил меня по голове, а я млела.
   Прежде, с самого детства я не выносила любых, и самых ласковых прикосновений к голове. Первым и единственным человеком, чьей руке мои волосы были рады, стал Георгий. Но пальцы Брата Сокола, заботливые и чувствительные, умные пальцы, казалось, знали, как сделать движение легче и приятнее. От шеи вниз побежали благодарные мурашки.
   - Будущее не бывает предопределенным. Мы можем сделать его лучше, но вариантов всегда бесчисленное множество. На каждый голос приходит свое эхо, каждый миг Вселенная экзаменует тебя. Тебе казалось, что все созрело принять маленькую Принцессу? Так могло быть! Но мир бесконечно гибок, думала, нет? Видишь, Гоша оказался не готов. А ты оказалась неспособна справиться с рождением и воспитанием ребенка без него. Не возражай! - он мягко остановил меня ладонью. - Отпусти ее, не заставляй грустить!
  
   Я, все-таки, осмелилась поднять голову. Девочка уцепилась руками за наклонный ствол акации и раскачивалась, периодически поджимая ноги.
   - Как? Кто она? Куда пойдет?
   - Да есть ли разница? - одной рукой Сокол притянул меня, обняв за спину, другой не выпускал моей руки. - Пойми... нет, почувствуй! Мы все - одно целое. Я перехожу в тебя, ты... есть ли граница между тобой и спальником, на котором ты сидишь? То, что вы в данный момент вместе, означает, что связей между вами миллион. И миллион причин, вас соединяющих. Все на свете равноважно. И нет границы, где заканчиваешься ты, Викусенька, и начинаюсь я. Или наша девочка. Или... здешние берегини, Русалка моя... Или... сказки Пушкина. Сваи от старого моста... Построенный новый... - взгляд его блуждал с одной вещи на другую, меня подчиняло охватившее Сокола, возбуждение. Я сжала край его куртки в кулаке и вдохновенно и коротко всхлипывала с каждым указующим жестом, каждым взмахом его руки. - Да и синяя будка, вон там, напротив! И само слово"трансформатор". Старое зеленое кресло. Вот это, что лежит на куче мусора. Не смейся, малышка! Пойми, все эти границы условны. Их попросту нет. МЫ условились верить в них. Не существует даже вероятного, потому что вероятно - ВСЕ! Погляди, сколько в ней жизни! - его лицо, обращенное к скучающей без нашего внимания крошке, осветилось такой любовью! - А кто поверит в ее существование? Кто разрешит ей быть? Да и кем? Вечной сиделкой при твоей памяти? Помоги ей, Викусик, по-настоящему помоги!
   Я выпуталась из спальника и, наконец-то, встала на нем, босая и вздрагивающая:
   - Марьяна?
   Она глянула в мою сторону блестящими карими глазами, у ланей, должно быть, такие. Диких ланей, не ручных. Сделала шаг.
   - Марьяна, прости меня...
   Братец Сокол поморщился.
   - Будь счастлива, девочка, - пришлось продолжить мне, вздохнув для храбрости. - Нет одной судьбы - придет другая. Я очень тебя хотела, но я отпускаю тебя. Будь свободна как ветер.
   Восторг всплеском промелькнул в этих глазах. Смеясь и фыркая, балуясь, девочка прыгнула к Соколу, тут же оттолкнулась от его колен ладошками:
   - Я хочу плавать! Река такая красивая!
   - Вода холодная, - моя реакция не заставила себя ждать, хотя обращалась крошка совсем не ко мне.
   - Хочешь - иди, шалунья. Разве удержишь тебя? - поощрительно улыбнулся мужчина в темно-синей куртке, лукаво мне подмигнул.
   - Ура! Йо-хо!!! - она круто развернулась на каблучках и, не раздеваясь, ринулась прямо в реку, забрызгала спальник и нас двоих. Сокол только счастливо засмеялся.
   Ей хватило нескольких шагов, чтобы забежать в воду по пояс, внезапно она подпрыгнула, очень красиво и умело вытянула руки вперед и нырнула. Плеснул серебристый хвост, зигзагом разрезал темную глубину, круги медленно разошлись, и пару раз волны осторожно поцеловали коврик, на который я уселась уже в одиночестве.
   На прощание от Братца Сокола осталась волна непреходящего тепла и добрые, незабудковые сны...
  
  
   От пронзительного трубного звука содрогнулись деревья. Вика потянулась на затекшем боку и окончательно проснулась. Сознание путалось в хаосе непривычности. Невозможно было соотнести толщину примятого тростника у самых глаз с величиной перепутанных стволов ивы и акации; облупившиеся стены гаражей и сизую мешанину неба и воды. Наконец, уняв головокружение, девушка неторопливо села, передернула плечами, прогоняя зябкую ноябрьскую влажность... Над другим берегом высился сливово-синий облачный "эверест", а над ним, изящным завитком, величественно проплывала розовая фигура. Не требовалось даже вглядываться, чтобы узнать Пана. Он вальяжно разлегся в рассветных лучах и теребил губами любимую свирель.
   Звук прогремел снова, призывно-истеричный, и Виктория невольно улыбнулась - какой-то из окрестных заводов торопил свою рабочую смену...
  
   Солнышко осознало опрометчивость утреннего появления и, не мешкая, закуталось в серые кружевные шали. Мосты с чугунным гудением дрожали струнами над полноводной голубоватой веной Волги, вздыхали дребезжащей медью над речушками поменьше. Вика гладила плечи перил, плутала маленькими улочками, сталкивающими заборы частных домов. И на каждой улице ее встречала церковь. Желто-оранжевые и бело-зеленые, голубоватые и охристые, оштукатуренные... или серо-коричневые, деревянные, резные, с выцветшей краской на лемехах куполов - они были приспособлены под склады и учреждения, на них красовались ржавые замки, их затягивали покосившиеся изгороди, но, как жданный сюрприз, за каждым поворотом таилась очередная, совсем не похожая на предыдущие, церквушка. Вика бродила от одной к другой, заплутавшей путницей, усталой гостьей, и искала... себя. Просила благословений, и не могла разобрать, желают ли ей нового пути или возвращают к Гоше. Наконец, она утвердилась в решении искать свою дорогу, в конце концов, ее же "просили не звонить". Оставалось только найти силы это принять.
   Напряженная как пружина, она металась колокольным языком от забора к забору и просила помощи. Молитвы поднимались теплым паром, несказанными словами в снежно-свинцовые небеса. Угол. Шоколадные доски. Собачий скучающий брех. Вот она, суженая церковь, ухоженная, беленый забор!
   Во дворе суетились рабочие. Ругань и грохот выметнулись из приоткрывшихся ворот, а затем створки плотно захлопнулись. Калитка покоилась на засове... Здесь никого не ждали.
   Отшатнувшись, как от пощечины, девчонка побрела дальше. Окружающие домики стремительно теряли свое очарование, светящаяся утренняя аура таяла, уступая место пожухлому будничному дню.
  
   - Неужели, я должна вернуться? После всего, что было?! Но ведь, Господи, он же не любит меня! Разве можно с любимым человеком поступать так, как поступает он?! - она говорила вслух, даже не понимая этого.
   Но на этих пустынных улочках ее некому было слушать. Только ветер прилетал с реки, раздраженный и колючий. Порывами, хлесткими, как удар плети. Деревья гнулись, но не сетовали. Они помнили, что летом он приносит тучи живительного дождя, сушит мокрые листья, а весной осыпает золотой пыльцою... Сейчас же от него нечего было требовать. И задержавшаяся осень не могла больше препятствовать приближению зимы.
   Медленно, словно обрывки последней листвы, перед внутренним взором проплывали странные фрагменты, которые никак не могли сложиться в единое целое. Как Вика ни старалась, ей не удавалось вспомнить Йогиного лица. Вот только профиль щеки, вздернутый улыбкой в лукавое округлое "Ч"... Или теплые лучики морщинок от нижнего века... Прозрачная бирюза вокруг обугленной спичечной головки зрачка... Пряди, от которых было так щекотно шее, когда он клал девушке голову на плечо. "L"-образная складка над переносицей... Все это перекатывалось в памяти холодными золотыми кружочками. "Гоша... Это было или будет?... Гоша... ...О, какое странное дерево!"
   Короткую улицу в пять-шесть дворов делила пустошь, окружающая скромную одноглавую церквушку с потертыми розовыми боками. Рядом, гордым стражем, поднимался великан-тополь, усыпанный черными узелками плодов.
   Вика изумленно изучала диковину, шаг за шагом приближаясь. За деревом короткой вспышкой продралась-таки через облачный заслон небесная глубина. Лазурь сверкнула, и в этом минутном жесте тяжелого неба все кусочки головоломки вдруг встали на свои места. Гошино лицо жило, улыбалось, грело изнутри, как маленький неукротимый вулкан. Облачное окно вспорхнуло над рекой, и на поляну посыпались золотистые иголки солнечных лучей. Дерево будто вздохнуло, и хрустальным перекатом с него полилась волшебная мелодия, преображающая бурьяны и пепельно-серые кусты в таинственные райские кущи. Загадочные комочки на ветвях оказались огромной стаей скворцов, готовящихся к отлету. И все они - пели!
  
  
   "Все-таки, насколько питает дорога! Казалось бы, ничего не делаешь, сидишь уютным коконом у окна электрички, а за окном мечутся отрезками, сворачиваются петлями провода, строения, деревья, грузовики... И этот полет наполняет тебя уверенностью и счастьем жить, освобождает, одаривает мыслями и сокровенной красотой."
   Вика то проваливалась в дрему на обратном пути в Москву, то всплывала из нее, просветленным взором обводила присутствующих. Ее соседки, женщина с девочкой лет шестнадцати, обрадовано вздыхали и в очередной раз вовлекали в беседу - дорога их нисколько не радовала.
   - И так и ночевала - прямо на берегу? - недоверчиво проворчала старшая попутчица.
   - Ну да! Было довольно тепло! Повезло нам с ноябрем, чего не скажешь о сентябре, - и Вика улыбчиво поежилась.
   - Как-то ты слишком легкомысленна для своего возраста! Даже не верится, что детей учишь!
   - А что с ее возрастом? - в свою очередь удивилась девочка, до того скромно помалкивающая у матери под боком.
   - Да, что с моим возрастом? - заинтересовалась Викусик.
   - Ну, сколько тебе? - оценивающе поморщилась женщина.
   - А сколько дадите?
   - Я бы лет восемнадцать дала, - с надеждой на правильный ответ поторопилась младшая.
   - Бро-о-ось, Настя, прибавь еще десяток. Ну что, я права?
   - Не-а, - засмеялась от удовольствия Вика, - да я и сама не знаю! - она кокетливо дернула кончиком носа.
   Девочка округлила глаза, а дама недовольно поджала губы:
   - Как знаешь...
  
  
   - А не спеть ли мне песню... а-а-а-а любви... - рок властно переламывал "недоосень" Симферопольского ж/д вокзала. Словно измятый, вычесанный, покоренный лён, деревья и дома превращались в белесое солнечное кружево. Вечнозеленые листья прихватил морозец, и они развевались выцветшими тряпицами, но трава на газонах буйно топорщила бока, путала рыжие закатные лучи. На ломких запястьях ветвей растрепанными тропическими браслетами вспыхивали оливковые кляксы омел, а голые потрескавшиеся стволы, беззащитные в своей бледно-розовой наготе, покорно клонились к югу.
   Город украсили гирляндами и новогодними плакатами, сердце сладко щемило. Ночь, преисполненная значения и загаданных желаний подступила совсем близко, как ледяной прибой к легким кроссовкам. "Сегодня!"
   Вика загнала волнение в самые дальние уголки души, уверенной походкой подошла к автомату, заранее улыбнулась. Трубку сняла Люда. И тут наша бесстрашная "лягушка-путешественница" смешалась, почувствовала себя маленькой и ранимой, и спряталась от ожидаемых прохладно-покровительственных интонаций за измененным голосом. Он звучал кокетливо и благополучно, с легкими металлическими нотками. "Допустим, мне лет сорок, " - старательно думала девушка, маясь от вопроса, отчего хозяйственная супруга сейчас дома. Ей полагалось делать тысячи дел в такой хлопотливый вечер, а до праздничного ужина было еще ой как далеко.
   - Добрый день! С праздником Вас! Всего самого наилучшего Вашей семье! А Георгия я могу услышать?
   - Спасибо! - всхлипнул голос Людмилы на том конце. - Его нет, и не будет! А кто его спрашивает, что-нибудь передать? - Викино тепло родило ответный отклик, Людочка говорила все ласковее и доверительнее.
   - Это знакомые из Москвы, летом в гроте Шаляпина у нас было такое приятное общение. Мне захотелось Георгия Михайловича поздравить с прекрасными праздниками. Надеюсь, Вы ему передадите.
   - Навряд ли, - в голосе послышались слезы. - Он уехал на Форос.
   - Неужели вы будете праздновать порознь? - как бы ни надеялась Вика увидеть Гошу, жалость к его жене вступала в свои права. - Тогда я желаю, чтобы вокруг Вас было достаточно людей, способных создать атмосферу праздника! Счастья Вам!
   И под умиротворенные вздохи они благостно расстались. Русалка бегом бросилась к кассам:
   - Ялта!
   И, уже мысленно усмехаясь про себя, запрыгнула на пружинистое сидение:
   - "На Форосе... хм..."
   - Как крутой!... я тебя обниму... ты права... - надрывался певец, прорываясь в приоткрытые окна троллейбуса. "Сборка" в кассетном ларьке вышла на n-ный круг...
  
  
   Форос Викуся помнила по яркой белой точке на скале. Тем волшебным утром, когда вдвоем с подругой они стояли, облокотившись о поручни второй палубы, а слева направо перед их восхищенным взором разворачивался пробуждающийся берег, Танюшка вдруг ткнула острым пальчиком и сладко улыбнулась:
   - А это - Форосская церковь. Мы с Мишаней, конечно, были - темно было... Но впечатление произвело. Там у церкви такая замеча-а-а-ательная смотровая площадка. До-о-о-олго стояли... - и смущенно фыркнула.
   А стены вырастали, нежно-апельсиновые, дружные с лучами поднимающегося солнышка. Выпуклые хотелось обнять, в вогнутые - зарыться горячим лицом, спрятаться, сродниться, довериться целиком, и сердцем, и мыслями. Викуся провожала глазами сложенные лодочками "ладошки" карамельно-сливовых вершин. Посередине береговой линии, вытянувшейся золотой тесемочной лентой, на равнобедренном треугольнике скалы жемчужиной блестела Воскресенская церковь.
   Еще же - о Форосе нет-нет, да и рассказывал Йога. В телефонных разговорах упоминался и друг-лесник, что живет, мол, аж за церковью, наверху, и его славная семья, детишки, которым Гоша как-то смастерил баскетбольное кольцо, даже лохматая собака Клякса, что уже слепнуть, старушка, начала... Все они символизировали для Гошусика идеал счастливой семьи, в которую он идейно не верил, но стремился к ней всей душой. Там было все - тепло, уют, понимание, а еще - там были скалы. Йога заново покорял Форос, и его переполняло возвращенное счастье свободы...
  
  
   Прижавшись к холодному стеклу, девушка хрустко грызла пузатое красное яблоко. (Яблоки, сыр с хлебом, мед и чай - чего еще желать? Всего этого вполне хватало, чтобы не думать о еде.) За окнами молодецки разворачивал белые плечи Чатырдаг да соборным органом тянулся в небо Демерджи. Изумрудными китайскими фонариками вспыхивали сосны. Линзы светящегося лилового воздуха, заполняющие тихие долины, связывались хребтами в единый витраж, переливались дымчатыми смальтами нежнейших оттенков. А сирый ветер в потрепанном пиджаке, залатанном пальтишке бродяжил от хребта к хребту, отчаянный, лихой, бесприютный. Пел тоскливые песни, охали изумленно зависающие на восходящих потоках вороны, да пускала пузыри в воду сопящая Медведь-гора.
  
   Море красовалось перед Ялтой и никак не могло решить, на какую сторону вывернуть модный плащ - то иссиня-серым обернется, то утонет в золоте. Солнце давно скатилось за Ай-Петри, но волны еще долго бодали бетонные пирсы:"Как лучше? Так или эдак?" Обсыпанные сахаром края десертной чашки - горы над красавицей-Ялтой - уже погрузились в сизые дремы, а Вика по-прежнему сидела на автовокзале. Только сначала она достала из рюкзака шерстяные носки, а потом пришлось слазить и за свитером. Сговорчивых таксистов не находилось, а цена, которую упрямица назначила - двойная плата за автобусный билет их только смешила.
   - Подожди пару часиков - я пойду на Севастополь, - утешал девушку водитель "Икаруса", - подскажу тебе, где выйти. Там наверх тропинка идет. Темно, конечно, ну да - разберешься?
   Она и не волновалась - верила, что все будет так, как будет. А уж в том, что она встретит Новый год там, где задумала - даже и не сомневалась.
  
   - Быстро тащи свои вещи, нашел я клиента до Инкермана, - пыхтя, подбежал усатый водитель, будто составленный из воздушных шариков - шарик-голова, шарик-туловище и так далее...
   - Только Вы меня до церкви довезите уж, а то я не найду!
   - Ла-а-адно, садись! Хотя смешно, право, из-за таких копеек... - недовольно пробурчал тот.
  
   Когда-то, у подножия Серой Птицы, у прекрасной стены, испещренной черными запятыми сосен, я поверила, что Рай так и должен выглядеть - бесконечная дорога под можжевеловыми обрывами, а над ними - тяжелый атлас потемневших, отполированных дождями скал. Ровной лентой змеящихся над морем, уходящих за горизонт. Моему знакомству с Крымом исполнился тогда третий день.
   Сокол, вытянувший крыло над морем, дарил взгляду полет ввысь, сердцу - тепло и защиту своего плеча, мыслям - уверенность в том, что происходящее со мной - самое правильное и прекрасное на свете. Но крыло закончилось. В Новый Свет спустилась могучая грудь, впились в землю когти огромных ног. У подножия заканчивалась и дорога. Орел, Караул-Оба, Перчем, Алчак были яркими и запоминающимися одиночками. Разных, необыкновенных, их связывала скорее дружба, нежели родство.
   И вдруг, над шоссе, по которому несла меня машина, вынырнувшая, наконец, из огней Большой Ялты, я увидела те же самые обрывы, что и под Соколом, только во много раз выше. Да и спуск к морю казался несравнимо длиннее. Но - родство! Вот оно, вне всякого сомнения!
   А над полоской берега, над бесконечной цепью бухт, над балками, источенными ручьями, над глиняными осыпями, над дубовыми рощами, поднимались Птицы, большие братья Сокола...
   Полная луна плутала между их длинных шей, шумно ныряла в темно-фиолетовое оперение, пушила, заливала белым золотом. Они ластились, подставляли плечи Сестрице Луне, лики их, словно затонувшие корабли, проступающие в толщах воды, дорисовывались воображением, потому что постоянно менялись, пульсировали, тысячи гримас пробегали по ним, не птичьим, не звериным, не рыбьим, не человечьим - сущностям этим названия я не знала, слишком далеки они были от нашего понятного мирка. Но вот с Луной - на равных, и та звездная ночь, что обвела искристым контуром чугунные силуэты искривленных сосновых ветвей - была с ними в гораздо более близком родстве, чем со всеми нами...
  
  
   Машина вздохнула и запетляла по серпантину - наверх, маетно и натужно. В кромешную темноту.
  
   Он был где-то рядом. Я его слышала. Воображение услужливо рисовало мне сценки "у камелька". Доброго лесника и его семью. Гошку, согревшегося в их тепле. Я старалась мысленно предупредить его, что приду. Тут же и выспросить - будет ли рад? Не прогонит? Тут же и упросить, чтобы не прогонял. Я же хорошая! Со мной только теплее будет! Я вон и видеокассету в подарок везу, про горы, да. И мандарины, и конфеты шоколадные. Я же улыбаюсь и пою, стол помогу накрыть, со стола убрать. Пожалуйста, не прогоняйте!
   Я пыталась почувствовать, что ему хорошо, угадать, приблизиться. Вот он сидит, уютно так, и ведет "художественный треп"...
   Но этого не было. Вместо этого меня наполняло его мучительное отчаянье и поиск себя. Мысли, мысли, мысли... И в них одиночество, одиночество, одиночество... Спирт или водка. Не согревающие, от них еще холоднее... И над всем этим какая-то ледяная непостижимая чистота. Буквально мученическая, где все окружающее - люди, вещи, привычки, диалоги - мусор и барахло. А душа настолько хрупка и незащищена, что ее ранит любое прикосновение. И необходима пустота, темнота, минимум вещей, минимум людей. Созерцание чего-то, позволяющего мыслям течь - воды, неба, пламени - и слова, слова, слова. Фразы, в которых мысли наконец-то отрываются от топей сознания, оставляют короткую цепочку следов и взлетают к душистым сумеркам. А вслед за ними и ты, новый и легкий, и совсем незряшный в этом мире. Больно... ну так что ж?
   "Думал птицей лететь над водой, в зов проститься, молиться о той, что сберегла крыла..."
   Звал ли он меня? Или обращался к Прекрасной Богине, которая всегда жила в нем? Тому женскому началу, которому доверял и поклонялся, тому, что его спасало...
   Я не знаю.
   Но я слышала этот зов, светлый, как родниковая вода в протянутых ладонях. И я слышала тоску сокола в тесной клетке. И прятала улыбку от счастья, что он именно такой, какой есть. И что мне дано было узнать его. Связь, толстая, как высоковольтный провод, гудела и наполняла весь мир своей вибрацией, руки немели, щеки горели. Неспешно подкрадывался Новый Год.
  
  
  

- Иди-ка сюда! Это что еще за влажность? Прекращай, Викусик, Салгир выйдет из берегов...

- Ну и пусть!

- Симферополь затопит...

- И ладно... ... устроим... маленькую Венецию...

- Я лучше дедом Маза-а-а-аем буду!

- К тебе... ни один заяц... не сядет...

- Это еще почему? ... За Герасима примут?

- За Харона.

- Такой старый? Теперь я знаю, какого Вы обо мне мнения!... Девчонка! Да ты все громче! Что стряслось?

- Я тебе... куртку испортила... Флисовую, кра-а-асную... Последнюю, что сшила... Стыдно, а переделывать - сил нет... Там все швы так заделаны!

- Да я же только что ее напяливал. Сверкал мордой в зеркале...

- ... я центральный квадрат на груди наизнанку пришила...

- ... и не заметил!! И никто не заметит. Прекрати!

- Он от стирок закатается - будет в колтунах...

- А мы скажем, это, ребятки, жест доброй воли! Душа - нараспашку, вот, все поглядите, какие мы изнутри!

- ... я тебя люблю...

- Возьми-ка платок и потруби носиком, как слоники трубят!

- А клин я все равно выпорю!

- Завтра. А сейчас - марш в постель! Ты второй сон уже пропустила!

- Она холодная...

- Грелка на все тело требуется? Ща мы ее включим! Не забыла, где рубильник?

- Тьфу на тебя...

- Ба! "Тьфу на тебя!" А ну - смирно! Посмотрим, что тут нужно греть в первую очередь...

  
   Такси натужно считало повороты, круто поднимаясь по извилистому серпантину, утробно урчало: десять, двадцать, тр-р-р-р-ридцать. Пассажир на переднем сиденье нервно вздрагивал и поглядывал на часы.
   - Вот она - церковь! - с облегчением выдохнул водитель и, - ... очень популярное, кстати, место... - как бы между делом, бросил он в сторону клиента.
   Черный силуэт здания едва просматривался на фоне беспокойного мглистого неба...
   - Да-да! Представляете, как здорово, что Вы побывали здесь в новогоднюю ночь! Это же благословение на весь год! - с готовностью подхватила Вика.
   - Вы думаете? - немного расслабившись, в пол-оборота отозвался интеллигентного вида мужчина. - Наде-е-еюсь... - его явно тревожили мысли о предстоящей встрече дома...
  
   - Держи! - таксист поспешно выметнул из багажника рюкзак, принял деньги, хлопнула дверца, и машина стремительно запетляла вниз, к главному шоссе.
   Церковь вырастала из обрыва, как пирамида, сотканная непроницаемой тайной. Ветер путался в кронах кряжистых дубов, истошным котом тянул когти к ободранной обивке неба, лоскуты жалобно трещали, обнажая редкие звезды. Девушка ступила на едва различимую в темноте тропинку и столкнулась с высоким монахом в развевающемся мрачном одеянии.
   - Я ищу домик лесника! - обрадовано зачастила скороговоркой она.
   - Зачем он Вам? - ледяным тоном осведомился служитель церкви.
   - В гости приехала... - растерялась Викуся.
   - Это в другую сторону, - презрительно взмахнул он широкой дланью, - подниметесь выше по шоссе - там.
   Художница бегло пробормотала благодарности и засеменила в указанном направлении.
   Черно-белое кино расцветилось маленьким желтым окошком. Невозможно уютным и манящим. Вика замерла у калитки, справляясь с зачастившим сердцем. Сейчас!
   Рассыпаясь заливистым лаем, к ее ногам вылетела прыгучая кудлатая собачка, хозяева не спешили, и девушке пришлось набраться смелости и уверенно прошагать к порогу, солидно приговаривая:
   - Фу-у-у! Я - невкусная!
  
   Беспомощно разглядывая мутные окошки, Викуся, наконец, робко постучала. За занавесками откликнулись гулкие шаги, и фонарик застекленной веранды разгорелся приветливым ночником. Под невидимыми руками замок недоверчиво взвизгнул, дверь осторожно подалась вперед, и в расширившуюся щель выглянули сразу четыре недоуменные мордочки.
   - Здравствуйте! С Новым Годом! А Йога у вас? - казалось, нет ничего необычного в том, что эта девушка с рюкзаком проходила мимо, да и заглянула на огонек.
   - Кто-о-о?! - "Мальчишки совсем, усы только начали пробиваться... "
   - Йога... А лесник дома?
   - Нету его, он в Ялту праздновать уехал, с детьми. А Йога... погодите, это из компании байкеров? - "А как стараются выглядеть солидно!"
   - Да нет, скалолаз он... - печально вздохнула путешественница. - Я просто думала, что он здесь будет Новый Год отмечать...
   - А Вы откуда?
   - Я с Подмосковья.
   - Это с самой Москвы?! Ну, так, это, заходите, что же Вам - в дверях стоять?
  
   Ребята работали в церкви, жили там же, в вагончиках. Добрый лесничий в знаменательную ночь оставил им пустующий дом, чтобы хоть как-то согреть уютом пташек перелетных. Своих гнезд еще не свили, а родительские их не ждали... По комнатам гулял запах сосновой хвои и жареной картошки... Вика, не задумываясь, выложила на стол коробку конфет. Ее окружил восторженный шум. Сладкому обрадовались, щемяще, совсем по-детски - "Вот это праздник!"
   Согретая заботливым вниманием, девушка впитывала ласковую атмосферу волшебного дома. Кто-то из ребят даже нашел на полке видеокассету с фильмом про Йогу - догадались, что гостье будет приятно его посмотреть. А она, затаив дыхание, благословляла сценарий собственного фильма. Зимняя ночевка без палатки скрылась за горизонт. Устроив Викусю на ночлег в хозяйской спальне, мальчишки обосновались в детской - кто, где поместился.
  
   Прохладный ветер ложился на лицо сладкой влажностью, кружил голову, будоражил запахами оттаявшей земли, ноздреватого снега, теплых камней. Я шла по узкой дорожке, протоптанной в глубоком снегу. Над головой в белом мареве воздушных корней пел небесный тростник, стелился волнами, ослепительно синий, сиреневато-синий, цветная глазурь сверкала в мозаиках едва заметных облаков, колыхалась, совмещалась, плыла...
   Из рыхлого, протаянного "оспинами" наста торчали острые серые головки камней, засиженные лишайниками, исчерненные пятнами, сырые, довольные. Порой я оступалась и проваливалась у тропы по пояс. Тогда эти выпуклые позвонки плато услужливо лезли мне под руки, и всегда в нужный момент рядом оказывался очередной валун.
  
   Я шла к небу, оно согласно ожидало поблизости - вот за этим снежным гребнем - протяни руку! - и дотронешься. Дорожка совершила последний рывок и обессилено легла на оттаявшем пятачке земли. Позади - насколько хватало взгляда - плавными изгибами лежали синие и розовые снежные холмы, опушенные рыжими щетками голых лесов. Затейливыми кораллами застыли в нелепых позах черные силуэты фисташек.
   А плато подо мной внезапно обрывалось отвесной стеной. Дальше - огромное, уходящее за край Вселенной, едва сдерживаясь узкой полоской берега, вздымалось кольчужной грудью жемчужно-серое море... Розовато-пепельные облака, кружевной шалью протянувшиеся далеко внизу, ветреной плотью разлетались от стальной полоски горизонта. Изменчивые и быстрые, они держались за руки и скользили над шкурой Великой Воды, волоча за собой ослепительные латунные пятна света. Море пятнистой кошкой потягивалось в хрупких берегах, точило белые когти, нервно подрагивало полосатым хвостом...
   Не в силах отвести восхищенных глаз от изумрудных линз прибрежной воды, я спускалась к самому краю цепочкой природных террас, и вдруг растерянно охнула. На одной из площадок каким-то чудом прилепился самый настоящий дом.
  
  
   Дом не производил впечатления покинутого, но ощущение, что он пуст, появилось сразу. Неловко заходить в дома без хозяев... Скорее для успокоения совести, чем соблюдая приличия, я постучала по толстому цветному витражу, затянувшему входную дверь, взялась за тонкую медную ручку и вошла.
   Солнце разбросало по терраске букеты разноцветных "зайчиков", стекла тонули в плетях домашних роз. Их узкие, подогнутые лепестки, словно бледные язычки, проводили по массивным леденцам витражных стекол, одуряющий сладкий запах наполнял прогретую комнатку с массивным дубовым креслом и множеством изящной плетеной мебели. На перекладинах рам спали сотни бабочек. Трудно было даже разобрать их расцветку - все они казались тусклыми и безжизненными, несмотря на роскошное розовое царство вокруг, но лапки упрямо и крепко впивались в надежную опору, и бронзовые часы на столе покорно отсчитывали время прихода весны, время пробуждения...
   Разглядывая их, изнемогая от духоты, я освободилась от рукавов куртки и нечаянно задела высокую спинку резного кресла. И прямо к моим ногам с нее соскользнул огромный платок тяжелого фиолетового шелка. Невозможно было с чем-то спутать эту ткань, сочетавшую в себе переливы изумрудных, золотистых, голубоватых и цикламеновых волн, струящихся по глубокому насыщенному тону. Я благоговейно вернула платок на место, любовно его огладила, выдохнула шепотом:
   - Матушка Гроза...
   И в ту же секунду часы на столе наполнили террасу веселым переливчатым звоном.
   Кипучая, непередаваемая радость рассыпалась по мне тысячей сладких иголок, я раскинула руки кверху, повернулась на каблуках и пропела сладкое "да!" всему, что меня окружало. Полумрак комнаты затягивала невесомая пряжа жарких лучей, на их полянах танцевали счастливые пылинки, атласные розовые лепестки на просвет горели бисерным крошевом, два высоких стебля склонились навстречу друг другу, стянутые упругой паутинкой, я улыбнулась ей:
   - Ты тоже думаешь, что мы будем вместе?
   И, не в силах выносить нахлынувшего счастья, убежала вглубь дома.
   Тотчас мрак навалился давящим пологом, в нос ударил кислый запах дров, я вслепую заплутала по комнате, оттолкнулась руками от едва теплого бока камина, заметила светящуюся дверную щель и бросилась к ней, как к спасательному кругу. Дверь, еще дверь, и вот уже, задыхающаяся и внезапно испуганная чужим домом, остановилась на ступеньках почти над самой пропастью. Какой из ходов был парадным, мне понять так и не удалось, тут, перед уютным крылечком, маленьким двориком раскинулось выбеленное солнышком пятно, усеянное шафраново-желтыми крокусами. Посередине, покачивая головой, будто решая, какое ухо перевесит, уставившись на меня, смешно развалился на припеке маленький серый щенок.
  
   Хвостик его бешено завилял, песик рывком взгромоздил себя на шаткие растопыренные лапы, размашисто подковылял и плюхнулся мне в ноги. Я мечтательно ерошила горячий загривок, покрытый короткой песочной шерсткой, а он закатывал глаза и шумно вздыхал.
   Свежий ветер охватил ледяной водой и подтолкнул с тенистого крыльца на россыпь светлых камней, где я выбрала местечко поуютнее, набросила на плечи куртку и уселась по-турецки над карамельной мозаикой берега. Прихотливо изогнутыми ручейками змеились ленточки шоссе, белыми крапинами проглядывали крохотные дома. В каштановой дымке малахитовыми бусинами прятались вечнозеленые деревья. Бухты рассыпались ожерельем бирюзовых полумесяцев. Играя на потоках переменчивого ветра, трепетала смоляными крыльями пара воронов.
   Щенок приковылял следом, тяжело плюхнулся рядом и коротко тявкнул.
   - Где, вот, твоя хозяйка? - я погладила его лобастую голову, требовательно просунутую мне под мышку.
   Глаза слезились от нестерпимого света и режущего ветра, куртка рвалась с плеч. Пес деликатно промолчал, а я, обрадованная его союзничеством, печально продолжала:
   - Бабочки на ее окнах... Так хочется верить, что живешь в мире счастливых совпадений! Ну, что, вот, стоило мне встретить здесь Гошу? Это же так легко! Взять и встретить! А ведь даже лесника не увидела. И он меня не увидел. Будто и нет меня на свете. Наверное, Гоше лучше так? Не осудит молва. Не пережила наша бабочка этой зимы... Все эти спящие красавицы - мне казалось, что крылышки должны быть светлыми... в тонкую серую клеточку... но ничего похожего! Наверное, чем лучше себе представляешь то, что хочешь найти, тем труднее это отыскать... А если тебе нет разницы - сойдет любая... Только вот, сколько раз я себе ни говорила, что полюбить можно каждого, ничего хорошего из этого не выходит. Что жмуришься? Да-а-а, солнце... Здесь почти весна. Цветочки цветут...
   Желтковые, полупрозрачные лепестки крокусов трепетали под холодным дыханием ветра и ложились плашмя от малейшего порыва. Как они вообще выросли тут, такие нежные? Очарованная, я долго разглядывала хрупкое чудо. Упругие иголочки, темно-зелеными ленточками пробившиеся из скупой почвы, робко покалывали кончики пальцев. Заливистый лай вывел меня из созерцательного состояния, и я обрадованно обернулась, ожидая увидеть на крыльце долгожданную хозяйку, но пес смотрел совсем в другую сторону. Там, у каменной ниши, с крокусами целовалась бабочка. Белые крылышки, тонкая сеточка, голубые пятна...
  
  
   Вика сладко потянулась во всю длину высокого деревянного ложа. В этой уютной спаленке солнце заходило прямо в комнату через небольшое квадратное окошко. Даже легкие белые занавески не препятствовали. Ощущение, что солнышко именно внутри, а не где-то там над далеким серым морем, было таким сильным, что Викуся радостно пожелала ему доброго утра.
   - Проснулась? - заглянул белобрысый мальчик, протирающий тарелку свисавшим с шеи полотенцем.
   - Проснулась! - бодро согласилась Вика. - А как остальные?
   - Спят еще.
   - А ты хозяйничаешь? Погоди, оденусь и приду тебе помогать.
  
   Девушка мягко отстранила Славика от мытья посуды, и он ушел наводить порядок в комнате, вскоре из детской подоспела разбуженная подмога, шумно врезавшись в наряженную у дверей сосенку. Им тут же нашлась работа.
   День наливался счастливой желтизной зимнего солнца, тополя блестели серебром, всплескивали оливковыми ветками. Художница вышла во двор, с наслаждением набирая полную грудь сладковатого горного воздуха. У ног ее заюлила Клякса, похожая на мельтешащую щетку.
   - Клякса! Хоть ты мне рада! - с чувством покачала головой Виктория и повернулась к морю.
   Залитое бледным золотом полотно бескрайней воды слепило глаза, подергивало боками под рыбьими хвостами сизых облачных теней... Белым костяком сверкало сухое дерево, лишившееся последней коры.
   Клякса протестующе взлаяла, но Вика безжалостно лишила ее приятного общества и вернулась в дом, чтобы собрать вещи. День настойчиво звал в дорогу.
   Разложив на хозяйской кровати немудреные подарки - кассету, мандарины, конфеты - девчонка написала благодарственное письмо, в котором желала всего самого замечательного гостеприимному дому в наступившем году и наказывала кланяться Йоге. На прощание ребята неловко столпились в дверях, но она уже убегала, зимние деньки слишком коротки!
  
  
   Облака немного поднялись, и золотистая взвесь нежнейшим туманом оплела замершие от сладкой ласки деревья, одетые в ярко-зеленые шубы неунывающего плюща. Тени мерцали благородным серебром. И, словно беглец, замерший перед отчаянным прыжком в воду, на утесе кротко тянулась навстречу клубящейся влажности белая многоглавая церковка с гордо поднятым хвостом колокольни. Бесконечная игра света на боках утеса лепила один объем за другим...
   Сложенный пегими птичьими перьями валунов, утес млел в пуховых объятиях тумана, а укромная тропинка торопилась к подножию, с размаху влетая в заросли изумрудной иглицы, усыпанной круглыми красными ягодами. Вика с шипением выдирала острые листочки из штанин и, расшаркиваясь, обходила настороженные кустики - все-таки, иглица - реликт, растет слишком долго и слишком мало ее осталось. Над головой трепетали оранжевые флажки дубовых листьев, а по шуршащей подстилке под ногами прыгали бородатые козодои, похожие на щепетильных большеглазых дьячков.
   Возможно, Йога поехал на "свою ненаглядную" Марчеку. Но где искать эту самую Марчеку, на прощание не подсказали, ни ребята, ни хваленая интуиция. Над Форосскими стенами насмешливо плясали холодные облака. Серо-золотистые бока хребта, словно сомкнутые ногти торчащих из земли ладоней, тянулись к горизонту. В щелях спали ультрамариновые тени. Скалы не могли сообщить ничего путного, их лица лишь изумленно вытягивались, словно впервые видели собеседника, носящего человеческое обличье. Вика досадливо вздыхала и снова опускала глаза на нескончаемую тропу. Все-таки, на Южном берегу все было несуразно большим и далеким.
  
   - Здравствуйте! - здороваться со встречным давно вошло у девчушки в привычку.
   Преодолевая крутой подъем, наверх торопился сухопарый мужчина в плаще самого мрачного вида. Его измученное - по-другому не скажешь! - лицо внезапно озарила светлая и тонкая улыбка:
   - Здравствовать и Вам! С родника идете?
   - Нет, с церкви, - растерялась Викуся.
   - Ах, прошу прощения! - неизвестно за что извинился странный человек и снова улыбнулся в усы, постриженные пышной щеточкой. - В здешнем роднике прекрасная водица!
   - Всего Вам доброго! - засмеялась путешественница, ловко прыгая с камня на камень.
   - Конечно, конечно... - еще более смущенно забормотал он себе под нос и на очередном повороте тропинки торопливо взмахнул руками, как неуклюжая пыльная цапля.
  
   Поселковый магазин радовал воздушными кексами и аппетитными кругами пышных паляниц. Добрый хлеб пекут на Форосе! На маленьком рыночке девушка приглядела баночку меда, а затем разговорилась с продавщицей, попутно расспрашивая, где лучше набрать воды. Тотчас рядом нарисовался молодцеватый патруль, который долго уточнял у художницы цели ее пребывания в поселке, тщательно изучал документы, билеты, даже коробку акварели... В вопросе поиска воды граждане в форме оказались совершенно бесполезны, и Викуся вскоре позабыла о них - благо, с водой помогли в соседней торговой палатке. И кто придумал такие крутые берега? Уж на что был утомителен спуск, а подъем на шоссе отнял сил несравнимо больше...
   Бледные полосы обессиленных туч разбивались в небесном водовороте жалкими шлюпками. Стремительное движение воздуха громоздило их в гигантскую вытянутую раковину. Ветер прижимался к ней пухлыми губами, и пронзительный стон падал на ступени затаившихся рощ.
  
   - Путешествуете? - голос был мягок, скрипуч и дружелюбен, Вика мгновенно обернулась:
   - Ага! Это Вы? Ну и как? Набрали родниковой воды? - до шоссе оставалось всего несколько поворотов.
   - Да... - мужчина помедлил, приноравливаясь к ее шагу. - Вы ведь неспроста в этих местах?
   - Что Вы имеете в виду? - казалось, этот человек может удивлять бесконечно.
   - Мне... я... - попутчик снова замолчал, затем, видимо, решив зайти с другого конца, внезапно представился:
   - Меня зовут Зиновий.
   - Здорово! - вырвалось у Викуси. - ...Вика!
   - Еще раз здравствуйте, Вика! Хотя, я встречаю Вас сегодня уже в третий раз... Да, - продолжил он в ответ на ее недоуменный взгляд, - Вы покупали хлеб, а я стоял в очереди за Вами и купил кекс. Здесь самая лучшая выпечка на всем побережье!
   - Так что Вы говорили насчет неслучайности? - Русалку снедало любопытство.
   - М-м-м-м... Вы слышали что-нибудь о Матери Мира? - слова явно давались ему с трудом. - Нет-нет, - предостерегающе взмахнул он широкими рукавами, - я не проповедую тут никакое учение, и, поверьте мне, я не сектант! Просто, мне показалось, Вы о ней слышали. Точнее... - тут он буквально потупился, - Она сама мне о Вас рассказала...
   - Матерь Мира?! Обо мне?!! - шумно выдохнула художница, глаза ее разгорелись. Если ее собеседник и был сумасшедшим, то это только подогревало интерес.
   - Помните, когда мы первый раз встретились, - он натужно закашлялся, - я поднимался к роднику. Мы разошлись, но у меня появилось ощущение, что наша беседа не закончилась. И поэтому, когда я дошел до воды и стал по обыкновению беседовать с Матерью - там абсолютно необычное место! пронзительное! волшебное! - я спросил про Вас. И получил ответ, что Вам необходима помощь.
   Он, наконец, поднял на нее темно-карие, почти черные глаза. Но в них не было ничего пугающего. Только, где-то на дне, притаилась едва различимая боль.
   - И какая же помощь мне необходима? - засмеялась девушка. - Воды я уже набрала. Да и хлеба купила.
   - Вы кого-то ищете, - нахмурился неожиданный попутчик. Его косматые брови изогнула страдальческая гримаса. - Но Она просила передать Вам, что сейчас не время.
   - Она так и сказала? - Вика постепенно начинала проникаться.
   - Да. Она дала понять, что вы связаны, связаны очень близко, но если вы встретитесь сейчас, это может разлучить вас навсегда. Это - мужчина, тот, кого Вы ищете, - густая краска залила это белое лицо. - Но он не может сейчас принять Вас. Он ведь даже не знает, что Вы сейчас здесь, я прав, не так ли? - и он пытливо вгляделся в ее лицо.
   Расслабившись, как на приеме у врача, которому говорить можно все, и - ежели и проходимец? Так, Бог с ним! - Викуся глубоко вздохнула и согласно кивнула в ответ:
   - Я даже не знаю, будет ли он рад, если мы встретимся... А если сейчас не встретиться, что это даст впоследствии? В чем замысел?
  
   Зиновий наклонился и подобрал на обочине горсть камушков. Долго вглядывался в них, затем сжал в ладони. Шел он размашисто и как-то неуклюже, взгляд, обращенный на дорогу, расслабленно перетекал с одного объекта на другой. Затем, как ни в чем не бывало, вынырнул из внутренней беседы, пересыпал камушки в протянутую девичью ладошку:
   - Пусть они немного побудут у Вас, - он потер переносицу. - Мне трудно что-либо сказать. Но когда-то, еще до настоящего знакомства и совсем не в этой жизни Вы очень обидели этого человека. Если Вам удастся подойти достаточно близко, а человек - трудный, и сделать это по-настоящему окажется ой как нелегко, нужно будет попросить у него прощения...
   - Прощения? А за что?
   - А вот в том то и дело, что не за что-то. Просто попросить. Если он скажет, что прощает, прошлое не будет больше вмешиваться в Ваше настоящее. Матерь Мира передает Вам свою поддержку и любовь, - и он чинно поклонился.
  
   Они вышли к автобусной остановке.
   - Куда Вы сейчас? - Вика неловко улыбнулась, с трудом стряхивая с себя очарование загадочной беседы, и вернула своему печальному спутнику горстку камней, мелких и крупных, темных и светлых, круглых и продолговатых.
   Он бережно опустил их в придорожную пыль.
   - Я живу в Севастополе. Туда и поеду. А Вы?
   - А я тогда - в Ласпи, может, Марчека там? А, может, и не там! И - встречу или нет - меня очень притягивают эти скалы!
   - Что ж! - вздохнул Зиновий.
   - А что бы Вы мне посоветовали? - изо всех сил хорохорилась Виктория, душевно обнаженная перед этим странным человеком, появившемся в ее жизни, как чертик из табакерки.
   - Я бы не осмелился... - робко вздохнул он. - Но если слушать Ее совет, то Она хотела бы увидеть Вас в Херсонесе. Вы там бывали?
   Вика отрицательно замотала головой.
   - Я могу подсказать, на какой троллейбус сесть, это рядом с Севастополем, добираться очень просто. О! Вот и маршутка!
   Маленький белый микроавтобус услужливо затормозил, Зиновий помог девушке занести внутрь рюкзак, и они устроились на мягких сидениях.
   - Сколько до Ласпи? - буднично поинтересовалась Вика и передала запрошенную гривну водителю.
   - Ласпи! - бодро гаркнул тот через пару поворотов и резко остановился.
   Виктория кивнула на прощание, снялась с места, протащила рюкзак к дверям, замешкалась и вдруг выгребла из кармана горсть мелочи:
   - Я передумала, поедем дальше, вот Вам еще полторы гривны до Севастополя.
   И под возмущенные стоны водителя, потратившего бесценное время на бесполезную остановку, вернулась и тяжело плюхнулась на кресло рядом с Зиновием.
   - Херсонес? - мягко улыбнулся он.
  
  
   Тонкий полусвет окутывал серебристые лица поднебесных стен, удивленно приподнимающих апельсиновые бровки. Черные "мушки" сосен лепились на шелковые щеки, соперничая за место поближе к губам.
   Над Ласпи хребет разрывался на отдельные вершины и делал плавный поворот в сторону плодородных долин. Башни закрывали одна другую, в просветах между ними плавно переливался через могучие плечи текущий студенистыми лиловыми полотнищами прогретый воздух, и затененные участки притягивали взгляд намного сильнее, чем их ярко-освещенные, глянцевые соседи. К подножиям, как под защиту сюзерена, упрямо стремились вереницы пепельных деревьев с остро обрисованными, блестящими отрезками ветвей, оковывающих тайное шепотливое княжество.
   Внезапно, между кремовых стволов, утянутых корсетами желтых лишайников, мелькнул пушистый рыжий силуэт.
   - Собака? - удивленно мотнула головой художница.
   - Где же? - ее спутник пристально вгляделся, на переносицу опустились тяжелые складки бровей.
   Тотчас, на высокий камень, возвышавшийся над лесом, словно корма тонущего корабля, взметнулся маленький олешек, огоньком на глыбу свечки, игриво переступил с ноги на ногу, и растворился в хлебном мякише серых веток.
   - Боги милосердные! Вам здесь, явно, рады! - Зиновий первый раз улыбнулся так свободно и открыто, будто получил одобрение вышестоящего начальства. - Косуля издревле почитается животным богини Девы, покровительницы диких тварей и рожениц. А также, - он весело наморщил нос, - и города Херсонеса.
  
  
   Город корабельный, сам протянувшийся ладьей вдоль узкого полотна залива, шумный, феерический, праздновал Новый Год, задирал лицо в серые тучи, вызывающе улыбался непогоде. Круговерть автовокзала навалилась, лишила последнего мужества, и Викуся испуганно повисла на локте у своего проводника:
   - А Вы не хотите составить мне компанию?
   Он взглянул на часы, пошевелил усами, вздохнул и согласился:
   - Думается мне... мы вполне успеем посмотреть все засветло...
  
   Они вошли с "черного хода", через маленькие неприметные ворота на холме. Холмы, холмы... Холмы наросли плотью на костях былых построек, повсюду колодцами уходили во чрево земли освобожденные раскопками комнаты, почти белые, прошитые пластами желтовато-розовых глин и охрами высохшей травы. На высокой арке, у самого моря медленно покачивался безъязыкий колокол. Ветер нырял в опустевшее чрево, наполняя его свистом и гулом. Экскурсанты, соревнуясь в меткости, испытывали голос великана брошенными камнями, колокол вздрагивал и обиженно урчал в ответ.
   - Вам лучше побыть одной, - вздохнул Зиновий, тщетно пытаясь закутаться в плащ от пронизывающего ветра. - Экскурсия в компании собеседника - это экскурсия по его внутреннему миру...
   Он невесело усмехнулся, вздернул крючковатый палец к громадному строению вдали:
   - Я буду там, у Владимирского храма.
  
   Вика бродила вдоль останков богатых когда-то святилищ, оглаживала мраморные колонны. Искала знаки. Но их не было здесь. Ничего в этом месте не напоминало о Гоше. И на любой мысленный призыв он отвечал молчанием.
   Наконец, она выбилась из сил, оторвала глаза от земли, с их неуемным поиском любопытных черепков или - чем черт не шутит? и старинных монет... Ноги сами вынесли ее на пригорок с колокольной аркой. Девушка замерла, спиной к морю, стараясь охватить рассеянным взглядом весь акрополь, возможно, что-то привлечет внимание?... Напряжение гудело в висках, ломило переносицу и затылок. И - встревоженная, ослабшая и дрожащая, она буквально подпрыгнула на месте, когда за спиной у нее пронзительно крикнул колокол.
  
   От монолита звучной глыбы, а, может быть, из-за нее, отделилась темная фигура с серебристой птицей на плече.
   - Матушка!
   - Ты пришла, девочка моя! Какая же ты, все-таки, умничка! - женщина склонялась ко мне, нежно обвивала, обнимала, прижимаясь к щеке высоким горячим челом. От ее прохладных длиннополых одежд шел запах горной свежести, зимнего моря. Сокол с воркующим клекотом склонил голову, видимо, требуя ласки, по глазам скользнули полупрозрачные веки.
   - А где же ты была, когда я бродила по твоему "терему"? - я засмеялась и мягко отстранилась от нее, с наслаждением вглядываясь в лицо "любимой свекрови", как мысленно ее называла.
   - Гоша ходил на скалы, - виновато улыбнулась Матушка Гроза.
   Лицо ее тут же помрачнело.
   - Что-то случилось? - вопрос колом встал в горле, ожидание ответа остановило дыхание.
   - Не-е-ет, не-ет, - нараспев продолжила она, - но он подавлен. И я снова за него боюсь.
   - Ты всегда будешь за него бояться, такой уж сын тебе достался, - и я почти покровительственно улыбнулась ей, сделала еще один шаг назад и прислонилась спиной к ледяной чугунной свае, опоре арочной буквы "П".
   И в этот миг где-то над нами раздалось Гошкино отчаянное "х-Ха!" Сокол моментально снялся с плеча и резко ушел ввысь, а мы одновременно вздрогнули. Уставились испуганными глазами друг на друга, смешались в бессилии что-либо изменить.
   Через пару минут мучительного беспокойства, Братец Сокол вернулся также стремительно, как и исчез. Успокаивающе потоптался на плече.
  
   - Горушка сейчас идет вразнос, - Матушка покачала головой, гладя по голове птицу, ловко балансирующую на скользком шелке. - Но ты не думай, что он такой - настоящий. Ему просто плохо. Это как болезнь, понимаешь? Но, ты и сама знаешь, под горячую руку ему лучше не попадаться.
   - Возможно, хотя ко мне он всегда был мягок, - я ей ободряюще улыбнулась. Матушка Гроза явно была сильно напугана, но, как мне казалось, настоящей причины не открывала. - ...Сам ходил ставить чайник поутру, а я нахально валялась в кровати...
   Я припомнила зимние каникулы в Судаке и чуть не разрыдалась от мысли, как же я люблю этого... самого... не сказать, какого... человека, но поспешила с собой справиться:
   - Матушка Гроза, что с тобой? Скажи мне, как есть. Я же вижу, ты чего-то недоговариваешь... - под моим взглядом она потупилась, смешалась, совсем как школьница.
   - Да - что со мной? Ничего со мной... Сейчас между вами связь, и ты его держишь. Твои мысли постоянно с ним, они, словно... - она запнулась, подбирая слово для сравнения, - венок из желтых одуванчиков у него на голове. Поверь мне, у тебя очень красивые мысли! И они берегут его. Он ощущает их и сверяется с ними, как с компасом, даже не зная об этом сам... Ты - милая девочка, и говоришь, что он никогда не был с тобой холодным, невыносимым, но я-то знаю, что это не так! Вот я и боюсь, что чаша твоего терпения переполнится, и ты решишь, что овчина не стоит выделки.
   Я засмеялась:
   - Гошка говорит, что в каждом человеке, пардон за цитату, "своя чаша дерьма, и ее надо испить!"
   Матушка поморщилась:
   - Чем добрым бы хвастался...
   - Да всем пусть хвастается, - я передернула плечами, ветер пропиливал в них тонкие бороздки своими морозными сверлышками, и гораздо легче было терпеть могильный холод чугунного столба, чем отдать спину на растерзание безжалостному агрессору, - ... мне нравится, когда он хвастается. Я ОБОЖАЮ, когда он хвастается. Прекрати, пожалуйста! Неужели ты думаешь, что можно разлюбить из-за такой ерунды? Ну, уронил утюг на ногу, наорал, с кем не бывает? Главное, что он ЕСТЬ! А, представляешь, выбрал бы он тогда - умереть? Или потом? Что бы со мной было? Да и трети не было бы той меня, что появилась благодаря ему. Ты думаешь, я не понимаю, как изменился мир? Думаешь, не понимаю, что значат встречи с тобой? С Соколом...
   Глаза птицы округлились, перья на загривке игриво поднялись. Он потоптался с лапы на лапу, издал странный скрежещущий горловой звук...
   - Откуда в тебе столько силы жить, кровиночка моя? - она качала головой, а в глазах, иссиня-фиолетовых, плескалась буря.
   - Да отовсюду... - я застенчиво потупилась, удивляясь, что нашелся человек, способный меня смутить. - Братец Сокол, - я благодарно ему кивнула, - говорил, что дело в Значимости. Я думаю, так и есть. Мне небезразлично, что вот этот столб, - я оторвала промерзшую спину от столба и провела пальцем по его поверхности, - бугристый. Его рельеф похож на орнамент. У него своя жизнь. Белые камешки у его основания повторяют этот рисунок. Это же интересно! А между ними растет трава. Если бы ты знала, как мне дороги эти зимние травинки! Как я благодарна им, что они выросли здесь и радуют мои глаза, уставшие от московского бесцветия! Я думаю, дело в этом...
   - А знаешь ли ты, почему эта трава выросла тут? Почему ты можешь смотреть на нее и радоваться? - Матушку переполняло внутреннее волнение и тщательно сдерживаемое ликование. Видимо, я выдержала какой-то важный экзамен.
   - Почему? - доверчиво улыбнулась я ей навстречу.
   - Потому что миру совершенно необходима твоя радость. И он сделает все, чтобы ее получить!
   Настала пора изумляться мне, и Матушка Гроза вовсе не желала меня интриговать, но начала, по обыкновению, издалека:
   - Камни тоже живые, ты ведь знаешь об этом?
   - Еще бы! - руки мои, спрятанные от ветра в карманы, нащупали любимые камушки, подобранные в разных памятных местах.
   - Но что их отличает от растений, животных?
   Тут уже я наморщила лоб:
   - Неподвижность?
   Она, с ласковой улыбкой, отрицательно покачала головой:
   - Потребность в пище! Жизнь становится сложнее, и, чтобы удерживаться в этом узком промежутке условий, ей нужна пища... Мир... точнее, то, что мы называем "миром"... то есть, одухотворенная его сущность - самая сложная здесь форма жизни. И ему тоже необходима пища. Без нее он, попросту, не сможет существовать. Мир питается горением сердец, счастьем и несчастьем, желанием, наслаждением, голодом, ненавистью, любовью... И если тебе нравится быть счастливой, он сделает все, чтобы твое счастье нашло тебя. Если тебе нравится любоваться красотой, тебя окружит красота. Если лучше всего ты умеешь страстно желать счастья, оно всегда будет от тебя ускользать. Чтобы твое желание светило ярко, как Сверхновая звезда. Если ты умеешь по-настоящему ненавидеть - тебе подарят врага...
   - Что тебе больше всего нравится в этой жизни? - спросила она после некоторой паузы.
   - Прекрасное! - не задумываясь, тотчас ответила я. - ... и... делиться им, делать людей счастливыми, насколько я умею быть счастливой сама, - это я добавила уже намного позднее.
   - Значит, мир будет окружать тебя именно этим, - Матушка сладко вздохнула... - Молись за Него хотя бы раз в день! - речь явно шла уже не о "мире", тревога вернулась в эти необыкновенные глаза.
   - Смеешься! - бравурно бросила я, стараясь ее ободрить. - Да я сотню раз на дню его поминаю. Не волнуйся, все с ним будет хорошо! Ведь есть же мы! ... и Сокол!
  
  
   Вика разглядывала напольные мозаики - виноград, птицы в кругах, над озябшими кустарниками текли сизые тучи, осторожно кралась ночь.
   Птицы и виноград, обещанием неба, сказки и сладкой кровью мира наполняли ее изнутри. Щеки горели. Ветер остался прежним, но тепло расходилось по сердцу, по телу, кругами от брошенного зерна. Девушка подставляла дыханию морской стужи голые ладони, чтобы хоть немного остудить их, успокоить сокровенное ощущение полученного причастия. Ощущения, что ее любят, сделают все, чтобы увидеть счастливой.
   Она измученно потерла руками щеки, взъерошила волосы, и без того растрепанные зимней непогодью, и побежала искать Зиновия, если он еще к этому времени еще не превратился в ледяную статую.
  
   Ее необычный знакомый сидел на скамейке в маленьком квадратном дворике у самого храма и читал книгу. Он тут же встрепенулся, книга канула в недра авоськи, там же он нашарил лучший на побережье кекс и протянул его изумленной девушке.
   - Вот, возьмите! Мне будет приятно, если Вы его примете! Пусть место, где Вы положите его на стол, будет к Вам гостеприимным!
   Она замотала головой, но почти сразу смирилась, весело поблагодарила и запихнула щедрый дар в объемистый рюкзак.
   - Дело в том, - печально поник головою Зиновий, - что я не могу предложить Вам ночлега. Я живу с женой и... как бы Вам это сказать? ... мы не очень ладим... Не зря же говорят, что первая жена от Бога, а вторая от черта...
   - А третья? - из математического любопытства поинтересовалась Вика.
   - Тут уже - как повезет, - он с облегчением улыбнулся.
   А Виктория загрустила над своим желанием стать второй женой, но потом вспомнила, что до нынешнего брака Йога один раз уже был женат, и окончательно застыдилась своих мыслей.
   - Не волнуйтесь, я уеду сегодня же в Симферополь, мне есть, где переночевать! - мужественно соврала путешественница.
   - Тогда - до электрички - я с радостью покажу Вам наш город! - воодушевился ее спутник, и они направились к остановке троллейбуса.
  
   Над Севастопольской бухтой небо плугом вспахал округлившийся месяц. И на благодатной почве вокруг пробились тысячи звезд, даже не пытавшихся соперничать с его безграничным владычеством, с нимбами оранжевых фонарей, но успешно подыскивающих себе укромные уголки неба между тесными крышами. Бухта, переполненная судами, тихо вздыхала. Коротко всплескивала вода и кишмя кишела тропическими рыбками отражений - золотыми, алыми, белыми, изумрудными, синими... Светились задраенные иллюминаторы кораблей, окна домов, переливались праздничными огнями гирлянды и мельтешащие рекламы. Над неуемным городом повисали каскады кружевных фейерверков. И венчающий эту "новогоднюю елку" месяц расплавленной маковкой протыкал черные облака, опушенные светлым желтоватым мехом. А вода переплавляла это лоскутное месиво в настоящую симфонию красок, драгоценным оперением струящуюся от одной гранитной набережной до другой.
   Потом были выстуженная электричка и койка в казенной комнате отдыха на вокзале. И дело даже не в том, что это неважно по сравнению с подаренным великолепием. А в том, что и это было прекрасно!
  
  
   У него были живые карие глаза, а лицо, словно собранную из кусочков амфору, пересекали узловатые шрамы. Нос, вырезанный из темно-красного дерева, тяжелым полумесяцем резко возвышался над тонкими, капризными губами и массивным подбородком. И во всем облике спорили между собой две геометрические фигуры - прямоугольник и круг. Прямоугольник старался добавить резких граней, а круг смягчал все черты, с которыми не справлялся коллега. Мягко отражался свет на замечательно-округлом затылке выбритой головы, крадучись и плавно стелились шаги кошачьей походки, и квадратные плечи, и гранитная стена спины в этой замысловатой грации тоже, как бы, размывались оптическим туманом и обкатывались в пространстве, как галечные голыши. Не зря Лёше-Пирату не было равных в хождении по "сыпухам", и любые спас-работы, требовавшие от команды больших затрат и трудных путей, решались, когда он шел в одиночку к перепуганным пострадавшим, замершим на обрывистых склонах, и также уверенно и спокойно выводил их на безопасные участки. Отличался он большой физической силой и крайним нежеланием эту силу тратить, природной бережливостью и "золотыми руками", которые шили, готовили, сваривали и строили с равным мастерством.
  
   - Ты тут просто так, эта, не ходи. Я тебя буду эксплуатировать! Будешь мне приносить, - он со вкусом почмокал губами, - пользу. Собирай, давай, ракушки! Я ими ванную отделаю, заместо плитки. Сейчас придем домой - сделаешь рисунок, как мне ее выложить. Вот, погляди, какие тут есть цвета - серый, белый, зеленый... грязный, какой-то... будем считать - болотный зеленый, белый, естественно... желтый, розовый, этот, как его? ... сиреневый, что ли? Или это - лиловый? Черные почти... Вика, подлюка, шо ты безделишь?!! На море она, видите ли, смотрит! Шо? Не видала в своей Ма-а-а-аскве такого моря?
   - Неа, - с ним она чувствовала себя абсолютно свободно, его ворчанию посмеивалась как чудаковатым шуткам и доверяла.
   После добровольного заточения в стенах спасотряда, куда путницу привела отчаянная надежда - вдруг Гоша соскучится по Гроту? - и где она стоически продержалась неделю - не ночевать же без палатки? - в атмосфере довольно-таки прохладного приема, житье у Лёши было сладким. Пират жил в пригороде Феодосии, Камышах - маленьком поселке, затаившемся среди бескрайних двухметровых тростниковых зарослей, распевающих заунывные песни вдоль морского побережья. Но у Лёлечки была уютная холостяцкая квартирка, со вкусом обставленная рукодельными диковинами, и сковорода с длинной ручкой, на которой он тотчас сообразил большую глазунью из домашних яиц - "Они там тебя, поди, голодом заморили! Вон, какая тощая стала! Викуська, сволочь, ты же вроде летом была блондинкой? Или - красилась? Знаю я вас, баб..."
   Под строгой и брюзгливой, циничной, ледяной оболочкой тщательно скрывался невыразимо хрупкий подснежник романтики. Вот и жениться не смог: "Не я ей нравился..." Вот и, сгребая ракушки в огромный потрепанный пакет, нет-нет, да и протягивал художнице меленькие морковно-оранжевые створки:
   - Возьми эти, про них говорят, что счастье приносят.
  
   Волны серебристо-зеленой кожей обтягивали позвонки мелких камней, выбрасывались петлями коричневатой пены...
   - Ты думаешь, здесь всегда такое богатство?... Шторм прошел, скоро разберут. Не мы, так еще кто... - Лелик закуривал, неуклюже придерживая сигарету за хвостик коротким, лишенным фаланги, пальцем, затягивался - будто втягивался весь в ненасытное жерло "бычка", сердито хмурился, гримасничал, делал "страшные лица", и только на дне блестящих пуговок-глаз переливался смех и тихое удовольствие произведенным эффектом.
   В камышах мелькали украдкой осторожные птичьи тени...
  
  
   - Ты пиши, - глухо пробурчал он, одним махом подсаживая в вагон Викусю в обнимку с рюкзаком. - Я всегда отвечу. И приезжай - хоть с кем, хоть целый отряд с собой приводи - квартира всегда будет в твоем распоряжении, даже если меня в городе не окажется. Только напиши заранее...
   Письма от него приходили длинные, связные, блистающие, равно как и юмором, рассказами о новых походах, так и "китайскими иероглифами" корявого, неразборчивого подчерка. На дне одного из конвертов скромно прятался от посторонних глаз маленький засушенный подснежник...
  
  
   Черный ветер гнал темно-кофейные сумерки по обезумевшему берегу. Море истошно выбрасывалось на плотную, гладкую, будто кожаный ремень, полосу мокрого песка, мутное, серо-зеленое, в язвах мглистой ряби.
   Почувствовав под руками ткань устанавливаемой палатки, буря восторженно заревела, набилась в нее вся - сколько поместилось, акации склонялись вдвое и шлепали по спинам холодными ветками. Вика упиралась в дюну ногами, и, всем телом удерживая ошалевшую мечущуюся палатку, помогала Татьяне цеплять крючки полога к стонущим дугам, песок набивался в рот и глаза, его ожесточенно сплевывали. Дикая ночка!
   Славное время - три часа пополуночи. На небе полупереваренные остатки облаков неумолимо сползали все ближе и ближе к земле. С тонким стальным шелестом, от которого ныли зубы, сталкивались волны сухого тростника. Далеко за ними, в кофейной гуще тянулась мрачная полоска спящих Камышей.
   А каков был замысел! Апрельский новорожденный месяц разрезал небо Северного Кавказа. Частое, всхлипывающее дыхание синего моря, облизывающего сизые подножия лукавых горушек с курчавыми макушками, изумрудно-зеленые лужайки, расчерченные стремительным бегом бело-голубых и одуванчиково-желтых трясогузок. Цветочное буйство, на каждой прогалине вскипающее белоснежными, золотистыми, ультрамариново-синими россыпями. Малиново-рыжие булыжники на взморье, заросшие изысканной сеточкой бледных колечек полипов... Но всей этой райской весенней земле, от Новороссийска до Анапы, не хватало крымской одухотворенности. Казалось, она забыла язык, общий язык предков, хозяев древней Понтиды.
   И в Анапе девчонки сели на севастопольский автобус, чтобы пересечь переполненный звездами ночной пролив на пароме и в самый глухой полночный час ворваться в заветные земли Феодосии. Но, как ни барабанили отважные чудачки в двери Лешиной квартиры, никаких признаков жизни она не обнаружила...
  
   Вдогонку спрятавшейся Танюшке, подруга бросила в палатку отстегнутые коврики, тяжелые рюкзаки. Напоследок раскинула руки, оскалилась навстречу буре, сладостно жмурясь и грудью вбирая ее неукротимую мощь, постояла, задыхаясь от наслаждения, и в этот момент скрежет и глухой удар сотрясли пляж. Прямо перед палаткой плашмя вошло в песок раскидистое дерево.
  
   Груда веток, опутывающая упавший ствол, отделяла меня от шоссе, за которым начинались камышовые заросли. Прямо перед ними перетекала нефтяной каплей, играла лопатками гигантская Черная Кошка.
   Не сознавая себя, я вцепилась в дугу палатки и замерла, изучая гостью. Кончик ее хвоста недовольно вздрагивал, мне показалось, что крушение дерева помешало прыжку, но я старательно уговаривала себя, что человеку из плоти и крови призрачная кошка ничего сделать не может и постепенно поворачивалась боком, загораживая вход под хлопающие крылья полога.
  
   Ветер усилился, дуги изгибались как ужаленные, камни, за которые были растянуты веревки, кряхтя, сдвигались назад. Я тоже пригнулась и улыбнулась, взглянув на себя со стороны - так, должно быть, наши далекие предки выходили на смертный бой. Над Камышами плескали зарницы, на краткие мгновения заливая трепещущие травы холодным голубоватым светом. И во время одной из таких вспышек, я с ужасом заметила, что тростники вздымают беловатые корневища, и ползут к шоссе, слегка опрокидываясь назад кишащей нервной массой. Словно множественные щупальца, словно упорные черви, сновали слепые отростки, отыскивая себе путь к морю. Стонущие стены стеблей наполовину проглотили Черную Кошку. Она не торопилась, а медленно стелилась под их звенящей защитой, скупо, терпеливо, в такт.
   Корни уперлись в крошево старого асфальта и пошли его тщательно перемалывать, они одолели дорожную полосу уже почти до середины, когда я не выдержала, закричала что-то и, сжав кулаки, бросилась навстречу Карасевде.
   На что могла надеяться девочка, которая не дралась ни разу в жизни? Но и смотреть, как эта дрянь приближается к палатке, в которой спит моя подруга, я тоже не могла. В "блицах" вырожденной грозы мелькали черные лапы, листья, блестящие, льдистые глаза. Мы столкнулись почти тотчас, посередине дороги, я не успела даже толком ничего понять, как она подмяла меня под себя, навалилась на грудь когтистыми колоннами могучих лап. И я помню, что страх внезапно исчез, оставив место успокоению. И невыразимая тоска пронзила сердце. Я знала, что Гоше никогда не быть со мной. Что все это время я просто наивно себя обманывала. Что ему на меня глубоко наплевать. И что мир совсем не такой, каким так радостно и соблазнительно было представлять его романтической девчушке. Мир - алчущий и безразличный. И это тоже давало силы. Задыхаясь под ледяным грузом на груди, я, тем не менее, не утратила способности рассуждать, правда, мысли плыли больше отвлеченные. Раз так, - мрачно подумалось мне, - раз вам так нравятся волчьи законы, я все равно сделаю по-своему, теперь уже назло. Он будет со мной, даже если сам этого не желает! Вот посмотрите! Но до чего же гадостно лежать здесь, под покровом мертвых листьев, в тошнотворном гнилостном запахе суетящихся, склизких болотных корней...
   А потом и это стало совершенно безразличным.
   Вам только кажется, что я умерла. А у меня, просто, открылись глаза. Только и всего.
  
  
   Вика пришла в себя от скрипа тормозов, от хлопанья дверцы, а также от самого бесцеремонного щипка за нос. Она что-то забормотала, жмурясь от слепящего ореола, расплывающегося света фар и темного лица водителя, который сердито кричал про спивающуюся молодежь; невнятно и глухо поблагодарила, пытаясь подняться с его помощью. Мужчина отшатнулся. Тогда она встала сама, долго ловила равновесие, и, в конце концов, неспешно двинулась в сторону пляжа.
   - Дура, Камыши - там! Эй, девушка! Ты к морю пошла! ... Ай, шайтан с тобой! - донеслось ей вослед, затем взревел мотор, и машина затарахтела в сторону Феодосии.
   - Ты откуда? - сонно пробормотала Танюшка, подвигаясь и уступая место в спальнике.
   - В кустики ходила. На ту сторону. Спи. Рано еще.
   - Ну, ты и ледышка!! - обиженно запищала подруга и покорно вздохнула. Греть чай никому не хотелось.
  
  
   - И у кого вы остановились? У Леши? - голос, и без того резкий и раздраженный, наливался недовольством, обрастал острыми углами прямо на глазах.
   - Ага! У него такая занятная квартирка, в Камышах... Ты там был? - Вика ненавязчиво повторила адрес, почти без сил спускаясь по стенке переговорной кабины на узкую приступку. Трубка - это все, что связывало ее с этим миром, недаром, она цеплялась за нее, как утопающий за соломинку.
   - Мы будем тут еще три дня... - с надеждой повторила путешественница.
   - Я же сказал, я занят! - отчаянно выкрикнул Йога, зазвенела мембрана...
   - Я поняла, поняла... - покорно забормотала она. - А мы по Северному Кавказу болтались... Вот бы тебе акварели показать!!! - старательно тараторила она, только бы он не перебивал... - У меня был такой замечательный цветочный день! Я пять акварелей подряд с цветами написала, и все удачные...
   - А я тут опять на водопаде купался. Рассказывал уже про него, помнишь?
   - И как?
   - О-о-о-ой, водичка обал-ден!-ная...
   - Везет же тебе!
   - Ой, да ла-адно! У вас, в Москве - я больше чем уверен! - таких мест тоже полно. Взять, хотя бы, тот же Звени-и-игород.
   - Звенигород! Ты знаешь, сколько мне туда добираться?
   - Да, я думаю, часа полтора...
   - Три! И то - если электричка сразу подойдет.
   - А для таких вещей, - незамедлительно отреагировал Гошусик, сдавая позиции и шутливо подначивая, - есть такая прямоугольная вещь, как расписа-ание.
   - Ох, - Вика восторженно приняла игру, - так это только для гра-а-амотных... - и кротко, воркующе вздохнула.
   - Ну, дак, можно же попросить кого-нибудь из взрослых, - вибрация ласки и тепла росла и преумножалась, - прочесть и показать, где должна быть маленькая, а где больша-а-ая стрелочка.
   - И потом сидеть и ждать?
   - Ну да! Тебя в школе циферкам учили? Там одни побольше, те, что впереди, а другие поменьше, те, что назади...
   - Не-а!... - счастливо и безжалостно отказалась идти по проторенной дорожке Викусенька.
   - Ну, во-о-от... - Гоша задумался, каких еще полезных советов можно подбросить... - Ты на каком этаже живешь?
   - На третьем.
   - ... берешь ведро воды, опрокидываешь из окна. Внизу можно поставить табличку "Водопад"...
   - Ага! Опрокидываешь, а пока она летит - бежишь вниз купаться?!
   - Да нет же... - задумался он, - веревочку можно привязать...
   - И деньги брать!
   - Со зрителей?
   - Ходить с шапкой! О! Нет, с ведром!
   - Тогда уже поставить ведро, набросать туда бумажек с ноликами... Только приглядывать, чтобы не свистнули...
   - Гошик... Мы будем домой через Симферополь возвращаться... - Викуся затаила дыхание, сердце билось громко и ровно. - Ты... будешь? Никуда не умотаешь?
   - Я же сказал! - отчеканили на том конце провода. - Не! Думаю! Что у меня! Будет! Время!
   Короткие и точные, эти удары попадали в цель. Она сжималась и корчилась. Почему кошек бьют ногами в живот? Она жадно хватала воздух и старалась быть ласковой, любить, не смотря ни на что, должно же это доходить, что-то менять? Струны рвали с колков, они надрывно визжали, все существо этой веселой рыжей девочки распадалось на атомы: "Н-никогда! Н-никогда! Не позволять так обращаться с собой! Н-никогда!"
   - Ну, развлеките там Лешу, как следует, привет ему! - от ее молчания Йоге показалось вдруг, что он невозможно замерз, скалолаз встрепенулся, постарался свести все в шутку.
   - Хорошо! Удачи тебе в твоих неотложных делах! - она, наконец-то, смогла поставить жирную точку. О, счастье! Ей хватило смелости отказаться от самого большого сокровища на свете!
   Маленькая художница провела ладонью по лицу, отряхнула о бедро лишнюю влагу, задышала глубоко и ровно, чтобы не завыть, не сломаться в рыданиях, и со смаком повесила трубку... Резким движением вниз. Как шнур сливного бачка. - ... bye...
  
   - Что так долго? - разминая затекшие члены, со скамейки медленно поднимались Лёша с Танечкой, раскрасневшиеся и измученные ожиданием. - Ты час разговаривала!!!
   - На работу звонила, - пожала плечами осунувшаяся Викусик. - Ругаются, зовут назад.
   - Па-ня-атненько... - Леша коротко одернул полы джинсового пиджака и, не спеша, враскачку направился к выходу. - Куда теперь, дражайшие мои?
   - Лёленька, - Вика ласково примостилась в бублике подставленной руки. - Ты мне обещал Карадаг показать! Ну, пожа-а-а-а-алуйста!!!
   - Да, да! Лёлик, ты обещал!! - подхватила Танечка. - Лё-о-о-ша-а-а-а!!!
   - Тогда на рынок пошли! На Карадаг - завтра, в семь утра автобус идет, - он коротко усмехнулся, - с бабульками...
   - Зелень! Брынза! - восторженно подпрыгнула Танечка. - Пошли-пошли-пошли! Викусе яблочек купим... Вик?
   Но та только отрицательно помотала головой. В горле запершило...
  
  
   Холмы проскальзывали за окном, как плечики перебираемой в шкафу одежды, путался мшисто-зеленый трикотаж, рельефная вязка вспаханных полей. Земля застенчиво пунцовела в солнечных лучах, яркая и контрастная, еще не завуалированная дневной дымкой. На складках дорогого бархата плясали, выжигая до пыльных корочек, потоки утреннего света.
   - "Она похожа на Йогин голос," - устало подумалось Вике. - "Такой же струящийся, бархатный... А чуть сожми в руке - сразу ощутишь тяжесть, мелкие камушки вопьются в ладони... И без нее ничего не растет... ... к черту! Пора научиться обходиться самой. В конце концов, я уже выросла. Умненькая-благоразумненькая буратинка. Да, он был моим учителем. Да, я восхищенно захлебываюсь при его виде, как молоденький солдат перед обходящим строй генералом. Но ведь я тоже буду генералом. Стоит ли печалиться, что их благородие так заняты? Мало ли на свете солдат? Лучше смотреть на эти бесконечные плавные линии, предвкушать Волошинские места, крымскую Шамбалу..."
   И обочины послушно обшивали путь к заповедным сокровищницам. Кок-те-бель, Край-Голубых-Вершин. Но пейзаж за стеклом незаметно утратил краски. А, может быть, это просто высоко вскарабкалось жаркое солнце.
  
  
   Ножами синего льда вошли в земную твердь складчатые гряды. Ограненным сапфиром величественно сверкал Карадаг, а море расстилало ковровые дорожки по разноцветному пляжу, по окатанным прозрачным халцедонам и травянисто-зеленым трассам - породе, характерной только для здешних мест, да еще подножия Везувия.
   Степи же, напротив, легкомысленно принарядились в яркие, брызжущие свежестью, травянистые боа, украсили себя нежными шелковыми бантами лиловых и желтых ирисов на коротких ножках, флажками золотистых тюльпанов да бирюзовым монисто мельчайших незабудок.
   Гора, на которую вела тропа к могиле Максимилиана Волошина и его жены, Марии Волошиной, стояла особняком. Запыхавшиеся после долгого подъема, девушки осторожно, сложив ладошки лодочками, пересыпали драгоценные камушки, подаренные побережьем, на могильную плиту.
   - Она отпустила его вперед себя на сорок лет. Сорок лет хранила и преумножала то, что он создал... Откуда же столько мужества, Господи?
   Крохотные мускарии, султанчики темно-синих икринок, закачали головками, залепетали что-то едва слышное. Ветер, хозяин здешних мест, взметнул простоквашей облака из почти прозрачной пьяняще-жгучей голубоватой сыворотки. Он пел и звенел бубном над изогнутой змеиной головкой мыса Хамелеон на востоке, утекающими в выси слитками карадагского золота на западе... Одним мощным рывком он поднял бледно-голубое небо, и, молодецки смущенный, проламываясь сквозь кофейно-черный сухостой, сбежал по скальным бровкам вниз, к воде.
  
  
   Путники последовали за ним... Шурша по сцене богато расшитым занавесом, по левую руку стелилось море, представляя новую мистерию, одуряя запахами свежести, соли и цветочной пыльцы.
   На входе в заповедник троицу остановил егерь, но Пират о чем-то пошептался с ним, показал удостоверение спасательной службы, и их благополучно пропустили.
   Обещанием прекрасного тянулись заросли цветущих диких вишен. Ослепительные, как блики на воде, они тонули в латуни высоких сухих колосков. На взморье рыжели громадные камни, а далеко за лазоревой синью раскинулся фиалково-розовый Орджоникидзе. Над ним вырастали столбами ромашковые облака.
   Склоны, опутанные скумпией, как воздушной бледно-коричневой куделью, тут и там пестрели островками зелени, сладко режущей глаза. Они беззаботно млели в весеннем тепле, как толстопузые щенки под охраной внушительных и строгих родителей - отвесных серо-лиловых стен, незыблемо уходящих в синеву и клубящийся туман, недосягаемых даже для полуденного солнца, холодных и острых, что твои ледоколы на причале.
   Через некоторое время Леша указал крутую каменную тропку, больше схожую с узкой лестницей. И девочки, изо всех сил стараясь не отстать, засеменили наверх по испещренной полостями скальной расщелине.
  
   Плато развернулось перед глазами мгновенно, как хлопнувший купол парашюта. Пологие террасы ощетинились прошлогодней травой выжженного горчичного цвета, в этих колючих ершиках распускалась нежная молоденькая травка, и все ей было нипочем! И там, и тут скаты фисташково-зеленой крыши охраняли гномьи фигуры скал-останцев, похожих на часовых в пыльных брезентовых плащах. Море, бледное, как опаленные летним зноем васильки, рисовало белоснежные улыбки прибоя, жадно вгрызающегося в миндальные коржики бухт. Изъеденные края смачно поблескивали глянцевой шоколадной начинкой.
   Ох, и дышалось же над этим бескрайним великолепием! Казалось, весь хрустальный простор возможно втянуть единым вдохом, как пропустить чудесный шелковый платок через золотое кольцо. Но Вика только механически подмечала разницу света и тени, прикидывала, какие бы краски стала смешивать для этих сияющих пейзажей, да делала быстрые наброски маркером. Щеки ее лихорадочно горели, а на сердце легла непреходящая усталость. И совсем не простуда была тому виной, хотя лихорадка вышила лоб капельками пота, подкатывала к горлу тошнотой. На ходу Русалка срывала листья мяты, изумрудными монетками разбросанные вдоль ступенек весенних ручьев. Их пряная свежесть успокаивала дыхание, умеряла пульс.
   Полосы скальных полок уткнулись в зубчатые края ущелья с красивым названием Гаюр-Бах, Сад Неверных. Властью сезона, по дну его весело журчала небольшая речушка, склоны курились вишневыми и яблоневыми садами, цепенели под облаками салатовой мошкары распускающихся почек.
   Лелик и Танюшка, создающие ощущение единой пиратской команды в одинаково повязанных косынках, кубарем скатились вниз, радуясь удобному травянистому спуску. У реки дождались Вику, девушка крикнула им, чтобы ставили палатку без нее, и спутники моментально исчезли на другой стороне балки, начинало смеркаться. А художница, меланхолично ступая вдоль бровки высокого берега, обрывала пучки молодой крапивы и мяты - для супа и чая. Над ущельем, массивным столбом, будто покинутый каменный постамент, надменно ловил последние вечерние лучи Чертов Палец, или Сфинкс. Словно стакан, наполовину золотой, постепенно наполнялся сливовыми сумерками, и так хотелось попробовать их на вкус.
  
  
   Излишек жидкости в организме вкупе с нежеланием с ним расстаться рождает философские мысли. Вика лежала под теплым спальником, посередине, слева ее грел гордо похрапывающий Леша, справа примостилась Танечка, умильно подперев щеку кулачком.
   - "Наверное, возраст человека исчисляется возрастом его влюбленности..." - решила для себя Викуся и повернулась на бок:
   - Лё-о-ош... Ты спи-и-ишь?
   - А-а? Шо такое? - спал он очень чутко и тут же стряхнул с себя остатки сна.
   - Э-э! Да ты не спишь! - лукаво улыбнулась рыженькая. - А я думала, ты спи-и-и-ишь!
   - Да с вами заснешь тут! - нашелся Лелик. - Заманили, собаки! Я думал, хоть будут греть несчастного пенсионера... Где там!! Загнали в угол, бросили, а у меня, между прочим, спальник не такой, как у москалей проклятых. Во, во, видишь?! - и он с деланным возмущением натянул девушке на нос пышный пуховый отворот ее спальника, предмета гордости и нежной приязни.
   - Леша, пусти!
   Но он лишь только захохотал в ответ.
   - Леша, зараза! - она отчаянно выкрутилась из-под его железных рук. - Задушишь!!! - села и сердито закашлялась.
   - Да ну тебя! - обиженно проворчал шалун-пенсионер. - И пальцем-то ее не тронь, и даже поспать старику - и то не дает! Чего разбудила-то?
   Викуся со вздохом улеглась на место. Вновь укрытая Танюшка блаженно засопела...
   - Я вот думаю... Как по-твоему, возраст человека исчисляется возрастом его влюбленности?
   - Это как? - опешил Пират.
   - Вот, если ты влюблен месяц, - с готовностью продолжила художница, - то это одно. А если три года? Или, скажем, десять лет? Мне кажется, чем больше срок, тем человек ближе к себе внутреннему, к тому, что он стремится найти в своей жизни. Меньше сходит с ума. Это... как молодые народы. Варвары совершают набеги. Монгольская рать выжигает чужие поля. Да те же русские, молодые и горячие, прибивают щит на воротах Константинополя... А потом все успокаиваются. Одни пашут, другие пьют кумыс, третьи ловят рыбу. У всех - банки, недвижимость. Никого уже с места не стронешь... А поначалу - горы, кажется, свернул бы! - незаметно вернулась она к прежней теме. - Да что - кажется?! Горы и сворачиваешь... И не то, чтобы запал исчезает. Просто мыслить начинаешь по-другому. Может, дело в гормонах?
   - Эк тебя завернуло! - засмеялся Лелик. - Любовь зла! - патетически изрек он тут же. - Полюбишь и козла! - беззастенчиво продолжил, хитро подмигнул. - Вот как ты, к примеру... Он же - одиночка, на что надеешься?
   - Да ни на что уже, Лешик... Живу своим умом.
   - Каким умом?! Утро давно! А каша до сих пор не сварена!!
   - Костер - дело мужское, - степенно отвечала Вика.
   - Вот скотина! - восхитился Лелик. - Э-э-эх, сирота я, сирота, сироти-нуш-ка... - и, дрожмя дрожа, вылез из-под своего тонкого летнего одеяла...
  
   - Всех, тварей, повыкидываю... - донеслось уже через полог палатки. - Думаете, я зачем вас сюда привел? Это Гаюр-Ба-а-ах, Сад Неверных! Сюда неверных жен приводили и заставляли пройти по тропочке. А они па-а-адали вниз. Как спелые груши падали! Вот и вас, будете ленивить, всех вниз покидаю... Ишь, устроились!
  
  
   Рюкзаки искатели приключений спрятали в приметных кустах недалеко от тропы и в Сердоликовую Бухту пошли налегке. Дорожка, уступом на рыжей осыпающейся стене, настороженно огибала скальные выступы темно-стального цвета, каждый шаг приходилось просчитывать, глины, влажные дождливым весенним деньком предательски ползли под ногами.
   Фиолетово-изумрудную гладь бухты слева ограничивал Слоистый мыс, похожий на зеленого, зарывшегося в воду стегозавра с коричневыми пластинками спинного гребня. Камень Слон, тяжелым седалищем сползший на мелководье, вытягивал хобот до береговых скал и разбивал пляж на два жемчужных полумесяца. Особняком, острая, как заточенный карандаш, черной точкой в правой части буквы "w" Сердоликовой бухты поднималась скала Парус.
   Длинный язык мокрых камней, опутанных сезонным водопадом, словно стрелка, указывающая на седьмой час, звал вниз, и девицы, чертыхаясь и часто прибегая к помощи пятой опоры, заскользили к желанной цели. Стоило им спуститься, ворчливость смахнуло как рукой. Узкая полоска берега, такая мрачная под нависающими скалами, горделиво встопорщилась нарядными фазаньими перышками - мелкими яшмочками, ситцевыми, парчовыми, затейливым орнаментом сплетающими черные, серые, розовые, желтые и винно-красные завитки. "Каменная болезнь" напрочь отрезала подружек от всего остального мира, и они рылись как две восторженные курочки во влажных грудах "сокровищ", выуживая забавный "глазастик" - камешек темной породы с включениями светлых горошин, торчащих в нужных местах мордочки или фигурки, или же дымчатый, как помутневшее стекло, бесцветный халцедон, сопровождая свои находки радостным кудахтаньем. Маленькие кусочки сердолика, затвердевшие розовым вином, обкатывались неугомонным морем. Редкие, чайно-желтые просветы цитрина обглоданными леденцами соседствовали с крохотными пейзажами агатовой гальки, изрезанной прозрачными халцедоновыми полосками. Розовые кварцы, сахарно-пухлые и лакомые на вид, рассыпались по берегу кубиками восточных сладостей. Зелеными ящерками прятались по щелям гладкие и необыкновенно шелковистые на ощупь трассы.
   Вике попался черный сердцевидный камушек, испещренный белыми точками, будто кусочек Млечного пути.
   - На, вот! - Леша сунул себе в рот дымчато-лиловую, пальцевидную, как вытянутая слива, полупрозрачную гальку, выдернул мокрую, придирчиво рассмотрел на просвет, а затем протянул художнице. - Это халцедон, не то, что твое барахло!
   - Мне жалко большие брать, - начала смущенно оправдываться девушка. - А так - вроде взяла и не взяла. В крохотных же тоже своя красота есть. И душа. Как их не любить?
   Камни лезли в руки, оттягивали карманы, а круглолицая лохматая девушка пересыпала их из ладони в ладонь пленительным калейдоскопом, отрешаясь от привычных мыслей, ставших уже необходимыми, теплых посланий в столичный город Симферополь... Плотный серый ватин провисающего небесного одеяла внезапно лопнул над изогнутым луком горизонта, и нежная арбузная мякоть замершего солнышка робко выглянула в проем. Сладкий сок расплескался по гребешкам упругих волн, одна за другой ложащихся в протянутые девичьи ладони. Но он не проникал по холодным пальцам внутрь, сердце не уносилось на заботливых воркующих волнах преображенного побережья.
  
   - Это даже не засов на двери, - тоскливо подумалось мне, - это клин во всем часовом механизме. Ты говоришь, милочка, что у тебя открылись глаза? Ты просто остановила маятник. И теперь живешь впустую. Тебя пытались напоить морской сказкой, а ты не в состоянии сделать и глотка.
   Я зарылась лицом в мокрые, соленые ладони и сидела как нахохленный воробей. А волны недоуменно шуршали у ног, хлюпали в мысках перепачканных глиной кедов. Отчаянно сжимая яшмы и халцедоны, так, что, казалось, они снова могут стать единой породой, я пошла по берегу, по-змеиному вскарабкалась на скальную перемычку бухты, выходившую в море массивным Слоном. Не думая, как буду спускаться. По узкому гребешку дошла до его макушки и уселась спиной к розовеющей полоске неба и расшумевшейся сизой равнине и снова утонула в рассуждениях:
   - Не обязательно же отказываться от своей сердечности? Ведь можно ее сохранить, ни на что не надеясь?!
   Но все существо мое отчаянно застонало:
   - Нет!!!
   - Чего же тогда ты хочешь? Обещания, что вы поженитесь, счастливо доживете до старости и умрете в один день? - лукавый голос за моей спиной мог принадлежать только Братцу Соколу.
   Я восторженно обернулась. Он сидел рядом, в длинном синем плаще. Крупные каштановые локоны рассыпались по плечам. Незамедлительно меня обнял, но я подыграла "беседе с самой собой" и вместо приветствия ответила на вопрос:
   - Неплохо бы! - и деловито подбоченилась.
   - И факта, что Гоша существует в этом мире - а это ему не так легко, поверь! - не достаточно? Что же тебе необходимо для счастья? Быть рядом? Ты путешествуешь сейчас. Дальше ли ты от него из-за этого?
   - Нет, если знаю, что он меня любит.
   - А ты сомневаешься? - он засмеялся, я обиделась:
   - Да!
   - Он будет счастлив, узнав, что ты ощутила Карадаг. Да, кстати, ты его ощутила?
   - Нет! - также сердито буркнула я.
   - И всему виной, что ты не веришь в Гошину любовь, моя смешная девочка?
   Я дернулась из кольца его рук, но безуспешно, правда, не особо и стремилась вырваться.
   - Спроси, у кого хочешь! - сейчас его можно было обвинить скорее в излишней серьезности.
   - Как? - я капризничала и надувала губки, избалованная девочка, согретая добрым вниманием.
   - Просто спроси. Как у меня. Кто тебе здесь больше всего люб?
   Обрадованная возможностью поговорить о наболевшем, я тут же встала на ноги, облокотившись о его крепкое плечо, и повернулась к морю.
   Завязанная в тугой узел серая облачная ткань натужно пульсировала, складки светились алым огнем. Погода в который раз менялась, и дикий ветер настойчиво пытался вновь усадить меня на макушку Слона. Я закашлялась, заправила волосы в капюшон. И вместо нужного вопроса смотрела, смотрела на текущие беспокойные облака... Достаточно простой решимости спросить. Но до чего же это трудно! Над остроконечным Парусом метались встревоженные гагары.
   Сглотнув тугой комок, будто перед прыжком с высоты, отбросив всякие мысли, одними губами промямлила:
   - Гоша меня любит?
   И... ничего не изменилось. Ветер продолжал гнать послушных барашков, таявших у входа в бухту. Но заноза в сердце больше не тревожила тупой болью, то ли притаилась, то ли и вовсе растаяла. Я вспомнила Его смеющийся голос, пушистый и вибрирующий, словно взъерошенные волосы. Вспомнила, как Он морщит горбинку носа, когда справляется с болью или решает очередную проблему. Руку у себя на плече. И в этот момент ощущение Его присутствия было полным, будто Он, а не Братец Сокол сидел сейчас у моих ног. Я смотрела в складки плавно поворачивающегося небесного кокона, будто в любимое лицо. И, как развязанный узел, кокон лопнул, края, скручиваясь мохнатыми свитками, стремительно раздернулись. В глаза ударило ослепительное солнце, но я не отводила глаз. Мы смотрели друг на друга. И мы были равны.
   Новорожденная алая бабочка расправляла плазменные крылья, невыносимо яркая в разом потемневшем мире, непонятно было, как только весь он не распадается бесцветными потрескавшимися угольями. Сила, счастье, любовь беспрепятственно вливались в мою испуганную грудь, я почти взлетала над темным морем, жмурилась, глупо улыбалась: "Все-таки, любит?" ...
  
   Какая-то циничная ледяная тварь всплыла из омута подсознания, и я опустила глаза на Брата, умиротворенно замершего у моих ног:
   - Откуда мне знать? А вдруг это ты для меня устроил?
   Сокол захохотал, да так, что крачки истерично закружились над гнездами:
   - Ты - молодец!!! - давясь от смеха, едва выговорил он. - Туда лучше смотри, раз открылись глаза!
   Я обернулась за движением его руки и не устояла, потрясенно опустилась, привалившись спиной, к его коленям.
  
   Вызолоченная солнцем бухта преобразилась, осыпи переливались рубиновыми искрами. Диковинными позвонками обнажались тонущие в крошеве валуны, бледно-лиловым огнем.
   В тело бисквитного рулета рыжих осыпей, будто диковинные ножи с резными головами-рукоятями, входили плоские тонкие скалы. Остроухие, с жесткими полулюдскими-полусобачьими лицами, они строго озирали бухту, ревностно охраняя сизый монолит стены Лагорио. Тяжелым свинцовым занавесом стена поднималась за их спинами, отвесно уходила в свисающие обрывки тумана. Молочные дымчатые змейки стекали по ее щелям и обвивали острые подножия скал-останцев, врастающих в плотное бедро сыпухи.
   Хобот Слона, нашего пристанища, тоже был связан с таким желтоватым клином, как зернами незрелого граната, слепленным кубиками породы. Но наш ребристый великан, уходящий в небо крутой лестницей, лица не имел. Вместо него, ближе к вершине, он раздваивался змеиным языком, и сейчас, на обоих отростках, как на двуглавой свече, заплясали огоньки.
   Белый плотный свет, мягкий, как пух одуванчика, разгорался и сжимался, метался и ложился ничком, словно от дыхания сквозняка. Мы оба сидели, затаив дыханье, и, не в силах оторваться, любовались на танец, изысканный и тонкий, как виртуозная игра на скрипке. Две живых спиральных галактики, два цветка магнолии текли от одного волшебного превращения до другого, а время с восторгом подчинялось им.
   Наконец, оба огонька замерли, вытянулись в струнку, подобно двум пухлым снежным веретенам, и стали медленно спускаться вниз! Настолько величественно и плавно, что - нет, не они к нам! - а вся бухта, все Черное море, потянулись навстречу к ним, недвижимым...
   Каменные ступени под легкими касаниями вспыхивали ослепительными золотыми искрами, а позади - плащом ложилась на склоны глубокая тень, словно весь свет, всю безудержную яркость мира перелили в эти огненные тела.
   На развилке эти двое встретились, порывисто слились и продолжили свой путь невыразимо близко друг к другу, будто бы обнявшись. Над морем проворчал весенний гром, но солнце светило по-прежнему, повинуясь таинству происходящего.
   Я смогла только выдохнуть:
   - Смотри!
   Две фигуры, свободно и уверенно ступающие навстречу нам по излому залитого солнцем пласта, оказались мужчиной и женщиной. Их окружало такое плотное сияние, что я с трудом различала лица, руки, ноги, тела, но, вглядываясь, убеждалась все больше и больше.
   Там, где белоснежность должны были укрывать волосы, свет приобретал лютиково-желтый оттенок, а вовсе не золотой, как мне показалось вначале. Половину лица у мужчины охватывала борода, плечи женщины клонились под светло-желтковым покрывалом переливающихся прядей, волнами ниспадающих до бедра. Они шествовали к нам, как к центру мира, и они были великолепны.
  
   - Это Адам и Ева? - запинаясь, бросила я через плечо, не в состоянии обернуться.
   - Это Король и Королева. Так их зовут здесь, - почтительно прошептал Сокол на ухо.
   Когда Сияющие подошли совсем близко и замерли в неподвижности, мы разом вскочили, сидеть в их присутствии вдруг показалось непростительным, но и сказать ничего не смогли. Но этого, вроде бы, и не требовалось. Царственная пара улыбалась, Король обнимал Королеву за плечи, она нежно положила ему руку на пояс. Мне показалось, что в лицо ударила волна сухого жара, и в этот момент Хозяйка подняла руку. Тонкопалая, опутанная брызжущими лучами, как диковинными перьями, ладонь поплыла ладьей, ощупывая нас на расстоянии. Если есть воздушные поцелуи, то это было воздушное поглаживание. Королева улыбнулась шире. На округлых щеках заиграли игривые ямочки. Король крепче притянул ее к себе. Мудрость и симпатия прятались в складках вокруг его глаз. Он прижал ладонь к груди, коротко склонил высокое чело, и в этот момент все померкло, солнце спряталось за тучи, с неба посыпался усиливающийся мелкий дождик. Но еще долго у меня перед глазами стояли тонкие, как нарисованные кончиком пера на запотевшем стекле, лица и драгоценный блистающий мир вокруг, оковывающий нас филигранным пасхальным яйцом.
  
   - Дождь никто не заказывал, - я грустно подняла голову к Соколу, согревавшему мое правое плечо и спину.
   - И все-то этой девушке не так, - хитро подмигнул Соколуша, тотчас безоружно улыбнулся. - Ты нашла ответ?
   - Так точно, - я глубоко вздохнула, по-прежнему во власти очарования сказочной встречи. - Но, все-таки, так много препятствий...
   - На пять тысяч "нет", о которых мы знаем, существует пять тысяч "да", о которых мы и не догадываемся. Все - в свой срок. До свидания, художница моя, - он легонько встряхнул меня за плечи, уронил руки и сделал шаг назад.
   Попрощаться я не успела, только видела, как серая тень мелькнула над источенным дождевыми струями морем, но, все-таки, упрямо шепнула вослед:
   - Береги себя, будь счастлив... ... спасибо...
  
  
   Дождь удивительно быстро превратил знакомый спуск в поток скандалящей воды. Пират задумчиво ходил вдоль столпов изъеденного штормами берега, потом выбрал один из них:
   - Пойдем здесь!
   - Леша, а у нас получится? - затрепетали девочки, как пойманные птички.
   - Получится!! - отрезал он, ворчливо и жестко, и тут же подтянулся на нескольких выступах и перевалился за первую двухметровую ступень. - Поднимайтесь следом. Вот, держите ремень!
   Без малейших усилий он вытянул юркую Таньку, Вика от предложенной помощи отказалась:
   - Леша отстань от меня! Я лучше сама! ... Да, не доверяю, - и через некоторое время присоединилась к ним двоим, раскрасневшаяся, но гордая.
   Карниз за карнизом, нащупывая путь на узких скальных полках, цепляясь руками за края невидимых следующих, они неспешно переступали вдоль насыщенных влажностью серых стен, огибали углы, стараясь не терять необходимых трех точек опоры. Леша шел впереди, изредка нервно торопил отстающих. Минут за сорок путь наверх был успешно преодолен, и Пират долго еще возмущался "спящими улитками".
   - Леша, это "единичка"? - не обращая внимания на его дурное настроение, поинтересовалась Викуся.
   - "Двойка", скорее, - поморщился он.
   - Что-то слишком легко для "двойки"!
   - Она мне будет говорить! Где ваши рюкзаки?
  
   А рюкзаков, и в самом деле, не было. Точнее - исчезли кусты. Или их выросло слишком много? Вот тут уж Лешино недовольство жизнью имело все причины превратиться в панику. Голод теткой ему не приходился.
   Как три сумасшедшие ищейки, спутники прочесывали склон, ярус за ярусом, пытаясь решить, по какой из бровок они пришли, и на каком отрезке пути прятали снаряжение. Наконец, Танюше повезло, и вещи были торжественно извлечены наружу, развеивая всяческие домыслы о возможном воровстве.
  
   Лелик затих над колбасой, время от времени кляня всех "москалей" вообще, и двух "москалек" в частности, но конец его испытаниям еще не пришел.
   Когда, вдоволь налюбовавшись закатным, снова разъяснившимся небом, троица собралась подняться к Чертовому пальцу, чтобы выбраться домой, девочки соблазнили Лешу отысканной ими тропой, что скупо петляла по сердцевине ущелья и выходила к самому подножию гордой скалы, похожей на обломанный клык. Пират шумно отнекивался, уверял, что тропа, которой он привык ходить, ныряет в рощи на левом скате балки, но нахальная натоптанность правой тропы и обещание скорого подъема быстро сломили его сопротивление, и, помогая друг другу переправляться в сложных местах, группа бодро рванула наверх.
   Вскоре темп значительно упал, окрики стали отчаянней и жестче, а потом Леша вообще махнул рукой и оторвался вперед. Спустя часа полтора, карабкаясь по отвесным террасам, уже начисто лишенным каких бы то ни было троп, девицы, все-таки, перевалили последний из серии выпуклых травянистых горбов, каждый из которых клятвенно обещал вывести к подножию Сфинкса. Малиновые и задыхающиеся, с пламенеющими ушами, казалось, дающими свет в быстро сгущающихся сумерках, они повалились под придорожный кипарис (к Чертовому пальцу, вокруг возвышающейся горы Святой, по плато петляла дорога) и, словно выброшенные на берег рыбы, круглыми глазами уставились на сидящего по соседству, удивительно неразговорчивого Лешу, который стремительно приканчивал припасы.
   Как бы вознаграждая за трудный подъем, верхушки травинок на краю плато и часть Чертового пальца залило красным золотом усталое солнышко. В кипарисовой рощице, заляпанной лососевыми пятнами и осьминожьей мутью теней, перебирая лапками по марганцово-розовым лепесткам лунарии, прощались с апрельским вечером маленькие травянисто-рыжие и голубые мотыльки; черные одуревшие, засыпающие мухи; коричневато-пепельные, как прошлогодние листья березы, бабочки "соколиный глаз". Кружась и кувыркаясь с размаху в крестообразные зевы цветков, над коридором золотистой травы плыла пара бабочек, сцеплявшихся и распадающихся в коленцах замедленного беззвучного фламенко. На белых крылышках, расцвеченных фламинговыми перьями заката, горели лазоревые как незабудки пятна. И алые, словно ягоды смородины, округлые "глазки".
   - Танцуют, будто Король с Королевой, - осипшим голосом поделилась с подругой Вика, а Таня досадливо зажмурилась, жалея об уничтоженных Лешей остатках сала и колбасы.
  
   Жизнь выбрасывает нас, как слепых котят. И пойди, разберись, кто пойдет ко дну. Только что было уютно и тепло. Остановился? Замер? Застыл? Вот тебе проблема!!! Решай, кувыркайся, как хочешь. Нет желания расти дальше? Создадим тебе невыносимые условия! Вылезешь, выберешься.
   Потуги... Добрый мамкин живот вдруг превращается в удушающий склеп, перетягивающий кольцами тугих мышц. И ужас, и потеря доверия. Изгнание из рая.
   Жизнь не выносит неподвижности, сама упорна и переменчива, как прибой, обкатывающий непокорную гальку. И в этой наваливающейся девятым валом новой реальности нужно набраться тигриной смелости, не пойти ко дну. Сделать первый, острый и буквально раздирающий легкие вдо-о-о-ох. Счастье - не в том, что мы теряем. А в том, что мы обретаем благодаря потерянному. Находим в себе силы и возможность бесстрашно посмотреть в глаза изменившемуся "сегодня".
   ... и самых упорных, самых счастливых встретит сладкий сосок, огладит заботливый язык, нежно ерошащий слипшуюся шерстку. Не зацикливаться на своем ужасе, хватать народившийся день жадно, как глоток воздуха, благодарить и петь, всей утробой звенеть свое "спасибо!" щедрому миру.
   "Если устал, пройди еще милю..."
  
   И Вика упрямо оттолкнулась от земли, содрогаясь всем телом в чугунном холоде погасшего дня:
   - Пошли!
  
  
   Над пыльной Феодосией шалила весна, гоняла голубей над осколками рыжей Кафы, крепости-сестрицы Сугдейской твердыни. По косогорам, широко расставив ноги, толклись маленькими воинствующими отрядами лукавые козы, горделиво встряхивали переливами вылинявшей к лету темно-каштановой шерсти, сочно хрупая челюстями, перемалывали молоденькие листья одуванчиков. Море, рыхлое и синее, будто заросли диких мускарий, благостно улыбалось небу тысячами белоснежных улыбочек. Такое зимородково-синее море бывает только в марте и апреле. Словно пожелтевшие кости-ключицы, из земли выпирала старая армянская церковь, наполовину разрушенная, но в полноте завершавшая всю идиличность картинки.
  
   - Конечно!!! Они будут шляться весь день неизвестно где, а потом заявляют, что через два часа уезжают, а ты, Лелик, поторопись! Нет, и не думайте! Я не успею, - прикрикивал он, быстро раскраивая плотный, но беззастенчиво осыпающийся по краям, материал на специальном приспособлении, режущем, точнее, проплавляющем полотно горячей иглой. - ... фы не се не-вы ыжмоталы! Я старый больной человек! - не переставал возмущаться он, слюнявя нитку и спешно вдевая ее в иголку швейной машинки. - Да... там, в пакете посмотри, выбери...
   И Вика с восхищением рылась в груде различных эмблем, одна из которых должна была украсить ее будущий рюкзачок. Тютель-в-тютель такой, как нужно, да еще и с карманом под бумагу А-третьего формата... Наконец, выхватив круг белого брезента с изображением Золотых Ворот и надписью "Карадаг", она весело запрыгала.
   - Сама пришьешь, в поезде, я уже клапан с карманом притачал. Вот ведь люди!!! - бурчал Леша, ловко расплющивая края колец и снабжая шнуры и лямки необходимой фурнитурой. - Все! Забирай!
   Он швырнул в нее рюкзаком, она ловко увернулась, поймала новорожденного друга и звонко, в обе щеки расцеловала смущенного Пирата.
   - Приедут... и бросят, - грустно протянул Леша.
  
  
   - "Мне-е-е... так больно смотреть, как красиво лежишь... ты на теле реки... Ты-ы-ы-и-и... боишься меня, ведь мои поцелуи... как нож тебя режут... Хэ-э-э... э-Э-эй, земля-а-а-а... а-А-а! За-а-а-а...ле-е-е-ей... меня-а-а-а-а... а-А-а! Сне-е-е-е-е... го-о-ом... та-а-а-а... а-АлЫ-ы-ым... ...я... тебя обожгу, но я, все же, прижмусь своим жарким плечом... к белым, снежным губам... и уже никогда-никогда не увижу... Хэ-э-э-э...э-Э-э-э-эй! ... Земля-а-А-а... а-а-А-а!" - Вика проснулась с этой песней, вынырнула, словно из неизмеримой глубины, потрясенная и задыхающаяся.
   Снова родники, снова чистые реки связывали ее с Гошей. После поездки в Тверь эти сны, озвученные обжигающе холодной, чистой водой, в которой непременно они оказывались вместе, тонкие стволы осин, хрусткие сухие листья на берегах, непередаваемый запах свежести долго не отпускали в реальность после пробуждения. Да девушка и сама бережно хранила их в памяти, словно наполненную светом драгоценность, с изумлением прислушивалась к "мелодии голых ветвей", переполнявшей ее потом.
  
   За окнами Крым отматывал последние километры бледно-голубых шелков, расписанных свободной степной кистью. Междугородний старенький "Икарус" выносил из последних сил от сокровенного и бесплодного, памятного и подлежащего скорейшему забвению. Гибкие тела холмов скрывали до поры богатый поездами Симферополь, спать было чертовски расточительно:
   - "Надо в окошко смотреть, а не сказочки сказывать!" - сердито нахохлилась Викуся.
   Подумала об отцветших примулах, вспомнила, что когда-то Йога рассказывал о полной каске подснежников, привезенной жене с очередных сборов, и вжалась лбом в прохладное стекло:
   - "Х-э-э-э... э-э-Э-эй! Зе-емля-а-а... а-А-а-а! За-а-але-эй ме-ня-а-А! Сне-егом та-Алым!... "
   Над бескрайней равниной, просачивающейся между сморщенных горных горбов, вздрагивая кончиками великанских крыльев, уходил по спирали вверх бесстрастный орел.
  
  
   - Сегодня? На Москву? - пальцы кассира выбили по клавишам короткую чечетку. - Один плацкарт, второй можете взять купейный, больше ничего...
   Девчонки опустили головы, на проезд в купе, по-любому, не хватало, если только опять договариваться с проводниками. Таня печально кивнула, девушка за окошком выпустила по клавишам новую очередь и покачала головой:
   - Пока вы думали, билет ушел, могу предложить только на завтра, днем, два плацкарта...
   Путешественницы, скрепя сердце, согласились, и свежеотпечатанные хрусткие прямоугольники были обменяны на последние гривны.
  
   Бесстыжий апрельский ветер рассмеялся им в лицо, беспомощным, понуро застывшим в дверях вокзала. Метнул в глаза россыпь колкого мусора, сорвал с Танечки косынку. Она долго выуживала ее из пыльных, жестко остриженных кустов, а вернувшись, потянула Вику к стайке таксофонов:
   - Пошли, Мишке позвоним! Может, у него переночуем!
   Мишина мама отчего-то совсем не обрадовалась внезапно возникшим на горизонте далеким знакомым из Москвы, после непродолжительной беседы, Танюшка быстро повесила трубку, лихо набрала следующий номер, и, пока Вика только изумленно разевала рот, как поющая селедка, выудила из кармана еще один десятюнчик и сунула незамедлительно проглотившему автомату:
   - Алло! Гор Михалыч? Здрасьте! Да! Спасибо, отлично! Вот, хотели бы получить у Вас консультацию по поводу собранных на Карадаге камней, что - ерунда, а что - интересные находки. Это возможно? Да? Спасибо! Прямо сейчас и подъедем! Да мы всего на пару часиков, не стоит даже. Нет, поезд завтра днем. Так билетов же нет, еле взяли! Ага! А троллейбус? Десятый и одиннадцатый? Скоро будем!
   - Ну, ты и сумасшедшая! - благодарно и блаженно смогла вымолвить наконец подруга внезапно севшим голосом.
  
  
   Знакомая квартира на пятом этаже была все также гостеприимна. Все ее обитатели высыпали в прихожую, встречая двух бесшабашных москвичек, даже кошка настороженно обнюхала их ноги, и, приветственно мурлыкая, засновала взад-вперед. Впрочем, хозяйка вскоре сказалась на плохое самочувствие и нелюбовь к сладкому, и оставила Гошу с гостями самих справляться с воздушным тортом и бутылкой розового шампанского.
   - Не-не-не, я больше не могу! - Викуся испуганно прикрыла ладонью бокал, в который Георгий вновь собирался немного плеснуть.
   - Девуся, это же просто водичка с ежиками, они ведь и обидеться могут! - заискивающе улыбнулся он.
   Ежики в бокал были допущены, но скучно им там приходилось. На столе выросли две горки пестрой гальки. Танечка собрала вроде бы меньше камней, но все они обгоняли Викины и по расцветке, и по размеру, и теперь Гоша с удовольствием рассматривал один минерал за другим, попутно сообщая название и всевозможные истории, связанные с ними.
   - А тебя, Викусь, порадовать не могу, - досадливо поморщился он. - Уж больно мелкие. Мусор! Вот этот - вполне, хоро-ош! - и он выудил овальную гальку, подаренную Леликом. - А остальные... Не обижайся, девчонка! ...Пошли, может, найду... - и он увлек за собой девушек с кухни в мастерскую.
   Результатом непродолжительных поисков стали две симпатичные книжки в мягкой обложке, по минералам в Крыму, которые он, смущенно хмуря брови, подарил путешественницам, тут же потребовавшим дарственной надписи. На форзаце Викусиной размашистым подчерком было начертано "Пусть никогда не кончается радость, и пусть в твоей жизни не будет печали!...Йога", а Танечке он вывел свое обычное "Новых вершин!" и виновато пробасил:
   - Извини, девчонка, выдохся...
  
   Викуся, поджав ноги, сидела на крохотной кушетке и листала подаренный сборничек. "Золото. В Крыму практически не встречается..."
   - Гора, а в Крыму нет золота? - подняла она голову и столкнулась с его внимательным взглядом, который он тотчас погасил.
   - Ну... если только песочек... в бассейне Альмы... У меня там хорошая история была... - он довольно хмыкнул и, поощренный ее приподнятыми бровями, продолжал:
   - Есть такой камушек, - длиннющая рука пошарила на полке и выудила пласт ничем не примечательного темного спила, - он не столь популярен в поделках - хрупкий очень, зато колдуны всякие, маги, от него просто трясутся - вынь им да положь! Знакомый у меня - увлеченный дядька, правда, зашкаливает иногда чувачка, на Альме нашел хорошее место - бери и копай. Ну а так, как он сам - товарищ с амбициями, у него что-то вроде кружка юннатов, пионеры, короче. Они как кроты ему и роют. Я - так, я эдак к нему - где берешь? Ведь, судя по всему, там и на десятерых хватит. "А!" говорит и называет деревню на этой реке. Большего, мол, не скажу, неспортивно. Хрен с тобой! Поехал я в ту деревню. У вас, говорю, пионеры тут лагерем стояли? - А тебе зачем? - Мужики, покажите место! Пацан, падла, ключи от гаража посеял! Уши бы оборвал, да он опять в поход смотался! - Отвели, пальцем ткнули. Ох, ну и набрал я там!
   Глаза метнулись к художнице, в них - настороженное ожидание, осудит или нет? Вика заразительно расхохоталась, и он тут же оттаял.
   - Ну как же я тебя люблю! ... Пацан!... Ключи!... в Крыму ЕСТЬ золото, Гошка! Это золото - ты!
   Гора горделиво выпятил грудь:
   - Я и говорю - балда! Ключи посеял, в поход смотался, а папка - бегай!...
  
   - А если за Карадаг говорить, я там тоже камушки таскал. Над Сердоликовой бухтой жила идет, мы там с корешем до-о-олго ковырялись. Как-то идем, вдруг вижу - яма. Вот тут, говорю, должен быть камень! Лезу туда рукой, а порода мягкая и мне прямо в руку сыплется. И рукой нащупываю - тяжеленный, солидный такой булыжник. Вынимаю - оба не верим глазам - сердолик! Да еще, судя по всему, и агатом окажется, с включениями. Кореш мой как увидел - так весь аж затрясся! Продай, говорит!!! А мне что? У меня кураж пошел. Купи, говорю! Сторговались мы с ним. Я, говорю, щас еще себе такой же найду! Он ржет, а я в соседнюю ямку руку сую и достаю такой же, только больше. Ты бы его глаза видела, гы-гы-гы!!!
   Он мотнул головой, обернулся и встал, снял с полки коробку, полную готовых колец.
   - Вот, выберите себе! Эти - получше, - и он подцепил на кончик пальца пару вещиц с длинными овальными выпуклыми агатами, пронизанными светлыми воздушно-голубыми ручейками. - К ним и серьги есть. Ты, девчонка, сережки не носишь?
   Непонятная робость снова овладела Викой, она не стала попусту разорять наборы и остановила выбор на маленьком розовато-белом колечке с едва заметной трещиной, выглядывающей из-под края оправы. Пригрела в ладонях как подранка и утешилась мыслью, что и Гоше убыток невелик, и она будет эту кроху так любить, так любить! Безымянный палец оказался явно маловат, оно ладно село на среднем, да и действительно шло ее нежной округлой ладошке: "Эх, подарил милый колечко, беленькую вставочку, иссушил мое сердечко как зелену травочку, через речку, через быстру, я мосточек выстрою, ходи милый, дорогой, ходи летом и зимой..."
   Танюше глянулось тонкое узкое кольцо с черным, похожим на кошачий зрачок, кабошоном. Она счастливо разулыбалась, всегда обожала подарки, и убежала за своими маленькими набросками пастелью, сделанными на Кавказе. Оставшись один на один, Йога смешался, опустил глаза, но Танюшка уже совала ему под нос работы. Он осторожно, за уголки, перебирал и затихающим громом хыкал в усы.
   - Х-Ха! Да! Маки!! Обалденно!... А твои, Викусик?
   Вика следом бросила ему на колени пачку работ, он развернулся под лампу, тщательно их изучая, а она взволнованно зачастила:
   - Погоди-посиди-так-свет-уж-больно-хорошо-падает-я-быстро!
   Сама же уже притулила на коленях пачку писчей бумаги и, прислонившись к шаткому шкафу, спешно набрасывала ручкой крупные веки, резко выхваченный верхним освещением, выдающийся нос, высокие скулы. Попискивала про себя, как довольный птенец, что наконец-то, в полусумраке комнаты широко распахнуты громадные глаза, а черты лица расслаблены:
   - Посмотри немножко на меня...
   Портрет получился на удивление легкий и одухотворенный, светящийся. Йога удивленно его разглядывал, словно видел себя впервые, и не мог сдержать довольной улыбки.
   - Чаю! - наконец, нашелся он. - Пойду-ка, я поставлю! Вы будете? Тогда пошли вме-есте!
   На кухню тотчас вышла Люда, достала из шкафа коробку с чаем:
   - Жора у нас только зеленый пьет. Вы как - переносите эту кислятину?
   Девочки хором заверили, что и не такое переносят и, довольные, разместились на длинных лавках за обеденным столом.
   - Ух-ты! Гитара! - Викуся жалостливо огладила старенькую малышку с потрескавшимся лаком, приютившуюся на скамейке в углу.
   - Да, это папик у нас играет! - засмеялась Людочка.
   Сунув руки в задние карманы джинсов, в дверях появилась Алена. Йога молодцевато усмехнулся и широким движением руки, которая, казалось, могла дотянуться до чего угодно и где угодно, извлек "старушку" из угла.
   - Па-а-а-а!!!...
   - Папик! Не на-а-адо! - в один голос закричали Алена с Людмилой. - Пожалей хотя бы девочек! Только не сейчас!
   - Этого лучше не слышать, - лукаво подмигнула Татьянке хозяйка.
   Гоша, не переставая улыбаться, аккуратно поставил гитару на пол, под окно.
  
  
   - Конечно, вы останетесь ночевать у нас! А завтра я вас отвезу на поезд. У меня с утра кое-какие дела, а к обеду вернусь и отвезу, даже и в голову не берите! - Люда отдохнула, и вместе с новыми силами к ней вернулось хорошее настроение.
   Когда так замечательно уговаривают, как правило, ни у кого не остается подходящих слов для возражения, и ближе к полуночи, девчонки стали устраиваться на ночлег в мастерской.
   - Сегодня моя очередь спать на кушетке! - Вика нахально плюхнулась на возмущенно всхлипнувшее маленькое ложе, как только Татьяна щелкнула дверным замком за хозяевами, пожелавшими доброй ночи.
   - И еще! - наслаждаясь собственным аморальным обликом, девчонка пустилась во все тяжкие.
   Она извлекла с полки вожделенный фотоальбом, сдула сантиметровый слой пыли и раскрыла его на нужной странице. На фотографии ничего не изменилось. Йога по-прежнему свешивался с заборчика, а за спиной его позу старательно копировал молодой леопард. В развороте лежала еще одна фотография из этой же серии, где скалолаз старательно делал "чи-и-и-и-из" в окружении своих американских друзей.
   - Фотографии же нельзя просить! Плохая примета, - убежденно повторила вслух для храбрости Викуся. - Их можно только кр-р-р-р-расть!!! Да и, кроме того, здесь она, все-равно, никому не нужна!
   И она аккуратно отделила леопардовую фотку с плотной картонной страницы, а взамен ее приклеила бесприютную с веселой компанией, благо, найти в мастерской клей не составило труда.
   - Ложись уже! - Танечка свернулась клубочком в спальнике.
   - Не могу, меня колотит! Здесь в каждой ямке матраса - он! Его тело, его мысли, его тепло... У меня просто зуб на зуб не попадает!
   - Ничего себе, тепло! - засмеялась подружка. - Ну, как хочешь, а я - спать!
   - А я - нет! - Вика сладко вытянулась, стараясь захватить как можно больше площади, и выключилась, так же резко, как и свет в комнате пятью минутами раньше.
  
  
   Мелодия летела вверх, взбегая ветром по спутанной щетине крутых холмов, объятых золотистым абрисом заходящего солнца. Переломанные колосья диких злаков стучали чаще сердца, били крыльями по земле, не в силах оторваться... Он играл уже четвертый час, пальцы едва слушались, скрипка же в противоположность ему согрелась и звучала все чище и отраднее. Крестьяне то смахивали непрошеные слезы рукавом праздничной рубахи, то из последних сил пускались в пляс. Столы по-прежнему ломились дарами политого потом бесконечного лета, будто стараний людских недостало против этого непобедимого изобилия.
   Панночка сидела на высоком кресле и не сводила с музыканта требовательных очей, позволяя ему передышки, только если папенька посылал очередную чашу молодого вина, чтобы, как он выражался, "струны звенели".
   - Перестань, дочурка, - не выдержал, наконец, и он. - Ты коня своего - и то жалеешь, а парня совсем замучила! Перережет пальцы, кто тебе еще так сыграет? Где купишь такого? Отступись!
   Она лишь отрицательно покачала головой, по-прежнему не отводя взора. Тонкие русые пряди холопьих волос покачивались в такт музыке, пушились беспокойным ветром, липли на спекшиеся губы, ластились к ярко горящей закатной медью скрипке. Панночка видела, как с каждой песней его плечи опускаются ниже, как горбится он и как бы невзначай прислоняется бедром к краю стола. Жар опалял ее изнутри, ледяное дыхание подступающих осенних сумерек охватывало поясницу, взбивало пышные рукава. Молодая хозяйка положила холодную как колодезная вода ладонь на обжигающие ключицы, вздрогнула, а затем чопорное спокойствие вдруг слетело с нее как шелуха, она рванула с алебастровой шеи гранатовое ожерелье и в бешенстве швырнула в зеленовато-синее, как старый кубок, небо.
   Скрипач лишь на краткий миг вздрогнул, глаза метнулись из-под светлых выгоревших бровей, будто озерной водой плеснуло. Но, ни единому звуку не было позволено сфальшивить. Словно частокол, входили они в грудь панночки, один за другим, вместе и порознь, дразняще замирая и неукротимо обрушиваясь, хрупкие, как весенние сосульки.
   Вокруг шумели слуги, хохотали хмельные гости. Ожерелье покачивалось в желтом кружеве березовых ветвей, где-то у самой верхушки.
  
   Панночка резко встала, отбрасывая кресло. На краткий миг глаза двоих снова встретились, и мука, переполняющая синие, опаленные болью и отчаяньем очи, до самого дна перевернула надменную дворянку.
   - Много я слышу бравых речей над кубками за этим столом, - выкрикнула она, преодолевая многоголосый шум и знаком приказывая музыканту остановиться. - Покажите же свою охотничью доблесть. Тому, кто стрелой снимет с дерева мои любимые гранаты, я подарю их. А, кроме того, он будет сидеть сегодня за столом рядом со мной, по левую руку.
   Восторженный гул ответил ей, будто лес навстречу буре. Нестерпимо прекрасная, гордо выпрямившись, она царила диковинной жар-птицей над тонущими в холодных тенях столами.
   - Погодите! - осадила хозяйка вскочивших с места молодых гостей. - Это еще не все! Стрелять будете от подножия холма. А чтобы вам веселее было тешиться, на обрыве, между вами и злосчастной березой будет играть моя самая большая драгоценность, с которой я не расстаюсь ни за какие деньги, что бы вы мне ни сулили, - тонкая улыбка исказила рубиновые губы.
   Все испуганно притихли.
   - И он БУДЕТ ИГРАТЬ!!! - она опустила глаза на стоявшего в отдалении музыканта.
   Не было в его лице ни почтительности, ни испуга. Усталость, покорность и терпение. Если искра и могла пробежать, то явно не в этот странный момент, когда все внезапно осознали, что день кончился, и медвежьей хваткой обнимает за плечи вечерний озноб.
   - Будешь играть! - ее голос почти сорвался, а холоп лишь понятливо кивнул. По крайней мере, так выглядело. - А если во время этого сможешь поймать смычком стрелу, я дам тебе волю...
   Охнули.
   - Вот, девка! - едва слышно крякнул отец, не меняя положения. - Характер... Мамаша-покойница, бывало, тоже...
   - Освободите мне круг! - требовательно продолжила она. - Расскажете - не поверят! Я буду танцевать. Одна.
  
   Скрипач осуждающе покачал головой? Или это показалось? Нет, он уже поднимается на холм. Нескладная долговязая фигура движется на удивление плавно, а у подножия, в центре небольшого круга стоит панночка. Смущенно кучкуются претенденты на место у левой руки...
   Хей-го! Где же флейты? Это скрипка, скрипка ломает ее поперек. Стремительную, как лебедь, падающий на воду, гнущуюся, как ива над водой... Это тугая тишина и надрывная скрипка. Это сглатывают крестьяне, а соседские братья, гляньте!, нашли силы оторваться от такого танца, кладут стрелы на луки. Даже батюшка стоит в первом ряду, не он ли первый начал хлопать? Нет же, весь мир размазан, точно отражения на воде под мельничным колесом. И он коротко ударяет в сердце звучными хлопками, а сердце сжимается, страшась криков ужаса, только бы не слышать свиста стрел. Скрипка! Скрипка! Не останавливайся! Звучи всегда! Я выплюну сердце, я выверну горло, но не остановлюсь. Так и ты, звучи, скрипка! Звени всегда! Ломит переносицу, воздух полосует легкие. Скрипка, звучи!
   Мелодия, кровью сбегающая по пальцам, оборвалась. НЕТ!!! Только не это! Он самый живой! С ним не могло ничего случиться! Не-е-е-е-ет!...
   - Поймал, поймал!!! - завизжали дети, бабы, все ухало, свистело, орало. - Поймал! Поймал!!
   Панночка остановилась, с трудом поднимая голову к краю холма. Бывший холоп спускался вниз, также неспешно, и она успела подумать, как же ненавидит эту плавность походки, приковывающую взгляд, этот острый кадык и нос с горбинкой, но музыкант не дал ей наглядеться сполна и с низким поклоном протянул хозяйским ручкам смычок с застрявшей в нем стрелой.
   Тут же снова поднялся крик - стрела одного из гостей, которому не хватило куражу упражняться в меткости под музыку, сняла-таки гранатовое ожерелье. Дорогую безделушку и принесли такой - намертво стянутой желтыми прощальными листьями.
  
  
   - Ну и духи у тебя тут живут! Мне такой красивый сон показали! - вздохнула Вика, дотягиваясь сигаретой до консервной банки, служившей пепельницей.
   - А-а! - откликнулся Георгий. - Еще бы! Столько камней тут! Столько творческих МЫС-ЛЕЙ!! Что же тебе, девчонка, снилось?
   - Гранатовое ожерелье, танцующая панночка и скрипач, поймавший смычком стрелу. Может, стреляли в нее? Я не помню...
  
   Йога распахнул дверь на балкон, забитый механизмами для ювелирного дела. Истошно надрывались весенние птицы, над городской окраиной ослепительно-синей шахтой уходило прямо в космос сумасшедшее небо. Поднялась фрамуга, и сквозняк наполнил жизнью маленькое пространство, буквально лопающееся от вещей, нагнал на по-зимнему белую Гошкину шею мурашек, заклокотал в русых волосах. Гоша обернулся, начав говорить, но фраза оборвалась на полуслове.
   В лучших традициях школы Возрождения, его темное, скрупулезно выписанное лицо обрамляли солнечные дали, залитые венецианским небом. Девичьи щеки же, напротив, поднимались из мрака комнаты бледной розой, волшебным цветком. Затейливым орнаментом обвивали двоих невидимые нити. Они просто смотрели в глаза друг другу, жадно, нараспашку, сошедшие с потрескавшихся холстов и узнающие каждую черточку, каждый случайный штрих. Невольные в своей многовековой истории даже вымолвить слово, будто светящиеся линии двух портретов ушли в переплетения ткани, пропитавшись ее неподвижностью и нетленностью гения.
   Наконец, Йога отпустил раму, в покрытых тенью глазах скользнул страх, брови взлетели, рот хватил воздуху, да так и остался полуоткрытым. На лбу и у ноздрей залегли складки.
   Художница же читала его эмоции, как феерическое действо, не отрываясь, впитывая, как прибрежный песок впитывает морское дыхание. Губы распахнулись шелковыми лепестками, щеки пылали. Вот она вся, иди и бери!
   Он дернул кадыком и покаянно поморщился:
   - Заходи, поглядишь, что и как.
   Вика протиснулась мимо него, всей спиной ощущая, что он не посторонился ни на йоту... Как комплимент принимая его глухое "х-Ха!"
  
   - Погляди! - он положил на ее ладошку пару выточенных затейливых деталей, похожих на ограненные зубцы кораллов, что соединялись в единое целое без малейших пустот внутри. - Нравится?
   - Ой, а зачем это? - девушка недоуменно вертела в руках странное сооружение.
   - Не знаю, - как сбитый вальдшнеп, торжество в голосе тяжело шлепнулось в шелестящую траву. - Это... трудно сделать! Я сутки возился...
   - А отливки ты тоже делаешь? - Викуся подняла виноватые глаза. - "Ну как можно быть такой дурочкой?"
   - Ага. Как-то, однажды, делал серебряную, последнее серебро собрал, а она, как лягушка - прыг! И ускакала. Искал-искал. Нету! Пришлось по сусекам... Отлил новую. Старая много позже нашлась...
   - И где? - разбивая многозначительную паузу, улыбнулась Викуся.
   - А в отвороте клешей...
   И они оба просияли, заговорщически переглядываясь.
   За кухонным окном, выходящим на длинный балкон, сердито загрохотали кастрюльки.
   - Ух-ты! Люда дома? - удивилась экскурсантка.
   - Да. Попросил ее кое-куда нас отвезти, - весь он был сплошь интрига и тайна.
   - Идите за стол, а то никуда не успеем! - как бы в продолжение разговора донеслось с кухни.
  
   Девчонки весело спикировали на предложенное угощение, а сама хозяйка крутилась у плиты, хлопоча с пышными оладьями.
   - Вот, для Викусеньки хоть какая-то немясная еда, - ласково промурлыкала она. - А то вчерашние уже старые и невкусные.
   - Ой, а я как раз люблю вчерашние, они, когда полежат, становятся на лепешки похожи! - невпопад брякнула та.
   - Ну, так и нужно было кормить тебя вчерашними! - рассердилась Люда.
   - Нет-нет-нет, для меня вкуснее лепешек... то есть, оладий... то, что Вы их для меня готовите! Правда! Это же так приятно! - совсем смутилась Вика. - Так что - я подожду!
   - Папик вам уже говорил, что мы поедем на Красные пещеры? Вещи оставляйте здесь, если только что-то с собой... А к поезду успеем, не волнуйтесь. Пообедаем, и я вас отвезу.
   - Это водопад, на котором он купается? - уточнила Вика, не веря собственному счастью.
   - Ну да! Давайте-ка, покушайте плотнее! На воздухе скоро есть захочется!
  
  
   Веселое воскресное утро бегало по двору малышней, купалось воробьями в пыли, тренькало звонками велосипедов. Люда в ярко-красном спортивном костюме и Гоша в легкой синей футболке и безразмерных тренировочных штанах трепетали впереди как два праздничных влага на демонстрации. Девчонки вприпрыжку поспевали следом. Бежевая "Нива" уже стояла во дворе, и Людочка забрасывала в нее немудреный скарб.
  
   - А куртку ты мне взяла? - резко, словно с треском рвущаяся ткань, прозвучал голос Йоги.
   - Нет... Да - тепло же... - растерялась уже занявшая водительское место Людмила.
   - Если мне станет холодно... - тоном, не терпящим пререканий, отчеканил он. -
   За это! Будешь! Отвечать! Ты!!...
   - Скорей бы тебя твоя московская миллионерша забрала! - Люда в слезах хлопнула дверцей, бросив на девочек страдальческий взгляд, вот, мол, какое самодурство приходится терпеть, и побежала через весь двор за курткой.
   Гоша осторожно приземлился на переднее сидение, твердо причмокнул за собой дверь, и в машине воцарилось напряженное молчание. Кротко звякнули костыли, уложенные вдоль правого борта. Вика опустила на них руку, вытягивая сбереженное тепло, и незаметно начала бережно и благостно поглаживать:
   - "Ну, что ты? Ну, успокойся же... Все хорошо... Все тебя любят... Сейчас поедем на водопады, ты мне их покажешь, все будет здорово!... Расслабься... зачем же так? Все хорошо..."
   Не оборачиваясь, он, все же, заметно обмяк, удобнее устроился на сиденье и отчего-то тоже накрыл металлические трубки костылей мозолистой ладонью. Художница испуганно замерла, опасаясь разоблачения, но атмосфера внезапно наполнилась таким миром и спокойствием, что если бы не нетерпеливые прыжки Танюшки, предвкушающей славную прогулку, ее можно было бы назвать абсолютным штилем.
   И даже многострадальная куртка, отчаянно брошенная Георгию на колени, уже не смогла эту атмосферу разрушить. Он пробасил Людочке что-то благодарственно-утешительное, но она лишь сердито работала рычагом коробки передач.
   -"Эх, не умеете Вы, Алиса, обращаться с зеркальными пирогами," - с мимолетным сожалением подумалось совсем сомлевшей Вике...
  
   Машина крутила лихие восьмерки по городу, Люда увлеченно рассказывала, что сама ее ремонтирует, а водить попросту обожает:
   - Однажды, мы ехали с друзьями по серпантину в Новый Свет, скорость больше ста. Они снимали на камеру. В зеркале у меня были ТАКИЕ глаза!! - успокоено мурлыкала она. - А вот это, - плавно повела она рукой направо, - Петровские скалы. Папик там раньше часто лазил. Они и от дома недалеко.
  
   - А это что? - в струнку вытянулась любопытная художница.
   Слева раскинулось голубое озеро.
   - А это, девочки, Симферопольское водохранилище! - с трудом сдерживая в голосе торжество, перебил крутящего "баранку" экскурсовода Йога.
   Люда обиженно надулась.
   - Внима-а-ательней, внима-а-ательней смотрите! Воду ему дает Салгир - единственная в Крыму река, которая не впадает, а, наоборот, берет свое начало в Черном море!
   - Да ну? - восторженно изумилась Вика, обожающая подобные игры. - Чем же оно знаменито? - будто бы сомнительного происхождения реки было недостаточно.
   - А... - он запнулся. - Видела табличку, что нельзя купаться? Это оттого, что здесь водятся крокодилы.
   - Ну так бы сразу и сказал! Нечего придумывать сказки про реки, текущие вспять! Кто тебе поверит? Сказал бы честно - водохранилище кишит крокодилами. От их слез вода становится соленой - невозможно пить! А то - Салги-и-и-ир... из мо-о-оря...
   - Но я, все-таки, купался! - и, не выдержав, он обернулся, сияющий как лампочка в тысячу ватт.
   - Это снимает последние вопросы по солености... - ответила она ему такой же улыбкой. - Купаться в водохранилище с крокодилами!... Что угодно может приключиться...
   - Девочки! - возопила Люда. - Да не слушайте вы его! А то еще скажете потом кому-нибудь, что в Симферополе соленое водохранилище...
   - Скажем, - покорно согласилась Викуся. - Что на симферопольском водохранилище штат крокодилов, и они засаливают там огурцы, а потом раскладывают по баночкам...
  
  
   В одном из многочисленных поселков, обнимающих ялтинскую трассу, Люда свернула налево, и через несколько километров дорога, вгрызающаяся в весенние грязи, иссякла. Дальше пошли пешком.
   "Зашумели в саду ели, закачалися цветы, а под яблонькой сидели ты да я, да я да ты. Мой миленочек лукав, меня дернул за рукав, а я лукавее его - не взглянула на него..."
   Вика шагала впереди по тропинке, ощущая затылком Гошин горячий взгляд, с наслаждением считая каждое раздосадованное "х-Ха!" Наконец, он не выдержал и обогнал сплетничающий цветник, отчаянно замахав вперед, руками, ногами, костылями...
   - Посмотрите, какое кольцо мне Георгий Михалыч сделал! - Люда повертела у девчонок перед носом знакомым уже полосатым агатом. - К нему еще и серьги есть!
  
   Они шли вдоль неширокой реки, ласково курлыкающей на мшисто-зеленых перекатах. Берега, осыпанные вишневым цветом, поднимались ступенями к ржаво-серым скалам. Тропинка петляла между пробуждающихся деревьев. То там, то тут встречались веселые компании, устроившиеся на пикник. Дорога резко уходила вверх, и река, изумрудными линзами сверкая изумленному глазу, утробно пела в глубокой отвесной балке, далеко внизу. Но за следующим поворотом, отмеченным пепельно-серыми валунами, утопающими в глянцевом плюще, вода неожиданно оказывалась совсем рядом, вскипала сахарной крошкой в узостях, блестела спинкой, лентами перегибаясь через край.
   От основной нахоженной дорожки к уютным бережкам путались вниз бесчисленные тропочки. У каждой из них Вика вопросительно замирала.
   - Пойдем к ванне, в которой папик купается, - терпеливо объяснила Люда, и вскоре Вика действительно увидела камень у небольшого спуска, к которому устало привалились костыли, а поперек них свисала брошенная футболка.
  
   Гоша осторожно входил в воду неглубокой, метра три в диаметре, ванны. Над ней перекинуло гладкий ствол, уже обкатанный тысячей рук, тонкое деревце. По каменной россыпи падали вниз тысячи пенных струй клокочущей ледяной воды. Вот Гора шумно вздохнул и нырнул в поющее буйство.
   Всплеск. Над голубоватой гладью ласково улыбаются миндально-розовые скалы, расчерченные сиреневыми тенями. Ствол вишни плавно изгибается, весь в мелких светлых крапинках, похож на скворца... Из него брызжут юные веточки с лодочками молодой листвы.
   Быстрой дробью перьев вспарывают воздух глиняно-серые пичужки - заливаются мелодичными свистульками - стрекот крыльев - шумный, мельтешащий - и пауза, когда маленькое тельце обтекаемой торпедой скользит по дуге над переплетениями стеблей и соцветий - и снова треск - вспорхнула...
   Ветки плавают на ветру. Уже листья сменяют цветы, но лепестки все держатся. Что может быть крепче лепестка?
   Озабоченно гудят пчелы.
   Лес на сиреневых скалах словно подергивается нежной ряской. Оранжевыми стружками свернуты будущие листья. Птицы булькают и звенят. Квакает ворон...
   Всплеск!! И Он выныривает, разметывая плети серебристой воды, фыркает, хохочет. "ДевчОнки, айда купаться!"
   С веток лениво свисают исполненные грации кисти плюща. Капли падают на мелкие белые цветы, облепившие прибрежные валуны, венчают их радужными сферами.
  
   - Конечно, будем!
   По традиции здесь купаются неглиже, и девицы беззастенчиво забрасывают стремительно пустеющий камень своими тряпками, соревнуясь в скорости с одевающимся Йогой.
   Люда ведет беседу с очередными знакомыми, которые попадаются ей буквально на каждом шагу.
   Наконец, Танечка охает, окунается и звонко хихикает. Вика - следом, осторожно нырнула, раскрывая глаза на мелководье, и, вписываясь между зеленоватыми камнями, скользит пару метров. Резко вылетела из воды, как статуя розового мрамора, увитая сбегающими ручейками, змейками мокрых волос.
   Зачерпнула сложенными ладошками, и, глоток за глотком, молясь и благословляя, долго пила целебную воду, только что обнимавшую его тело. Его сильную спину, его чуткие пальцы, взбивающие ослепительные брызги, его молочные ягодицы. Воду, только что принявшую его, и отпустившую с нежностью, катившуюся по крутым плечам, дробью летевшую с густой бороды.
  
   А с берега на двух дриад неотрывно глядел Гоша. И ему хотелось зарыться лицом в эту пышную белую грудь, облепленную лентами потемневших от воды золотистых волос...
  
  
   Дорога к пещерам поднималась желтоватым щебнем, с равным удовольствием проворачивающимся, как под кроссовками, так и под костылями. Солнце и крутой уклон разгоняли кровь, сбивали дыхание.
   - Да ладно ворчать, девуля, погляди по сторонам! Где еще ты увидишь настоящую ореховую аллею?
   Она подняла голову и тут же оступилась. "Господи, как он вообще здесь ходит? Да еще и меня утешает!" Вдоль правого края дороги, обшивая обрыв, поднимались изящные лещины, а за ними текли подковой стены балки, подпирающие бирюзовый простор. Молодая листва только разворачивала доверчивые бледно-салатовые сердечки листьев.
   Подъем заканчивался ровной травянистой, будто стриженой, поляной, усеянной медовыми одуванчиками. К ним, вздрагивая крылышками, влюбленно лепились красавицы-лимонницы. Маленький мостик за поляной кротко приглашал к высоким ступеням, широким и надежным. И огромные буки распахивали над каменной лестницей зонтики кружевных ветвей, призывно выброшенных в сочное тепло-синее небо. Затейливые рисунки теней скользили по серым плитам, а в ярких перьях молодой травки, обласканной солнечным зайчиком, лопалась от света каждая клеточка.
   Викуся набралась отваги, стараясь не поддаваться безотчетному страху. Высоты она никогда не боялась, плавала как морской котик, и лишь две вещи заставляли ее содрогаться от одной лишь мысли: "Господи, зачем люди лезут под землю и под воду?" Клаустрофобия ли это была или что-либо другое, но ради Гоши она была готова пойти и не на такие жертвы.
   Половину зева пещеры, вытянутого клином, словно лопнувшие меха, затягивало симпатичное двухэтажное строение из крупного камня. Эдакая крепостица с настоящими зубцами, служившими перилами открытой мансарды. Стрельчатые арки окон забавно подмигивали. Где-то внизу утробно рокотал дизель.
   "Хозяевами" на Красных пещерах были кошки, пятнистые, серые, дымчатые, огненно-рыжие. Все короткошерстные, надменные, держащиеся с завидной независимостью. То пробежит с ящерицей в зубах, то раскинется на обрывистом склоне, принимая солнечные ванны.
   Из пещеры тянуло зимним холодом, тяжелое свинцовое дыхание заставляло вздрагивать спины, легко одетая пестрая толпа, распаренная апрельским солнцем и долгим подъемом, начинала нервно стучать зубами, ожидая очередного свободного экскурсовода. Но вот из-за витой решетки вытекала предыдущая группа, по-птичьи перекрикивающаяся (глаза затуманены восторгом, на фотоаппаратах ревниво перебираются сделанные снимки), и работники пещеры тотчас ее спешно раздевали, собирая теплые куртки и ватники, и кутали в них следующий поток.
   - А до чего хорош мальчик! - квохтала одна из счастливых посетительниц, явно имея в виду инструктора. - С каким вдохновением говорит! А сколько знает!!
   В хвосте согретой впечатлениями компании, по-детски радующейся солнышку, показался Григорий.
   - Гриша!... Приве-ет, - Йога тепло улыбнулся. - Мы тебе тут еще экскурсанток привели! Возьмешь?
   - Конечно, - молодой экскурсовод степенно кивнул, здороваясь с родителями любимой девушки. - Сейчас пойдем, народу уже достаточно. А это что? - и он ткнул пальцем в объемистый пакет, который Людмила гордо прижимала к груди.
   - А это... - счастливо растянула она ручки, демонстрируя ему груду молодой крапивы, - будет... суп!!!
  
   Почему люди ходят в пещеры, Вика поняла сразу. Это просто любишь! Это до безумия красиво! Все равно, что проникнуть в плоть земли. По пещерам гуляет подземный ветер. Чистый и сладкий, он сочится сквозь полости, ныряет в колодцы с этажа на этаж. Пещеры - это то место, где растут камни, текут, плачут, поют, меняют формы - то повиснут глянцевыми рюшами, то вздыбятся тугими грибами. Не зря сказал Йога:"Красные пещеры - живые, в них живет вода!" Стайки серебристых пузырьков шаловливыми рыбками кочуют от одной ванны до другой. Вот она, Краснопещерка! Вот она, та целебная драгоценность, что будет клокотать по ваннам, забрызгивая стыдливый орешник. Прозрачная, как горный воздух, вкусная и холодная, аж ломит зубы.
   С потолка свисают массивные люстры, обращенные к причудливому лесу окатанных столбиков внизу. Бетонная дорожка петляет от комнаты к комнате, экскурсанты бегут гуськом, повинуясь окрику инструктора "головы!" и послушно пригибаясь. Очередной проем темен, как зеркало омута, но предводитель щелкает выключателем, свет за спиной столпившейся группы опадает как мгновенно кончившийся ливень, а впереди, подсвеченная искусно расставленными светильниками, озаряется анфилада новых, чудесных залов.
   - Это - Гном! - небрежным жестом Гриша оглаживает сталагмит, похожий на громадный гриб-дождевик. - Он еще растет, видите?
   На голову сливочно-белому Гному ритмично падает млечная капель.
   - Вы можете положить сверху руки и загадать желание. У многих сбывается...
   Цепочка желающих старательно возлагает руки на кряжистого исполина.
   - "Дай мне ребенка от Йоги!" - быстро и в сердцах просит Вика и бежит за ускользающей группой...
   Металлические лесенки, разница уровней... А тут...
  
   Освещенная волшебными тропическими плодами фонарей, пещера полнится рекой, качая на сетке струящейся поверхности мелкие перышки цветной ряби. Сталактиты горят контурами и мнятся полупрозрачными, да и невесомыми вовсе. Бирюзово-изумрудные, белые, золотисто-янтарные и жемчужно-розовые огни переливаются в говорливую воду. А вода точит стены, вырезая на них диковинные плавники, жабры, чеканя чешую... По-змеиному живое тело реки истирает камни в тучные колонны, ныряет в арки, бесится, играет под защитой волшебных сводов, сама от себя прячется, сама себя догоняет.
   Я стою над ней на мостике, навалившись грудью на перила. Мне внезапно становится жарко, и я распахиваю ватник, расстегиваю верхние пуговицы на рубашке. Отчаянно хочется пить, но до воды здесь далеко.
   От светильника над мостом в самый дальний конец пещеры протягивается огромная тень, я резко поднимаю глаза - такое может только привидеться. Из каменной ниши над тропой зал оглядывает огромная голова. Толстые щеки, вздернутый, как у Сократа, нос, непомерно громадные губы, кудри, кудри, кудрявая борода, будто завитая - челка. Глаза дикие и веселые, с изрядной долей собственного превосходства.
   Сердце начинает биться часто и беспорядочно. Словно тяжесть ложится на грудь, мешая дышать. Существо встречается со мной глазами, и они у него округленно выпячиваются. Затем, явно осененный прекрасной идеей, хозяин ниши переворачивается затылком вниз и по-паучьи легко бежит по потолку в мою сторону. Мимо идут экскурсанты, весело пересмеиваясь, и, судя по их цветущему виду, опасаться нечего.
   Голова странного существа несоразмерно велика по отношению к телу. Такие пропорции сошли бы, пожалуй, для детеныша - щенка ли, котенка? Он зависает надо мной, опускает подбородок вниз и пристально меня изучает, слегка улыбаясь, как натуралист над интересным экспонатом. Со спины свисают пряди жесткой блестящей шерсти. Затем резко уменьшается - отчего-то при этом тени прыскают во все стороны, затягивая потолок - и падает вниз на нитке крохотным паучком. На секунду замирает у моего лица, и тут же стремительно катится в воду.
   Река сворачивает волны в покатый лоб, прозрачные кудри, завитки бороды. Он снова смотрит на меня и усмехается, уже зеленовато-черный, с тем же щекастым лицом, сложенным водой. Я ловлю себя на том, что изумленно таращусь.
   - Иди же! - машет он мне рукой в сторону ушедшей группы. Голос глубокий, как рокот вина, ворчащего в бочке. - Чего глядишь? Вот уп-пря-амая! - и хмурится, и хохочет, все разом.
   Да я просто с места сдвинуться не могу! Гляжу во все глаза!
   - Э! Дай-ка сюда! - хозяин мечет мне на грудь бесконечно длинную водяную лапу и, словно бы, что-то срывает с груди, как медальон.
   Я испуганно хватаюсь за мокрую шею, но кулон цел, только за грудиной ноет, да слабость наполняет все существо. А у него уже что-то в руках. То ли красная ленточка, то ли длинное перо. Набычив тяжелые брови, бородач вытягивает ее между пальцев, изучает, беззвучно шевелит губами, а затем вдруг царской лапой машет, брызжет мне в глаза, да с присвистом, да басом:
   - БР-РЫСЬ!!!!!
   Охаю, а его уже нет, только грудь ломит, зато дышать можно...
  
  
   Возвращающаяся группа столкнулась с Викой в конце моста.
   - Ты куда пропала? - недовольно зашипела Танюшка.
   - Гриша, а в пещере насекомые водятся? - громко спросила художница, не обращая внимания на возмущение подруги.
   - У входа - конечно. А здесь им нечего делать, - засмеялся Григорий, продолжая рассказывать, как всегда о том, что по левую руку.
   Туристы с сожалением тянулись на выход, когда он обернулся и ткнул пальцем:
   - А к этому камню присмотритесь внимательней. Это - Хозяин пещеры.
   Грузные брови нависали над глубоко посаженными глазами, прятавшимися в толще высоченного столба, а дальше все ложилось складками - щеки, скулы, ноздри, усы, губы, подбородок. И затейливые волны обрамляли монолит лица, каменными корнями уходили в пол.
   - Экий ты тут серьезный, - подмигнула Викуся.
   А впереди уже блеснул желанный, ненаглядный, дневной свет. Они вышли в первый зал, к старому капищу, увенчанному столбом с бараньим черепом. За решеткой живительное солнце прославляло весну.
  
   - Танька, у тебя нет зеркала? Посмотреть хочу, не ободралась ли? Саднит что-то... - но та только отрицательно покачала головой:
   - Рюкзака-то нет...
   - Вам нужно? - любезно протянула искомый предмет девушка, прихорашивавшаяся на скамейке недалеко от выхода.
   Викуся поблагодарила и долго рассматривала ключицы, пытаясь понять, что же, все-таки, болит. Единственной вывод, который она сделала, был, что второй шрам тоже бесследно исчез.
  
  
   Если ветер хлещет через красные, как обожженный черепок, скалы, да еще такой нервный, колючий, значит, это кому-нибудь нужно. И гнется орешник, стелется грабинник, а в щелях громадных глыб, испятнанных черным и зеленым, воет голос Красных пещер. Плачет, грассирующе урчит в беседе ворона и его подруги. Но солнце по-прежнему ослепительно, а весна - словно с журнальной обложки. А щебенка изобретательно выворачивается из-под ног и скачет вниз с победным хохотом. Вниз... Вниз идти всегда опаснее, хотя и легче. Вот и Гошка, все-таки, поскальзывается и брякается так, что кажется - кости звенят. Это больно, но на это не стоит обращать внимания. Точно так же, как не стоит думать, что через четыре часа поезд. Давайте будем прыгать и бегать, порхать подобно бескровным мотылькам, резвящимся в этом безукоризненном воздухе. Давайте гладить ветки пенных вишен и укрывшегося листьями кизила. Давайте вдохнем разом весь мир - вон он, за голубой дымкой, плавно описывает круг. Каждый из нас - только отзвук струны, дозвучит и растает. Но всё вместе - какая музыка! Райская! Наши голоса сплетаются струями ручья. Скачет же внизу Су-Учхан, Краснопещерка... Льется под ногами дорога. Камни - и те куда-то торопятся. Хей-го! Бежим, бежим, бежим! Бежим и бьемся с каждой "мельницей", бьемся, как учит нас наше сердце. Биться, биться, биться...
  
   - А куда течет эта река? - Вика пританцовывает, красуется, пусть Гошка смотрит, у него тогда глаза начинают гореть как два шалых сапфира!
   - Да в Салгир впадает. Так что, можно считать, поит Симферополь, - устал, устал, но улыбается.
   Спроси, как себя чувствует, так обязательно улыбнется в усы: "О! Прекра-а-асно!"
   Тоненькие, тоненькие вишенки. Аж боязно. Черемуха, мята у корней. И живая вода. И мальчик на берегу, играющий в "парковый фонтанчик". Струйка дугой убегает, соединяясь с переливчатым телом реки. И голос Вики звенит торжеством:
   - Ну вот! А вы не верили, что водохранилище соленое!
   Захохотали все четверо, а Долгоруковская яйла им ответила, далеким счастливым эхом...
  
  
   Май выдался теплым, но дома укутывал вечер, и серые тени скользили от погасших крыш к недоверчивой земле.
   - Да знаю я, все знаю, - шепнула художница заходящему солнышку. - Раз светишь, значит, помнит и любит, иначе день выдался бы серым, а ночь дождливой. А с этой погодой только Фома усомнился бы. Верит, любит и ждет.
  
   - А твои как дела? - вот опять, только вернулся с теплого Южного берега в свой дождливый Симферополь, свет бьет из телефонной трубки и голос - шумный, веселый, накачанный кислородом.
   - Да по лесу бегала босиком... - она улыбалась, нисколько не смущаясь своими долгими паузами, вполне уверенная, что эти улыбки ему отлично видны.
   - Ага-а-а!! Шишки собирала? - расхохотался Йога.
   Телефонная трубка плавилась, колени подгибались, что-то екало под солнечным сплетением. "Ай, жаркий какой!"
   - Акварелила...
   - Помазюкала на природе? Молоде-е-ец! - а гордится-то, гордится, ей гордится!
   И вдруг спохватился:
   - Я не обидел, девчонка?
   - Ты же не обижаешься, когда я говорю, что вы по горе ползаете, а не лазаете?! "... уже не обижаешься", - тихо поправилась она про себя.
   - Так - пр-ра-а-авильно! По-олзаем! Я - так, вообще, на четвереньках, - ему было абсолютно все равно, о чем говорить, лишь бы говорить и говорить... без конца.
  
   Выдохшись и обменявшись самыми солнечными пожеланиями, Русалка, не глядя, повесила трубку, подошла к окну, прикрывая фрамугу. Начавшееся лето не торопилось упрочить тепло.
   В последнюю секунду лиственница, робко жавшаяся под стеной, метнула в щель сухую ветку с двумя черными шишками на конце, и странное оцепенение нашло на Викторию, разглядывающую нежданный подарок. Она села за стол, вяло погоняла ложку по тарелке и поняла, что есть не в состоянии. Сердце строчило швейной машинкой, а в ладонях разлилась противная слабость. Но теперь можно было выслушивать чужие проблемы, улыбаться, рисовать, прихорашиваться перед зеркалом, тратить время на приготовление вкусного ужина. Жизнь снова сияла радужными красками. Вика засела за эскизы детского бумажного конструктора (с весны она перешла работать в издательство), и работа закипела.
   Кое-как примостившись на стуле с ногами - по-человечески на стульях она не сидела никогда - художница отрисовывала одну кальку за другой. А спина ее жила своей придуманной жизнью, ей снилось, что она стала мягкой теплой глиной, на которой нежные сильные пальцы лепят свои узоры, чертят легкие линии, разминают упругими движениями. Лопатки сладко поеживались, по шее бежали пугливые мурашки: "Любит, любит, любит!" И праведное одергивание насчет самовнушения ничуть эту бесстыжую спину не смущало.
  
  
   - Я в этот раз с Лидой приеду, - сердце снова бежало в безумные дали, так сложно завести разговор о запретном. - Познакомишься!
   - Навряд ли у меня будет время, - ага, вот и ожидаемый отпор.
   Предсказывать подобные спазмы в отношениях вошло в привычку, но от этого они не становились менее болезненными.
   - Да ладно! Она тебе понравится, должен же ты познакомиться со второй моей лучшей подругой, - свалять дурочку нетрудно, надо по-щенячьи валиться на спину и подставлять беззащитный живот.
   - Вика, мы уже говорили об этом. Я - жена-А-атый человек, кроме того, начинается сезон, и я должен быть на Красных пещерах. Думаешь, кого-нибудь интересует продавать мое барахло? Или тебе кажется, что на эту н-нищенскую пенсию можно прожить? - да, в этот раз он мягок, насколько возможно.
   А сколько разговоров еще придется выслушивать куда более агрессивные вспышки? Она грустно "прижала уши". Лучше снова заключить нейтралитет:
   - На Красных! Здо-о-о-орово! Там такая вода! У меня после купания были роскошные волосы, нежные, пушистые. Кстати, мы еще прошлым летом привезли из Бухты кил, и я иногда мою им голову. Классная штука! "Вот я какая хорошая девочка! Ля-ля-ля!"
   - Ну, на ва-а-аши-то наклонности голубые глины повлиять не должны!
   - "Мир!" - и Вика благодарно расхохоталась, источенная напряжением и хватающаяся за каждую шутку, как за глоток свободы.
  
   В конце весны Гора всегда был особенно раздражителен. Деньги, заработанные за лето, имели гнусное обыкновение заканчиваться, а сидение дома его опустошало и изматывало. С приходом июня он и вовсе ушел в неуловимость, короткими набегами осчастливливая опустевшую квартиру. И, взбудораженный инстинктом самосохранения, в телефонных разговорах часто "спускал собак" на бестолковую упрямицу, отчего-то не желающую отступиться.
   С Людой у них в отношениях случился очередной раскол, но распространяться об этом Гошусик не спешил, и влюбленной художнице оставалось только домысливать, почему супруга не появляется дома даже по вечерам. Неужели, наконец, сбылась любимая сплетня Инны о сердечном друге, "который готов забрать Людочку к себе в одной ночной рубашке"?
  
   Окутывая торец господского дома, душистой пенной стеной осыпалась вишня. Усадьба пестрела по-цыплячьи желтыми одуванчиками. Белоснежные с кровавой полосой на узком изящном лепестке тюльпаны плавно двигались по кругу за ветром и солнцем. С озера тянуло студеной прохладой, но брошенная в пыли коробка акварели сохла под жаркими лучами. Не было сил писать эти великолепные цветы, кровь с молоком.
   Вике вспоминались Гошины скалолазные штаны, ярко-красные, понтовые, с рисунком из маленьких свирепых быков. "Торро!" Вторую, любимую пару, белоснежную, как эти лепестки, пришлось порезать на лоскуты, когда он упал на съемках. Наверное, их тоже прошила спелой смородиной алая кровь...
   Бело-красная ленточка, стягивающая высокий лоб Йоги, усмиряющая беспокойные пряди...
   "Красная ленточка", перерезанная при второй встрече.
   Красные флажки, окружающие теперь...
   И, все же, девушка с перепачканными красной краской пальцами, не могла оторвать глаз от этих совершенных, лилейно-белых лепестков, переливающихся свечными перышками над лиловыми тенями озера. И зов не утекал в безответность, он возвращался сладкой маетой, тискал, перебирал знакомыми губами мочки ушей, бухал хриплым голосом: "Да люблю я тебя!!!..."
  
  
   Трубку надо умело брать за голову, как змею, чтобы не ужалила ненароком.
   - Да как это ты можешь не желать меня видеть? Я не верю!
   - Так! - он запнулся в поисках последнего козыря. - У меня другая женщина.
  
   Словно костяшки на счётах, под окнами свистят машины. Влево-вправо, влево-вправо...
   Хорошо сидеть на грани, спрятав подбородок в колени.
   По квартире плавает кислый запах перегара - родители опять не выяснили отношения и предаются сомнительному утешению, каждый в своей комнате. А тут - молодое лето, душещипательно прекрасное. Цветут рябины, и нарциссово-приторный аромат, как полупрозрачная упрямая субстанция колышется над улицей голубоватой медузой.
   Не-е-ебо...
   Небо беспечно, как отличник после сдачи экзамена... Там, на небесах, я познакомилась с тобой. Но туда уже нельзя...
   Там, где каждый лик мудрее нас, где смотрят в глаза, а видят насквозь.
   Я видела это. Мне не забыть. Только ползать, крохи собирая. Винить бесполезно. Кричать: "Почему?"
   Но там каждый камень в ответе за всех. И эти пушистые глыбы, ослепительные в своей белизне, самодостаточные, как оазис в пустыне, презрительно небрежны, двигают плюшевые пешки по перечерченной земной тверди. То же и с твоим одиночеством. Это обычная маска. Кто бы поверил в то, что оно мучает тебя! Ты так старательно его защищаешь, и чем чаще поминаешь всуе, тем больше хочется утешить - да пройдет! Заживет до свадьбы!
   Окстись! Ты - избран и пьешь нектар Богов.
   А мне - непонятная проза. Возможность крыльями осиять других, но не летать самой. Тщет или крест - жить не летая? Капризы судьбы...
   Заче-е-ем? Зачем же?!! Зачем взрастили меня сладким вином, вкус которого я забыть не в силах? Кому я должна - жить на земле? Когда меня отпустят?! Зачем эти токи в крови? Их и взять-то никто не может, лишь чует их тайную нежность и льнет...
   Зачем я гадаю на картах? Их воля - каприз. Кому нужно то, растревоженное во мне?
   Пусть в беде закаляются и растут, но кому, как не тебе хотела бы отдать я все?
  
   Я. Молюсь. За. Тебя. Боги слышат?
   Все пойдет с молотка... Хорошо. Кому-то хоть.
   А если пеплом в урну - какая польза?
   Возгораться встречей. Угасать. Иметь мужество жить. Слабость - лечь кошкой поперек дороги. Живу надеждой, что поднимешь. Надежда мала. Живу вопреки. Не нужны тебе мои премудрости - не твой хлеб. Может, кому-то сгодятся крошки - устроиться с толком, обменяться на жизнь? Да все уже сказано - живу прошлым. Дурно. А как было светло!
   Была гордой, своей. Искать иного? Но иное появится в свой срок, если судьба. Для чего меня держат здесь? Летописцем? Слогом и кистью петь? Неужели миру это нужно? Звонила бы в тебя как в колокол! Осудишь. Даже стихов не осталось. Остался мир, осиянный тобой, порой он помогает, а сейчас ты клянешь. Где мне составить с тобой путь?! Могу мечтать тебя греть. Не нужны тебе мои премудрости. Наверное, я слабая для тебя. А когда-то летали...
   Машины... Что же так сигналят эти сумасшедшие машины?! Опять авария... Чертов перекресток! ДА, замолчите же!!!
   И, вроде бы, все еще есть.
   Есть Ялта, где ты лазил. Есть Карадаг, где собирал камни. Есть Сокол, которому сердце открыл. Есть Чатырдаг и Кизил-Коба. Есть Форос с Марчекой. Есть просто Петровские скалы. Есть балкончик, где ты работаешь. Есть чертова Америка, Чехия, Кавказ. Есть ресторан "Пекин" ("ах, как там было весело!") и прочая "чухня". Есть заснеженный Ай-Петри и прокуренный вагончик, и Крепостная, целующая в макушку, как мать. Есть Орел, собравший твою кровь. И небо над Новым Светом. Есть друзья, машины, водка. Где-то бродит по свету первая жена. Где-то лежит ее тезка, которую ты тоже любил, но иначе. Где-то женщина, что твой теплит огонь. Строит свою жизнь дочка, сокровищница надежд и нераскрытой нежности... Они все помнят тебя. И слышат меня. Я говорю с ними:
  
   Любите его и молитесь за него. Небо! Носи его землею. Горы! Горите в нем пламенем жарким. Море! Лечи его стройное тело.
   Они меня слышат. Они тебя любят. Тебе ж безразлично, и можешь ты встать мне на горло, сказав: "Если можешь - дыши!"
   Я же не скалы. Я же не море. Я же не печень, что чистит кровь от друзей и водки. Я же не Карадаг, что одарит камнями. Я же не женщина твоих снов. Я же - просто! А то, что я живу лишь тобой - это мои проблемы. Сама-а-а-а я в ответе за них, сама. Я, конечно, я виновата тем, что они могут без тебя, а я - нет!
  
   Завтра ты - будешь. А я - буду думать. Завтра наступит цветастым ковром. Завтра я буду смягчать эти мысли другими. А послезавтра... ты... точно придешь!!! Давай, будет так! Иначе - зачем мне Завтра?
  
  
   Надо как-то ползком, бочком, мимо. И вовсе не в Симферополь, а так, краешком. В Феодосию, типа. Чтобы, не дай Бог, не накрыла эта страшная волна Йогиного гнева. Чай, не море - и захлебнуться можно. Надо сделать вид, что "никого нет", и по возможности минимально бередить эфир. Он же почувствует, не иначе. А так - можно и до Судака добраться через Щебетовку, по нижнему шоссе. До чего же оно красивое летом!!
   Но волна, все-таки, догнала, подмяла, бахнула. Именно там, в скользящей тени покачивающихся акаций, под пыльным зноем Феодосии.
   - "Это кто изнывает? Ты или я?" - испуганно ежилась поникшая Викуся, которой испортили "крем на пирожном" - прибытие в сказочный городок. - "Ну, позвоню я тебе, позвоню! Только успокойся!"
   На что еще можно потратить первые обменянные гривны, как не на Звонок? Звонок, которого ты боишься до рези в животе, но это надо пережить. Как ложку горькой микстуры, проглотить злое и жгучее "не нужна!!!" И - будет легче.
   Да. И мертвой бабочке совсем не больно. Крылья - тонкая субстанция. Секунду назад они вызывали восхищенное оханье, а теперь это просто мусор, бесполезный хитин, перекатываемый удивленным ветром. Стоит ли об этом думать? Но Феодосия, эта милая, славная, гостеприимная тетушка Феодосия удушает. Без толку таскаться по излюбленным музеям, облизывать солнечный Карантин, если в центре города пульсирует болезненный нерв - телефонный узел? Нужно бежать! В Бухту, к Соколу под крыло. Там все заживает как на кошке!
   "Морюшко-море, смой мои хвори! ... Фео, прости!"
  
   Это шальное трам-пам-пам, этот несущийся автобус, игриво вихляющий задом. Трам-пам-пам, трам-пам-пам. Полумесяцы холмов, пьянящий воздух, путающийся в занавесках, льющийся в приоткрытые люки и окна. Ослепительная ржавчина выжженной земли, утопающей в благодатном зное. Темные кожистые листья, омытые шелковистой пылью, покачиваются в такт. Трам-пам-пам, трам-пам-пам... трам-пам-пам, трам-пам-пам. Тонко звенят шины по горячему шоссе. Весело качаются экзотические деревянные сережки, вьются ленточки и замысловатые косички праздного люда, дрэды, радужные резиночки, хлещут по ветру язычки бандан и шейных платков, проходят утряску на полу разноцветные рюкзаки, втихомолку хвастаясь продвинутыми брендами. Время интервенции. Время бессонной, неугомонной, жадной жизни. И - счастье!... Под вздутыми сквозняком майками с разлапистым зеленым листком на груди, под лихо свернутыми набок бейсболками, под цветастыми саронгами, беззастенчиво открывающими купальники. Трам-пам-пам, трам-пам-пам. И пустое место рядом, единственное во всем автобусе.
   Вика задумчиво оглядывала вакантное кресло, с улыбкой загадывая, кто же его займет. Может быть, этот человек принесет ей счастье?
   Серо-голубая дымка впереди расступилась платиновым морем, сизой громадой обрезал небо Карадаг. И-и-и... Коктебель, шумный штурм, потная, измаявшаяся толпа старательно рвала на кусочки маленький автобус. Проход в салоне тотчас плотно забился людьми, но опережая всех, оставляя далеко позади молодого мужчину, под завязку обвешенного рюкзаками, огромными пакетами и складными стульчиками, к свободному месту рядом с Викой пробилась хрупкая девушка. Упала на сидение, мученически стянув виски тонкими пальцами, не поднимая взгляда даже на своего обессилевшего спутника, враспор зажатого в дверях, вытянула ноги и застонала:
   - Фу-у-у-у...
   Викуся не отрывала от нее насмешливого взгляда, ожидая, когда же ее, наконец, заметят. Ожидание не помогло, и пришлось выдохнуть:
   - Ну, привет!
   Девушка отпустила-таки виски, с изумлением воззрилась на соседку и вне себя заохала:
   - Ой, В-и-и-ика! Привет! Откуда ты тут? Ты же еще через три дня должна была приехать?! А мы в Новый Свет решили ехать! Андрюхе не под силу за мной таскаться, у нас же еще и спальники ватные! Палатки, правда, нет, но я взяла масло и...
   И дальше следовал долгий перечень того, что еще должен был таскать по жаре бедный Андрюха.
   - Вот и славно все уладилось! И спуск искать не придется, да, Лидок? Сама же вас и устрою, - по-хозяйски усмехнулась Вика, которой снова приходилось быть сильной и большой.
  
   Листья-ветки, камни-скалы... На серпантине укачивает только маленьких бедных овечек. Стоит представить, что тебе делают изысканный массаж с тисканьем, потрясыванием и похлопыванием, расслабиться и получать удовольствие, тошнота тотчас отступает. А еще можно почувствовать, что весь автобус - это твое тело, упругое, ловкое, верткое. Оно летит над шоссе, задевая яркую листву, ныряет в тенистые седловины перевалов, вырывается на солнце, уверенным, беспечным, сильным. Трепещут невидимые крылья, восторг рвет грудь и хочется кричать, петь, благодарить в голос - сколько радости собирается внутри пузырьками шампанского, поднимает тебя в лазоревое небо, к розовым скалам, над металлическим крошевом бирюзового моря, над салатовой зеленью виноградников, расчерченных белыми шпалерами, над застенчивыми серыми буками, над лукавыми разлапистыми хулиганами-соснами. Петь, покачивая плечами, считать метры проносящейся земли, впитывая скорость, как пьянящий нектар. Трам-пам-пам, трам-пам-пам, по-во-рот, пе-ре-вал...
   Щебетовка, скала Верблюд, Солнечная Долина... А вот и Судак. А дальше, за шатром Крепостной, над притихшим морем - Он! Чьи могучие плечи всегда ждут, всегда защитят, обогреют, наполнят жизнь смыслом! Эта надежная спина, спускающаяся полосками сосен... "Здр-р-р-р-равствуй, дорогой!!!! Я-Я-Я-Я пр-р-риехала!!!"
  
  
   В притворенных ладошах неба и воды колыхалась жизнь. Бухта шумела приливами и отливами отдыхающих, знакомые лица тасовались колодой, множа далеких и близких двойников. В Гроте по-прежнему работали Володя и Пират, окруженные многочисленным пополнением спасслужбы, маявшимся от безделья, только к потолку уже никто никого не поднимал - трудоемко, да и кураж не тот, а красота скал находила мало покупателей, в цене все больше оказывался экстрим. В угоду ему и раскрутили прибыльный аттракцион с "маятником". Построили мостки, с которых следовало в обвязке, с закрепленной у пупа веревкой, шагать навстречу стене. Полет, как гордо рапортовали учредители, ни много, ни мало, сорок метров.
   Вика замерла у края мостков, под дружное улюлюканье. Сделать первый шаг оказалось неимоверно трудно, может, оттого еще, что лукавый Владимир выбрал веревку не до конца, и долгий миг предстоящего свободного падения сводил холодом все внутренности. Но, уже окунувшись в стремительное скольжение над каменной россыпью, под бледно-сиреневым куполом Грота, девушка вернула сторицей истраченные душевные силы. Она проносилась коричневой пустельгой, под восторженные крики, под гулкое эхо. Она кувыркалась, переворачивалась вниз головой, распластывалась в круговом вращении, а следом за ней, словно зажженная спичка, флажком трепетала волна золотистых волос.
   Спускали Русалку долго, под всеобщий хохот. Компания без Гоши неуловимо изменилась, и благожелательность в ней уступила место настороженной драчливости дворовой стаи.
   - Держи, держи ее, Леха! - визжали молодые ребята. - Ты у нас влюбленный кабальеро, ты и лови!
   Пират послушно скакал по камням, пока прямо в руки ему не спустили отбивающуюся Викторию, схватил ее в охапку железными лапами и начал целовать. Она отбивалась, насколько позволяло ее положение подвешенной марионетки, высвободила руку, лупила его по голове, отплевываясь:
   - Леша, прекрати, дурра-ак!
   Удовольствия аудитория получила немеряно.
  
   Он прибежал в Бухту вечером. "Извиниться", как подумала художница. И еще не спустившись, с каменной тропы закричал оглушительным басом:
   - Ви-и-и-ика-а-а-а! Ви-и-и-ика-а-а-а-а! Ты-ы-ы зде-е-е-есь?
   Она поднялась, замахала рукой, Пират заметил, и тотчас ушел назад, на серпантин, оставив в недоумении всю теплую компанию, Лиду и Андрюшу, потягивающих молодое винцо.
  
   Вернулся уже затемно. Тяжело плюхнулся на валун, игнорировав предложенный коврик:
   - Там такое дело! Девчонка с Сокола упала. Ну - вдребезги, страшно смотреть. Но - фигуристая. Я сразу подумал - не Вика ли? Шо ржешь, собака? Не напасешься этих мешков для трупов. Я весной новых нашил, так перепоганили все, теперь придется опять за машинку садиться. Да нет, правда, жалко девчонку. Это жених ее, сволочь, затащил. Мол, меня уже водили, я знаю как. И пошли они втроем - он, она и ее подружка. Сначала "двойкой" пошли, видимо, он помнил, что инструктор показывал. Потом на "четверку" вышли, а дальше, так вообще их чуть ли не на "зеркало" вынесло. Она упала на можжевеловый куст, висела еще какое-то время, так этот ур-ро-од даже не подумал ее снять. Сидел как крыса. Мы его уже затемно сняли - так он до последнего зажигалкой светил, вот у человека воля к жизни! Как сняли? Зашли сверьху и веревки спустили. Подружку сняли, цела подружка. Ну - как-как? В шоке. Курит и трясется, трясется и курит. И молчит. Уж лучше бы плакала.
   Леше сунули в руки кружку с вином, но он брезгливо скривился:
   - Фу, кислятина! У меня же желудок больной! Если что и пью, то только водку или спирт.
   - Вы по-прежнему в Гроте живете? - вздохнула Вика.
   - Да какое! Я прошлый год чуть со скуки не тронулся, сама же знаешь, после восьми делать нечего, ну, разве что - любовью заниматься. А меня никто не любит, так что, я скучаю. И пить я не люблю, а читать нельзя, - он лукаво блеснул карими глазами на Лиду, покрасневшую от его откровений, - темно, и телика, и радио нет - никакой информации и ту-пе-ешь! Тебе еще хорошо, ты стихи пишешь, рисуешь, это одиночество располагает к такому творьчеству, а я люблю или что-то делать, или читать, или смотреть и слушать, ну и заниматься любовью. Это я шучу насчет любви, - бросил он в сторону совсем смутившейся Лиды, - шучу я так! Ее, как говорит Йога, любви этой - нет. Это русские придумали, чтобы денег не платить.
   - А хохлы платят? - с вызовом передразнила Вика и тут же осеклась. - Ладно, как у тебя весна прошла?
   Ребята деликатно ушли прогуляться перед сном.
   - Да перед майскими, - вздохнул Лёлик, - сразу, как вы уехали, пошли мы с Китиком в поход. В первый же день я траванулся...
   - Опять одуванчики ел? - перебила Русалка. - Или яблоневый цвет?
   - Глупая женщина! Тебе бы только издеваться над пенсионэ-эром! - урезонил Леша. - Кто и когда мог отравиться свежими одуванчиками, дурья твоя башка?! Консервы оказались несвежими. Всю ночь исполнял риголетту, а на утро остался в палатке отходить. Тогда Китик пошел на Демерджи, а вернулся с воспалением легких. Еле до асфальта спустились.
   Он с минуту подумал, а потом подвел неожиданный итог:
   - Это все потому, что меня уму-разуму учить некому. И жалеть тоже. Выходила б ты за меня замуж! А уж я бы с тебя, собаки, пылинки сдувал. Поил-кормил, баловал... Ты же привередливая, зараза. Вот скажи, было тебе у меня когда-нибудь плохо?
   Вика с готовностью отрицательно помотала головой и расхохоталась.
   - Хохочет еще, подлюка! - Пират с неожиданной порывистостью повалил ее на спину, схватив за плечи, но поймал взгляд, остановился, отпуская, молвил жалобно:
   - Хорошая ты, и все-то тебя любят... Эх, Викуська, до чего же ты хорошая, - и он растянулся на гальке и пристроился на боку у ее ног, - я бы хотел умереть на твоих коленях!
   - Так в чем же дело? - с готовностью подставила она колени, давясь от смеха. - Умирай!!!
   - Собака ты! - заржал Леша, смахивая слезы. - Вот была бы ты моей мамочкой, - вновь проникся он лирическим настроением и удобнее устроил пушистую, коротко стриженую голову на предложенных коленях, - а я бы у тебя на сисе спал...
   - Согласна! И никакой свадьбы!
   - А это еще почему? - обиженно насупился Пират.
   - Как?!! - заломила она брови от возмущения. - Ты хочешь жениться на собственной матери?!!
   - Га-га-га!!! - он скатился на гальку лицом вниз и даже загнулся в хохоте, от которого притихла ночная Бухта. - Попомните мои слова, она доконает старого больного человека!!!!
   Приподнялся на локте, словно и не смеялся вовсе:
   - Ну, скажи, вот что тебе мешает? Йогу своего забыть не можешь? Так он на всех углах склоняет, что знать тебя не знает. Тебе это надо? Он жену не бросит. И не жди.
   - Ох, Леша... - посерьезнела художница, - как тебе объяснить? Люди живут чувством или идеей. Одним важнее нынешний момент, они вбирают в себя весь букет ощущений, запах, цвет, вкус, прикосновение. Другим важен сам факт, что они коснулись, попробовали, услышали, но, будучи не в состоянии до конца это прочувствовать, они тотчас уходят в воспоминания, фантазии, мечты. Понимаешь? И то, и другое - хорошо и правильно. Только по-настоящему уютно бывает тем парам, в которых один мечтатель, а другой дегустатор. Один летит на крыльях мечты, а другой способен эту мечту воплотить, приютить его на земле. Вот тогда союз и получается стоящим, взаимодополняющим. Это как... - она запнулась, - как хлеб и масло. Вместе - вкусно. А масло с маслом или хлеб с хлебом... Вот мы с тобой - два масла, Лешик.
   - А он, значит, хлеб, - сурово подытожил Леша, поднимаясь. - Вот что я тебе скажу! Все твое горе - от ума... Ладно, пойду я. Меня уж, наверно, ребята потеряли. Хорошие у тебя друзья, симпатичные. А за то, что приставал в Гроте - извини, бес попутал.
   - Леш, как ты с ними там находишь общий язык? Они же шпана, дикие совсем... - поморщилась Русалка, зябко кутаясь в байковую рубашку.
   - А я с ними ничего не нахожу. Работаю я. Вот, перила на Гроте пришлось варить, а то одна девушка упала, чудом осталась жива, я даже удивился ее живучести. Э-э-эх!!! - крякнул он. - Мор-р-розова! Напиться да пор-рых-га-ать!!! - эхо шарахнулось над морем, даже скандалящие соседи притихли. - Пр-р-р-рощайте, мадам!! ... писать не забывай, - добавил он быстрым шепотом, - я редко отвечаю, ленивый, прости подлеца, но писем твоих всегда очень жду.
   Развернулся и ушел в темноту, как большая осторожная кошка.
  
   Послышался звон разбиваемой посуды, нежный и застенчивый. "Бедные Сашкины чашечки!" - покачала головой Вика.
   Саша был художником и большим эстетом. Стройный утонченный блондин, покрытый густым карамельным загаром, перед выходом на вечернюю торговлю на Судакской набережной он одевался так, что Вика только изумленно щелкала челюстью, сравнивая идентичность стильных полосок на рубашке и носках ослепительной чистоты. С неизменным изяществом, Санечка варил на костре в джезле кофе по-турецки, долго смаковал аромат, потом разливал в тонюсенький китайский фарфор, смотревшийся на серых камнях как-то диковато. Обладавший неистощимым терпением в любых ссорах, начиная семейными и заканчивая склоками в Бухте, он не выдерживал, только если оппонент зарывался настолько, что начинал поминать недобрым словом его матушку. Но чаще - свистел своему любимому чаду, роскошной, смолисто-черной овчарке Багире и уходил наверх, в рощу.
   С Багирой у них были самые сердечные отношения, Багиру он холил, лелеял и берег, брал за границу, и даже на Эльбрус черная красавица сопровождала его в специальных очках. Если бы такой же легкой непринужденностью отличались Сашины отношения с женой! Пожалуй, ее совершенно выбивала из колеи его невозмутимость, хотя Александр был заботливым мужем и, судя по полночным звукам, пылким супругом, но "половина" его постоянно искала приключений на стороне. Все усугубилось, когда к благополучной семье киевлян приехала погостить теща. Вдвоем они изматывали Сашу настолько, что он прикуривал сигарету, брал белоснежный пластиковый стул, втаскивал его в пушистый прибой и покачивался на волнах океаническим лайнером, дымя и блаженствуя, по шейку в живительной воде.
   Но дело этим не кончилось. Жена, по-видимому, решила проверить, насколько же хватит такого замечательного терпения, и стала приглашать любовника к общей трапезе. Был он нервен и кругл, и своими длинными черными усами напоминал гибрид черта из омута и перекормленного таракана.
   После одного из таких обедов, когда неверная супружница с вызовом заявила, что пойдет в веселой компании пить вино в Новый Свет, по возвращении ее ждала тихая и спокойная новость, что она может искать себе нового мужа. Именно это выяснение отношений и сопровождалось изведением драгоценного сервиза и прочими доказательствами нежной приязни, питаемой женой к проявившему "эмоции" супругу.
   - Я!! Я отдала тебе полжизни! - услышала Вика и беззвучно затряслась от смеха, предвкушая, как Санечка выкрутится из главного капкана любого мюзикла.
   - Вторую половину... ты проживешь счастливо... - не посрамил Саша предков-эстонцев.
   - Но я же люблю тебя!! - казалось, вся Бухта жадно прислушивается к финальному аккорду.
   - А я тебя - нет, - в этом не было оскорбления, простая, слегка недоуменная констатация факта.
   Вика закусила рукав, чтобы не мешать людям, начинающим новую жизнь и с наслаждением забралась в тяжелый спальник. Палатку она, естественно, оставила Лидочке и Андрюше.
  
  
   Как сладко бездумно свернуться на берегу моря и за стойкой иллюзией движения не предпринимать ничего вообще. "Солдат спит, а служба идет." Тем более что и овощи на ужин доставляются на могутных плечах Андрюши. Можно совсем расслабиться и думать не больше, чем лист на дереве. Мол, все произойдет в свой черед. И не роптать, и окунуться в теплый мирок "Понедельника, начинающегося в субботу", отхваченного на книжном развале. Читать по строчке в минуту, переводя глаза на гальку, причудливо вырастающую из света и теней, и умудряющуюся при этом обретать весомость, вещественность, плотность, кокетливую и разную.
   Между прибрежных камней море вымыло серое гладкое ложе, где всегда можно отыскать кусочек тени. Кто оспорит права на него у Русалки, если у случайно заплывающих мужчин округляются глаза и сбивается дыхание? Лежать, лениво перекатываясь с боку на бок, затаившейся жемчужиной. Таиться до срока и набираться сил. И существовать где-то между, разлитой в звенящем просторе над Бухтой... Ощущать как свое тело весь сгусток синего воздуха - от погруженного в вечернюю тень Орла до невидимой Крепостной, вровень с Соколом, когда по позвонкам скользят шаловливые облака, а грудь опускается в соленый изумруд бухты.
  
   Вика, разомлевшая от жары, заплетающейся походкой дошла до палатки Васенькиных родителей, где Лена тотчас протянула гостье тщательно вымытый персик и присела на минутку, чтобы поговорить. Они обменялись книжками, к обоюдному удовольствию, и Русалка вернулась в свой укромный уголок, чтобы снова нырнуть в придуманный мир. Книга была знакомой, "Волшебник Земноморья", но нежно любимая трилогия обволакивала и вела, страница за страницей, пока по горизонту не поплыли пенки от малинового и абрикосового варенья.
   Вернулись ребята, затеяли салат, запихнули в засыпающую подругу пару ложек помидорно-чесночного крошева, протолкнули куском серого хлеба и позволили с чистой совестью заснуть. Море шепталось и пело.
  
   Пестрые существа, распластанные в экстазе танца, словно налипшие своими птичьими крыльями на мембрану стены, молча и недвижимо пронзали одну секунду за другой, справа и слева от меня. Странно ощущать себя их продолжением, но двухмерность нисколько не лишала нас полноценности. Мир плоскости... Понятия в нем смещаются. Из двух, казалось бы, равных фигур пересеченная - дальше и больше. Хотя привыкнуть к этому легко. Окружающее начинаешь воспринимать как скатанный ковер, взаимосвязанную спиральную структуру свитка.
   Трехмерному сознанию, естественно, проще. Оно беспечно пронзает полотно голодным червячком. Но рассмотреть простой и изящный рисунок ему не под силу. Оттого и кажется все непредсказуемым, неожиданным, вероломным - весь строгий орнамент, прописанный от первой до последней нитки на затейливом ковре.
   На полу полутемной комнаты теплился алый сгусток упрямой жизни. Он источал боль, жажду, голод, бесконечное терпение и надежду - пищу для здешних сил. Кипящим котлом, судорожно вздрагивал и метался от стены к стене, волоча в пыли массивную цепь, сходящуюся на талии широким кольцом. Он то стонал, раздувая резные чувственные ноздри, то из последних сил стискивал виски, плеща вокруг безумным взором. Спутанные жесткие кольца волос, грязным руном раскинувшиеся по плечам, были чернее, чем тени в самых глубоких углах склепа, а широкие ладони, изъеденные шрамами и мозолями, находились в постоянном движении, будто разговаривали; мяли измазанный глиной плащ, как заведенные, ощупывали утоптанный земляной пол. Густые ресницы, наполненные мраком, как трещины в стенах, порой резко взлетали вверх, крыльями случайной летучей мыши, а под ними вспыхивали сладкой травой очерченные белками зеленые глаза.
   Брови хмурились, губы двигались, склоняя бесконечные мантры, от которых не было никакой пользы. Пленник вытягивал длинные ноги, и снова их подбирал, обмякая тряпичной куклой. Мы не знали прошлого, пославшего нам сладкий кусок, но жадно впитывали беспокойство и верность выбранному пути, отчаяние и безмятежность, надежду и проклятие, густой урчащей струей падающие в жертвенные чаши подземелья.
   Всхлипнула дверь и комната расширилась до величественного зала, обожженная живым светом пляшущего пламени. Осторожно, словно была из стекла, по коротким ступеням спускалась женская фигура. Иссиня-черный капюшон не удерживал потока ослепительных белых волос, прямых и плотных, сведенных крупными локонами только у самых концов. Они не были седыми, но, даже в неверном свете разом потускневшей свечи, блистали горным снегом, высоким облаком, пеной водопада. Тяжелый упрямый подбородок дрогнул, надменные губы, ставшие на миг по-детски беззащитными, разомкнулись. Спустившаяся в глубины нежити, мрака и теней, женщина протянула пленнику грубую каменную чашу:
   - Пей!
   Снова закуталась в капюшон, присела на резной костяной стульчик в углу.
   - Вода!
   Мужчина принял чашу, неуклюже сел, поджав под себя ноги - пояс передавливал грудную клетку - и пил, а мы мучительно алкали, и наши взгляды плясали ненавистью по абрисам этих двоих, недоступных костистым лапам, сильным крыльям. И гнев, поднявшийся вдруг в безмятежной до того стае ломал птичьи тщедушные груди недостижимостью этой целебной крови, сладостной животной муки, пьянящего тепла. Невозможностью нашего возвращения в края живых...
  
  
   Задыхаясь, художница резко села. Потерла пылающие щеки. Над мысом неспешно занималась розовая заря. Сердце колотилось оленьим хвостом, оставляющим позади воющую свору. Море ласково шелестело мягкими складками по прохладной мозаике камней...
   Вика переложила книжку, приткнутую в изголовье, и ощупала на виске красный вдавленный рубец от жесткого корешка.
   Утро влажно дышало, легонько поворачивая землю по кругу. По улыбающейся морской глади расплывались огненные перья, веером выбегающие из-за черненого серебряного мыса. Стать таким же легким перышком? Довериться течению? Как за тысячи лет до Колумба пересекали океан на тростниковых плотах упрямые огнепоклонники... Когда только тонкая скорлупа отделяет от прародительского тела поющей воды, одухотворенная, как Впередсмотрящая, чудесная глазастая лодка волшебника Земноморья... Чудеса же настолько близки к нам, насколько мы их к себе подпускаем. Стоит лишь допустить их существование, и они тут же возьмут тебя под свое уютное крылышко...
   Не в состоянии спать, девушка вытащила коробку красок, сторожко, стараясь не шуметь, сбегала к морю за водой. Рассвет рассыпался алой дорожкой. Так же стремительно мелькала кисть, а потом, когда законченная работа, прижатая округлым камнем, задрожала на ветру, Вика вдруг достала другой лист и быстро, чтобы не смазать впечатление, написала странную пару в темнице Гробниц, Верховную Жрицу, напоившую своего пленника.
  
   - Лен, ты меня так порадовала своей книжкой! - застенчиво подошла она к проснувшейся соседке. - Позволишь подарить тебе маленькую иллюстрацию?
   - Ой! - заулыбалась та. - Да кто же это? Это Жрица?! Но ведь у нее были черные волосы!
   - Как? - поразилась художница. - В книжке же сказано - белые!
   - Неси книжку! - сурово скомандовала непреклонная Елена, и получив требуемое, быстро нашла абзац с описанием.
   - Действительно, черные... - недоуменно протянула расстроенная Русалка. - А почему я была уверена? Да и вообще - какой смысл ей быть брюнеткой?!
   - Это ты у автора спроси, - Лена спешила вернуться к сборам снаряжения, сегодня ей повезло с клиентом. - Вот, толстячка поведу на "двойку"... Да не переживай! Это твое художественное виденье! Мне очень нравится, спасибо! - и она звучно чмокнула девушку в щеку.
  
   Пока жара не подмяла все под себя пушистыми тигриными лапами, следовало скорее выбраться в Новый Свет. На набережной, поди, уже продают пирожки с вишней. Викуся окунулась для бодрости духа и заторопилась наверх по тропе.
   Сокол, в сиреневых полумесяцах скользящих теней, по-утреннему апельсиново-золотой, приветствовал с обычной полусонной негой. Сосны, потягиваясь, распушили иголки, блестящие на солнце, чернильные в тени, салатовые на просвет. Над соседней бухтой, перепархивая серыми семечками над нефритовой гладью, сновала стая голубей. Можжевельники светились ярко-голубыми ягодами и бросали густую тень на шаловливые осыпи, выгоревшие, как старые рубашки. Лукавыми лазурными глазками покачивался над колкой, попадающей в сандалии крошкой дикий лен.
   Аллею ленкаранских акаций, затеняющую парапет набережной, наполнял сладкий, восточный аромат свежих цветов. Он мешался с терпким запахом морской соли, согретых камней, и Вика сбежала вниз, чтобы ощутить босыми ступнями влажное тепло крупного песка. У самого берега на волнах покачивалась лодка. Белоснежная, с красной каймой и двумя глазами, выведенными с обеих сторон на носу черной краской, она стояла на якоре и была совершенно пуста.
   Художнице и в голову не пришло дождаться хозяев или забраться в лодку самой. Ощущение нереальности происходящего оказалось настолько сильным, что - дотронься рукой - и сияющая путница на волнах растает, подобно осколку мечты, солнечному блику. Вика застыла и смотрела на нее и сквозь нее. На весь мир сразу. Уподобляясь этой лодке, она хотела избавиться от якоря и почувствовать, куда унесет ее течение.
   Не заметила, как справилась с покупкой пирожков, вернулась в Бухту, поручила друзьям присматривать за палаткой, а сама, бросив в пошитый Лешей рюкзак рубашку, яблоко и бутылку воды, ушла к серпантину, не выходя из состояния плавной расслабленности. Под ноги ей стелились желтые пушистики головчатки, похожие на привычные розовато-лиловые цветы подмосковного короставника. Головчатка кожистая же была выгоревшей добела, слегка желтоватой, будто в белковый крем добавили лимонной цедры. Ее закрученные на концах колечками тычинкоподобные лепестки напоминали ослепительно яркие волосы Принесшей Воду, и Вика, вопреки привычке не рвать цветы, почувствовала необходимость взять с собой несколько тонких стебельков с щекотными округлыми головками.
   Солнце нещадно жгло, когда Русалка выбралась на расплавленный язык серпантина, и тотчас из-за осыпи, утекающей белой халвой к сизой плоти асфальта, показался маленький автобус с табличкой "Новый Свет - Судак". Завидев поднятую руку, он радостно завизжал тормозами и проглотил чудачку, унося ее навстречу автовокзалу, симферопольскому автобусу и судьбе.
  
  
   Улыбка... Улыбка - это мало. Одолжите смелости маленькой девочке! А то в своем розовом платьице она так легкомысленно идет навстречу грозному танку со множеством звездочек на броне. Где взять сверкающие доспехи? Прикрыться букетом из ромашек? Наверное, лучше большой и крепкий щит в виде сердца! Или, хотя бы торт-мороженое той же самой сомнительной формы... Гошка любит сладкое. Если ему уж так неприятна встреча, должна же найтись крохотная компенсация!
   Любовь - сильнейшее обезболивающее. Она помогает закрыть глаза на все. Даже на нежеланность визита, на косые взгляды, на поджатые губы близких, на ледяное неприятие квартиры, пронизанной чужой жизнью, чужой памятью, ревнующей настолько, что если бы дома вольны были убивать, бездна разверзлась бы под ногами еще при первом шаге в подъезд. И, ожогом по щеке, хлесткая надпись "б...дь" на обшарпанной стене.
   И все это может быть правдой. Необходимо одно условие - девочка все себе придумала. Ей немного подыграли, пока было интересно, но пора и честь знать. А она вяжется хвостом и портит семейную жизнь. И тогда любопытные зрачки в "глазках" ближайших квартир и восторги соседок "ах, шалава!" окажутся очень к месту.
   Но вот, навстречу выходит откормленный дворовый кот, рыжий, с ободранным ухом, и начинает тереться об ноги. И голуби громче воркуют на карнизе. И если что-то происходит с твоим сердцем, то, значит, эти кадры не вырежут при монтаже, а, может, именно они и составят главную ценность картины. Надо только покрепче цепляться ногами за подмостки и не забывать кланяться и улыбаться. Улыбка! Это так много!
  
   На негнущихся, старательно проглатывая выскакивающее сердце, Вика вдавила кнопку звонка. "Собачку" оттянули почти сразу же, явно не затрудняясь заглядыванием в "глазок". Распахнутая настежь, дверь протестующее скрипнула... Цепляясь за нее, как за последнюю соломинку, Йога стоял столбом, в восхитительном одиночестве, лицо изумленно вытянулось - тысячи мыслей тенями пробегали по его глади, как облака над зимним морем. Наконец, он болезненно сморщился, молвил глухо, почти всхлипнул:
   - Не думал я, что ты приедешь...
   - Это значит, можно войти? - она не спрашивала, она уже входила.
   Дверь удовлетворенно бухнула за ее спиной, и, сделав еще один шаг, Вика оказалась внутри замка жадных объятий, в которых дрожь кочевала от одних рук к другим... Девчушку мяли, тискали, прижимали к себе, на секунды отдаляя, испивая лицо долгим взволнованным взглядом, словно страшась, что сейчас она растает в ладонях как призрак.
   - Тише ты! Цветы помнешь! - Вика ловко увернулась, беспокоясь за содержимое рюкзака, сладко поцеловала Гошку. - Я тебе привет из Бухты привезла! Есть для них посудина?
   Он нахмурился, потерянно оглядываясь.
   - Ну, стакан? - "лягушка-путешественница" уже сбросила сандалии и без спросу ушла на кухню.
   Йога догнал ее, достал стакан, и бело-желтые "цыплятки" головчатки приветливо закивали на длинном столе.
   - А еще я привезла мороженое! - гордо предъявленное винно-розовое "сердечко" шаркнуло по столу. - Будешь?
   - Ох, девчонка, а я его не люблю! - виновато пробасил Гора, опуская глаза. - Скоро Аленка придет, она, скорее всего, будет...
   И торт сообща убрали в холодильник.
   - Что же ты любишь? - вслух рассуждая сама с собой, художница направилась в мастерскую, попутно доставая из сумки сигареты. - "Киевский" - ешь. Конфеты - ешь. А мороженое... МОРОЖЕНОЕ!!!... не ешь... Это неправильно, - она уютно устроилась в лунке на маленьком диванчике. - А почему?
   - Сладкое не должно быть холодным... А то ты не знаешь... х-Ха! Подвинься, девчонка! - он сел рядом.
   И она почувствовала его щекотные нежные губы у мочки уха. И - на своих губах. А потом он заполонил собой весь диванчик. И весь мир...
  
  
   Вика беззаботно дрыгала ногами, изредка оглаживая уютное лежбище, и наблюдала. Йога будто вырос, распрямил плечи.
   - Без копейки сижу, - он деловито болтался по квартире, изредка бросая в рюкзак нужные вещи. - Вот, держи! - цепкая лапа выгребла с пианино последние монетки, две четвертушки и три десятюнчика. - На троллейбус хватит, а у меня удостоверение... Я заме-е-етил, если денег мало, надо выложить последние, тогда еще придут. Сейчас сгребу кой-какое барахло, глядишь, и разберут... Да и на пещере, может, что продалось...
   Они только что проводили Алену, которая поклевала мороженое, как птичка, и упорхнула.
   - Эх, надо было мне у Аленки бумаги попросить, а то я совсем пустая. Соус есть, уголь, а больше... - досадливо поморщилась Викуся.
   Гора порылся в комнате дочери, потом вынес оттуда несколько листов плотной бумаги:
   - Столько тебе хватит?
   - А она не рассердится? - опешила художница. - Я бы, просто, очень рассердилась.
   Он поднял бровь, и одного этого движения было достаточно, чтобы пресечь все сентенции.
  
  
   У Центрального рынка Вика успела захватить пару банок сгущенки и какие-то консервы. А в это время к остановке, словно перегруженная баржа, почти черпая боками, кряжисто подвалил битком набитый троллейбус номер один.
   Не сразу, но место в нем Гошке, все-таки, уступили, и он сидел, виновато посверкивая снизу вверх пронзительными голубыми глазами. Белки ярко блестели в полусумраке людской тесноты. Наконец, бОльшая часть пассажиров рассеялась в пригороде, сидение рядом с любимым опустело, и девушка с облегчением фыркнула, весело плюхаясь и устраивая на коленях увесистый рюкзак.
   И тут, откуда ни возьмись, такое смущение залило их обоих краской до самых ушей, что, задерживая дыхание и опуская глаза, они просидели неподвижно почти всю поездку - в начале салона, на скамейке, обращенной к любопытному зрительному залу. Как школьники на первом свидании.
   Соприкасались локтями и вздрагивали, словно от электрического разряда. Вздыхали, не в силах придумать, что же сказать. И звенящее счастье, бумажным змеем уходящее в тугую синь, путало невидимыми бечевками, юлило перед глазами радужным хвостом, напряженное, безудержное и настоящее. За окнами мелькали всклокоченные куры, сомлевшие от жары ленивые дворняги, пепельно-серые пыльные придорожные кусты, лентой стелилась Долгоруковская яйла, а Вика пересчитывала золотистые волоски на желанных руках, запоминала царственные линии загорелой кисти, словно пламя свечи, мягко светящейся на фоне темных брюк.
   Почти случайно, она встретилась с Гошей глазами и замерла, уже начав, было, говорить. Смешная, милая, зеленоглазая. С выбивающимися из-под косынки выгоревшими вихрами. А он, взволнованный, как сокол на перчатке, впился в ее лицо отчаянным взглядом, глядел как в бездну, как в бесконечный колодец, за водой в который только падать, падать бесстрашно. И отчего эта жажда вообще возникла, голосом над желтой равниной? Отчего невозможно уйти? Что же там, на дне, что так тянет и зовет?
   И настолько незащищенным и открытым был Йога в этом гудящем троллейбусе, что у Русалки даже сердце закололо. Она умоляюще глянула, успокаивающе улыбнулась, словно напуганному ребенку:
   - Мне нравится ждать автобусы.
   Лицо его тут же выразило живейшее внимание, весь он подобрался, а Вика продолжала:
   - Всегда хочется поймать момент, когда они появляются. Точнее, ощущение перед этим. Если вглядываешься вдаль, они никогда не приходят. Тогда начинаешь скучать и делать вид, будто никуда не собираешься ехать, как Пятачок под деревом - кажется, дождь собирается! Старательно отводить взгляд. Старательно думать о другом. Чем дольше не приходят, тем больше нервничаешь и утрачиваешь легкость. Но внезапно забываешь о них за какой-то другой мыслью, и они сразу же появляются. Иногда целым стадом.
   Он поощрительно улыбнулся.
   - И вот, как мне кажется, если поймать это чувство отрешения, научиться его произвольно создавать, можно будет добывать автобусы, да и много чего другого. Это же естественно, что чайник, с которого все время срывают крышечку, совсем не хочет кипеть! А персиковая косточка, которую выкапывают каждый день, чтобы проверить, насколько она выросла, никогда не прорастет. Надо дать чуду достаточно времени на таинство. Достаточно тишины и пустоты. Вот этой тишине и пустоте я и хочу научиться.
   Гоша хмыкнул:
   - Чудо никогда не происходит само по себе, разве не та-ак, девчОнка?
   - Ну, я понимаю. Должен быть замысел. Красота замысла. Я вот тут мерзла ночью на шоссе, от Лидки добиралась, сам понимаешь, не ближний свет... Ехала на перекладных, не стала дожидаться рейсового, до него был час холл-л-лода, проголосовала машину. И вот, представь себе мое состояние, когда я стою на шоссе, жду своего вожделенного транспорта на остановке по требованию, а шоссе пересекает тот самый рейсовый, которого я не стала ждать. И я понимаю, что зря голосовала тачку, зря дала сверх запрошенного. Потому что я стою уже час, потому что я приехала бы сейчас на этом припозднившемся и точно так же встала бы на этой остановке. И я уже готова разрыдаться. Не потому что мне жалко сотни, а потому что разрушается моя вера в Замысел. И в тот же самый момент рядом со мной - а рейсовый еще не успел остановиться - тормозит "девятка", распахивает дверцу и начинает объяснять бедной девушке, что по ночам холодно, а автобус, неизвестно ли, придет? И при этом денег с меня не просят. И глаза добрые... - она застенчиво улыбнулась. - Через полчаса я была уже в Москве, он оказался таксистом и возвращался в центр, остановил мне там у метро, а на своей конечной я успела вскочить в последнюю маршрутку. И стало мне спокойно и радостно. Потому что с Замыслом все было в порядке.
   Гошка слушал внимательно, что с ним случалось редко, обычно он перебивал и начинал рассказывать сам.
   Они сошли у поворота на пещеры и зашагали следом за прозрачным теплым вечером, навалившимся грудью на розовый нитяной стан далекого ущелья. Дорога, петляющая среди складок возделанных полей, давала труд ногам, поскольку шла с ровным и постоянным подъемом. На истертом асфальте ровными свежими белыми буквами были выведены лозунги "НОВЫЙ ПУТЬ", "СИЛА ЛЮБВИ", "СВЕТ СПРАВЕДЛИВОСТИ", "СИЛА ДУХА" и прочие общеукрепляющие слова.
   - Это мужичок тут школу ушу организовал, - лукаво усмехнулся Гоша. - Каждый день к водопадам купаться бегают. А живут во-о-о-о-он там, за фермой.
   Утробно урчала где-то за участками невидимая речка, верный провожатый. Ложился спать в солнечную пуховую постель Чатырдаг, в лиловой ночной рубашке и желтом колпаке.
   Вика шла и загадывала на каждую следующую надпись:
   - "Что мне принесет больше всего счастья?"
   "НОВЫЙ СВЕТ".
   - "Что мне подарит Гоша?"
   "НОВОЕ СЕРДЦЕ".
   - "Что приходит сейчас в мою жизнь?"
   "НОВАЯ ЭРА".
   В кустах стрекотали сойки. Мудрый океан сам нес Впередсмотрящую к ее новым горизонтам, и двоим, осыпанным милостями этого лучистого неба, невозможно было и на секунду усомниться в Красоте Замысла. Поэтому, они даже не удивились, когда встретили у реки вечеряющую компанию Гошкиных хороших друзей. Вика старательно и скромно нарезала помидоры к столу, улыбаясь двум дамам, чьи стремительные руки с виртуозной легкостью сервировали расстеленную скатерть, а Йога подсел к паре растерянных мужчин и предавался "художественному трепу", шокируя соседей своим способом открывания бутылки коньяка.
   Бутылка была побеждена, шашлыки и помидоры - съедены, а влюбленную парочку уложили спать в приземистую "Таврию", скромно приткнувшуюся в тени деревьев. Сами же хозяева растянули у реки пару ладных палаток.
  
   - Пойдешь сверху?
   - Гоша, чья это рука?... Го-ша, я тебя спра-ши-ваю, чья это рука?
   - Дерешься?
   - Я не дерусь, но ты мне не ответил, я и подумала, может, это моя, а я отлежала. А где тогда моя?... нет, я ее точно отлежала, а, вот, ГДЕ она?
   - Всю ночь они искали руки...
   - И ноги. Нет... нет! Й-и-и!
   - Шо-о-о тако-ое, шо за визг?
   - Это совсем не рука!
   - Хорошо, что они у тебя не оттудова растут...
   - Тебе смешно, ты еще скажи, что это ее ты там искал... О! Вот она! Блин, колется! М-м-м-м... мняаарю... я говорю, ты мне мешаешь говорить!
   - Ты тут лекции будешь читать? Хм... М-м-м-м.. М-м!!
   - Кот мартовский!
   - Мартовские... мы такие...
   - Смотри, какие звезды! Даже через заднее стекло видно!
   - Ты лучше сюда посмотри!
   - Туда я даже боюсь смотреть! ... Красавец, конечно, я шучу, не дуйся! Иди лучше сверху, мне кажется, когда я сверху, этой крыше долго не выстоять. Бедная старушка, как там рессоры?
   - А как - ТАМ, по нему уже соскучились?
   - Га-га-га! Ну что ты делаешь? Щекотно ведь!
   - Не визжи! Укуси меня еще!
   - Убери локоть с груди, а то будет тебе ВИЗГ! Подвинься. Так?... А так нравится?
   - Ох, и хороший коньячок попался...
   - Ты уже?
   - И уже, и еще, а ты?
   - Тогда пусти меня сверху, не жадничай!
   - Ты же сказала...
   ...
   - Устал?
   - Чуть-чуть.
   - Поспим? Светает. Надо поспать, скоро ребята проснутся.
   - Да, давай ложись сюда, девчонка.
   - На руку? Я боюсь, я тебе ее отлежу.
   - Я тебя сгоню.
   - Да не сгонишь, знаю я тебя. Будешь терпеть.
   - А разве это не то, что стоит маленько потерпеть?
   - Как ты?
   - О! Прекрасно!
   - Давай, ты мне пообещаешь?
   - Вот так сразу?
   - А я пообещаю, что не буду просить невыполнимого! Не вздыхай! Обещаешь?
   - ... Обещаю.
   - Рассказывай мне, что и когда у тебя болит. Ну не делай такое лицо. Понимаешь, я должна рассчитывать. Я бы не хотела просить тебя, и чтобы ты делал потом через силу. А иногда, когда у тебя плохое настроение, я пытаюсь понять, чем я виновата, спрашиваю о самочувствии - ты сразу говоришь "прекрасно". Я тогда копаюсь в себе. Поможешь мне?
   - Ладно! Иди сюда! Ложись!
   - Вот, другое дело! Теперь я спокойна. Сладкий ты, Гошка. Господи, какой же ты сладкий!
   - А сама-то!
   - А что я-то? Посмотрите, какой носик! С горбиночкой! А бровки! Скобочками! А усы! Ах, как я люблю твои волосы! Так бы все и съела! А губы еще вкусней. Ты иногда их так красиво делаешь дудочкой. Они такие нежные...
   - Ложись, Викусик! Пусть тебе приснятся конфеты...
   - Тебе бы лишь бы конфеты!
   - Да, конфеты... И я их буду есть! Ты разве не знала, что во времена гражданской войны я был Мальчишом-Плохишом, продал Родину за бочку варенья и ящик печенья? Видела, говоришь, Херсонес? Так это в честь меня построили. На месте моей героической гибели. Да, это уже ученые доказали. Белая армия из Крыма отступала через Севастополь, вот Мальчиш-Плохиш и погиб на берегу. Теперь там мемориальный комплекс. Колонн понатащили, а памятник из них никак не соберут!
   - В общем, ты желаешь мне присниться? Снись! Спокойной ночи, милый! "Пусть тебе приснятся реки!"
   - Нет! Только не реки! Это же чужая машина!
   - Болтун... любимый!
   - кХы-гы-гы!
   - Спи, гы-гы мое... спи...
  
  
   Уткнуться носом в плотный щит волос на груди. Может ли быть счастье выше этого? Я не знаю. Долгожданный мой! До твоего соска не так просто добраться. Он отдается только жадным губам, становится нежным, мягким, восприимчивым. Упругим или поддатливым. Спит ли он или летает в кружении влажных ласк, требовательных сжатий? Переполняет нестерпимым блаженством? Какое гулкое сердце бьется за крепкой броней твоей груди! Я приникаю, желая влиться в него полностью, переполнить, словно сладкой кровью, своей нежностью, заботой, благодарностью. Восторгаюсь его светом и силой. Как чутко ты спишь, желанный мой!
  
  
   - Проснулась? - Йога потянулся, пересчитывая ноющие мышцы и нервы, поморщился. - Хор-рошо-о-о-о-то как! - приподнялся на локте.
   - Туман... - мечтательно вынырнула носом из-под спутавшихся золотистых кудрей Викусик. - А Чатка до чего красив!
   - Но время не ждет, - нараспев, раскатисто прозвучало у нее над ухом, - идут года, нас сменят другие бродяги, но снова, как тысячу лет, тогда... взойдет солнце ... на... Чатырдаге...
   - Ой, это кто?
   - Это... мое, - Гора смущенно нахмурил брови. - Ты же знаешь, я известный поэт! Мое самое длинное произведение - такое... - он старательно откашлялся. - Как хорошо-о, что я... живу на свете... и славлю Мир... присутствием своим!!!
   Йога кхмыкнул, плотно сжал губы и весело поглядел на Вику, лихо задрав закрутившуюся барашками бороду, всклокоченный, доверчивый, в глазах - немой вопрос. Что же еще ей оставалось, как не поцеловать его тут же, хорошего такого?
  
  
   Серыми плоскими ступенями, настойчиво выбирая излучины между островков орешника, замшелых россыпей валунов, река мостила свой путь из тайных трещин земли, связывала соками рыхлую подлиственную почву, выстреливала скромными лесными цветами на каждом пятачке, гулко ругая упавшие стволы. Ее террасы повисали воздушными садами, окутанные шепотом бледно-зеленой, будто только что распустившейся, листвы, комната за комнатой поднимались колоннами пепельных, трещиновато-кофейных и оливково-розовых стволов. Арки образовывали анфиладу тенистых залов, затянутых мглистыми шелками стелющейся воды, с шумом и треском рвущихся на порогах облаками суетливой пены. Придворными отражались в зеркальной мозаике паркета напыщенные вязы в серых камзолах, волочили подол бузина и калина, стыдливо закрывался листьями кизил.
  
   Они появились одновременно, но с разных сторон - девушка с упрямым подбородком, закутанная в темно-синий плащ, что снилась мне давеча, и Хозяин Пещеры. Вышел по-звериному, на четырех лапах из-за валуна, такой же огромный и неподъемный на вид. Боком как-то. От удивления я привалилась к узкой полоске травы на откосе за спиной, и шорты не замедлили тут же пропитаться речной водою. А эти двое не удостоили меня даже взглядом - пустое место, не иначе! Величественная, словно пава, белокурая нимфа широкими, уверенными шагами преодолела затейливую тесьму противоположного берега, провела рукой по коричневой щеке Хозяина. Тот покаянно замахал бровями, шмыгнул носом, обнял валун, словно медведь колоду меда и засопел, а она острыми длинными пальцами расчесывала, разбирала на пряди его шерсть, заставляя глухо урчать от удовольствия.
   Запахи утра кружили голову. Перекрывая шум воды, пронзительными трелями ярились птицы.
   - Чишма, чишма-а-а! - прозвенело с берега.
   На канву сплетенных корней выбежал мальчик. Светло-русые, коротко остриженные волосы пухом светящегося одуванчика обрисовывали запрокинутую голову. Он схватил девушку за кисть, и она прижала его к себе свободной рукой.
   - Ба-ба-ба!! - Хозяин лукаво подмигнул и набычился, голова совсем ушла в плечи, бас раскатисто шарахался от холодных валунов. - У-у-у-у-у-урх!
   - Бабасы! - укоризненно одернула его Чишма, а мальчонка совсем засмущался, уткнулся носом в ее колени, только синий глаз горел неуемным любопытством, неотрывно следя за веселым Дедом.
   - Я тебя знаю! - резкий, как чаячий крик, голос малыша развеселил Хозяина, и тот расслабленно привалился к пню. - Ты - Су-бабасы, я тебя видел!
   Дед хохотнул, бесконечная цепкая лапа хватанула мальчонку за подбородок, ласково потрепала по макушке, заставляя жмурить глаз и испуганно вжиматься всем телом в спасительные колени, а затем Су-бабасы смутился, видимо, произведенным эффектом и почти незаметным движением переместился на ближайший ствол. Угнездился на высоте метров пяти, раскорячился и совершенно слился с корой. Не будь я свидетелем, ни за что бы не распознала в этом причудливом, похожем на старого тролля с сучковатым носом дереве убежище пещерного духа.
   - Он ушел, уше-оол! - грудной голос Чишмы, казалось, обволакивает все вокруг.
   Мальчик нерешительно поднял голову, на лицо упал солнечный луч, и в этот момент я вдруг его узнала. Это он тогда, влившись в лошадиную спину, несся по склону Крепостной горы.
  
   - Ты недорассказала! - требовательно напомнил девушке ее маленький спутник, оттолкнулся руками, потоптался на берегу и занялся изучением гребешка поющих струек, преодолевающих поваленное дерево.
   - Это про трех духов-то? - Чишма усмехнулась, а затем, откинув полу плаща, присела на земляной откос под кустом орешника.
   Покачнула головой, и капюшон легко соскользнул. У меня перехватило дыхание. Волосы от корней рассыпались жгучей-черной волной, просто потрескивали голубыми искрами, и постепенно светлели к белоснежным концам, диковинные, как мех чернобурки.
   - И тогда трое духов решили возвеличить себя и навредить Реке, - голос прекрасной Хозяйки Родников сливался с журчанием многоголосых струй. - И они возвели скалу, черный клык, там, где Река несла свои воды по весне. Заперли этой скалой выход из ущелья. И хохотали - вот, мол, какие мы всемогущие. Мол, глупая Река либо разобьет себе голову, либо разольется озером. И перестанет питать поля.
   - А река? - робкий голос оборвал долгую паузу.
   - А Река даже не вспомнила о старой дороге. Весной она пошла совсем другим путем. И напрасно ждали вредители в своей засаде. Ждали, ждали, да так и окаменели с тоски. С тех пор в ущелье поднимается трехглавая стена. Давно побелели те камни, давно изменились вокруг реки... А почему ты сидишь с закрытыми глазами?
   - Я представляю, - совсем застеснялся мальчик. - Мне так лучше видно. Ты же сама учила!
   - И что ты видишь? - заинтересовалась Чишма.
   - Я вижу духов на черной скале. Они плачут. Чишма, они плачут! Им плохо. Они должны там быть? А скала - синяя. И... взр-р-рывы вокруг! Красные! Нет, алые взрывы. И яркие... цветы, бегущие...
   - А если ты откроешь глаза, ты увидишь, что эти взрывы - это только солнечный свет, теплый и веселый.
   Мальчишка захлопал густыми русыми ресницами. Забавно улыбнулся:
   - Нет! Это были скалы. Летающие розовые скалы. Они меня приглашали в гости.
   - Ну, если приглашали, то, значит, ты точно с ними встретишься! ... Пойдем! - она взяла его за руку и увлекла в сторону гор.
  
  
   Пока маленький лагерь просыпался, Вика сбегала к рюкзаку, достала бумагу и мелки соуса, и тщательно зарисовала старое кряжистое дерево, чей причудливый силуэт походил на раскинувшего руки носатого тролля.
  
   - Неплохо! - кивнул головой Гоша, уже сидевший за скатертью-самобранкой. - Поешь, да пойдем.
   - Гога-Йога, фотографироваться на память будем? - робко улыбаясь, предложила одна из милых хозяек.
   - Конечно! - он подгреб к себе Викусю, крепко обнял.
   Их так и запечатлели, бесшабашного Гошку и смущенную, довольную Вику, старавшуюся при этом смотреть в объектив так, будто за ним - любимый, изучающий зимним вечером присланную карточку.
  
  
   - Во-о-от... И - погавкались. Ты ж меня знаешь...
   - Я люблю, когда ты гавкаешь, - убежденно вставила художница, выбирая дорогу среди каменной россыпи.
   - Гав-гав! - доставить ей удовольствие не составило труда, и под восторженным взглядом он продолжал. - Да все давно к тому шло. Нужен был предлог. Она ушла. Это ее личное дело, я не хочу этого касаться.
   - Значит, ты теперь свободен, как вольный ветер? - тягучий подъем, наконец, кончился, и они остановились отдышаться на краю Туфовой поляны.
   - Да не то слово! "Вольный ветер", ну, ты же помнишь, девчОнка, это перевод слова "камикадзе". Вот это - я и есть.
  
   - Гошка! Ты ли? - с улыбкой к ним спешил невысокий коренастый мужчина лет пятидесяти, подошел, хлопнул по плечу. - Сто лет тебя не видел, живой еще, курилка!
   - Здрасьте, Борис Петрович! - Гошик улыбался радостно и смущенно, и выглядел застуканным врасплох пацаном в чужом яблоневом саду.
   - Ну, ты - молодец! Рад! Я слышал, что ты здесь бываешь. Да и на скалы уже ходишь вовсю. Ладно, я побежал, у меня дел еще полно в Симферополе, - и, кивнув на прощание, знакомый засеменил легкой спортивной рысью по крутой сыпухе вниз.
   - ... это тренер, дядя Боря, - почтительно шепнул вслед Йога, - он меня еще мальчишкой знал.
   У Вики же долго потом стоял в глазах Гошкин улыбающийся профиль, казалось, еще чуть-чуть и скользящие вверх уголки губ коснутся ноздрей...
  
  
   Пещеры встретили ласково, хлебом-солью, да еще и деньгами за проданные украшения в придачу.
   - Я же говорю - стоит от них освободиться, они снова прилипнут! - Гора переломил пополам пачку бумажек и сунул в карман.
   Но тотчас посерьезнел, приступая к более прозаическим делам. Раскрыл "торговый" дипломат, разложил, развесил, выставил множество поделок, серию Аленкиных этюдов маслом, всему нашлось место рядом с кассой, над скамейкой у входа в пещеру.
   - А, это вот - мешочки счастья, - кивнул он на веселенькие кожаные сувениры с секретами из пещеры. - Людям нужно много счастья! Как мы с Аленой придумали? - мысли, будто пробегающие облака, скользили тенями по его лицу, он проводил взглядом поток туристов, мотнул головой в их сторону. - Думаешь, это они для меня? Это Я для них. И порой мне кажется - получается.
  
   Из влажного зева подземелья тянуло тугим сквозняком, вымораживало знойный августовский полдень. Вика на бумаге пересчитывала пятна теней от буковых листьев, скользящие по бетонным ступеням дорожки. Как было передать летящую красоту раскаленного неба и движущихся этажей витиеватых крон, просвечивающих икринками зеленого золота? Глубокий, густой, словно старинный изразец, ультрамарин в тенях ... почти обжигающий, такой же контрастный, как и ледяной ветер, вырывающийся здесь на свободу.
   Мир, подвластный вольным толщам течений, волновался, разбегался рябью. И раскрывающиеся, подобно грудной клетке, скалы, и переплетения веток, и каскады уходящей вниз реки обнимали глубокие, словно манящий утробный голос, дали, увенчанные королевскими облаками.
  
   Не иначе, как два гуся-подранка, на тропе показались солдатики, хрипло справились о куреве, побрезговали протянутой Йогой пачкой "Примы" без фильтра:
   - А других никаких нет?
   Жадно схватили сигареты, поднесенные сменой:
   - О! А наше начальство затеяло что-то вроде "Зарницы", загоняли совсем. Мы у вас тут просочимся?
   И, не дожидаясь разрешения, рыхлым аллюром двинули за будку с дизелем.
   Не прошло и десяти минут, как на лестнице раздался еще более внушительный грохот сапог, и появился отряд преследователей:
   - Хлопчики, у вас тут мальчишки не пробегали?
   - А как же?! - незамедлительно откликнулся Йога, безошибочно ткнув пальцем в сторону будки. - Во-о-о-он туда побёгли! Еще и сигареты наши курить не хоте-е-ели! - капризным голосом пожаловался он.
   Не теряя времени на расспросы, группа рванула по горячему следу.
   - "Как?!" - застыла с открытым ртом Русалка, глаза распахнулись на пол-лица. - Ты... - с трудом подбирая слова, вопросила-таки она, - ... их ... сдал?!! А разве так можно?
   - Сердце Мальчиша-Плохиша, - подмигнул Гошка, ласково похлопал себя по груди, - не должно зарастать ржавчиной! Кто же еще будет заботиться о родной стране?!
  
  
   - Вы!! Скрыли!! От меня! Целый! Водопад! Вы!!! Да у меня просто слов нет! - от возмущения она совсем смяла цветочек, который сорвала, было, для Йоги. - Там - десятиметровая дура, а мне никто даже слова не сказал! Ни мур-мур! Никто!!!
   Бедный Коля Беценко совсем растерялся, хотя обычно саркастически окрашенный юмор не покидал его ни на минуту, Славик и Гоша прижали уши, побледнели даже. На возмущенного Викусика стоило посмотреть!
   - Ну, теперь увидела! - хором подытожила вся троица и разбежалась по своим делам, даже Гошусик восхотел зеленого чаю.
  
   - Как ты, Викторчик? - спросил Йога чуть позднее, когда задумчивые сумерки мягко легли на Чатырдаг.
   - Я? Я под впечатлением. Вечером струи стали нежно-голубыми. Как незабудки? Как фарфор! Боже! Эти сумасшедшие под ним купаются!
   - Ребята-то? Ты все про водопад...
   - Я не только про водопад, - она села совсем рядом, положив подбородочек на сцепленные руки. - Мне от тебя нужна вещь... Ты мне подарил кольцо. Таньке подарил кольцо. Надо и Лиде. Наколдуй ей счастливую судьбу! Она так хочет ребенка! Хочет за Андрея замуж.
   Гоша нахмурился.
   - Дела сердечные? Тогда возьми сердолик. У меня есть тут два, чайные. Выбери сама.
   Удлиненные выпуклые камни, прозрачные, как виноградный сок, в простой оправе. Только змейкой обвиты. В одном темнеет маленькая черная мушка, будто отчерк падающей звезды на сетчатке, будто угнездившаяся для новой жизни семечка.
   - Давай, пожалуй, этот!
   - Только подай обязательно милостыню перед тем, как отдать! На вот тебе! - и он выгреб горсть монет.
   - Да брось ты! Что я - мелочи не найду? - фыркнула Вика.
   - Это же от меня, - он был серьезен, как никогда. - А потом прополощи в прибое. Сердолик должен быть посвящен воде, особенно карадагский. Все запомнила?
   И она послушно кивнула.
  
  
   Йога задумчиво шел вдоль реки, разменивая печаль на внимательные и цепкие взгляды. Стволы окружали бегущее прозрачное полотно, ласкающее бархатно-рыжие складки дна, лопающееся на ребрах замшелых валунов, бурлящее в смолисто-черном буреломе. Внезапно, Гоша остановился, привалился поясницей к камню, так неожиданно, что Русалка налетела на него. Он поднял искрящиеся синью глаза, но сейчас их мартовское море подернулось серым льдом:
   - Лето кончается, - подытожил неунывающий Георгий каким-то странным голосом, брови сошлись над переносицей.
   - О! Сегодня необычный день! - улыбнулась девушка, радуясь возможности обратить на себя внимание, да и отвлечь спутника от тяжелых мыслей. - Ровно два года назад была та самая лунная ночь в роще над Бухтой. Не знаю, как для тебя, а для меня это праздник! И поэтому, - не прерываясь, она развязала горло рюкзака и достала оттуда листы чистой бумаги, - я жду от тебя подарка! Нарисуй мне открытку!
   - Открытку?!
   - Ну да! Да брось, Гошка! Нарисуй, что придется, и подпиши. Ты же знаешь, я любым каракулям рада буду, - Вика сунула ему в руку шариковую ручку и вложила бумажный пласт.
   Йога на секунду задумался, а потом лихо начертил две связанные между собой треугольные горы, несколько запятушных деревьев под ними и подписал крупными буквами: "Викусику! Вершина моей мечты!" Далее шла затейливая роспись и дата. Дурное настроение тотчас покинуло Гошу, он весь распетушился, но, присмотревшись к девушке, растерянно протянул:
   - Что-о-о не так?
   А та неотрывно глядела на размашисто обрисованные, недописанные, хромые "К"-а, в точности повторяющие оставленный улиткой след. "К"-а - притаившиеся бабочки, "К"-а, получившие новую весомость.
  
   - Дорога тут такая, Новый Путь, - Йога звездно улыбнулся. - Но с другой стороны, места ведь действительно непростые. Каратэки частенько приезжают. Тут один на Туфовой тренировался. Пыжится, скачет в красивых позах - йа! Йа! Йа! Я тихонько сзади подкрался, как рявкну - ЙЯ!! Он чуть с утеса не свалился. У него же было десять воображаемых противников, а одиннадцатого не учел. Стоит, трясется, а я ему спокойненько так объясняю - чего орешь? Вон посмотри - звери, птицы - они же не орут? Водопад - шумит. Природа разговаривает. Но не орет. А ты, дружок, чего?
   - Хотела бы я на это посмотреть!
   - А, ребята как ребята. Разные, конечно, попадаются. Обрезали у меня как-то страховочную веревку, которая к моему любимому гроту с края плато свисала. Так она упала, а я тут же по скалам наверх вылетел, они как зайцы в разные стороны прыснули. Палки свои побросали. Смешно, конечно... Тут их великий гуру приезжал, из Японии. Церемонию награждения должен был проводить, грамоту - лучшему бойцу. Да на их беду пошел утром на водопад. А там я купался. И что-то мне холодно показалось, взял камушек и стал от груди отжимать, чтобы согреться. Гуру по-нашему ни фига, попытались как-то через переводчика пообщаться. А до церемонии дошло - уперся, грамоту - мне, пальцем тычет - лучший боец. Видимо, подумал, что я каждый день камни отжимаю. Пацаны его и так, и сяк уговаривали. Меня подключили, чтобы я с ним поговорил, мол, не порти им праздник. Нет и все. Так и вручили мне эту грамоту. Мне и неловко уже. Я же, получается, теперь выше их по статусу. Встречают - кланяются, приветствуют по-своему. Но, ты же понимаешь, дело не в технике.
   - Так ты еще и каратист? - Вика состроила лисью мордочку. - Мало, что философ, художник и поэт?
   - Это - путь духа, - наградой ей была стоваттная улыбка. - Новый путь! ... такие места. Ты на Форосе-то была? Ах, зимой? Игорь - классный мужик! Не видала его? Жа-а-а-алко. Он по дереву хорошо режет. У них же там можжевельника до фига! Мне поочередно три гребенки сделал - не может на мою причОску смотреть... - Йога хихикнул, двумя металлическими рычагами переворачивая Землю, за спиной сникали, сдувались как спущенный цепеллин, Долгоруковские скалы. - А я ни одной не забрал. Он обижается, а я ему - не переживай, я же помню, КУДА Я ИХ ПОЛОЖИ-ы-ыЛ!
  
   Нырять к восхитительному коралловому дну всегда увлекательно, но возвращение на поверхность приносит еще более пьянящий глоток свежего воздуха. Но в этом погружении в сказку Красных пещер, долгих трех дней таинства, кислород, видимо, остался там же, где и жемчуг - у истоков Су-учхан, Падающей воды. И каждый шаг к ялтинской трассе отнимал по одной улыбке, по одному звонкому слову, по одному теплому касанию плеча.
   - Здравствуйте! - привычно поздоровалась со встречными Русалка, тщетно стараясь сохранить бесшабашную радость, остановить время. - Хорошо помогает от сердитых взглядов, знаешь ли, - поделилась она житейской мудростью.
   - Ба! Я здороваюсь мысленно и еще издалека. Чтобы не смущать. Люди разные попадаются... Ну что, девуля? Подарить Вам наших крымских ромашек? - указующий перст метнулся в сторону зарослей созревших мощных подсолнухов на чьем-то огороде.
   - Если у вас такие ромашки, то я боюсь и подумать, какие же подсолнухи? - смеясь, она уверенно взяла его под локоть, оберегая ни в чем не повинные цветочки.
   - В наших подсолнухах заместо семечек вызревают арбузы - ровно на грузовик хватает! Один подсолнух - один грузовик! Сам торговал!
  
   Подкатил пустой троллейбус, Йога сел у окна, заплатил за Вику:
   - Ты только милостыню подать не забудь. В подземном переходе у автовокзала они часто стоят. Найди бабульку посимпатичнее.
  
   - Да, это уже автовокзал. Ага! - он кивнул, а девчонка, отрывая себя с мясом от его плеча, поднялась и пошла к первым дверям.
   Оборачиваться - плохая примета. И она так и не обернулась, так и не махнула на прощание, так и не отыскала взглядом его за серым стеклом. Воистину, мы живем так, будто вечны. И, видимо, так оно и есть.
  
  
   Море извивалось и билось, как безумное. Тысячи выкаченных языков обгладывали пемзу упрямого берега. Вика хмуро разглядывала неровные крупные стежки, воскресившие палатку: "Да, ребятам тут туго пришлось."
   Наконец, она сбросила пыльные сандалии, боком влетела в двухметровый прибой и пошла "строчить шелка швейной машинкой", ровно, бездумно, аккуратно уходя под воду под каждым разгневанным гребнем.
  
   На прибрежной полосе заметалась Лида, подошел тяжело нагруженный Андрей, разглядывая брошенные вещи. Их подруга морской звездой лежала на середине бухты. Волны, не набравшие истинной силы, перекатывали через пальцы, проскальзывали по щекам с урлыканьем и плеском. Разглядеть Вику с берега друзья, скорее всего, не могли. Поэтому она не стала их долго мучить и вернулась, слегка ободранная, с отчаянным блеском в глазах. Артистичным жестом выудила из кармана рюкзака желтое кольцо, сунула в разлетающиеся клочья прибоя, а затем протянула Лиде:
   - Держи! Это - тебе!
   - Мы вот тут палаточку подштопали, - промямлила та, - не сердишься? Ничего получилось?
   - Нормально, - Русалка широко улыбнулась и ушла на скалы, разделявшие Бухту Любви и Нудистский Пляж.
   Туда иногда доходили крученые пятиметровые валы, на миг зависали в невесомости, чтобы с визгом ухнуть на черные плиты, сползти с шипением по желобам и трещинам, по загорелым рукам и коленям, спиралям слипшихся волос.
  
  
   А дальше? Дальше были странствия. Мангуп с его поющими родниками и дырявыми гротами; Ай-Петри, затянутый туманами, в которых нерешительно топтались смущенные гнедые лошадки; раскопанная в карсте пещера-склеп, чей пол был засыпан каменным крошевом и, предположительно, являлся пробкой к уходящему вниз колодцу; ослепительная совершенно круглая луна над серебряным мисхорским морем; взволнованный полнолунием прибой, отгрызший за ночь добрых десять метров пляжа и коронно обрушившийся на чаевничающих в палатке Лиду и Андрея...
   "Петух, когда пьет воду, за каждый глоток благодарит Аллаха..." И каждый шаг, каждый стук сердца в Русалке звенел благодарностью. За мир, за встречу, за счастье жить...
   Никитский ботанический сад, поднимающийся уступами, затянутыми чудо-деревьями - пробковым дубом с осыпающейся пластами массивной пепельно-серой корой; необъятными платанами, чьи кроны уговаривали следующую жизнь провести голубем в этом привольном нефритовом царстве; непомерной вышины секвойями с рыжими бархатистыми, словно зимний лошадиный подшерсток, стволами - сад дышал сонным утекающим летом, таинственно журчал каскадами желобов с лотосами и потешными красными рыбками, шумел бамбуковыми рощами.
   В лабиринте точеных ветвей земляничника аукалась флейта. Как зачарованная, Виктория пошла на зов летящей мелодии, изумленно внимая. На пальмовой аллее, у развешенных на проволоке самодельных бамбуковых дудочек, широко расставив ноги, стоял молодой человек, улетающий вослед собственной мелодии. Флейта - всего лишь отрезок бамбука с несколькими боковыми отверстиями, в одно из которых он дул, стремительно рассыпала звуки, взбегающие по вековым стволам, сплетающие воображаемые рощи и каньоны, вершины, водопады и звериные тропы. Вокруг стояла толпа любопытствующих, кто-то торопился заказать "Полет кондора", кто-то бросал деньги в полотняную сумку, кто-то выбирал новенькую масляно-золотистую "малышку".
   Когда все или почти все желания были удовлетворены, и продавец присел на лавочку передохнуть, Вика робко подошла и попросила попробовать. Он пожал плечами:
   - Сразу может и не получиться, я сам дня три втыкал...
   А затем протянул одну из вывешенной коллекции, объяснил, как подносить к губам, как перебирать пальцами, прикрывать или вибрировать ладонью на выходном отверстии.
   Художница послушно вдохнула поглубже, вооружилась верой и вдохновением и, припомнив гармонию и слияние с природой, в которых находился этот загадочный музыкант (в драных шортах, заросший бородой по самые глаза, зеленые и спокойные как озерная вода) всего лишь полчаса назад, принялась пробовать.
   Минут через пять поющему дыханию удалось-таки найти путь в недрах инструмента. Девушка увлеченно экспериментировала, присев на краешек скамейки, а хозяин снисходительно наблюдал за ее потугами и рассказывал, как он эти флейты делает, как сложно создать настоящий инструмент, и насколько они все индивидуальны. Временами подходила Лида, написавшая за это время пару соседних платанов и уже отчаявшаяся подругу оторвать от "злачного" места.
   - Неплохо! - вдруг кивнул мастер, поднялся и, сняв с крюка просторную льняную сумку, извлек откуда-то из недр совсем другую дудочку. - На, вот, попробуй!
   В ней не было яркого глянца толстеньких подружек, скорее бледно-серый оттенок присутствовал в шелковистых стенках, но она была намного легче предыдущей, хоть по размеру примерно и соответствовала, а еще ее переполнял восхитительный запах прокуренной смолы. По виду она словно из одной семьи происходила с флейтой хозяина, была младшей сестрой, наивной и простой девчушкой. Всего четыре дырочки...
   Но когда Вика поднесла ее к губам, в руках будто ожило пение воды, токование птиц, усмешки ветра в рассветных горах. Исчезла тяжесть и хрипота в каждой ноте. Голос флейты переполняло ликование.
   - Сколько? Сколько она стоит?! - художницу окончательно покинуло терпение.
   В голове проносились мысли об оставленной в дорожном рюкзаке заначке. Сами рюкзаки пылились на хозяйском дворе намного ближе к морю. Но если бы потребовалось, она была готова бежать за ними и в Ялту.
   - Эти намного дороже тех, - с удовольствием кивнул мастер. - Поиграй пока, мне надо отойти.
   Он широко зашагал по ступеням, как человек, привыкший к большим переходам, а Вика сидела и играла, стараясь не прерываться, чтобы он слышал ее, и ему было бы спокойно за свой товар.
   Вернулся через полчаса, глаза смеялись:
   - Сидишь?
   В ответ она лишь горячо закивала.
   - Давно по Крыму путешествуешь?
   Вздохнула:
   - Давно. Люблю я его очень.
   - И я давно, у меня была ослица, вот на ней весь Крым и объездил. Думаю на Восток податься.
   - Живая ослица? Ничего себе! А что может быть лучше Крыма?
   - Все когда-то перерастаешь, - он задумчиво потер ногу об ногу. - Надо же и до Тибета добраться.
   - А меня вот не тянет, - покровительственно усмехнулась Викуся. - У меня всегда ощущение, что я там недавно была.
   - Созреешь... - недоверчиво протянул флейтист.
   - Так сколько она стоит? - душа бамбука пригрелась в руках и не желала с ними расставаться.
   - Бери так, - вздохнул мастер.
   - Ой, а хотя бы в щеку чмокнуть можно? - она едва не прыгала.
   - Нет, - излишне серьезно ответил он, - нельзя!
   Вика снова отступила на шаг, спрятала за спиной вожделенную вещь, сверкала глазами:
   - А имя у нее есть?
   Он протянул руку, немного подержал флейту на весу, сказал совсем тихо:
   - Лаока... Пусть будет Лаока. Позовешь ее мысленно - и она откликнется... И еще... - снова вздохнул, перед тем, как проститься. - Никогда. Не теряй. Свободы. Запомнила? Никогда!
   И, первой увядшей листвой прошелестев по крутым лестницам, счастливая художница все еще оборачивалась, переливчато сыпала за спину:
   - Хорошо! Спасибо! Никогда! Спасибо! Спасибо-о-о-о!!!
   В августовском саду булькали и курлыкали птицы. Звенели цикады. И перекликались две флейты. Одна на верхних, а вторая - где-то на нижних аллеях...
  
  
   Лето выжимало последние капли солнечного сока, и Херсонес заставлял прощаться. У Виктории, которая теперь занималась книжной версткой в типографии, заканчивался отпуск, а Лида с Андреем намеревались еще недельку по Крыму погулять. Грозились съездить и на Красные пещеры, если получится.
   Выжженный холм, залитый заходящим солнцем, затаил дыхание под грузом неподъемного, иссиня-свинцового неба, звал к воротам, совершенно спутывая ощущение пространства и времени, словно портал, затерянный на стыке моря и суши.
   Вика без толку поправила натирающие лямки рюкзака, и в это мгновение широкая двойная радуга плавно проступила над холмом. Теперь любые сомнения оставались за бортом. Все происходило так, как и должно было. Мысль вернуться на Красные перестала биться дразнящим мотыльком. Все устроится само собой.
   Бровки песчаных осыпей, глубокие прямоугольные провалы, покрытые россыпью черепков, пегие пушистые веточки скумпии, оплетающие вздутые вены старого города - все это тонуло в мягком вечернем свете, расплескавшемся медью по радужному бирюзовому морю. Завивались длинными белоснежными тычинками аристократичные цветы каперсов, лопались арбузно-красной мякотью их трехгранные тугие плоды. Над пыльным чертополохом бродили козы...
  
   Души подательница, твоя Хранительница в вечернем ветре с козами бредет. Козы черные - молоко белое. Так и дни мои - по колючкам да по склонам, а вечера - сладкие.
   Белым жемчугом сложены стены херсонесовы. Крутые тропки, цикады, моря шум. Скользят сороки парами, да травы качаются.
  
   Волосы старушки, свитые в тяжелые косы и уложенные затейливо на голове, серо-седые, "перец с солью", сворачивались узлом галактики, просвечивая сквозь легкую голубую газовую косынку. Закрытый длинный сарафан теплых травяных расцветок расцеловывался с жесткими щетками сухостоя, скользил тяжелыми складками на смуглых икрах. Козы бежали следом, ласковые, как шаловливые щенята, толкались носами в руки, норовили задеть крутым боком. На выжженных коричневых кустах перекликались сороки, отчаянно бросались в воздух, окутываясь шаром мельтешащих крыльев - белый слиток, черный хвост.
   Невесомая, словно комок тополиного пуха, тетушка села на выступ разрушенной стены:
   - Здравствуйте, деточки!
   Лида вздрогнула и робко поздоровалась, отрываясь от планшета и стремительно носящегося по нему карандаша, Андрей иронично усмехнулся:
   - Здрасьте-здрасьте, - и поспешил за угол храма, фотографировать тонущее в морской зыби солнце.
   Вика, с трудом преодолевая желание поклониться, приветливо кивнула и присела рядом:
   - Добрый вечер...
   Огромная, выгоревшая в обуглено-каштановый цвет коза, нахально выпучив желтые глаза, коротко боднула воздух перед ее коленями.
   - Не бойся, - теплая большая ладонь легла поверх руки художницы. - Ночка пугает просто, дурного не сделает.
   Коза обиженно взмекнула и гордо повернулась спиной.
   Внезапно поднявшийся ветер переломил пополам тонкие ветки акации, и они зашуршали стручками, как трещотками, нервно и требовательно. Словно золотистые тычинки ириса, метались неприкаянные ветки на фоне огромных бархатисто-фиолетовых лепестков неба. Еще контрастнее расчерчивали сгущающуюся на северо-востоке мглу трепещущие "геликоптеры"-сороки. Море перестало разделяться на волны и блики и потекло мягкой карамелью, до рези выжигая сетчатку. Степной ветер, не приносящий никакой свежести, допьяна поил настоем шалфея и полыни, горьким, отчаянным.
  
   - Домой собираешься? - бабушка улыбалась.
   Лицо ее, потрескавшееся морщинами, как сухая красная земля, находилось в постоянном движении, глаза же - бледно-голубые, обведенные яркими белками и темными веками и ресницами, сверкали как лотосы на сумрачной воде, лучились просто!
   - Домой, - потупилась я.
   - Считаешь себя трусихой? - усмехнулась собеседница.
   На это я только смогла изумленно поднять брови, даже слов не отыскалось.
   - Думаешь, хватило бы смелости остаться - и все наконец-то уладится, - скорее утвердительно пробормотала бабушка. - Доче тоже так хочется. Поднатужиться, постараться - и счастливая судьба. Да? Как думаешь?
   - Не зная Вашей дочери, как я могу думать? - я заулыбалась-таки причудам старушки.
   Порой кажется, что человек прорицает твою судьбу, но вдруг оказывается, что он просто занят своими мыслями и спешит опутать ими тебя.
   - Грозу не знаешь? - легкие белые брови взметнулись, потянув за собой неводы морщин, и я прикусила язык.
  
   Над двойной радугой зажглась тонкая третья, а восток налился тягучей тушью. Просто удивительно, как долго длится это хрупкое чудо!
  
   Бабушка убрала руку, и я внезапно озябла. А она извлекла откуда-то из складок сарафана небольшой лохматый клубок козьей шерсти и недовязанный носок и застучала поочередно пятью спицами.
   - Как думаешь, внучонку пройдет? Давненько я его не видела, - мурлыкнула она и тут же, явно своим мыслям, загримасничала и покатилась со смеху.
   Я уже не стала открещиваться от неведомого "внучонка", вздохнула только:
   - У него сорок четвертый-сорок пятый, по-моему.
   - Мне это ничего не говорит, - продолжала мелко трястись от смеха бабушка.
   В ответ я сложила в длину две ладони, одну за другой:
   - Столько.
   Она приложила:
   - Нет, рановато закрывать. Вот у лягушонка лапки выросли! ... Ты не смотри, что я смеюсь, я всегда смеюсь, когда о нем думаю... Он, главное, всегда серьезный такой, но как отчебучит чего! Помню, как-то болтался по пляжам, работать лень было, лето, жара... Да он не лодырь, ты не думай. Он еще зеленым хлопчиком на завод пошел работать. За токарный станок встал. На что, думаешь, первую зарплату истратил? Горные лыжи купил. И-е! Дитё!... А, так про лето... Денег нет, походил, насобирал бутылок, сдал - с этими грошами в столовую, две порции пюре, полстакана сметаны... и вот, берет он эту сметану, а сам с тарелочки на стойке в нее кусочки масла сталкивает. А я впереди него стою и думаю - только бы не засмеяться, потому что вид у него - такой серьезный! Глазища - в пол-лица, праведные, ну постник, монах - не иначе. Ему и вкус-то масла незнаком... А кусочки в стакан - бульк, бульк... А сладкое как любил! Страсть! Послали как-то от отряда в поселковый магазин, ну и на кулек конфет денег дали. Долго идти, видать, пришлось, к костру одни фантики принес... На растопку, наверное...
  
   Мы сидели рядышком, согретые общей любовью. Козы давно потеряли к нам интерес и разбрелись по зарослям, отыскивая пучки первой осенней зелени. А потом бабушка вдруг встала и пошла за ними следом.
   - Ты, Вика, дочка, поезжай домой... И ему не звони. Он большой уже, пусть сам думает.
  
   Небо над ней посветлело, но радуги растаяли, впитались в бесцветные облака... Надо мной завизжала шальная чайка, метнулась прочь. На кустах раскачивались сороки. Сороки парой - это к свадьбе, примета такая...
  
  
   Она все-таки позвонила, перед поездом, из Симферополя. Здесь, где разговоры стоили сущие копейки, а каждое слово ложилось золотой монетой в копилку памяти. Когда вибрация хриплого голоса на том конце провода наполняла сладкой дрожью, дарила крылья. Поздоровалась как обычно:
   - Привет! Ни от чего не отрываю?
   Потому что выше всего в жизни ценила эту искру, пробегающую между двумя совершенно разными людьми. Искру, расцветавшую пламенными цветками в снах, дробившуюся зовом капели в стихах, наполнявшую стук сердца особым смыслом. И наградой ей был Гошин голос, пусть измотанный и тусклый, но вот он, рядом:
   - А, привет...
   - Что случилось?!
   - Ничего.
   - А что у тебя с голосом?!
   - А-а-а... приболел. Температура тут позавчера чего-то подскочила, тридцать девять с половиной. Съездил на водопад, искупался, вроде, жар немного спал.
   - Ты дома сейчас будешь?
   - Буду. Ты не трудись... - пауза все тянулась, и Вике показалось, что также мучительно долго Алиса Лидделл падала в свою неведомую Страну Чудес. - ... просто, - он закашлялся, - три дня назад Люда вернулась.
  
  
   За окном электрички стремительно и плавно проносились черные стволы, зачарованно кружащие в объятьях разряженных красавиц-елочек в подвенечных платьях. Пара сорок - это к свадьбе. Танька и Вика приткнулись в проходе, сгибаясь под тяжестью нарядных подарочных пакетов. Разноцветное постельное белье, махровые полотенца в веселую полоску, как любит Лида, множество приятной чепухи.
   Мелкий нежный иней обнимал хрупкие ветки, кланявшиеся автобусу. Фалеево распирала искрящаяся под солнцем, ослепительная в своей чистоте первая стужа.
  
   Лида, бледная и румяная разом, с округло выступающим под белоснежным шелком животом, с желтым сердоликовым кольцом на среднем пальце, с золотым на безымянном, сердечно обняла подружек, чуть не расплакалась:
   - Вот все и сбылось!
   Андрей, представительный и статный в новом костюме, глядел гоголем, в ответ на поздравления легко нараспев произнес:
   - Да-да-да, спасибо! - и обнял Лиду.
   Та, разом зрительно уменьшившаяся, влилась спиной в его грудь, спрятала макушку под гладко выбритым подбородком. В глазах светилась сказка.
   - Ой, вы, наверное, голодные! - тотчас спохватилась она.
   - Это единственное, о чем она сейчас думает, - притворно вздохнул Андрюша. - Самой-то чего хочется? - и он увлек всех на кухню. - Пойдемте, не за стол же, там шум-гам, успеете еще посидеть за столом. А тут нам, может быть, удастся поговорить.
  
   - Да - ничего! Он перестал со мной разговаривать. Да и я стараюсь его не мучить, - Виктория вжалась в стену, как птенец нахохлившись на маленькой табуретке.
   Лида тонкою рукой меланхолично выуживала из пятилитровой банки зеленые помидоры, один за другим, и внимательно слушала.
   - Она же пришла с повинной, как он может ее бросить теперь, когда она столько лет его выхаживала, кучу здоровья и сил положила, "воз вывезла", - злым голосом передразнила Вика. - Какой бы он ни был названный одиночка, его главный принцип - никому не навредить. Меня в расчет, естественно, никто не берет... И вот, знаешь, - задумчиво помолчала она, наблюдая за методичным уничтожением отвратительных помидоров, - я ведь люблю его и за это. И за то, что сердце разгорелось, даже жар был. Не пустое я для него место, что бы он ни говорил...
   - Да-да... - послушно поддакнул Андрюша, хитро сверкнув глазами.
   - Что? - настороженно отреагировала рыженькая.
   - Чего он только не говорил, - улыбка у Андрея, все-таки, ехидно вылезла наружу.
   - Ну, - вздохнув, вмешалась Лида, - они же гостеприимно приняли нас на Красных, я даже им акварельку свою подарила. Ох, и хорошо там! Этот орешник... И палатку нам разрешили поставить на Туфовой. А под вечер Гоша к нам пришел, у нас были пряники, и мы угостили его чаем. Он с нами посидел...
   - И как он тебе? - затаила дыхание Русалка.
   - Хороший! - выдала Лида свое фирменное определение. - Просто, мы говорили и о тебе, я оттого и не хотела рассказывать.
   - Да уж расскажи, - хрипло протянула подруга, - меня теперь ничем уже не напугаешь...
   Лида совсем потупилась, и за нее вступился Андрей:
   - Это напоминало поединок двух фехтовальщиков. Один в совершенстве владеет мастерством, а другой, - он любовно посмотрел на Лиду, - знает только прямой выпад, и только им и пользуется. А старший его то с одной стороны, то с другой...
   - Да что ты ему говорила?! - не выдержала Вика, но Лида лишь покраснела еще гуще.
   - Она ему говорила: "Вы, все равно, ее любите!" А он ей: "А вот Вы представьте, милая девушка, что я Вас безумно люблю, что Вы станете делать?" - усмехнулся молодой хозяин, разливая чай по высоким пузатым чашкам. - Ты из большой любишь, как я помню? Таня, покрепче?
   Та весело шмыгнула носом в ответ:
   - Шо вы всё о грустном?
   - Ладно, - Русалка раскраснелась, потерла горящие щеки. - Говорить можно что угодно. А как тебе самой показалось?
   Лида отставила пустую банку и села к столу:
   - Ему нравилось о тебе говорить... - и она крепко сжала запястье подруги. - Любит он тебя. Только, как Таня говорит, маленький он еще, не вырос, чтобы за свои чувства отвечать. Долг он знает, а до остального не дорос пока.
   Танька шумно обжигалась чаем, отфыркивалась, делала смешные круглые глаза.
   - Мне, на самом деле, не хотелось всего этого тебе рассказывать, - Лида потерла кружку в ладонях. - Вроде как, я такая хорошая... Тошно аж.
   - Не ерунди, - Вика подняла на нее серьезные-серьезные зеленые глаза. - Должен же хоть кто-то в этом мире быть за меня.
   - Да брось, - засмеялась Татьянка, - все тебя любят!
   - Как они меня любят? Мамуля в ужасе, бабушка считает его морду неинтеллигентной, папа меня жалеет...
   Андрей извинился и вышел к гостям.
   - А Андрюхе он как? - тотчас воспользовалась моментом и повернулась к Лиде Русалка.
   Та погрустнела еще больше:
   - Андрюша считает, что ты, как он выразился, "еще в поиске".
   - Понятно, - с оттенком "предатель!" фыркнула подруга. - ... Кстати, а когда ты забеременела? Точную дату знаешь?
   Лидочка заулыбалась, сразу стала воздушной и хорошенькой:
   - А в один из трех дней после твоего возвращения с пещер. Помнишь, ты еще спрашивала, как мы на камнях так спины расцарапали?...
  
  
   За последней электричкой бежала Карасевда. Скользила иссиня-чернильным льдистым боком за трубами придорожных стволов, пасть приоткрыта, клокочет язык. Она стала частой спутницей, и Вика уже не шарахалась, увидав ее тень в ночной подворотне. По ее представлению, день давно сдал свои позиции. Уходила на работу девушка затемно, офис находился в подвале, вечером в дверях снова встречал сизый мрак, облизывал ботинки, вел скользкими тропинками. Окошки домов мнились аварийным освещением потерянных батискафов. В выходные Викуся предпочитала бодрствовать по ночам, когда в доме утверждался покой, и можно было без помех отдаться творчеству.
   Большая работа маслом - обводненные полумифические залы Красных пещер, залы мечты, залы, в которых она никогда не была, но которые должны были существовать, написалась за пару ночей. Художница отдала холст в багетную, к Новому году раму обещали сделать. На праздник из дома, конечно, не отпустят, а вот первого числа можно сесть на поезд.
  
  
   Бедному холсту тяжело пришлось на третьей полке. Состав шел симферопольский, дополнительный, разваливающийся на куски. На края спальных мест из оконных щелей наметало пушистые шапки снега. Проводники по сусекам скребли уголь для остывающей печи. К концу поездки полотно, предназначавшееся в подарок службе на Красных, пошло глубокими волнами, которые немного сгладились на подъездах к Симферополю, но по-прежнему огорчали художницу.
   Она приехала уже затемно, прихватила у вокзала бутылку шампанского, коробку конфет, собрала немудреный запас провианта и села на троллейбус, идущий в Перевальное.
  
   Настороженное молчание, которым встретила девушку Долгоруковская яйла, прерывалось судорожными всхлипами ветра. Дорога тонула в сером мраке, глаза тщились хоть что-то разглядеть, но лишь бледные плавающие мушки осязаемой мглы были им наградой. Окутанная грязно-синей шерстью непогоды, яйла дышала судорожно и часто, вырезая слезы на глазах, лишая возможности даже прикурить сигарету. Плечи сводил рюкзак с полным снаряжением, на груди притулился коричневый Лешин "Карадаг" с набором съестного, руки выворачивались непокорным бумажным змеем упакованной картины, а дорога все шла наверх, с неумолимым подъемом, благо хоть льда на ней не было.
   Река закрыла от ветра, но тропы стали круче, и Вика уже молилась с каждым шагом, только бы хватило сил дойти. На узком обрыве ей встретились мужчина и мальчик лет семи, они ответили на поздравление с Новым годом и поспешили дальше, а Вика упрямо, как букашка, ползущая по соломинке, поднималась к Туфовой поляне, и чем ближе подходила она к заветной лестнице, тем оглушительней невпопад стучало сердце. Вот сейчас Гоша пойдет умыться на ночь. И она встретит его на ручье, у начала лестницы. При мысли об этом кружилась голова, но картинка была настолько реальной, что девушка уже начала придумывать слова, которые скажет. Нет, она просто подойдет и молча его обнимет. А там - будь что будет. Этого прикосновения у нее никто уже не отнимет. Пусть гонит, пусть клянет, но это будет ее, совсем ее...
   По лестнице спускался огонек. Медленно и напряженно, покачиваясь из стороны в сторону. В этот момент силы просто изменили Русалке, и она села прямо на промерзшую землю, рядом с первой ступенью, не в состоянии отвести взгляда от чарующего "болотного маячка". Порой он погасал, чтобы тут же возникнуть снова, гордый и летящий где-то там, на склоне, в невозможной вышине.
   - "Когда?! Когда? Когда же?!" - у нее совершенно пересохло в горле и, освободившись от продуктового рюкзака и картины, девушка склонилась над ручьем и пила долго и жадно, пока от холода совсем не свело ладони.
   Фонарик что-то мало приблизился. Уж не случилось ли с ним что-то? Не упал ли Гошка на этой лестнице, покрытой толстой ледяной коркой?!
   Заталкивая назад сердце, рвущееся из горла, Вика спешно собрала пожитки и осторожно пошла вверх по крутым брускам ступеней.
  
   Желтым одуванчиком, лукавым глазом Карасевды светилось окошко спасслужбы, стрельчатой аркой вычерченное на выпуклом боку "крепостицы". Ветки, буковые веточки, плавающие по ветру, то закрывали, то снова приближали блуждающий огонек.
   Виктория подавила смешок, которым сопровождаются проигравшие лотерейные билеты, и, с лукавой усмешкой подходя к дверям, наблюдала в окно, как прекрасный обнаженный торс экскурсовода Славы, один на все жилище, выполняет гимнастические па, периодически замирая в йоговских асаннах.
  
   Славик был настолько погружен в процедуру растягивания бедра, что по-кроличьи подпрыгнул, когда Вика постучала и старательно зашумела в дверях, но тотчас овладел собой, недоуменно наблюдая за гостьей, сбрасывающей один рюкзак за другим.
   - Да-а, с Но-вым го-дом, - по-эстонски растягивая слова, промычал он, потирая запястья.
   - Ты совсем один сидишь? - обреченно поморщилась Вика, которой категорически не хотелось идти куда-то и искать место для палатки.
   И, не медля, в виде главного козыря, она выставила на стол бутылку шампанского:
   - А как же праздник?
   - Чашка в шкафу, - сухо отреагировал закончивший упражнения Слава. - Тебе ведь нужна чашка для него, да?
   - Ты не пьешь? - опешила Русалка.
   Скалолазы никогда не считали грехом пропустить стакан винца, и уж шампанское из них никто бы оскорблять не стал.
   - Так конфеты есть! Может, хоть чаю со мной попьешь? - Вика не знала, что и думать, но Славик был неумолим.
   - Поставить тебе чаю?
   - Ну, давай хоть чаю, не буду же я пить шампанское одна... - и она села на стул под окном, подтянув колени к подбородку.
   Вячеслав взгромоздил чайник на плиту, а сам достал из закромов баночку с пророщенной пшеницей, уселся на край дивана в крайне неустойчивой птичьей позе и, избегая глазами незваную гостью, принялся методично пережевывать зернышки, одно за другим.
   Посидел, поерзал, слез с дивана, шаркая шлепанцами, подошел к шкафчику, выбрал кружку и торжественно поставил ее перед художницей.
   - Я тут картину вам привезла, - Вика глядела испуганно и кротко, ей казалось, что все пошло под откос.
   Раз она не встретила Йогу на пещерах, значит, их встрече не благоволят. Скорее всего, летом был проигран последний тайм, не зря же ненаглядный скалолаз не желал с ней разговаривать. В недавней попытке до него достучаться, она вдруг почувствовала родное тепло и встрепенулась, и задышала: "Гошенька, я приеду! Приеду на праздники!" Но он скорбно отстранился, и нежность ушла водой в песок: "Не стоит! Конечно, Крым большой и он всегда тебе рад. Но видеться..." "Да отчего же?" Сухой кашель в ответ: " Крым... Здесь же воздух пропитан шампанским. Мало ли что... В Крыму полно прекрасных мест. Я думаю, Крым - это главное."
   Но вот, из волшебного уравнения Крыма вычитали Йогу, и не только Крым шел ко дну, но и весь мир катился в сизую мглу. Вика глядела внутрь себя и себя не находила. Там был только Гоша, Гоша, Гоша... Она посмотрела на кольцо, пронизанное трещиной. Вспомнила, как недавно жгла в миске фотографии улыбающейся бороды. Целую кипу. Как бросила в огонь кольцо, и оно покрылось нервным кракелюром. Как жалела и укачивала его потом в ладонях - словно малого птенца, безнадежно хворого. По старинному рецепту запекала в тесте, после чего к камню вернулся прежний вид. Склеишь ли треснутое?
   И она поняла, что даже мысль о самоубийстве невозможно смешна, настолько ей расхотелось распоряжаться собственной жизнью. Летела или падала маленькая отчаянная рыжая девочка, сжимавшая в ладонях пустую кружку? Ей вспомнился Шварц и гордая принцесса, пожелавшая выйти замуж за первого встречного, и подумалось, что в этом есть смысл. Если она не нужна себе, возможно, сгодится кому-то, просто как кусочек живого тепла. А то уцепилась за свою синюю птицу... И в этот момент, когда изгнанная птица ударила в стекла ледяной крупой, только тающая свеча на столе знала, что стремительно уносящиеся прочь переливчато-синие крылья были крыльями самой девушки, пушистым одиноким комочком сжавшейся на стуле в углу.
  
   - Картину? - недоверчиво протянул Слава. - Завтра ребята придут - они посмотрят. Ты про Йогу спрашивала? - вдруг спохватился он. - Сегодня днем ушел, вчера завалился, посидели они с ребятами. А потом его Журавлев спрашивал, друг его. Но не успел. Он вечером приходил, с сыном. Незадолго до тебя. Кирилл Журавлев. Знаешь его? Они, скорее всего, на метеостанции ночевать будут, у Миши.
   - Друг? - имя было абсолютно незнакомо, Йога никогда не рассказывал о нем.
   За окошком, как в чудесной рождественской сказке замелькали фонарики, по тропинке к службе шли люди, трое взрослых и мальчик.
  
   - Надо же! А мне Никита говорит - давай вернемся, давай вернемся! Только благодаря ему и познакомились, - Кириллу было лет пятьдесят, но русые волосы еще не тронула седина.
   Высокий и широкий в кости, он в то же время отличался заметной худобой, будто только что совершил побег из турецкого плена. Глаза глубоко посажены, нос переламывает породистая римская горбинка, а губы находятся в постоянном движении, то вытягиваясь в трубочку, то вздрагивая и опадая, как у рассерженного верблюда.
   Шампанское разлили по кружкам, и веселье разошлось кругами от стола, даже Славик успокоился и приосанился. С Журавлевым был Михаил, работающий на маленькой метеостанции, приютившейся у начала тропы на Красные. Коренастый и застенчивый, он постоянно сглаживал ироничные шутки Кирилла, у которого, казалось, под языком шило жило, и урезонивал его, радостно кудахтающего собственным остротам. Рядом с Мишей, излучающая естественное очарование, сидела его дочь Наташа, миловидная девушка с белыми кудрями, киевлянка, заканчивающая в этом году школу. Они нашли много общих тем с Викой, и Миша, и Наташа увлекались творчеством, папа резал по дереву, дочка рисовала.
   Наконец, самому младшему участнику торжества снова стало невмоготу в помещении, и он вырвался на волю, а обе девушки вышли составить ему компанию.
  
   Мы бродили как цапли по сверкающей ледяной корке ступеней, а Никита раскатывал лед, срываясь с плиты на плиту, и вряд ли нашлась бы сила, способная остановить это отчаянное мальчишеское буйство, грозный хохот, залихватские "ай!" и "ух-ты!" На одной из площадок в маленькой лужице воска стояла свеча. Нервно вздрагивала длинным языком, горбилась, погружаясь внутрь себя.
   Мы почти не говорили с Наташей, и было не о чем. Хоровод скользких пролетов уходил вниз, будто вглубь земли, и с каждым шагом мне все острей казалось, что я погружаюсь в ее сумрачное чрево, выстланное хрупкой парчой. И лишь свеча лила золото и воск, и лишь искры барахтались в кружеве трещин. И бегал мальчик. Смеялся, катался, хохотал, будто вся звенящая дикость пещерной истории вскипала в его крови. А тонкая паутина света путалась и рвалась, не в силах облечь грубые черные камни, слагающие ночь.
   И то, что от меня осталось, навряд ли было плотнее этого неверного света. Я смотрела на хорошенькую Наташу и думала - вот, у тебя все впереди, а сама рассыпАлась. Распадалась на осколки памяти. Настолько болезненные своей несбыточностью, ей же - постыдные, что с радостью отдала бы все их, лишь бы закрасили окна в тот славный сказочный мир. И не липнуть бы носом к стеклу, и не гадать на кофейной гуще.
   Где-то за краем тропы мерцала синей спиной Карасевда, но нисколько не тревожила. Я наконец-то позволила себе поверить, опустить руки и сдаться, и теперь меня, как лист, подхваченный осенней водой, слегка занимало, к каким же берегам принесет стремительное течение. Не больше.
  
  
   Вика никогда не получала столько внимания, сколько пришлось на ее долю в этот вечер от Кирилла. Он глядел на нее как на диковинный экспонат, странное, не укладывающееся в картину явление - подруга Йоги, и ему неизвестная! Его это даже немного задело, впрочем, он тут же ласково рассмеялся:
   - Раз я про Вас не знаю, значит, не берите, девушка, многого в голову. Уж если бы у Йоги был серьезный роман, да если бы мужик из семьи уйти вознамерился - я бы точно знал!
   Но любопытства это его не умаляло, и уже безо всяких колкостей, совершенно серьезно он слушал ее песни, а Русалка расхрабрилась, приручила дребезжащую службовскую гитару, и песни зазвучали совсем иные, про Йогу песни. Давно ушли к себе Наташа с отцом, Никита свернулся капризным комочком на тахте, Славик по железной стремянке ускользнул на второй этаж, а Вика все пела и пела, и в жестянках на столе горел раскрошенный парафин. Кирилл сидел, откинувшись на спинку и вытянув вперед длинные, никуда в этой комнатке не помещающиеся скрещенные ноги, темнота кутала его сгорбленные плечи, а в плошках света плясали саламандры.
  
   - Совсем умаялся Никитушка... А большой какой стал! Серьезный человек... - в голосе растворилась такая нежность, что он даже треснул под конец фразы, как спелый плод. - Не знаю, отдадут мне его завтра или нет.
   - Вы в разводе? - удивилась Викуся.
   С виду Журавлев казался воплощением серьезного отца семейства.
   - С Нового года, - он усмехнулся, сладко потянулся, вставая. - Любаша мне захотела сделать подарок на день рождения.
   - У тебя еще и день рождения? - от неожиданности Вика даже перешла на "ты".
   - Первого января, - по горбинке носа пробежала гримаса улыбки.
   - Так я тебя поздравляю! - и художница сконфуженно примолкла. - ... Это ее инициатива?
   - Да, неприятно признавать, но меня поставили перед фактом, - он заходил по комнате, положив ладони на бедра и энергично разминая плечи и шею. - Когда приехал из Москвы, встретил в дверях чемоданы.
   - А что ты делал в Москве? - невольно заинтересовалась девушка, возвращая гитару на место.
   - Кы! Копал колодцы, работа - как работа, деньги платят. Пару месяцев там, потом с деньгами сюда, и так по кругу. Она жаловалась уже, я ей сказал - потерпи, наберу бабок - осяду здесь. Ну, видишь, не дождалась. Там любовь.
   - А Никита?
   - А "Никите нравится дядя Дима"! А то, что мальчик стал хуже учиться, никого, кроме классной руководительницы, не волнует.
   - Ладно, Кира... - она попыталась ободряюще улыбнуться, - все в жизни к лучшему, - и нараспев процитировала. - "В жизни всему находится место, рядом с добром уживается зло, если к другому уходит невеста, еще неизвестно, кому повезло!" ... и где теперь ты будешь жить?
   - Да мне друг, Володька, квартиру пока отдал. Я-то справлюсь, - и на этот раз его усмешка была скорее отражением уверенности в себе. - Я столько раз поднимался, поднимусь и в этот раз... Ты пойдешь еще на улицу?
   Она энергично кивнула.
   - Фонарик возьми, а придешь - огонь погаси. Спокойной ночи, - он вытянулся с краю тахты и обнял Никиту, укрытого спальником.
   За дверью надрывно и жалобно мяукала Карасевда. И куда подевалась ее грозная грация?
  
  
   Утро выметнулось лебедиными крыльями, рассыпалось невесомым молоком по скальным склонам. Влажное дыхание пещеры осыпало расщелину иглистым инеем, на боярышнике распустились фантастические снежные розы, между которыми надувалось атласными пузырями тугое сапфировое небо. Тонкие обугленные спички стволов искрились роскошными нарядами из страусиных перьев. Они взбегали по узким террасам колизея, жались к лиловым и рыжим, словно лисий хвост, заляпанным солнечными "зайчиками" стенам, боясь потревожить кружевной наряд. Лучи толстым радужным пучком переваливались через темное плечо Долгоруковской яйлы и разметанным снопом валились в котлован ущелья, электризуя все напряженным радостным действом. На каменных ребрах повисали ледяные плащи, а за их прозрачным покровом, будто круглые темные жуки, в толще воды ползли пузырьки воздуха. Буйным духом, хмельной и неистовый, водопад извивался пернатым змеем, хохотал и безумствовал, ворочая послушные серые глыбы, заворачивая изумрудные листья плюща в стеклянные лепешки.
   Вика носилась по осыпям веселой белкой, время от времени зачарованно вглядываясь в бледно-голубой фарфор Чатырдага. Никита от нее не отставал, размахивающий полами синей курточки, в шапке, нахлобученной на глаза, он был похож на упорного гнома. В руках крепко сжат отцовский фотоаппарат.
   Бегай, девочка! Если не знаешь, что делать - веселись! Пусть сердце - в кровь! Веселись изо всех сил! А смысл, глядишь, и отыщется.
  
   Всех троих вызвался подвезти до Симферополя начальник смены, дозором обошедший владенья свои. Короткий зимний день сворачивался клубком в уютный вечер.
   - А тебе есть, где переночевать, Виконька? - уже в машине озаботился Журавлев.
   Вместе с разъезжающейся по домам сменой они сидели в бедном "жигуленке" плотно, как сельди в бочке.
   - Конечно, - уверенно кивнула она, не уточняя насчет комнаты отдыха.
   - А то - смотри, если хочешь - переночуешь у меня, комнаты две. Хочешь - ляжешь с Никитой.
   - Что ты, Господь с тобой! К чему такие гарантии? - улыбнулась она, мучаясь от неловкости положения. - Тем более, ты не знаешь, заберут его или нет.
   Никита презрительно фыркнул.
   - Так что? Поедешь с нами? - уточнил Кирилл, любивший во всем ясность.
   - ... поеду, - мягко вздохнула Вика в ответ.
  
  
   Никиту, все-таки, забрали. Кир, отвозивший его, вернулся затемно, мрачный и нахохлившийся. Поставил на кухонный стол бутылку кагора, с наслаждением проведя пальцем по отмытой белоснежной поверхности столешницы:
   - Сразу видно, что в доме появилась женщина.
   Вика зарделась, поспешила перевести тему, принимая из рук наполненный бокал:
   - За что же мы будем пить?
   - Как за что? За встречу! - нашелся Журавлев. - Да... и кому мы там ей обязаны? Йоге? И за него выпьем! ... А не позвонить ли мне ему?
   Кирилл тут же подхватился, притащил телефонный аппарат, долго и со смаком ковырял длинным пальцем диск:
   - Алло, Людочка? Здравствуй, дорогая! Как там папик поживает? Подойдет? Отлично! Да я? Я как обычно. Вот, приехал на праздники... Алло, привет, Жорка! Да... - Кир тонко захихикал, - конечно, а как ты думал. Нет, не отступилась. Никиту отвез токошо. Да. Камней тебе привез, аметисты есть интересные, посмотришь. Я вчера на пещеру с ним ходил, но тебя мы там уже не застали, застали кой-кого другого. А вот угадай, Жора - с кем я тут сейчас сижу и пью красное вино? У тебя три варианта ответа: первый - это с Туром Хейердалом, второй - это с тобой, а третий - это с девушкой Викой из Москвы, художницей. Да, я понял тебя. Значит, с тобой? Хорошо, Гошик, твое здоровье! - Журавлев торопливо прихлебнул. - А что передать? Ну, кому-кому? Не тебе же! Туру Хейердалу. Ничего? А привет? Может, выберешься к нам? Никак не можешь? Что же, Гошка, жалко. Передумаешь - звони. Мы тут, в Вовкиной квартире, на Москольце. Да. Камни потом подвезу, на неделе, я скоро опять в Москву. Ладно, спокойной ночи, семье привет.
   Кир шутовски плюхнулся на табурет, картинно развел руками:
   - Ну, Вы сами видели, девушка. Дохлый номер.
   Она кивнула, мягко улыбнулась:
   - И, все-таки, мы хотели выпить за него...
   - О, это само собой, - вмиг посерьезнел Журавлев, - Гошка - великий человек, человек, который делал вещи, так до сих пор никем и не повторенные. С богатым внутренним миром. Человек с большой буквы. Давай же выпьем за него, девчонка!
   И бокалы сомкнулись с тонким жалобным звоном.
  
   - А эти зеленые берега? - Вика даже подалась вперед.
   На неприглядной стене расцветала сказка слайдов, переносивших в край лососево-красных закатов и рокочущего прибоя.
   - Это Курилы. Нет, те были Командоры. А мысы действительно внушают почтение. Ты ведь их обходишь и гадаешь - сможешь ли пройти дальше. Да и предвкушение каждой НОВОЙ бухты! Нет, там только пограничники. Конечно, разрешение получал. Ну да у меня с биографией все чисто. В Крыму я работал главным инженером на заводе "Фиолент", телевизоры мы делали... Из еды, действительно, с собой мало что возьмешь. Я прикинул, что по калорийности у нас на одном из первых мест халва. Вот халвой и питался. Что смеешься? И морской капустой. Ее там, на взморье...
   - Вот тебя помотало! - завистливо вздохнула художница.
   - Да, это правда, - довольно кивнул Кирилл, - и Кизил-кум прошел, и Кара-кум повидал - не вышло, сошел с маршрута. Не готов был тогда. И в Фанских горах мумие собирал. Всяко приходилось, - он опять помрачнел. - Я же и с Любкой познакомился - ей пятнадцать было, а я был уже известный турист, легенда, водил этих школьников по пещерным городам... Да, это срединный Крым, район Бахчисарая... Она мне - так и так, люблю и все. Хочу ребенка. Школу, говорю, хотя бы закончи. Закончила. Ты подумай сама, мужику не так-то просто отказаться от свободы, но я сказал - хорошо, если ты решила, подумай еще раз, обратного же пути не будет. Поженились, родили Никитку. У меня ведь еще двое детей... Нет, с матерью старшей дочери мы давно расстались, да она, кстати за хозяином этой квартиры замужем, а второго сына у меня попросила знакомая, мол, хочу ребенка. Нас с ней ничего не связывало, и я думаю, ты понимаешь, какую я брал на себя ответственность. Нет, даже влюбленности не было. Я не знаю, мне кажется, мужики должны поступать по-мужски. И о детях я всегда заботился и забочусь по сей день. Обо всех.
   Он рассуждал так здраво и просто, что Вике действительно хотелось полностью положиться на его мнение, довериться во всем, чтобы он тотчас разобрал и решил все проблемы.
   - Я вот переживаю, - робко начала она, - сердится ли Гошка на меня, что я сейчас здесь?
   - Это с чего бы? - фыркнул Журавлев.
   - Ну как же? Ночую у чужого мужчины. Пусть между нами ничего и нет, но ему может быть неприятно. Боюсь я делать ему больно, - и она горько вздохнула.
   - Я, наверное, чего-то не понимаю, - в голосе Кирилла послышались иронические нотки. - Вы, девушка, переживаете, что женатый мужчина заподозрит Вас в неверности? Какое право он на Вас может предъявить, если сам каждый вечер ложится в постель с законной супругой? Он тебя о чем-то просил?
   Она отрицательно помотала головой, плотно сжав губы.
   - Он тебе что-то обещал?
   - Нет. Ты же его знаешь... - Вика горько улыбнулась.
   - И слишком хорошо знаю, - Кир сказал, как отрубил. - Я думаю, Ваша совесть может быть абсолютно чиста... Если только Вы не хотите тешить себя иллюзиями...
  
   Иллюзии... Они погасли, как разноцветный мираж на стене, вслед за выключенным проектором. Все три года встреч и потерь завертелись смешной мешаниной, завязались кровавым пульсирующим комком правды: "Если бы ты была ему нужна, тебя бы здесь не было."
   В соседней комнате ворочался на койке Журавлев, уступив гостье полуторную тахту и спальник из гагачьего пуха, лично собранного. В тюле путалась тень оконной рамы, вяло колыхалась, без надежды выбраться. Виктория прислушалась к тишине за дверью, и ее будто обожгло холодом. Там пульсировала и билась боль. Девушке показалось, что она разом промерзла до костей. Путешественница накрылась своим спальником, потом натянула сверху гагачий, но осознание чужой беды, внезапно открывшееся на тайной земле между сном и явью, не отпускало, настойчиво призывало на помощь.
  
   - Кир, ты как там? Не замерз? - хрипло позвала она. - ... Погреть?
   Он мгновенно возник в постели рядом, холодный как лед, смущенно хехекнул:
   - Ваша правда, замерз, - неловкий, заботливый, загруженный мыслями, как сделать даме приятное, и почти погребенный под пеплом собственной души.
  
   - Как ты? - спросила Вика Кирилла уже часом позже, когда на его оттаявшем лице промелькнуло подобие робкой, но доверчивой улыбки.
   - Ай, девочка... Спасибо тебе! Видимо, Судьба за что-то меня любит... полежи вот здесь, - и он дотронулся рукой до солнечного сплетения. - Холодно тут, и будто дырка, все силы сквозь нее утекают.
   Она послушно легла, а он притянул ее покрепче рукой, шумно вздохнул:
   - Вот так - хорошо!
   Замер, закрыл глаза, словно прислушиваясь к себе, и на губах его снова засветилась та же смущенная детская улыбка.
  
  
   Вика проснулась в пустой квартире, солнце бесчинствовало, выжигая стены добела. Девушка потянулась, сбрасывая влажные жаркие спальники, смутно припомнила, как ранним утром ее пытался добудиться Кирилл, обещая вернуться к обеду, поднялась, сладко потягиваясь, помахала ручкой в окно голубой трапеции Чатырдага и затеяла уборку квартиры пополам с приготовлением нехитрого завтрака. Повсюду грудами лежали связки украшений из самоцветных камней, которые Журавлев привозил для продажи из далекой Москвы, взамен же им в столицу отправлялись можжевеловые колье и четки. Бизнес, как и все, за что брался Кир, начинал уверенно набирать обороты.
   В воздухе крутились растревоженные пылинки, распахнутая настежь лоджия наполняла комнату сладким ветром, словно застенчивый март улыбался, болтая ногами на подоконнике. Как показала практика, близость с нежеланным мужчиной ничем ужасным не являлась. Она, конечно, не приносила радости ни душе, ни телу, но зато ощущение собственной нужности наполняло новыми силами, и Вика с удвоенной энергией замахала половой тряпкой.
   С течением времени ее энтузиазм постепенно гас, приготовленный обед давно остыл на плите, солнце склонялось к юго-западу, а Кирилл все не появлялся, что означало день, проведенный взаперти, если только его могла скрасить прогулка на рынок.
   Наконец, предупредительно зазвенел дверной звонок, загрохотал ключ, дверь распахнулась, и во весь проем развернулся сияющий Журавлев, что-то старательно скрывающий за спиной. Это не был букет роз или сногсшибательный праздничный торт. За спиной Кирилла, сверкая виноватой улыбкой, стоял Гоша.
  
  
   Он повел себя тревожно и шумно, словно попугай, спорхнувший за сладкими финиками на опасную полянку. И без устали все говорил, говорил. С Журавлевым они составляли, надо сказать, любопытный альянс, когда Кир своими безжалостными шуточками частенько ставил Йогу в тупик.
   Естественно, было заявлено, что Гоша заглянул на полчаса, посмотреть аметисты, которые ему тотчас предъявили, и он сидел над ними, как царь Кощей над златом и пыжился говорить что-то о душе камня, а мыслительные морщины на лбу слагали совсем другие слова.
   Короткая, возвращающаяся в свои берега борода, стриженая голова и узловатые, в синих рукавах водолазки, руки, торчащие из пройм жилета - был он несуразен, как только что вылупившийся птенец с врожденно-сердитым выражением круглых глаз. Последние полгода его поиски истины носили осенними штормами бренное тело от берега к берегу. И то он совершенно прекращал пить, становился циничным и хрупким, как первый лед, то брился наголо, то уходил к местным колдунам и шаманам, в общем, жизнь вел социально активную и психически неустойчивую.
  
   Однако, водка, которую друзья предусмотрительно принесли с собой, быстро настроила его на лирический лад, Гоша перестал жечь виновницу встречи глазами, расслабился и подобрел:
   - Какие новости слышны, девчонка?
   - Да о новостях вы сами должны знать, - пожала плечами она. - Не знаю, слышал ли ты, а Лелик мне писал, что у вас в Симферополе Марину убили. Флейтистку. Играла в Гроте, помнишь?
   Гошка разом помрачнел:
   - Нет, не слышал. А вы дружили? Я помню, ты разговаривала с ней.
   - Да, доверительно, причем. Любимый человек у нее был. Она его ждала.
   Над переносицей у Йоги появилась знакомая буква "L":
   - Я всегда ей давал пятерку в конце рабочего дня... Знаешь. Тут, конечно, слова неуместны, но мне кажется, природа не слишком разборчива в судьбах своих детей. Когда падает старый ствол, он ломает и кучу молодых побегов... На пещерах тут мальчик упал. С водопада. Я сказал - хвала богам, это жертва Пещере. Может, это и грубо звучит, но, по крайней мере, в этом есть смысл!
  
   Журавлев, совершенно не одобрявший подобных речей, поспешил на улицу, за второй бутылкой. Сам он пил не особенно охотно, но компанию поддерживал исправно, а разошедшийся Йога был компанией хоть куда!
   Вика же воспользовалась ситуацией и сделала на свою "мыльницу" пару Гошкиных портретов, где он, с ней наедине, был уже совсем не таким шумным и сумасшедшим Гошей.
   Он смущенно бросил фиолетовый камень (и тот покатился по столешнице с обиженным рокотом), коротко взглянул девушке в глаза, х-Ха!кнул и ткнул в фотоаппарат ленивым указующим перстом:
   - Бросай-ка ты эту штуковину, девчОнка, и иди сюда!
   Она обошла длинную, разделяющую их столешницу и попала в его жадные объятия, совсем не вязавшиеся с обликом пустынника и постника.
   - Викусик, пойдем в комнату! - просипел Йога, увлекая ее за собой в дальний угол квартиры, откуда желал прошлой ночью добрых снов грустный Кир.
  
  
   Журавлев не проявил свойственного ему великодушия и вернулся с рынка очень быстро. Хлопнула входная дверь, а затем послышались его неуклюжие шаги к софе в главной комнате. Ее протестующий скрип и удовлетворенный вздох служили верным свидетельством того, что за тонкой дверью сейчас на диване предавался заслуженному отдыху честный человек Кирилл. Но для Йоги, по-видимому, это явилось полнейшим сюрпризом, потому что устав бороться с Викиной зажатостью и не приняв на веру ее слова о нежеланном соседстве, он пошел проверять, да так и застыл на пороге:
   - О! Кира! А ты откуда здесь?
   Тот с готовностью поднялся, и они удалились на кухню поклоняться новой бутылке водки.
   - Гошик, погляди, какая книжка мне попалась! - Вика выудила из рюкзака "путеводитель по маршрутам Морчеки", сложной форосской скалы, снискавшей у Йоги особенную любовь.
   - А, опять этот двоешник! - нахмурился Гора. - Кир, ручка есть? Щас мы его!
   Он жадно схватил протянутую ручку и смачно зачеркнул букву "о" в названии книги:
   - Ма-а-арчека! Ма! А то понапишут, - и так сидел и бурчал, изучая в аннотации "большую благодарность Йоге за помощь в составлении", наконец, не выдержал, распахнул форзац и размашисто начертал с троекратным подчеркиванием: "Марчека - моя единственная любовь! Йога".
  
   Вечер, полный философских споров о смысле жизни и перемывания костей старым друзьям, не скрашивали даже тосты в честь Прекрасной Дамы. И заветное "мамик, аллё, да, я у Кирюши, щас он с тобой поговорит, ну, сама понимаешь, это ж такое дело, засиделись, завтра буду как штык", обещавшее целую ночь под боком у любимого, будоражило, но не дарило хрупкого чувства волшебства. Ворованные взгляды, ворованные прикосновения. Вика поняла, сразу и вдруг, что хочет большего - доверия, семьи. Что пока она потворствует этим "невинным" обманам, сама совершает еще больший - она обманывает собственное будущее. И с этого момента ее отношение к Йоге потеряло бескорыстие нежной привязанности. Открывшаяся, словно бездна, ясность криком кричала, что, принося себя в дар, девушка способствует точно такому же отношению к ней самой. Гоша с той же легкостью пожертвует ею, когда потребуется... и, пожалуй, в этот странный момент в бескровной бабочке воплотилась женщина.
  
   Журавлев оставил им широкую тахту в большой, проходной комнате, а сам ушел спать в дальний угол квартиры. И пока Йога ворковал: "Викусенька, подвинь сюда ножки! Удобно тебе?" - стараясь, не сказать лишнего слова, которое можно истолковать как надежду, признание, обещание общего будущего, его спутница, читая пробелы и паузы, утверждалась во мнении, что это единственное, на что она годится. Утешать, лечить раны...пластырь выбрасывают, когда в нем проходит нужда.
   Но, согревшаяся на широкой груди, сводом скрывающей гулко бьющееся сердце, маленькая женщина ясно понимала, что такое Дом. Дом был здесь. Вот на этой груди. И не в силах надышаться, не в силах перерасти щемящее чувство избранности этого мужчины среди прочих, самого красивого, небесно прекрасного!, Викуся понимала, что единственное, что ей остается - сберечь каждую секунду в памяти, потому что мечта, удаляясь, хлопала крыльями в заоблачном запределье. Ленточку сорвало с вишни и смыло в зимнюю грязь. Слишком хорош. Недосягаем. И если и суждено спать на мужской груди, она никогда не будет такой прекрасной, как эта.
   За окном шлепал по сонному двору теплый дождик.
  
   Йога потянулся губами, поцеловал девичий висок, с которого вниз упрямо закрутился длинный локон, по Викиной груди острым углом скользнул новый кулон на синем репшнуре - круглая таблетка агата с желтоватым пятном, вписанная в металлический квадрат - Гошка чертыхнулся и махом освободился от амулета, забросив его на стул в изголовье.
   - У тебя новый талисман? - усталым голосом едва прозвучало от Вики. - Ты раньше только сердолики носил... - "камни любви", осуждающе добавила она уже про себя.
   - Да... - он болезненно поморщился. - Это тот самый камень, с которым я упал. Который пожелтел за три дня до... Сделал ему новую оправу. Можно сказать, дал новую жизнь.
   - Можно посмотреть? - она осторожно перевернулась на живот.
   - Не стоит брать руками, - покачал головой Гоша. - Это очень серьезная вещь. Это может быть попросту небезопасно.
   - У камня - девять жизней, как у кошки, - Вика сердито надула губки.
   - Да, у кошки - то-о-очно, - покладисто согласился скалолаз, продолжая внимательно изучать глазами ее всю, каждую клеточку. - Вот помню, Плюша прыгнула с балкона. Охотница! Птичка ли ей там что нашептала? Неделю лежала пластом, а потом поползла к дверям и стала проситься. Я сразу понял - умирать идет. Нет, говорю, Плюшенька, я тебя не отпущу. Две недели колол, отжила...
   - Когда же ты обрастешь? - Вика оттаяла и трепала ежик коротких волос, с ними Йога был вроде и не Йога.
   - Зато купаться хорошо, - хохотнул он. - Я тут рекорд в Ялте среди моржей установил. Не слишком честно, конечно, вышло... Ну, там сопровождение было, я и поплыл со всей дури, думаю, если что - ребята выловят. Ты же понимаешь, неспортивно. Один бы не рискнул.
   Два ярко-голубых глаза засветились как два солнышка, только что не замурлыкал:
   - А они меня потом спрашивают - Вы какой системы придерживаетесь? А я им - у нас с вами, дружочки, есть одна большая разница. Вы плаваете ради здоровья, а я плавал бы, даже если это пошло бы мне во вред... Гы! Это как со скалолазами тут было. Сидит на полянке компашка, общительные такие. Мы, мол, во Славу Христову лазаем! А я, говорю, доверяю свою жизнь местным богам. Они участвуют в моих тренировках. Вот на эту скалу много раз лазил. Ты, парень, можешь на нее залезть? Если можешь, значит, твои боги не хуже моих... Они расшипелись - Иисус Христос сказал: "Не искушай!" Так я тебе и не предлагаю прыгнуть, говорю. Я сказал - залезь!
   - А что это за секретная кнопка на телефоне? - не выдержала Вика. - О которой вы с Журавлевым все перемигивались?
   - А-а-а... - хохотнул Гоша, - это у меня на телефоне есть прямая связь с Богом. С Дионисом, естественно!
   - А Афродите ты не звонишь... - укоризненно подперла щечку кулачком художница.
   - Афродита... - Гошка смешно сощурился, - помню, когда упал... Лежу, а внизу море и пена завивается. И Афродита так ласково по плечу похлопывает - ну держись, Гошенька, теперь как из этой пены сделаю я из тебя человека... Ну сделай, говорю. Надеюсь, что это не скучно!
   - Ну и как? Сделала? - ласково улыбнулась Вика.
   - Сделала, - он отважно выдержал ее взгляд. - И не скучно вроде!
   - Мог бы из благодарности и позвонить разок-другой, - она перевернулась на спину, соски призывно задрожали, и из этого положения наблюдала за Йогой со снисходительной улыбкой и чувством полного превосходства. - Что мычишь? - игриво рассмеялась, когда он потянулся к ее груди, - должен же ты хоть в чем-то мучиться совестью! Давай, шаркай ножкой!
   - Рой землю копытом, - по складам пробурчал он с занятым ртом. - Угу!
  
   Утром вспорхнул как птица, со стула полетели спортивные брюки, водолазка, за считанные секунды Гоша оделся.
   - Я тебя провожу, Жора! - появился в дверях заспанный Журавлев.
   Тот потерянно обернулся к Вике, спокойно наблюдавшей из-под спальника за его сборами и не спешившей сообщить, что он забыл кулон:
   - Девчонка, мне пора.
   Она потянулась к нему губами, Йога наспех чмокнул ее и сбежал.
   Как только за мужчинами захлопнулась входная дверь, Вика хищным броском схватила кулон, понежила на кончиках пальцев и с достоинством надела. Теперь у нее была часть Гоши! Реальная, вещественная и всегда при себе!
  
   Когда вернулся Кирилл, она уже сладко спала.
   А потом были звонки от Горы, в которых он сокрушался по поводу амулета и требовал от Викуси отдать его Журавлеву, чтобы добрый Кир привез его как можно скорее. Но к телефону упрямая девушка не подходила, и на все просьбы Кирилла решить вопрос миром только насмешливо качала головой. Трофеи не возвращают.
  
  
   - Ты собирался в Ялту? Нам по пути.
   Кирилл задумчиво поскреб подбородок:
   - Ты не останешься на Рождество, маленькая?
   - Нет, - удивилась она. - Мне звонили ребята с Форосской церкви, приглашали отпраздновать у них, - Виктории и в голову не приходило, что она входит в его планы на Рождество.
   - А переиграть это нельзя? Да ты и не успеешь уже, мы приедем в Ялту затемно.
   - Нет! - Вика переминалась с ноги на ногу, как молодой бычок, пробующий рожки. - Я успею, как может быть иначе? Да и... я нужна им. Знаешь, какая там скукотища?! Они подарили праздник мне прошлый раз, за мной должок.
   - Подумай еще раз, в Ялте тебе точно будет веселее!
   - Я не могу, Кира! Правда, не могу! - посетовала она, запихивая спальник в рюкзак. - Я понимаю, что тебе будет скучно, но, в конце концов, это давно оговорено!
  
  
   На Рождество Воскресенскую церковь расцветили тысячей огоньков, и она плыла над пропастью, невесомая и прекрасная, как белоснежная игрушка в золотой оплетке. Заблудиться не было никакой возможности, и путешественница терпеливо сосчитала тридцать три поворота серпантина, чтобы услышать: "Ух-ты! Мы уже и не ждали!"
   Утром восьмого числа Русалка легко сбежала по тропинке, на которой встретила когда-то Зиновия, до севастопольского шоссе, чудом села на автобус, с той же легкостью перепрыгнула на электричку в Симферополь, чтобы успеть часок посидеть на рюкзаках на вокзале перед московским поездом. Там-то ее и нашел Кирилл, проводил, посадил на поезд. На прощанье они обнялись и поцеловались, и в этот момент он выхватил из кармана куртки фотоаппарат, снял сцену братания с руки. Насовал Вике в руки можжевеловых сувениров, а потом долго печально махал рукой вослед.
  
  
   Угрожающий, требующий Гоша... Разве мог он быть настоящим? Тем, из-за которого все началось. Кулон - смешное яблоко раздора. Язва гораздо глубже. Закрывая глаза, приспосабливаясь, вытягиваясь в струну, Вика старалась услышать его через бетонные стены, отразить сердцебиение сквозь линзу камня, послать хотя бы слабую нитку тепла, но все, что ей оставалось - заклинать богов удачи его именем. Его именем бросаться в невыполнимые дела и с честью доводить их до счастливого конца, его именем закручивать очередные авантюры: "Гошка бы и глазом не моргнул!" Судьба подбросила ей клуб спелеологов, и, ползая на пузе в глине кавказских пещер, художница оставляла открытым ворот комбинезона, чтобы камень тоже соприкоснулся с их тайной плотью, напитался нежностью Матери-Земли.
   А Журавлев, раз за разом приезжавший в Москву, продолжал передавать грозные n-ные предупреждения: "Верни камень, играешь с огнем!", пока однажды Вика, задрожав всем телом, не сорвала с шеи предмет общих страстей... Они стояли у одной из станций метро. По асфальту в жерло стока струилась грязная вода. Русалке хватило доли секунды, чтобы подхватить талисман, плавно падающий в темные провалы решетки, и, не глядя, сунуть его Кириллу:
   - Возьми, пусть Гошка успокоится! Пусть все Его будет при нем!
   И с этого короткого жеста жизнь перестала цеплять зубчиками за огромное маховое колесо Великого Тепла. Отыскивались и положительные моменты в безвременной капитуляции - пропали всяческие страхи. Что могло быть страшнее потери надежды, любви и доверия? С разрывом отношений пополам лопнул целый мир.
  
   Короткие, затертые, мельтешащие помехами, как кадры кинохроники, обрывки Движений. Вот Йога вырастает перед входом палатки, грудь колесом, на волосках переливаются капли воды. Улыбка, одновременно слепящая тысячами софитов и робкая, как у школьника на первом свидании. Поворот головы... обр-р-р-рр-рыв... стена Грота... Лицо плавно опущено, на поясницу навешиваются карабины - разноцветные рыбки, еще, еще, еще. Брови изломлены дугой, губы беззащитно вытянулись дудочкой... конец пленки... Величественно плывущая, удаляющаяся треугольная спина... белые клеши. Загорелый Трубадур на балконе.
  
   Вике казалось, все воспоминания разом обрели плоть, и ее придавило махиной этого тяжелого мужского Я: пудовой рукой; неподъемной, обвитой мышцами, лопаткой; свинцовой папиросой, оттягивающей уголок рта; грузной и жесткой складкой насмешливой щеки... И она забилась птичкой в силке, но стоило представить, как Он идет навстречу, и улыбается так, словно открывает одним ключом все замки сразу, и не существовало человека ближе и роднее, и теплые слезы наполняли глаза.
   Это сталь покоряется закалке, а сердце человеческое просило пощады. Маленькая художница смирилась с прошлым, мысленно поблагодарила Гошу за то, что он вложил так много в ее взросление, и, ослабив вожжи неторопливой кобылки-судьбы, приготовилась ждать знаков и перемен. Волшебное время - март.
  
  
   - Весна. Да разве это весна? Вы что-то путаете, девушка! Не хочешь поехать в Крым, а, маленькая? - Кир улыбался, глаза заплыли сладкими щелочками.
   Когда же она не хотела? Всегда хотела. Кто способен сопротивляться Крыму?
  
   Бахчисарай, заточенный в тесный желоб бело-охристых скал, струился прочь, в синеву. Серо-зеленые склоны лопались деснами, высвобождая окатанные клыки-останцы, бровки и сплошные стены. Пегие толщи камня источены рукотворными гротами над самой землей. Вся округа оплетена пещерными городами.
   Успенский монастырь, впившийся в теневой склон ответвляющегося ущелья. Темно-синие стволы деревьев подсвечивает снег черненого серебра. Витая лестница, скальный свод, поддерживаемый каменным серафимом. "Прочь, прочь, подите прочь отсюда, ни фотографировать, ни глазеть не позволительно!" Чудесный Марк с крылатым львом, Георгий на белом коне, обрисованный на фреске над родником...
  
   И вдруг, разом, весь этот холод и настороженность стаивает, стоит только перейти на солнечный склон, усеянный крохотными желтыми монетками примулы. Неторопливым зигзагом тянется наверх мощеная дорога, ровная крепостная стена Чуфут-кале утекает в щель между скалами и замыкается массивными воротами, а под стеной раздолье травы, которая славит начало марта и изо всех сил вытягивается к щедрым солнечным лучам, пока щели забиты снегом, и воды в достатке.
   Двумя пятиугольными зубами вырастают здания караимской школы, там сейчас администрация музея, а скалы многоэтажными ступенями, сложным лабиринтом помещений - окошек, проемов, ниш, скатов - охватывают вертикальные пределы города. За ними плато расходится веером и переходит в пастбища и участки каменной застройки. Из многих окон торчат упрямые деревья, уцелевшие рамы фундаментов полнятся травой вперемешку со снегом. Плато занесено и, обрываясь запеленатым краем, смотрит на следующий каньон, исчерченный белыми песками осыпей и тропинок, дороги утекают в суровую холодную синеву горизонта, где неожиданно вырастает далекий и прекрасный Чатырдаг - стесанный прямоугольник, убеленный снегом.
   Вика вяжет ленточки на дерево у мавзолея Джаныке-ханым, многие приезжают сюда молиться о даровании материнства. Кто знает, выпадет ли ей это счастье?
   Кир часто устает ждать:
   - Пойдем, девочка, покажу тебе караимское кладбище!
  
   Ворота, замыкающие город, закрыты на огромный амбарный замок, рядом с петлей квадратное окошко. Голова вроде проходит. Ползком, отплевываясь от снега, совершенно скрывающего дорогу, двое начинают по очереди протискиваться в спасительную дырку.
   За стеной снег тут же забывает про свои обязанности и отпускает на свободу красивые зеленые ступени молодой травки, сбегающей в лощину. Снова сумрак синих теней, памятники и плиты, исчерченные причудливой вязью. Живее же, рывком - назад! К нефритовым осыпям, по которым скачут нетерпеливые ручейки и пасущиеся козы. К теплым сдобным корочкам скал за краем города, набухающего розовым киселем заката.
   Кирилл широко, замедленно шагает к девушке, уговаривающей деловитую божью коровку. Красная лаковая "капелька крови" перебирает заводными черными лапками и все никак не хочет покидать горячие пальцы. Ни одно желание ее не устраивает. В конце концов, Вика выдыхает шепотом:
   - Принеси мне маленького!
   И насекомое, потоптавшись для приличия, раскидывает скорлупки надкрылий и устремляется в стремительно остывающий воздух, а Вика убегает на тропу под исчерченными скалами. Узкая дорожка тянется над самым обрывом, периодически ныряя в темные чрева пещер. Русалке хорошо там, ветер и полет наполняют необыкновенной легкостью, к тому же так приятно чувствовать свое превосходство - Кир хоть и ступает на струну протоптанных шагов следом, ему некомфортно, боится высоты. А баловница бегает, играет, дразнит из каждой щели. "Веселись!"
   Скалы обнимают на прощание рыжими разломами, террасами болотно-зеленого драпа, аристократичной белизной горит иней на черном пухе спутанных ветвей, а небо, сочно-синее, как лазурит, кажется, сейчас перельется через край и затопит каньон.
  
   Автобус торопится в Симферополь, хорошее время, когда можно закрыть глаза, остаться наедине со своим идеальным, обвести в строчках, скачущих на кочках, того, о чьих глазах звенит эта неистовая синева, того, за кем отказалась лететь упрямая божья коровка. Стихи - дело вольное. Их можно и Кириллу прочесть, не опасаясь, что он найдет там себя. Глаза у Журавлева светлые, серо-зеленые...
   - Давненько я не отдыхал, - потягивается Кир, и в лице его мечется: "Чего же ты хочешь еще?"
   - Да, Крым - вне конкуренции, - согласно кивает Вика. - Ну, может быть, Новый Свет? - "Мужику действительно на пользу немножко погулять, не все же мотаться с товаром и рыть колодцы? Уже потихоньку и на человека становится похож."
  
   Новый Свет под завязку переполнен праздничной погодой: синее небо, синие горы, зеленое море и сосны, оранжевая шелковая палатка Кирилла. Двое останавливаются на ночевку в роще над Нудистским пляжем, что не может Вику не радовать. Только не в Бухте, и только не при Соколе! Сокол улыбается, Грот ласково шелестит галькой, акации не подают признаков жизни. Путешественники по очереди купаются в ледяном прибое, Русалка заворачивается в куртку и зачарованно копается ложкой в баночке с медом, а Журавлев беспрестанно щелкает фотоаппаратом, выуживая гримасы посмешнее - что может быть лучше девушки, надутой как мышь на крупу, с ложкой во рту?
  
   Кирилл ходит быстро, Вика не противится и приноравливается, красная, запыхавшаяся, зрачки разлиты. Три часа подъема по глубокому снегу, приходится прыгать пошире, чтобы попадать в журавлевские следы, а он машет как лось, не оборачиваясь, все в горку и в горку, за черными стволами букового леса разливается апельсиново-золотистый закат, лопается то лимонным, то малиновым соком, стекает пятнами на хрустально-сизый снег. За гребнем снег внезапно исчезает, уступая место высокой сухой траве, расцвеченной глянцевыми оранжево-желтыми крокусами, такими хрупкими, что, кажется, они завянут уже от фотографирования.
   Казан-Дере. Маленькая площадка на мысу, на которой Кир растягивает палатку и накрывает ее полиэтиленом. Ветер дик, ветер, взбегающий по серым узловатым скалам, замаранным черными кляксами сосен и можжевельников, согласен сгрызть этот перешеек, чтобы с глаз долой смести нахальную палатку. В середине ночи Вика не выдерживает и начинает орать, потому что иначе ее спутник попросту не расслышит:
   - Сними этот чертов полиэтилен, я не могу больше!!!
   Журавлев согласно вылезает, все равно, дождя нет, и, чудом не спланировав, собирает прикрепленное по углам, оглушительно хлопающее полотнище. Наконец, удается уснуть...
  
   Утром, натянув просохшую и чудом не сорванную с ветки можжевельника майку, Русалка приникает к баночке с живительным медом. Мурлыкает чуть капризным голосом:
   - Сделай мне, пожалуйста, попить, как я люблю...
   Кир ласково улыбается, режет лимон и давит несколько ломтиков с медом в кружке, потом заливает родниковой водой. Вика пьет, и глаза ее добреют. Она вооружается сигаретой и уходит курить над пропастью, примостившись на сухом свернутом стволе, ощетинившемся перекрученными серыми пальцами. Скалы тугими гладкими пузырями боков здесь ныряют отвесно вниз, соседняя стена, до которой доберется только птица, также уходит в воду отвесными складками светло-стальной пористой плоти. Кирилл не решается подойти и на десять метров, уж больно долго падать до воды - метров сто пятьдесят-двести, поэтому курить и предаваться размышлениям можно сколь угодно долго.
  
   С другой стороны мыса есть спуск в бухту, обведенную пляжем со сваленными как попало каменными плитами. Из моря торчат два конуса внушительного вида скал, как бы ограничивающие акваторию. За их ребристой поверхностью, источенной складками теней, проступают нежные пастельно-розовые мыс Фиолент и невидимая Балаклава. Перышком к перышку ложатся облака.
   - Не можете враспор спуститься между этими камнями? Смеетесь? Девушка Йоги точно бы смогла! - Кир лукаво улыбается с другой стороны разлома, наслаждаясь ситуацией.
   Виктория злится, но лезет. Под некоторыми камнями приходится проползать, рискуя соскользнуть прямо в море, пусть оно и в полуметре под животом. Весело кряхтя и причитая: "Спелеолог я или нет?" - художница ныряет в одну щель за другой. Потом долго карабкается по наклонным осыпям, где непонятно, стоишь или лежишь на животе, в поисках лучшей точки съемки - нежные причудливые стволы "бесстыдниц", прикрытые темно-зеленой листвой, притянуты красными скалами, и мозаика изумрудных и розовых пятен поспорит по красоте с любой росписью.
  
   День гаснет вослед уходящим с Казан-Дере. На рыжих полянах, укутанных опавшей буковой листвой, начинают попадаться первые снежные острова. Их становится все больше, и вдруг... Глаза потрясенно смаргивают увиденное, чтобы убедиться еще раз и еще - белизна снега плавно переходит в россыпи подснежников, это тяжелые поникшие головки чуть подрагивают на ветру, и их столько, что невозможно не наступить на это нежное атласное убранство. А хочется - упасть на колени и разговаривать с каждым цветиком, ласкать и пестовать. Но темнота подкрадывается, и надо бежать, иначе придется ночевать на трассе...
  
  
   Горы не отпустят далеко, если один раз дохнули тебе в лицо. Колонки надрываются, по квартире гуляет игривое фламенко, рассыпается лазоревыми перевалами, поднимается коричневыми виноградниками по призрачным склонам. Ему ладно и вольно, оно кружит в белых небесах пары воронов, ныряет за хребты к бесконечному морю. Пароходным гудком рокочет чайник. Журавлев пытается уместиться на "хрущевской" кухне, в которой, сидя на табуретке, можно дотянуться до любой стены:
   - Обязательно куплю квартиру в Ялте! С видом на море. Часть денег уже отложена, и, как всегда, велико искушение вложить их в дело, но квартира должна быть! Сколько можно сидеть на шее у друзей?... Что, девушка, будете гостить у меня в Ялте?
   - Само собой! - усмехается Вика, пододвигая гостю тарелку с творожными булочками.
   Кирилл серьезнеет, наклоняется вперед:
   - А что, маленькая? Поехали снова со мной! Я тебя в Затерянный Мир свожу! В апреле с водой там нет проблем. У тебя есть какое-нибудь железо? Спустимся по веревкам. Пятидесятиметровая бухта у меня на хате в Симфе лежит.
   Вика вздохнула, пожала плечами, но глаза загорелись:
   - Жумар, кроль есть, обвязка тоже. Может, у Танькиного брата какое-нибудь спусковое возьмем?
   - А мне тем более хватит! - обрадовался Кир. - Я и на "восьмерке" спущусь, а поднимусь на паре жумаров. Есть у меня два старичка.
  
   На следующий вечер Татьяна привезла "гри-гри":
   - Это, вообще-то, для страховки, но Сергей говорит, что и как спусковик его тоже используют... - завела конец веревки, показала общий принцип. - Ох, и завидую я тебе, Викуська! У нас в офисе опять напряги, продали человеку не тот телефон, который он хотел. Жалобу накатал...
  
  
   "Когда же? Когда же он, наконец, достигнет своего?" - Вика глухо застонала, и Кира с выдохом лег плашмя:
   - Прости, маленькая, не удержался! - весело защебетал он.
   - Хорошо... - она выплюнула прокушенный край простыни, который Журавлев тотчас причислил к своим заслугам:
   - Я и еще дольше могу! Женщины на меня никогда в обиде не оставались!
   - Мы не проспим? - поспешила художница сменить тему.
   - Да нет! Но тебе, я вижу, не терпится! Так что, можем вставать. Еще успею забежать в пару мест в Ялте по делам.
   Он встал и потянулся, спортивный и поджарый. Вика вгляделась в худощавую фигуру, старательно собирая черточки в копилку симпатии. Пожалуй, Кир не врал, и женщины его действительно любили, только вот пропасть между собой и этими женщинами Виктория пока не готова была измерить.
  
  
   Ялта тонула во взбитых сливках цветущих деревьев. Небо выскребали горящие на солнце платиновые вилки пирамидальных тополей. В крохотных тарелках садиков, расписанных солнечными пятнами, цвела и буйствовала флора. А над веселым городом, щеголяющим в рубашке с короткими рукавами, уходили ввысь заснеженной стеной суровые горы.
   Водопад Учан-Су неистовствовал, выпрастывал полотенцем крахмально-белую струю, а море сердилось на талые воды, мутные, ледяные, бешеные.
   Погожий день раздул паруса над серой глиной виноградников, над яркими, словно густой мох, соснами. Севастопольский автобус мчался быстрее ветра по сухому прогретому шоссе. Потянулись форосские стены, почти белые под ослепительным покровом весеннего солнца.
   - Ага! А вот и единственная любовь Вашего Йоги, девушка! - жизнерадостно поехидничал Кир. - Марчека!
   Отвесная трапеция серебристо-серой гладкой стены проплыла мимо в хороводе менее фигуристых подруг. У ее подножия малахитовым росчерком на палевой глади голых лесов протянулась сосновая роща.
   Вика провожала ее взглядом, и на сердце становилось все легче. Напрасно она корила себя, что не пошла искать Йогу прошлой зимой, а поехала с Зиновием в Херсонес. До Форосской церкви отсюда было ой как далеко, а найти стоянку под скалой по одному лишь наитию, даже не зная, в какую сторону идти... Смешная затея!
   Сразу после Ласпи Кирилл попросил водителя остановиться.
  
   Лес тек навстречу приветливой стеной, застенчиво улыбающийся, залитый синевой пролески - тонких прутиков с робко опущенными головками сапфировых звездочек. То там, то здесь, словно разбросанные после праздника разноцветные бумажки, гнездились кустики примулы - лиловой, белой, сливочно-желтой. Пышная рыжая листва, пропитанная солнцем до самой земли, что-то нашептывала забавным воркующим рокотом, то поднимаясь под порывами ветра, то уютно сворачиваясь пушистыми клубочками на припеке.
   Тропа весело сновала вверх и вниз, эдакий приятный ритм, когда в удовольствие шагать в горку и вприпрыжку бежать с нее. Весна пружинила под ногами, растекалась по венам, бурлила в каждой клеточке... Вика, в по-пиратски завязанной красной косынке с белыми ромашками и безразмерной тельняшке, не жалела ног. От лесной влажности рыжие пряди завились тугими барашками, тяжелые горные ботинки взбивали тучи листвы. Горка, спуск, подъем - теннисным мячиком прыг-скок, прыг-скок...
   На пригорке Русалка привалилась спиной к теплому шуршащему ковру, сорвала ботинок в поисках камушка-диверсанта, задыхающаяся, разрумянившаяся, торжествующая. Фыркнула, столкнула пяткой и второй ботинок. Притянула к себе сбрасывающего на привале рюкзак Кирилла. Только здесь! Только на тропе, среди одуряющих запахов, среди синей глади хрупких цветов, быстро и бешено, впитывая кожей и плотью гудящую энергию, буйство жизни. Приплясывая босыми ногами по утоптанной земле, царствуя в центре поющей сферы воздуха, деревьев, далекого моря и близких гор, переполняя грудь ароматами живых цветочных инкрустаций. Богиней, молниеносно взорваться, претворяя токи в собственное могущество, в наполненность предназначения, быть, Быть, БЫТЬ!!!
  
   И после - легко засмеяться, мигом одеться и, подхватив рюкзак, бежать вверх, все вверх по тропе, которая круче и круче забирает к невидимому краю, спрятанному за петлями повисших корней, обрывов, тонких стволов и грудами старых листьев. Вверх, вверх, опережая выпрыгивающее сердце! Чтобы остановиться на кромке раскинувшегося плато, парящего над бледно-каштановыми стенками чаши, над острыми клыками молочно-голубой полосы Фороса, над незабудковым морем и едва заметными росчерками облаков на горизонте. И ощущать себя частью этого мира, его половиной!
   Плато было настолько погружено в синеватую воздушную дымку, что фотографировать оказалось попросту скучно. Художница достала из рюкзака рубиново-красное яблоко, бросила на бровки белоснежных камней и выжженной травы, а сама упала рядом на живот, отыскивая лучшую точку для съемки.
   - Девочка... - Кир поднялся с обзорного камня, подошел, провел рукой по спине. - Да ты мокрая совсем! Снимай все, на, возьми! - он мгновенно стянул с себя свитер, оставшись в клетчатой рубашке. - Пойдем, нам до заката надо успеть пройти хотя бы первые скалы...
   Вика послушно приторочила отжатую майку и тельняшку к боку рюкзака и поспешила следом.
  
   Чаща постепенно светлела, сбегая к морю глубокими темными балками. На шоколадных боках напряженной земли пробивались к солнечным лучам кустики фиалок, темных и строгих, как лица старообрядческих мадонн. С ними заигрывали крохотные солнышки чистяка, влажно поблескивая лаковыми остроконечными желтыми лепестками.
   Наконец, лес сменился травянистыми полянами, Кирилл потоптался немного на старой двухколейной дороге, выбрал направление и вывел девушку к глубокому ручью, облизывающему пепельно-серые камни и радостно булькающему в прозрачных оливковых ваннах между ними.
   Высокие деревья отступили, попятившись от терпкого оранжевого света заходящего солнца, а склон впереди, утянутый до полной непроходимости кустами скумпии, кизила, грабинника и держи-дерева, клубился серой массой, оставляя единственную возможность - продираться вдоль бегущей воды. Кизил недавно зацвел, и тонкие прутья горели цыплячьи-желтым бисером цветочной взвеси.
   Поток подбадривал, напевая ласковые песенки, пока неожиданно, за следующим обкатанным горлом не оборвался в небольшой водопад. Где-то внизу билось далекое море, белая шерстяная нитка прибоя казалась не толще волоса, окаймленная бирюзой малых глубин, а на гладких каменных боках скал, позолоченных прощающимся солнцем, сверкали янтарные стволы высоких сосен в лохматых черных сомбреро.
   - Та-а-ак, маленькая! А теперь немного каньонинга, - усмехнулся Журавлев, доставая веревку.
   Он обвязал вокруг пояса один конец веревки, второй забросил за сосновый ствол, находившийся ступенью выше, а потом протянул Вике:
   - Хорошо стоишь? Ну, страхуй!
   А сам ушел вниз по каменному серому горбу, до следующей площадки, засыпанной рыжей хвоей. Закрепился там, сбросил рюкзак, помахал рукой:
   - Теперь твоя очередь!
   Вытянул лишнюю веревку к себе и внимательно следил за спускающейся Викторией, расчетливо выбирающей точки опоры.
   Справа от его гнезда ручей обрушивался по вертикальной каменной "лестнице" следующим водопадом - изогнутым водяным столбом в несколько обхватов толщиной.
   - Ваша очередь, девушка! - подбодрил Кир. - Спустишься, а потом дойдешь во-о-о-он до той сосны, я тебе сначала рюкзаки спущу на веревке, а потом и меня примешь.
   Вика вздохнула и полезла в ледяную воду. Что-что, а терпеть она умела.
   Солнце скрылось за краем скалы.
   - Еще пару сосен и привал, - Кирилл снова навьючивал на себя рюкзак. - А то ты мокрая как мышь, тебе надо переодеться!
   Вика и не спорила. После нескольких посменных страховок, Кир нашел небольшую полочку, засыпанную желтым осколочным крошевом, выровнял, как мог, и застелил палаткой и спальниками:
   - Залезайте, девушка! Сейчас сварим чай.
  
   Они лежали под хищной перекрученной корягой, ощетинившейся кривыми ребрами, саблями, рогами. От усталости ломило все тело, а на небе горели звезды. Нестерпимо яркие, словно лампы на допросе. И не было сил уснуть под их надменным металлическим сиянием, но зато ими можно было наесться сполна. "Вы забыли, как выглядят звезды? Запоминайте!" Звезды, звезды, звезды... Хотя бы немного рассвета и спокойного сна!
  
  
   Свинцово-серые и желтоватые, с медным отблеском, каменные стенки и ступени обрывались в пустоту. Из жерла ущелья, затягивая море и тонкие пластины скал, поднимался рыхлыми валиками туман, огромный и вязкий. Контуры морщинистых гребней, усеянных черными щетками сосен, постепенно истончались и растворялись в слоистом месиве, у которого не было ни кромки, ни дна. Казалось, бесконечные подолы серых плащей беспомощно висят в клубящейся плоти иного мира, и только звонкие голоса упрямых ручейков, обрывавшихся распластанной капелью в лужи и трещины узких полок, возвращали в реальность, живую и кипучую. Внезапно, туман отогнул капризную губу и лазоревым оком заблестел край бухты, очерченный буйным прибоем, различимый в деталях, и только руку протяни и потрогай - всего каких-то шестьсот метров над уровнем моря.
  
   Осторожно, чтобы не поскользнуться на мокрых ребрах полки, Кир спустился до зарослей скального дуба, надежно закрепил на нем конец веревки, проверил обвязку и, пропустив конец веревки через "восьмерку", короткими прыжками ушел на следующую точку. Ветки хлопали его по плечам, пока, тихо шипя, как рассерженный кот, он не закрепил веревку промежуточной петлей на следующей точке страховки, а затем крикнул:
   - Девчонка, я пойду вниз по скале, ты ничего не снимай, мы веревку здесь оставим, ничего с ней за пару дней не случится. А то тут такой водопад, что, как бы ни хотелось, без нее назад не вылезем. Внизу тебя подожду. Все в порядке?
   Вика согласно отозвалась.
   - Тогда - давай! - он перестегнулся в свободный конец веревки и заскользил вниз, отталкиваясь ногами от отвесной скалы.
   Туман тяжело вздохнул и снова затопил ущелье. Даже ближайшие сосны заколыхались загадочными призраками.
   Девушка встегнула таинственный "гри-гри", развернулась к туману спиной и, стараясь протиснуться рюкзаком с пристегнутым ковриком через чащобу ветвей, сделала несколько шагов в пустоту. Зубья "гри-гри" клацнули, неудовлетворенные углом наклона входящей веревки, и художница полетела вниз.
  
   Странно видеть удаляющиеся скалы и падать спиной вперед. Я не чувствовала страха, но была раздосадована собственной оплошностью, которая могла причинить неприятности другим. Точнее всего будет сказать, что я в тот момент была недовольна собой, и даже успела как следует себя поругать, но, пожалуй, самым сильным ощущением было чувство доверия. Моя спина, летящая вниз, вопреки холоду в животе, ожидала встретить теплые и надежные руки, отнюдь не ужас и боль. Такого чувства доверия я никогда не испытывала ни к кому из людей, и если мне подавали руку со словами: "Держись, сейчас мы тебя вытащим!", я предпочитала вылезти сама, настолько сильным было отторжение чужой помощи. Здесь же, словно меня окружали неведомые близкие и родные существа, внутри разливалась благость.
   Из густой сметаны тумана навстречу взметнулись хрупкие белесые ростки, стремительно оплели, приняли в объятья. Полупрозрачные пухлые почки у моей щеки порыжели, налились плотью, и, осторожно пошевелившись, я поняла, что лежу на ладони скального дуба, и рассмеялась от благодарности.
  
  
   Подтягиваясь на тонких ветках, по счастью, гибких и наполненных весенними соками, Русалка приподнялась и вылезла по трещине на полку, на которой последний раз видела Кирилла. Встегнувшись в следующий конец, помолившись всем богам и перепроверив несколько раз лукавый "гри-гри", она, наконец, перевалилась через край и, прошагав метров семь по вертикальной стене, перешла на смыкающуюся с ней под углом более наклонную, слепящую глаза бесконечными лентами бегущей воды.
   Оттуда уже был виден Журавлев, радостно щелкающий фотоаппаратом. Ругательски ругаясь на самовольно протравливающее веревку "железо", Вика бодро проскакала наискосок по тридцатиметровой стенке, где ее и поймали крепкие руки Кирилла.
   - Да все в порядке, - выдохнула она, - никак вот только к этому сокровищу не привыкну... Веревка ему тонковата, что ли?
  
   Короткий пешеходный отрезок оборвался в щели следующим водопадом, и, удача улыбнулась и тут, на него хватило остатка веревки. Каменный разлом, увитый голыми серебристыми ветками дикого винограда и ядовито-зеленым плющом, отливал нежной фисташковой зеленью под бурлящими струйками воды. Вике оставалось только считать водопады.
   В мощном потоке очередного добрые люди повесили толстый резиновый шланг, почти окаменевший от времени. Журавлев достал из кармана короткие куски толстой бечевки, завязал их на шланге самохватными петлями, показал как ослаблять и передвигать. Художница вставила толстые мысы ботинок в приготовленные педали и, в легкой маечке и джинсах, накрываемая с головой ревущим пластом воды, медленно спускалась вниз, скрюченными от холода пальцами, распуская и двигая набухшие бечевки. Кирилл волновался и кричал что-то сверху, отпуская потихоньку легкую страховочную стропу, но разобрать его слова за ревом воды было невозможно.
   Под водопадом щель переходила в потолок, и Вика забилась в маленький грот, туда же приняла и оба рюкзака, спущенные при помощи все той же стропы. Там же вскоре оказался и сам Журавлев.
   Под его неугомонные шуточки Русалка переоделась в сухое, и они продолжили путь вниз. По полкам, облизанным вешней водой, но пригодным к прохождению пешком, когда враспор, когда на цыпочках; по крупным желтоватым булыжникам, грудами завалившим узости; по наклонным пластинам скальных языков. На одном из таких гребней, уже прогретом солнышком, сердитая Вика затребовала привал, расстелила мокрые вещи на горячей коже десятиметрового "кирпича" и, нахохлившись, долго выклевывала из пакета раскрошенный хлеб и сыр.
   Потоку камней и глыб, самые мелкие из которых были размером с конскую голову, а крупные напоминали прилегших слонов, не предвиделось конца. Зажатый между сине-рыжими отвесными стенами, выраставшими в треугольные зубцы где-то в далекой вышине, он неуклонно шел к морю, отмеченный кое-где темными можжевельниками и редкой травой. Туман полностью растаял, будто и не было его, море плавно переходило в небо, маскируя выбеленный горизонт.
   - Как бы ни хотелось называть это место бухтой, - задумчиво молвил Кир, вглядываясь в даль, - а, все-таки, это мыс. Вот и волны бегут мимо. Видите, девушка?
   Да, на это стоило обратить внимание. Рисунок строго отчерченных полос, перпендикулярных береговой линии, сверху смотрелся очень впечатляюще.
   Бесконечные переходы по шатким камням, гулкое эхо, шарахающееся от стен, садящееся солнце, окрасившее скалы за спиной в морковные тона... Вика разгорячилась и осталась в одной рубашке, приторочив свитер к свернутому коврику. Вокруг простирался "сад" - едва наклонная россыпь мелких голубоватых камней, поросшая зелеными кустиками травы и невысокими деревьями с еще не проснувшейся листвой.
   - Их называют Отец и Сын, - Журавлев стоял острыми локтями к морю, привычно уперев руки в боки, и, прищурившись, смотрел на две выдающиеся скалы в цепи, окружающей берег и рощи.
   Выраженные явными равнобедренными треугольниками вершины просто завораживали. Между сизых стен тянулись насыпными реками груды белесых великанов.
   - Отец и Сын? - заулыбалась Вика. - Тот, что повыше, это Папа? Ну тогда, вот это - Мама, это - Бабушка с Дедушкой, а те две - Дочки! Точно-точно!
   Скалы выглядывали одна из-за другой: плоские лица; выпуклые лбы, поросшие черными точками; складчатые крылья по бокам...
   - А видишь, маленькая, тот каменный язык из правого ущелья, пожелтее прочих? Эти камушки свежие совсем. Два года назад обвал был. У меня тут знакомые стояли. Так после той ночи их пацан долгонько заикался. Страху нагна-а-а-ало... Здесь, вообще, летом народу - не продохнуть. Хотя попасть можно лишь по скалам или на резиновых матрасах с Батилимана оплывать. И воды летом нет. Весной только. Так что, приходится бегать за водой. Пойдем, покажу тебе стоянки.
  
  
   Можжевеловые ветви цвета морской волны, усеянные дымчато-сизыми ягодами, мягко и величественно покачивались, словно большие резные опахала. Сквозь ярко-зеленые ковры молодой травы тут и там простреливали стебли лунарии, увенчанные шапочками розовых цветов. Белые каменистые тропинки, выбегавшие на солнечные поляны, тотчас тонули в зарослях мускарии - темно-синих, как поливная глазурь, султанчиков из круглых глянцевых икринок, и, благодаря этому, казалось, что среди изумрудных заливных лужков причудливой сетью разбегаются лабиринты густо-синих ручьев. Ходить по ним - сердце кровью обливалось, хотя тропинки и представляли единственно-выверенный, оптимальный способ передвижения среди ощетинившихся буреломов, оврагов и колючих кустов.
   В ломкой вермишели опавшей хвои весело разрастались темно-зеленые, похожие на ряды черники, венички иглицы, радостно впивавшейся в штанины острыми шипами листов. На ровных площадках поджидали экзотично сколоченные столы и лавочки. Под дуновением вечернего теплого ветерка раскачивались качели из белоснежного морского каната, разлохмаченного штормами...
   - Что ж, пожалуй, здесь! - Кир сбросил рюкзак и размял гудящие плечи. - Площадка ровная, как раз палатка встанет. Темнеет уже.
   Он за считанные минуты растянул оранжевый шелк, а Русалка расстелила у входа коврик, с сожалением отмечая, что где-то посеяла свитер.
   - Ты собери поесть, а я пойду за сушняком, - скомандовал ее спутник и исчез за соседней балкой.
  
   Вика лежала на животе и упрямо болтала ногами. Под бледно-зеленым сводом распускающейся листвы кружился мотылек. Его швыряло, словно пьяного. Крохотный белесый клочок папиросной бумаги, а не насекомое. От земли тянуло холодом даже сквозь коврик, и босые пятки мелькали в воздухе, отстукивая по ягодицам размеренный ритм.
   - "Вот рожу себе маленького", - угрюмо размышляла девушка, подперев щеки кулаками. - "Все равно, от кого... Такого, какого захочу. Веселого, хулиганистого, нескладного. С оттопыренными ушами, длинными руками и ногами. С растрепанной соломой волос на голове и лукавой улыбкой. И глаза светлые, как зимнее море. Вот! Прозрачные и голубые-голубые. И пусть он шкодит и дерется, а когда я его буду ругать за проказы, врет что-то несусветное. Пусть ворует сладкое и пропадает неизвестно где. Но зато я буду его обнимать каждый день. Хоть на минуту! Прижму к себе. Прижму-прижму-прижму... Вот ты какой славный! Отпущу - беги... И он никогда не скажет, что мать его мало любит. Никогда!!! А потом мой лебеденок ушастый вырастет... и превратится в прекрасного лебедя, гордого и мужественного... крокодила. И уплывет..." - и она заревела.
   Запричитала вслух:
   - Глупая, какая же глупая! Как в той сказке - пойдет сынок в погреб за сметанкой и убьется...
   Вытерла слезы - откуда вдруг такая сентиментальность? - но плутоватые голубые глазенки еще долго мерещились ей в каждом кусочке неба, пробивающемся сквозь паутину ветвей.
  
  
   Пляж поделил мир на два цвета - палево-серый и темную, густую как нефть, бирюзу. На море вспыхивали белые стружки "барашков", с грохотом разбивались о шоколадную крошку прибрежной полосы. В руках сосредоточенной художницы мелькали цветные карандаши, обводившие на бумаге едва заметный контур далекого мыса Фиолент и насыщавшие морскую рябь оттенками синего, желтовато-коричневой мутью и серо-зелеными штрихами обнаженной глубины, проглядывающей сквозь резную плоть бегущих волн. Серые камни и стволы смешивались с лазоревым небом, небо текло в море, море вгрызалось в дельфиньи тела скал, а те, вздымаясь темно-серыми отрогами, опрокидывались в безоблачную шелковую ткань. Синий и серый, серый и синий, и едва заметный оттенок солнечной масти, просвечивающей жилами через шкуру камней.
   Между Отцом и Сыном писал "восьмерки" любопытный ворон. Журавлев, не менее любопытный, ушел к свежему обвалу. Его крохотная темная фигурка скакала с одной трехметровой сахарной головы на другую, а голов тех было целое русло, скакать-не перескакать.
  
   Напрыгавшись вдоволь, через пару часов Кирилл вернулся:
   - Шо у Вас, девушка, такой недовольный вид?
   - Не обращай внимания, - не отрывая взгляда от каменной россыпи, ответила она. - Я когда работаю, всегда сердитая.
   Он усмехнулся, как-то особенно ласково. Сфотографировал сердитую художницу, забрался на соседнюю глыбу и замер, чтобы не мешать.
   - Ты собирался куда? - наконец, оторвалась она от своего занятия. - Я уже почти закончила.
   - Пойдем, покажу тебе родник, - тотчас оживился Кир. - До заката у нас есть еще пара часов, а завтра утречком надо рвать наверх, припасы кончаются, да и время поджимает...
  
   Родник, запутанный до полной неприступности ежевикой и скумпией, бил струей чистой воды из-под тяжелой каменной плиты. Вода его была водой тех самых водопадов, с которыми Вике посчастливилось поочередно знакомиться.
   И стволы, и перекрученные плети скумпии, и крошево под ногами уже окрасились в малиновые оттенки гаснущего дня, холодный ветер со скал будил под рукавами тонкой ветровки полчища мурашек.
   - Кира, мы, вроде, недалеко от той рощи, через которую спускались. Может, сходим, поглядим мой свитер? Он приметный, синий, и деться ему некуда, а?
   Тот сразу подобрался как гончая, глаза загорелись:
   - Тогда бегом, девушка! Стемнеет - где мы будем тут болтаться без света?
  
   Хвалясь друг перед другом чудесами ловкости, они запрыгали наперегонки по жгучим ежевичным прутам, травяным бровкам, поваленным стволам и быстро темнеющим в набегающих сумерках, будто набирающим влагу, мышино-серым булыжникам. Ворвались в сумрачный "сад", обыскивая поляну за поляной, пока Вика не замахала гордым синим "флагом":
   - Нашла!!!
   - Вперед! - энергично кивнул напарник, предвкушающий горячий чай. - Если Вы так скачете в горку, то под горку мне за Вами будет не угнаться!
   Сложнее оказалось угнаться за ним. Кровь стучала в висках, воздуха не хватало, Вика практически наугад искала на склонах точки опоры между хрусткой хвоей, крючковатыми корнями и скользкой травой. На царапины и синяки уже попросту не обращала внимания, пока на одной из горок не подвернула стопу строго под себя и не приземлилась сверху. Коротко взвизгнула и глухо застонала.
   - Что случилось, маленькая? - тут же вернулся Кир, но ответом ему была бесконечная, различимая только по губам скороговорка "мать-мать-мать-мать-мать..."
   Девушка баюкала больную ногу и сама раскачивалась следом за ней взад и вперед.
   - Подвернула? Связки? - он пытался добиться ясности, но ответ получил лишь минут через пять:
   - Наверное... растяжение...
  
   До лагеря оставались считанные шаги. Вика доползла на коленках, стараясь практически не тревожить освобожденную от ботинка ногу, потому что любое движение в ней отзывалось оглушающей резкой болью. На руки к Журавлеву не пошла по тем же причинам.
   В палатке блаженно вытянулась, кое-как разделась и всю ночь пыталась пристроить горящую огнем лодыжку.
  
   Наутро нога не образумилась. Сустав утонул в синеве пышной опухоли. Любое вмешательство в свой покой, даже покачивание нога воспринимала в штыки, отвергая любые компромиссы. За день припасы были доедены.
   На следующий день деятельный Журавлев окончательно потерял покой (чувство голода этому способствовало) и предложил сменить стоянку. К новому месту вела извилистая тропинка, миновавшая сначала маленький лужок, а потом петляющая миниатюрным серпантином на макушку небольшой скалы, заросшей широкими лапами древовидного можжевельника. Ходу было минут пять-семь, а вид, по уверениям Кирилла, открывался замечательный.
   Вика согласилась и терпеливо распускала шнуровку на ботинке, стараясь уместить упрямицу-стопу на прежнее место. Затем, морщась, зашнуровала и попросила любую палку, способную заменить посох.
   Недолго думая, Кир подхватил девушку на руки и понес, но не прошел и трех шагов, как она захлопала ладонью по спине, почти с визгом застонала:
   - Отпусти, положи, немедленно отпусти!
   Каждый его шаг отдавался в суставе нестерпимой болью.
   - Найди мне лучше посох! Я сама дойду!
   Кирилл обиженно фыркнул и ушел. Послышался звон топорика, минут через пятнадцать Журавлев вернулся с массивным крепким сухим стволом можжевельника, хмыкнул:
   - Вот Вам, девушка, костыль!
   Русалка радостно поблагодарила и пошла не спеша по тропинке, а мимо, как муравей, носился Кир, перетаскивающий вещи.
   Шажки были крохотными, кроме того, приходилось постигать искусство трех точек опоры - левая нога, костыль, ме-е-е-едленный перенос правой, ме-е-е-е-едленное ее опускание, стыковка с землей, плавная нагрузка, и снова - левая нога, костыль...
   Вика шла и думала о Гоше. Как он там по сантиметру учился ползать при подвижности одних только рук. По лишнему шагу без опоры - ходить... Отыскивать землю бесчувственными ступнями, ощущать ее через колени. И ей не было горько, наоборот, она словно прикасалась ближе и ближе, пропуская его через себя, и почти благодарила мир за возможность это пережить.
   Полутора часов хватило, чтобы подняться на вершину скалы. Вид оттуда, и правда, открывался великолепный. Скала плашмя вытягивалась голым серым языком над многометровым обрывом, тонущем в сосновой зелени, и с края теплых камней можно было любоваться и атласной лентой моря, рассыпающего перпендикулярные волны, и глухими отвесными боками скал, словно сторожевые сфинксы уходящими в воду с обеих сторон пляжа, и всем иконостасом окрестных вершин.
   Художница просидела там весь день, совершенно счастливая, зарисовывая открывшееся богатство то сангиной, то гелевой ручкой и цветными карандашами. На этих рисунках сияла солнечная дорожка, поднимались рыжие пирамиды Хозяев Затерянного Мира, буйствовали меха искристо-ярких хвойных веток, летели черные сигары длинношеих бакланов, тонкими пуховыми шалями плыли туманы над розовой далью Балаклавской бухты... Весь мир распускался в сердце весенним цветком.
   А над шумящими соснами звенели птичьи трели, носились в свадебных играх пары одержимых белок, скользили тени легких облаков. А вечер, напоенный ароматом горящей можжевеловой смолы, трещал жарким сушняком, собравшим в себе многолетнее солнце затерянного клочка земли, плясал языками пламени, стелился черничными тенями...
   - Я пробовал есть луковицы мускарий, - поделился Кирилл, - но, по-моему, они для этого не предназначены...
   - Охота тебе портить желудок! - Русалка расчесывала волосы. - Я и неделю голодала, ничего вредного в этом нет.
   - Как ты чувствуешь, сможем пойти завтра на выход? - Журавлев даже весь напрягся, задавая вопрос.
   - Пойдем, - кивнула Вика, - потихонечку, но пойдем...
   Ночь уютно засопела и легла к порогу палатки.
  
  
   Шла весь следующий день. Костыль, камень, трещина. Левая нога, перенос веса, правая, ай!, камень пошатнулся - гад!, другой камень, перенос тяжести... Бесконечное русло каменных валунов, как безжалостная лестница, экзаменовало ее каждую минуту.
   Журавлев спал везде, где только мог. Путь, на который художница тратила полтора-два часа, он пробегал за пятнадцать-двадцать минут и устраивался на очередном солнцепеке, как ящерица аккумулируя солнечную энергию.
   Водопады дались Вике не в пример проще, а уж работа с веревкой вообще вызывала острое наслаждение - ногу удавалось максимально беречь, на тридцатиметровую стенку девушка взлетела легче ласточки. Кириллу, с его старым железом, пришлось куда труднее.
   На месте прежней ночевки их застали сумерки, и ворчливый Кир привычно расстелил палатку на утоптанной осыпи. Звезды на этот раз были еще безжалостнее.
  
   Румяное солнышко позолотило верхушку стены, и Журавлев радостно захлопал складываемой палаткой, как лебедь крыльями. Вика же с тревогой думала совсем не о скальных ступенях, которые скоро закончатся, а о многокилометровом спуске по разбитой лесной дороге, который в прошлый раз, при возвращении с Казан-Дере занял более трех часов, а во что он выльется сейчас, представлять не хотелось.
   - Нам помогут! - вдруг убежденно сказала она. - Выйдем наверх - там и помогут!
   - Кто тут может помочь? - через силу улыбнулся Журавлев. - Единственные люди, которых я здесь видел, ходят снимать кабели и прочие остатки цветных металлов на бывшие российские военные базы. Разруха там страшная! Сам заглядывал!
   - Я не знаю, - упрямо покачала головой Вика. - Просто, по-другому быть не может. Я так чувствую! ... иначе было бы неправильно... - добавила она с легким сомнением.
  
   Река, по-своему норовистая, не давала достаточно пространства, чтобы выпрямиться во весь рост. И Русалке, которая не могла продираться по берегу, согнувшись в три погибели, оставалось брести по щиколотку в воде, что, впрочем, облегчало боль, и не выглядело таким уж тяжелым испытанием в жизнерадостном щебете весеннего денька. Кир продолжал пользоваться преимуществом своей скорости и спал на каждом теплом валуне...
   На крутых засыпанных сухой листвой склонах ослепительно сверкали шестилепестковые снежно-белые звездочки, вздрагивающие в прерывистом дыхании прохладного горного ветра. Фиалки ласково улыбались, приободренные горячими лучами. Утробно и мелодично напевала вода, и в унисон ей пронзительно отзывались взбудораженные птицы.
   С разных сторон к речке сбегали тонкие ручейки, бравшие начало по соседству, в крохотных родниках. Над одним из них мелькнула рыжая тень, существо на тонких ножках, ростом с собаку, потопталось удивленно и метнулось за пригорок, в невидимую балку.
  
   Я зачарованно остановилась, а над откосом неспешно выросла фигура пожилой женщины. Не узнать ее было невозможно, и, даже жмурясь и закрываясь рукой от солнца, пробивающегося между спутанных веток за ее спиной, я лишь сглатывала и глупо улыбалась, пока не выдавила из себя:
   - Здравствуй, Бабушка!
   Светло-лиловое платье на Хозяйке опоясывала огромная тонкая шаль из козьей шерсти, косы привычно свивались в замысловатую прическу.
   Я стояла посреди течения, метрах в пяти ниже нее, но для меня это было равносильно пяти верстам. Слишком крутой склон не давал надежды подняться, а Бабушка, по-видимому, спускаться и не думала. Она лишь махнула рукой в сторону прибывающей воды - "иди!", мол, заговорщически так. Внутри поднялась какая-то жгучая радость - не одна, ведь! Приглядывают!
   Коротко поклонившись, я отправилась дальше выстукивать дно костылем, спиной собирая полный нежности и заботы напутственный взгляд, и чувствовала себя легче, чем шарик, улетающий в небеса.
  
   - Ки-и-ир!
   - Что, сладенькая? Как ты? - он приподнялся с уютного рюкзака и сощурился на солнце, заложив ладони за голову.
   - Кира, а что за рыжий зверь тут может бегать? - Вика вышла на узкий бережок, со штанин ручьем текла вода.
   Здесь начиналась уже вполне удобная тропинка.
   - Зверь? Лисица? - напарнику ужасно не хотелось просыпаться, а думать - и того меньше, он лег на бочок и свернулся калачиком.
   - Ростом с большую собаку, ножки тоненькие.
   - А, косуля, должно быть... Больше некому. А где ты видела, маленькая?
   - На том роднике, - она махнула свободной рукой. - Ладно, пойду дальше. Долго не спи, здесь полегче пойдет...
  
   Он, взаправду, нагнал ее через полчаса, слегка запыхавшись:
   - Ну, Вы, девушка, и раздухарились! Так и Симферополь скоро покажется.
   Русалка снисходительно мотнула головой:
   - К Олимпиаде готовлюсь.
   Кирилл явно соскучился и медленно шел рядом, не прекращая болтать ни на минуту. Они поднялись до травяных полян, вышли на расплывшуюся дорогу, когда Журавлев вдруг замер, удерживая Вику на месте:
   - Вояки!
   Темно-коричневый крытый брезентом фургон привалился в теньке к кизиловому кусту, а вокруг бродили похожие на озабоченных гномов бородатые люди с миноискателями.
   - Так, девушка! - зачастил возбужденный Журавлев. - Если это хохлы, то мы - из Симферополя, местных должны пропустить, в случае чего я паспорт покажу. А если ваши, то ты - из Москвы, а я - с тобой, - и он тонко захихикал.
   - Да расслабься ты! - выдохнула Вика. - Это та самая машина, которая должна нас отсюда забрать.
  
   Военные оказались россиянами, встретили странную парочку очень сочувственно. Извиняясь, выгребли из кабины остатки завтрака - пару бутербродов с салом, несколько кусков черного и белого хлеба и пучок зеленого лука.
   - Чего же вы извиняетесь? - Вика даже всхлипнула от благодарности. - Вы просто не представляете себе, до чего все это ВКУСНО!!!
   Она жевала подсохший в жаркой кабине хлеб, щипала зеленые перья лука и мысленно возносила ликующую хвалебную молитву миру.
  
   Через некоторое время спасители закончили со своими делами и погрузились в высокий кузов, в котором были закреплены две продольные лавки. Вику осторожно и бережно подсадили на бортик, и она проковыляла на свободное место, примостила ногу.
   Коренастый мужчина с окладистой черной бородой скользнул по ней сочувственным взглядом, окатил Журавлева молчаливым презрением с головы до ног, а потом все-таки не выдержал и буркнул:
   - Надо же было угробить девчонку!
   Машина как раз набирала скорость, и тряска в жестком кузове на поворотах и ухабах заставляла художницу нервно морщиться в постоянных попытках сесть безопаснее для оберегаемой лодыжки.
   - Да ничего страшного, - примирительно протянул Кирилл, - растяжение просто. Через три дня будет бегать как козочка!
   - Растяже-ение!... - передразнил бородач. - Никакое это не растяжение, а самый настоящий перелом. Как козочка будет в гипсе порхать.
   - Не-не-не, - хором замотали головами Вика и Кирилл, - еще чуть-чуть и все пройдет!
   - Вы с нами до трассы? - поспешил перевести разговор мужчина помоложе, хлопнул рассерженного соседа по коленке.
   - Ну да! А вы сами куда? - заинтересовался Журавлев.
   - Мы - в город, - собеседник схватился за край доски, фургон прыгал, как норовистый бычок.
   - Севастополь? - обрадовался Кирилл. - Может, и нас захватите?
   И они хором забарабанили в кабину, объясняя, что на трассе останавливаться не надо.
  
   У автовокзала двое бородачей лихо прыгнули через бортик на обочину и с нежностью музейных работников к ценному экспонату приняли Вику из кузова, установили на землю.
   - Костыль мой, костыль! - забеспокоилась она.
   Ей вручили вожделенный посох и ласково распрощались. Журавлев сунул водителю пятерку:
   - Иначе неудобно, - пояснил он.
  
   Кирилл навьючил на себя один рюкзак, другой взял в руки и ушел к кассам, а растрясенная в машине девушка долго училась ходить заново. Когда она почти дошла до лавочек у платформ, возвращающийся друг окинул ее взглядом с ног до головы, мученически поморщился и выдавил, указывая на костыль:
   - Оставьте это здесь, а то я стесняюсь идти рядом с Вами... Скажут еще, что истребляю реликтовые заповедники, - немного мягче добавил он.
   А потом был автобус, теплое мягкое кресло, кусок сулугуни и пышный свежайший зефир.
  
  
   Вика вернулась домой, и дня три еще мужественно ходила на работу точно таким же замедленным темпом, пока ужаснувшаяся случайно замеченной синей опухоли мать не затащила ее в травмпункт. Рентген безжалостно показал перелом, и ногу заключили в гипс, при этом девушка сразу узнала, сколько волосков, оказывается, было на многострадальной лодыжке и, методично чертыхаясь, перепиливала пушок длинным ножом, просунутым под гипс.
   На работе беспокоились по поводу ее отсутствия, и, получив согласие, привезли взрезанный ботинок сорок шестого размера, как раз налезающий на загипсованную ногу, чтобы Вика "вернулась в строй". Самое сильное впечатление он производил на контролеров в автобусе - к девушке они попросту перестали подходить.
   Хромающую на работу "серую шейку" провожали косые взгляды, и она складывала их в копилку памяти. Хорошо пережить подобное, зная, насколько это временно. Зная, как чувствует себя в подобной шкуре мужчина, подтянутой спортивной статью которого восхищались долгие годы. Зная, сколько открытых ран и зарубцевавшихся шрамов может скопиться на тонкой коже души.
   Ей так отчаянно не хватало его слова, что Русалка не выдержала и позвонила. Поздним вечером, невзирая на подошедшую к телефону жену, позвала Георгия.
   В трубке надламывались хрипы и помехи, и голос, стиснутый полутора тысячами километров, казалось, доносился с невозможной глубины погребенного батискафа. Мигало аварийное освещение, где-то звенела вода... Он сказал "аллё", и все тело пронзила острая судорога - откажется говорить или нет? Грустный... Как мог Он быть таким грустным, отыскивающий браваду даже в самые трудные времена? Он говорил. На общие темы, ничего не значащий легкий треп. Без намека на флирт. Без воркующих ноток в голосе. Ей захотелось схватить его душу на руки и укачать как малого ребенка: "Чего же ты хочешь, черт возьми? И с собой не зовешь, и прочь не отпускаешь?... Зачем так далеко?... "
   Вика рассказала про Затерянный Мир, про сломанную ногу - Йога не задал ни единого вопроса. И тут она не выдержала, засмеялась, зашумела, закричала:
   - Ты думаешь, я зачем тебе звоню? Да что же это такое?! Утешай, давай!... Кому еще, ёшкин кот?!
   На том конце что-то щелкнуло, а потом наступила трескучая тишина, наполненная, осязаемая, как прикосновение, соединение, слияние. В сердце разлилось тепло, словно распахнули шлюзы и наполнили его непреходящим светом. Гоша кашлянул и молвил, на тон ниже, доверительно и тихо:
   - А, знаешь... по мне - так боли вообще нет. Это что-то ненастоящее...
  
   Кипучий мир рос за облака, как громадный праздничный торт. И если где-то затесался тонкий слой боли - он лишь вносил терпкий вкус в общее великолепие.
  
  
   Вика схватилась за глаз, успокаивая обжигающую резь - хлестнувшая ветка, пронесшаяся над кабиной грузовика, вспорола край века. Но кровотечение быстро угомонилось, и девушке оставалось только гадать, будет ли шрам. Все воодушевление, все горластое бесшабашное счастье, заставляющее подпрыгивать, вцепившись в передний бортик кузова, щуриться навстречу сумасшедшему ветру, приветствовать каждый ухаб восторженным "йоху!" внезапно испарилось без следа. Русалка смирно села в уголке открытого кузова, сразу за кабиной, и, наконец-то, получила возможность толком разглядеть местность, хотя бы и одним глазом.
   Огромные, слегка закрученные по спирали, словно пузатые раковины, вокруг поднимались горы, затянутые густым темным еловым мехом. На сизых боках, подернутых дымкой расстояния и августовского зноя, вспыхивали желтовато-зелеными пуховками кроны лиственных деревьев.
   Дорога металась с одного берега реки на другой, заставляя хрупкий шестьдесят шестой ГАЗ, то ползти по шатким мостикам, переваливаясь с боку на бок, то штурмовать кипучие броды. Вода сверкала ярким изумрудом, разбеленным пенными складками порогов. И зеленое руно реки непредсказуемо падало на много метров вниз, невидимое из тенистого тоннеля под сплетенными сучьями. И вдруг, за следующим же поворотом, также стремительно приближалось к дороге, плескало по покрышкам в борта, угрожая заглушить двигатель. На одной из переправ воде это, все же, удалось, и группа доблестных спелеологов недолгих полчаса жарилась на солнышке посреди реки в ожидании трактора из ближайшего поселка.
   На самом деле, жилье на берегах Большой Лабы встречалось крайне редко, сказывалась близость границы с Карачаево-Черкесией, зато контроль на пограничной заставе пройти пришлось. С предъявлением официально заверенного списка группы и обозначением маршрута следования. Целью путешествия был Загедан, его верхние долины и испещренный многометровыми вертикальными трещинами карст.
   Красноватые скалы, окружающие солнечную пенную Лабу, остались позади, и чахоточный ГАЗ, вгрызаясь в крутые рытвины подъема, упрямо полез в гору. Гигантские стебли девясила хлестали по бортам ярко-желтыми ладошками цветов. На одном из поворотов грузовичок окончательно сдался и, кряхтя, осел в глину. По счастью, до первой предполагаемой стоянки оказалось недалеко. Облака дружелюбно пригасили палящие лучи над "муравьиной тропой" спелеологов, и вскоре на лесорубной поляне раскинулся веселый палаточный лагерь.
  
   Между лесистыми неприветливыми склонами, почти сопками, катила свои воды вниз бурная Загеданка... подныривая под темными глянцевыми стволами бурелома и торопливо осыпая серые камни сетью брызг. Топкие травяные опушки поднимались настоящими джунглями - тростником, борщевиком и крапивой, которые усердные вьюнки превратили в непроходимые чащобы. И, закрывая горизонт, на стыке хвойных рукавов подпирал жемчужное небо внушительный Чистоган.
   Его пепельно-серый гребень стекал нежной, полувоздушной плотью осыпей в завитки травяных лугов, бока расходились клиновидными складками, погружаясь в жадные черные пихтовые рощи, взбегавшие по отрогам с отвагой римской пехоты. Он венчал небо над говорливой рекой, как непомерно огромный храм, и каждый, поднимая голову к его золотисто-зеленым пастбищам, почти кланялся с невольным уважением.
  
  
   С установкой палатки Вике замечательно помог Толя, младший брат ее одноклассницы. Юркий и поджарый, с бархатными карими глазами, он был еще школьником, но входил уже в возраст возмужания, и в руках у него все спорилось. Он оказался скромным и ненавязчивым спутником, но, то там, то тут Русалке постоянно встречалась его помощь и поддержка, что не могло не радовать, ведь последствия перелома частенько напоминали о себе тупой пилящей болью в кости.
   На второй день мужская часть лагеря носила тюки с провизией на будущую стоянку, а на утро третьего лагерь снимался. Девушкам посоветовали разделить груз на две ходки, поскольку следующая стоянка была запланирована на тысячу метров выше. Ребята последовали их примеру и тоже оставили часть тюков.
   Дядя Дрон, предводитель отряда, закопал на лесорубной поляне два пайка крупы - риса и гречки - на день сброски, а затем уверенно двинулся вперед по утоптанной тропинке, легко перешагивая через поваленные деревья длинными костистыми ногами.
   Участники взбодрились перед решающим рывком.
   - Ну, кто что положил на алтарь Бога Забывчивости? - подначил суетящийся лагерь заместитель предводителя, Роман.
   (Надо сказать, что никакой упорядоченной заброски не существовало. Все двигались в своем графике, им было лишь обещано, что тропа нахоженная, заблудиться невозможно.)
   Названные предметы были один краше другого. Кто-то забыл в клубе часть снаряжения, кто-то - запасные носки, кто-то - дезодорант и очень этим мучился, Вика же вздохнула горше всех - она оставила дома налобный фонарь со свеженькими батарейками.
   Забрав самое, по ее мнению, тяжелое - комбинезон из химзащиты, железо, каску, сапоги и прочие спелеопремудрости, девушка вышла из лагеря в сопровождении Анатолия. За палаткой же и прочими вещами они договорились вернуться.
   Особой прыткостью художница похвастаться не могла, и когда по пути их двойку обгоняли иные участники похода, в трехметровых зарослях травы приходилось искать место, чтобы посторониться. Наконец, тропа вскарабкалась на высокий берег, и взгляду открылись луга. На склонах пушились одинокие искривленные сосенки. Злаки влажно дышали. Недавно прошли дожди, и всю вытоптанную ленту дорожки покрывал тридцатисантиметровый ковер цветущего колхикума, безвременника. Хрупкие розово-лиловые цветы, похожие на крупные крокусы, дети Колхиды, покачивали трепетными головками, жалобно похрустывали под ногами.
   Зной палил немилосердно, хотя почва вокруг поднималась рыхлыми буграми, пропитанная водой бесчисленных ручейков, сбегающих с хребта. Вика бросала в очередную лужицу носовой платок и жадно высасывала сладкую ключевую воду. По мере подъема рюкзак наливался свинцовой тяжестью.
   Вытоптанная глинистая лента запетляла серпантином резко вверх. Редкие сосны давали тень и отдых. И вот уже со взятой высоты распахнулся вид на мшисто-ржавую долину со змеящейся проволокой юной Загеданки. Гребни ограничивающих ее гор тянулись бархатными дымчато-синими изломами, а замыкал все пространство величественный голубой сфинкс с белоснежными мехами снежников на плечах.
   Спустившись по крутой тропке к самой реке, Толя и Вика выпотрошили содержимое рюкзаков под навесом коша - маленькой огороженной стоянки, построенной местными пастухами - и сообща отправились за палаткой.
   Обещанная каша в лагере их не дождалась, но они не стали сетовать и молча выслушали "лекцию о вреде курения" и нерадивых копушах, последними сняли палатку, утянули рюкзаки и отправились по знакомому уже маршруту топтать розовые цветы.
   Солнце садилось, и идти стало несравнимо легче. Правый гребень над речкой поглотило зеленое золото лучей. Поскольку никто из команды названия этой горы не знал, Вика ласково поименовала ее Петушком - Золотым Гребешком - такое тепло и приятие исходило от него. В большинстве же своем кавказские вершины глядели нелюдимо и отрешенно, никаких сказок не обещали и совершенно не выказывали радости встрече.
  
  
   В долине лежали сумерки. Толик и Русалка свернули к кошу, чтобы забрать железо, и встретили тройку девушек из группы, спешащих на финишную прямую. Те объяснили, что новый лагерь встал под самым Сфинксом, в конце долины, а идти туда лучше по левой стене, там полно травяных полок. До темноты оставалось около часа.
  
   На лавке под навесом сидел Макс. Вся его фигура выражала застывшее отчаянье. Синий от холода, он стучал зубами и держался за сердце. Босые пятки, расставленные в стороны, сочились кровью, кожа на них буквально висела лохмотьями. Это были "первые мозоли" - последствия неосторожно выбранных для похода новых горных ботинок. Парня била крупная дрожь, соображал он плохо. Пожаловался на больное сердце.
   Вика постаралась ему помочь, чем смогла: сунула в рот кусок шоколада, таблетку но-шпы, выудила из рюкзака пару шерстяных носок и надела на заледеневшие ноги, заставила придти в себя и найти резиновые шлепанцы, в которых Максим щеголял в поезде.
   С тем же безумным блеском в глазах Макс резко подскочил и заторопился к горе, словно не вокруг его неподвижного тела битый час возились Толик с подругой. Они догнали его на подъеме, где он по-заячьи перебирался с одной полки на другую - вся гора уходила в темное небо складками узких травянистых ступеней полуметровой высоты. Максим заверял, что путь в новый лагерь совсем нетруден, мол, он там побывал уже дважды. Ребятам оставалось только следовать за ним и карабкаться по-пластунски, когда следующая бровка вдруг сходила на нет.
  
   Окончательно стемнело. Фонарики были только у парней, и художнице оставалось идти посередине между ними и сетовать на собственное растяпство.
   Макс окончательно замерз, и Толик скинул станок, чтобы найти ему свитер. Осчастливленный теплой одежкой, их провожатый окончательно уверовал в ложность тропы - уж больно трудно идти приходилось, неверный свет фонаря выхватывал только бесконечные травяные кромки, иной раз переходившие в скользкие покатые камни. И исполненный энтузиазма Максим вызвался слазить наверх, чтобы поискать более подходящую дорогу.
   Его фонарь мигнул в вышине пару раз и погас. Наступила тишина, наполненная ровным свистом ветра. Через полчаса она стала невыносимой.
   - Толенька, - взмолилась девушка. - Ты бы слазил, поглядел, где это чудо. А то он же неадекватен, упал - да и лежит, рыдает. Сходи, а?
   Толик засопел, надежней пристроил на обрыве рюкзак и ушел в темноту. Глаза еле угадывали рыхлый край стены, граничащий с небом. Там чернила ночи казались немного гуще, плотнее, как бы, слегка вибрировали.
   Минут через десять Толя вернулся:
   - Его нигде нет. И на крик не отзывается. Правда, ветер такой... Может, он ушел один в лагерь?
   - Да что ты такое говоришь? - возмутилась Вика. - Чтобы он бросил двоих с одним фонарем?! Скорее, случилось что-то! Пойдем искать с рюкзаками!
   Они собрались и полезли наверх. Волнение придало Русалке сил, но край стены не приближался, ни на йоту, хотя преодоленные полки можно было отсчитывать десятками.
  
   Без толку пытаясь перекричать завывание ветра, ребята начали-таки двигаться в сторону Сфинкса, но после часа экстремального лазанья с тяжелыми рюкзаками стало очевидно, что затея бессмысленна, и двойка решила заночевать.
   Выбранная полка не давала большого удобства, всего где-то тридцать сантиметров в ширину. На траву притулили коврик, укрылись теплым спальником и замерли над обрывом, а Вика вызвалась дежурить первой - один спит, другой его держит. Благо, ногам нашелся упор у пары крепких булыжников.
  
   Далеко внизу, где-то в середине долины замерцала тройка фонарей. Призывные кличи от реки неплохо доносил ветер, но сколько ни кричали и ни светили им в ответ - сидящих на стене "шалтай-болтаев" так никто не заметил. Группа постояла и убралась восвояси.
   Текли ночные часы, Толик спал, Вика, щурясь от ветра, смотрела в темноту и мысленно беседовала с Петушком. От него исходила какая-то поддержка, волны ободрения. Наконец, ветер сдернул тяжелое покрывало туч. Над головой проступили робкие звезды, а над затейливым абрисом Петушка в небо вспорхнуло легкое перышко белого месяца. Казалось, он спал в одной из пещер, и вот внезапно проснулся.
   Месяц величаво плыл выше и выше, небесный свод бледнел, за дальней стеной взошло солнце, и сумерки сразу стали белыми. Призрачными лоскутами реяли облака над долиной, окрашивая охристые складки сухостоя чайными тенями, сплетая на дальних зеленовато-голубых склонах сложный узор. Девушка разбудила напарника и забылась бесцветным, но живительным сном.
  
   Толик потряс ее за плечо, когда солнце уже высоко поднялось над долиной. Сколько хватало глаз, вниз спускалась пышная мокрая трава. Иные обрывы внушали ужас, иные казались по-детски простыми. Спутник извлек из кармана две карамельки, торжественно преподнес приятный сюрприз, и вприпрыжку, а чаще всего на пятой точке по влажному зеленому слалому ребята заскользили вниз, к реке.
   Загеданка блуждала между округлых холмов, дробилась на рукава и сливалась вновь. Со всех сторон к ней спешили многочисленные ручьи. Иногда в изумрудной зелени поймы проглядывали аккуратные оладушки снежников.
   - Вон они, видишь? - Толик протянул руку в сторону отливающего рыжиной рясочно-зеленого окончания долины.
   Вика с трудом разглядела разноцветные букашки палаток, главным образом благодаря наличию желтой, Максовой.
   - Ну и ну... - только и смогла выдавить она.
   Выше по склону, по тропе бодро бежала тройка девочек. Когда их окликнули, те лишь нетерпеливо махнули в ответ рукой:
   - Мы на кош за остальными вещами, торопимся успеть до жары!
  
  
   В лагере Русалка жадно вгрызлась в пакетик с сухой вермишелью - каши, почему-то, опять не осталось. А напарник взялся ставить палатку и обнаружил, что полог от нее посеял минувшей ночью где-то на склоне, скорее всего, в момент извлечения свитера. Тогда богатая на приключения двойка поручила рюкзаки заботам Макса (сердечно благодарящего за спасение и сующего в руки мокрые постиранные носки) и разошлась по своим делам. Вика - на поиски тюка с пологом, а Толик, в составе прочего мужского населения - за продуктовыми "трансиками" на кош.
  
   Зеленая долина блистала яркими красками. Над лагерем Петушок закруглялся отвесной глянцево-черной стеной, по которой струились два водопада. Нежную растительность красиво оттеняли пышные палки густо-фиолетовых цветов, сочные желтые и белые зонтичные венчики и шоколадно-красные метелки конского щавеля с огромными блестящими листьями. Солнце пронизывало каждую травинку, снежники казались случайно прилегшими облачками.
   Девушка прочесывала приютившую на ночь стену, ярус за ярусом, но злополучный тючок будто испарился. Внезапно, с противоположного конца долины, из-за призрачных розоватых вершин вывалился сизый завиток, стремительно разросся в тугую чернильную спираль. Солнце скрылось, поднялся сильный ветер, удесятеренно запахли травы. И Вика стремглав бросилась вниз, потому что встречаться с горной грозой на мокром склоне ей совершенно не хотелось.
  
   Я спешила, как могла. И остро ощущала, насколько мала моя смешная фигурка, то боком, то на подогнутой ноге скользящая к спасительным тропам на дне долины. В Крыму можно было похлопать гору по плечу, по-братски обняться, но здесь, среди этих диковатых гигантов приходилось держать ухо востро.
   На холме у реки я с гордостью приосанилась и взглянула еще раз на покинутую стену. Весь спуск занял не больше десяти минут. Чего не сделаешь, если запахнет жареным. Но в спину резко пахнуло холодом, и, оборачиваясь, я меньше всего ожидала увидеть в этой долине Матушку Грозу.
   Лицо ее было бледно. На плече замер Сокол.
   - Жива? - почти недовольным голосом вопросила Матушка.
   Кого-то этот голос мне до боли напоминал.
   Оттого и не ответила. А просто стояла и смотрела, и практически ничего не удерживало меня от того, чтобы развернуться и уйти. Если только, обычная вежливость?
   - Ну и как? Много нового увидела? - мирного любопытства в этом вопросе не было ни на грамм.
   - Куда зовут, туда и иду, - не слишком ли угрюмо прозвучал мой ответ?
   - Это я заметила...
   Нужно было дать ей достойную отповедь, но я лишь смущенно поперхнулась - госпожи в фиолетовом шелке уже не было рядом. Да и Сокол исчез...
  
   На землю не упало ни капли. Казалось бы, только что над скрученным рогом долины и сверкало, и грохотало. Но тучи вдруг разошлись, как бы вспомнив о других делах. Над холмами повисла пустота.
   Усевшись на валун прямо там же, где и стояла, я достала из кармана напутственную Толикову конфету. Стало даже как-то стыдно ее есть - пошла за палаткой, палатки не нашла, скатилась с горы в один присест по ложной тревоге. И лезть назад отчаянно не хочется. Я сидела и упивалась собственной никчемностью. Справа струилась говорливая Загеданка, впереди задумчиво ловил тени челом Сфинкс.
   Чтобы злиться не на себя, пробурчала:
   - Представление за так и даже не за деньги... Хотя бы дождиком побрызгала!
   Но мысли мои уже ушли в сторону Крыма. Я вдруг почувствовала его осязаемо близко. И мне показалось, что там я была равновеликой горам не потому, что в Крыму горы сильно добрые. Просто у меня была защита и благословение того, во что я верила и чему служила. А стоило допустить каплю всеядности...
   - Он сам отказался от меня! - громко сообщила я холмам.
   Они деликатно промолчали.
   - Неужели вы думаете, что после всего между нами еще что-то возможно?
   Мне послышалась легкая усмешка. Или это ветер снова поднялся?
   - Ладно! - в наигранной истерике заявила я присутствующим. - Я ему позвоню. Приеду и позвоню. Но вы сами виноваты, если будет как всегда.
   И они не стали спорить.
   Но внутри что-то согрелось, словно меня опять взяли за руку и повели.
   "Должны же и на Кавказе быть свои Матушки," - сердито рассуждала я, как фигурка в тире, механически петляя по холмам вдоль реки. - "Какого ее принесло?"
  
  
   Ночью, в Максовой палатке - свою ребята так и не нашли - Вике снилась Матушка в голубом покрове, расшитом серебряными звездами. Покров - широкий, почти бесконечный плат - падал на глаза и нос, оставляя видимыми только улыбающиеся губы. Она сидела на высоком престоле из темного дерева. Вика кланялась и подносила дары к ногам, обутым в легкие туфельки. Странные это были дары - чаша розового вина, виноградный рахат-лукум и блюдце, полное ярких веселых незабудок...
  
  
   - Незабудки меня удивили больше всего, - заметила художница, утягивая лямки рюкзака. - Я их очень люблю, но здесь ни одной не видела. Даже вдоль ручьев!
   Снами она делилась нечасто, но Роман сам спровоцировал ее, принявшись рассказывать о "какой-то божественной чуши, которая неизвестно почему снилась всю ночь".
   Солнце заливало долину от края до края, но Сфинкс был сер и кутался в синеватые обрывки тумана. Над горами повисло сизое марево. Двойные силуэты людей - фигура и дублирующий ее станок за спиной - чернели на склоне причудливыми запятыми. Весь отряд готовился к окончательному штурму.
  
   - Толик, ты куда? - Русалка обеспокоенно обернулась.
   - Я вас догоню потом, - кивнул он, пристраивая рюкзак в щели между валунами. - Постараюсь найти палатку.
   - Толик! - всплеснула она руками. - Такая заброска!... - помолчала. - Я буду волноваться...
   А тот лишь подмигнул и ушел в сторону коша.
  
   Крутой обрывистый подъем уводил все дальше от места гостеприимной стоянки. Станок, в этот раз нагруженный полностью, прижимал к земле, но девушка упрямо карабкалась, порой при необходимости помогая себе руками.
   На гребне Вика остановилась, переводя дыхание, поцеловала молочно-розовый сердолик в кольце, потерлась об него щекой. Ступени жесткой травы остались позади. Где-то там бродил упрямый Толик. Долину заволокло свинцовым туманом, несшимся с посвистом и перебранкой свирепого ветра. В лицо Русалке хлестнула первая волна дождя.
   Группа давно растянулась призрачной цепочкой, и за следующими террасами разглядеть ее не удавалось. Вика заторопилась следом, стараясь не обращать внимания на потоки ледяной воды, струящиеся по плечам, все больше утяжеляющие рюкзак.
   Открывшееся ее взгляду плато, голое и по параболе уходящее вверх к темной вершине, расчерчивали глины и каменные россыпи, а иногда и разделявшие их полоски воды, оковы льда и одинокие снежные одеяла. Ветер грохотал, бил в грудь дождем и сталкивал прочь, в долину. И тут, не веря своим глазам, словно руку помощи, Вика заметила тоненькие веточки лазоревых цветов, дрожащие под тяжелой дланью непогоды. Незабудки! Практически лишенные листочков, очень короткие, буквально вжатые в землю, цветки улыбались округлыми пятилепестковыми мордочками. "Посланники Матушки Кавказа?" - девушка снова счастливо улыбалась: "Спасибо, Матушка! Ты рядом?"
  
   Со склона бежали мутные ручьи, ползли глиняные пласты. Прямо посередине, словно пучок растрепанных ветром серых перьев, выперли острые каменные складки. За них-то и приходилось цепляться руками, проскальзывая ботинками по рыжему месиву. Наклон осыпи порой превышал пятьдесят градусов. Воистину, хуже глиняной сыпухи может быть только мокрая глиняная сыпуха!
   Оседлав, наконец, клиновидный скальный выступ, Вика выудила из-за пазухи тщательно завернутый фотоаппарат и, прикрывая его ладонью от дождя, собрала панораму долины: сиренево-зеленая, запятнанная снежниками, та поддерживала вытянутой чашей окрестные хребты, уходящие вдаль бледно-голубыми складками. Водопады на стене Петушка брали свое начало в линзах двух изумрудных озер, лежащих за гребенчатым краем. Ветер, хозяин односторонней связи, донес со дна каменистого плато развеселую песню. Это Роман, умудрившийся за это время обернуться в оба конца, делал вторую ходку с последним тюком продовольствия.
   Осторожно пробираясь по мокрым камням к узкой шейке перевала, девушка еще пару раз решилась на фокус с извлечением фотоаппарата, и дивилась, насколько крохотной отсюда казалась фигура в красной штормовке, ползущая по ржавому склону.
  
   За перешейком стелилось вниз бархатно-коричневое плато жесткой травы, оживляющей серое крошево камней. Мир за ним (сказать "над ним" не было никакой возможности, ибо казалось, небо начинается прямо здесь) опоясывали спирали белых облаков. Дождь немного унялся, изредка по плюшевым складкам пробегали золотистые пятна солнечных лучей.
   - А! Ты здесь? - раздался за спиной жизнерадостный голос. - Иди на остроконечный рог, туда, налево. Тропа на карстовое плато начинается там, не заблудишься.
   - На какой рог? - Вика обернулась к догнавшему ее Роману.
   - Там увидишь, - небрежно махнул рукой он и вприпрыжку устремился следом за слабым уклоном плато.
   Темные неприветливые склоны отчеркнул зеленый травянистый хребет, вздыбившийся в долине, синей как терн. Одна из далеких чернильно-сизых вершин впивалась в облачное непостоянство заглаженным полумесяцем. Идти под горку оказалось несравнимо легче, и уже примерно через полчаса склон закончился крутым обрывом, затянутым белесой сетью тропинок. С него же нетрудно было разглядеть за горбом одного из холмов разноцветные палатки.
   Вика поспела вовремя, как раз к обеду, но отложить каши до подмешивания тушенки по счастливой случайности позабыли и лишь торжественно вручили почетной вегетарианке пару порционных конфет. Художница помогла Максиму раскинуть его желтый терем, где сняла с себя насквозь промокшую одежду, наскоро переоделась и вылезла под слабые капли дождя, чтобы выкрутить вещи, с которых текла вода. В ту же минуту с обрыва раздался победный свист, означающий, что где-то там по тропе спускается Толик, отыскавший палатку.
  
  
   Каменный лабиринт стоянки, прячущийся по оврагам, словно утекающая в трещины вода, напоминал древние святилища. В нишах высились стенки, сложенные паломниками здешних пещер - унылые серые прямоугольные камеры, немного ослабляющие неуемный настойчивый ветер. На бровках крутых откосов дрожали все те же крохотные незабудки, колокольчики без ножек (но с длинной цветка не меньше половины пальца) да такие же странные ромашки, робко отрывающие от скупой земли приветливые мордашки, розовые, белые и желтые.
   Вздымающиеся кругом неприступные стены кутались в воротники снежников. Ручьев здесь не было и в помине, единственной водой оставался "родник" - тонкая струйка на холодном боку скалы, появляющаяся в полдень из-под снежной шапки.
   Кухня - рукотворный закуток, накрытый полиэтиленом, не только трижды в день собирала группу на самый главный ритуал в распорядке дня, но и служила подсобкой для сборов в пещеру и подготовки снаряжения. Ветер вгрызался в непокорный лоскуток кровли, но ее раз за разом укрепляли, сохраняя хрупкий уют очага и неторопливой беседы.
   Мысль поставить палатку в одном из каменных "мешков" показалась Русалке невыносимой, и они с Толиком встали на вершине холма. Надежная старушка, постанывая всеми дугами, отчаянно сопротивлялась ровному напору ветра, пока полотнища входа не иссекли тонкие параллельные надрывы. Тогда во время своего дежурства в лагере Вика приглядела местечко на пологом склоне, где было практически тихо - ветер перемахивал через плечо холма немного выше, и начала выбивать там небольшую терраску. Подошедший Макс, по жребию дежуривший вместе с ней, посетовал на бесплодность этих занятий, а в ответ на просьбу о помощи лишь неопределенно хмыкнул и изрек:
   - Моя главная помощь в том, что я не поощряю тебя в заведомо бесполезном деле. Посмотри, сколько камней! Тут бульдозер нужен! - и легкой походкой истинного мачо удалился в сторону кухни.
   Однако через час требуемая площадка была расчищена, и палатка надежно встала на ней, позволяя хозяевам наслаждаться прекрасным видом на залитые солнцем горы.
  
   С Максимом же Вике выпала честь идти в пещеру, когда идейная часть группы закончила навеску и подробно проработала маршрут со всеми участниками.
   Лишенный удовольствия участвовать в навеске, Макс наконец дорвался до пещеры и теперь метался с одного яруса на другой, стараясь увидеть как можно больше. Галереи на глубине двухсот метров, комнаты еще двумястами метрами ниже. Спуск с перестежками, естественно, давался много легче подъема, и глубины влекли напарника Русалки безудержно. Она же каждый раз со вздохом напоминала, сколько придется по веревкам подниматься.
   Промытые колодцы чередовались залами, щели в стенах которых вели либо в длинные меандры (идти по ним приходилось враспор, иногда метрах в пяти-шести над мутно поблескивающей водой и глиной), либо петляли коридорами и заканчивались вдруг необыкновенной белоснежной сказкой из свисающих с потолка, причудливо закрученных геликтитов чайно-сливочного оттенка, непроходимыми решетками звонких молочных сталактитов не толще пальца или темных кофейных натеков, глянцевых скульптурных групп, освеженных водой.
   Страшно было даже коснуться грязным рукавом подобной красоты, но усталость брала свое, ноги заплетались, и Вика уже с тревогой начинала думать о дороге наверх, когда Макс все же внял ее молитвам и согласился встегнуться в веревку кролем, перевесив на пояс спусковое устройство.
   Девушка уже плохо помнила себя, когда преодолела последние метры и вылезла из жерла пещеры на воздух. Над плато повисли синие сумерки. И тут вдруг ее напарник вспомнил, как он устал (до лагеря же оставалось еще около двух километров вверх по лабиринтам камней и снежников и коварным щелям плато). Нет никакого сомнения, что его подстегнул аппетит здорового мужчины, и, совершенно естественно, что Максим бодро, почти бегом рванул вперед один.
   Совсем стемнело, когда Русалка все же отыскала прогретую кухню, протиснулась внутрь и привалилась к стене. К ней тут же метнулся дежуривший Толик, стянул вымазанное в глине снаряжение и комбинезон, и в этом было настоящее блаженство. Он сунул Вике миску каши, но есть девушка не смогла, и лишь, дрожа всем телом, приняла ладонями чашку чая, согреваясь до самого сердца...
  
  
   - Хозяйка! - грубый голос у входа резанул слух и заставил сердце тревожно забиться.
   Толик уже сутки был в подземном лагере, и я ночевала одна.
   - Хозяйка! - ввинтилось в сознание.
   По горам иногда ходили пастухи, гонявшие немногочисленные стада по склонам, заросшим целебной травой... Больше взяться людям здесь было неоткуда. Спелеосезон на Загедане заканчивался - подступил сентябрь, оставляя позади самое спокойное и теплое время года. Наша группа была последней.
   - Эй!
   Решив, что я у себя дома, и бояться мне нечего, гадая, откуда пришлые могут знать, кто в палатке, я все же оделась и гордо выпрямилась у входа:
   - Ну?
   Над долиной клубился мрак, синий, глубокий, пронизанный, казалось, сотнями темных суетящихся крошек мглы. Гостей было пятеро, и я попятилась, дуга входа упруго уперлась в спину. Пастухи ли это были? Но лица темны - не разглядеть, и были они верхом. Опознать их животных тоже мешала мгла, но стать - высокая и голенастая, как у верблюдов, в прочем же - клубок жил, копыта раздвоены, лошадям совсем не родня.
   Со стоящего ближе всех скакуна спрыгнул мужчина. На плечах крутились по ветру какие-то тряпки. В лицо пахнуло старыми шкурами.
   - Кто вы?! - против желания вырвалось у меня.
   - Не-на-до бо-я-яться, - воздев палец к небу, тонким голосом назидательно проскрипел он. - Нас не-на-а-а-адо-бо-я-я-яться, мы честные лю-ю-юди, купцы! Мы ни-ко-го ни-ког-да не обма-а-анываем!
   Его друзья нетерпеливо заерзали и привстали на стременах.
   - Мы торгу-у-уем, - медоточиво и медленно, как малому ребенку, продолжал объяснять мужчина. - Мы - купцы!
   Ужасом дохнуло на меня от их компании, но я понимала, что даже если и закричу, при таком ветре никто меня не услышит. Палатка стояла на отшибе, остальной лагерь от нее надежно загораживал Кухонный холм.
   - Ну и зачем вы меня разбудили? - вопрос прозвучал дерзко и капризно, но наступать всегда веселее.
   - Мы люди честные, - повторил ночной гость уже въевшееся в уши определение, - нам нужны головы.
   Повисло молчание. Я отчаянно вглядывалась в лицо собеседника, но разглядеть его не могла - материя, прижатая к черепу складками наподобие фески, рвалась то вверх, то вниз, но небом правили тучи, ни капли света, глухой мрак.
   - Ты получишь хорошую цену! - подбадривающе продолжил гость. - Пять отличных голов, там внизу. Молодые мужчины, полные сил и здоровья. Только твое согласие, мы сами их возьмем. Продай!
   - Продай! - глухим эхом отозвались его спутники.
   Скакуны стояли как вкопанные.
   Также неподвижно замерла и я, силясь понять, о каких головах они говорят. И вдруг, словно озарение снизошло - в нашем подземном лагере сегодня ночевали пятеро!
   Меня замутило, от близости этих странных "купцов", от взглядов, которыми они сверлили меня, от их невозможной просьбы.
   Собеседник плавно повел ладонью в мою сторону, и я отшатнулась вбок, лишь тогда разглядев неестественную худобу его руки.
   - Проч-ч-чь!!! - могла ли я так зашипеть?
   Все внутри словно удивилось моей реакции, но снаружи я продолжала бушевать. Страх куда-то испарился, меня переполняло отвращение.
   - Прочь! - я махала на Купца рукой, как на зависшую в воздухе гадкую муху, одновременно понимая, как нелепо и смешно выгляжу.
   - Но, хозяйка! - послышалось из-за его спины. - Ты даже не спросила о цене!!
   - Ф-фу!! - фыркнула я. - Мразь! Чтоб духу вашего здесь не было!
   И, как улитка в раковину, забилась в палатку. Ее тонкие стенки прогибались под давлением ветра, но, с отвагой страуса, я была там наедине со своей волей. И никто у меня ее не оспаривал.
   Голоса сдавленно переговаривались, потом, вроде бы, отдалились, но беспокойное ухо ловило скупые звуки всю ночь. И хотя никто меня больше не тревожил, сон заявился только с рассветом. А через пару часов в палатку ввалился мокрый Толик (изрядно меня напугав), свернулся калачиком и проспал до обеда - сладко пахнущей кашей, принесенной с кухни утром, я так и не смогла его добудиться.
  
  
   А к вечеру через перевал ворвался ливень. Он грохотал и бушевал, разогнав всех по спальникам, пока не перешел в нудный многочасовой дождь. Вещи Толя и Вика сложили посередине палатки, чтобы они ни в коем случае не соприкасались с внутренним пологом, тогда как внешний начал уже сильно протекать. Свернувшись клубком вокруг костей рюкзаков, ребята так и уснули.
   Русалка вернулась в реальность от того, что стало тяжело дышать. Толик тихо постанывал во сне. На все тело навалилась тяжесть, подкатывала дурнота. Девушка попыталась перевернуться на живот, и ей показалось, что она сталкивает с себя кого-то неподъемного. Потом послышался характерный хруст и скользящий свист, и давление исчезло. Вика высвободила руки из спальника - они тотчас же уперлись в мокрую ткань полога. Дуги палатки выгнуло под неестественным углом. Купол практически лег под толстым слоем мокрого снега.
   Русалка разбудила товарища, и вместе они осторожно стрясли влажные пласты со входа палатки. Занимался серый рассвет. Плато от края до края застелило ровным глухим покрывалом. Снег с дождем не унимался и хлестал свинцовым крошевом прямо в глаза. Весь лоб палатки изорвало в клочья. Осознав, что на эту ночь спокойный сон закончен, ребята вытянули спальники, запаковали вещи в полиэтилен и в рюкзаках оттащили на кухню. Там уже суетился дядя Дрон, повсюду подставляя шесты прозрачной крыше, прогибающейся под линзами воды. В некоторых местах водичка находила-таки ход вниз, и в глиняный пол упирались журчащие ледяные струйки.
  
   Непогода буйствовала несколько дней подряд. Но Вике повезло, из кучи мусора, оставленной прежними обитателями стоянки, она выудила выгоревший на солнце болоньевый тент. Из потертой сиреневой материи девушка вырезала клинья и вставляла на смену изорванным бокам палатки. Каждый ночной снегопад выдирал новые лоскуты из старой иссеченной ткани, и каждый день, сидя в уголке на перенаселенной теперь кухне, художница меняла треугольники и трапеции, выкраивая куски прямо на коленях - иного места не было - и вручную притачивая метровые полотнища двумя аккуратными швами, "назад иголку", стежок в стежок, так, что ее даже прозвали "палаточной белошвейкой". Под конец она с улыбкой расписала вход охранными рунами, и дряхлая малышка-палатка не подвела. Ни разу больше за весь поход ее обитатели не сменили крова.
  
   Бури не хватило и на неделю, над бескрайней белой равниной выкатилось солнышко, скупо согревая влажные блестящие скалы, окрашивая их стены окалиной неуверенных лучей. Но день за днем оно входило в силу. И вскоре вполне уже можно было найти безветренное местечко на снежнике, бросить пенополиуретановый коврик и позагорать вволю, стараясь не задевать снег обнаженными локтями. Покров таял медленно и как бы нехотя, но стоило ему сойти на том или ином участке - и, совершенно невредимые, к яркому, словно лепесток цикория, небу поднимались незабудки, ромашки, колокольчики. Будто их и не накрывало капризной "зимой".
  
  
   Вика сплела веночек, и в рыжих волосах закачались хрупкие лиловые колпачки, развернулись округлые белые звездочки. Половина компании собралась на экскурсию по окрестным горам, и девушка присоединилась к ней.
   Мир вокруг лежал полосатый, словно шкура зебры: полотнища снега перемежались лентами серых скал, серые же тучи спорили с белизной неба. Но при подъеме на гребень, разделяющий долины рек Уруп и Ацгары, откуда-то неспешно появлялись цвета.
   Кутались склоны в облезлые меха бурой травы. Горизонт опоясали расписные газовые платки. Тучи над ними закрутились в бешеной пляске, будто бы сам процесс светотворения совершался в них. Стянутые тугими веретенами облака стремительно вращались, сталкиваясь и пульсируя, наливаясь новой жизнью. В прорехи небесной плаценты сыпалась раскаленная проволока лучей. И дальние горы за Ацгарой оживали кочующими золотистыми, изумрудными и нежно-розовыми пятнами и подобно хамелеонам меняли цвет.
   Хребет, изрезанный молочными ручьями, падающими к ложу реки, порой заслоняли пушистые игривые ягнята-облака, проплывающие так близко, что казалось, протяни руку - и погладишь.
  
   По бескрайнему - не иначе, как отколовшийся кусочек неба! - снежнику медленно плыла пылинка. Там, всего в каких-то пятистах метрах внизу, по следам отряда спешил Толик, закончивший ремонт примуса. Он догнал ребят уже за вершиной скалы, медленно следующих травянистым гребнем, расчертившим две долины. Удивительно живописный и несуразный, похожий на Паганеля в своих очках с толстыми линзами, поларовом шарфе (старательно намотанном на шею), такой же шапочке (поверх нее панама с широкими полями), сочно-синем свитере (наполовину поглотившем шарф) и ярко-сливовом плаще, из рукавов которого граблями торчали огромные, загорелые дочерна ладони, Анатолий весело замахал ручищами вместо приветствия и широко зашагал вперед.
  
   Исчерченный козьими тропками склон порой вздыбливали мышино-серые валуны, словно в этом месте шкура хребта не выдержала и лопнула на позвонках. Постепенно их стало больше, крутизна стен возрастала вместе с понижением гребня, в некоторых местах, словно разросшиеся дуги хрящей, его пересекали массивные каменные стенки. Одну из них основная часть группы осторожно перелезла и поспешила вперед. В хвосте остались только Вика и Ирочка. Парни небрежно махнули рукой на прощанье:
   - Лезьте! - и, не оборачиваясь, ушли дальше.
   Девчонок охватило отчаянье. Осыпающаяся стена, а под ней многие метры до каждой реки. В конце концов, подружки по несчастью решили обходить препятствие низом, прижимаясь к осыпи, там и тут заплетенной клочьями сухостоя.
   Надо отдать должное Ире - карабкалась она мужественно, и они с Русалкой по очереди страховали и поддерживали друг друга. Но обойти стенку понизу никак не удалось, и девчонки решили спускаться до победного конца - так или иначе, но вся группа собиралась возвращаться по этой долине в лагерь.
   Трава под руками становилась все выше, зеленее и сочнее, и тем все меньше давала ногам и рукам опоры: мягкая, она легко рвалась; сочная, она предательски скользила. Встречались крохотные пятачки почти горизонтальных лужаек - пара метров в диаметре. Над ними покачивались в человеческий рост заросли желтых цветов со сладковато-пряным, приторным ароматом. Но лужайки эти чаще всего обрывались отвесными серыми стенками. Девочки старались держаться каменных русел водопадов, там легче можно было спускаться враспор, но боязнь козырьков, которыми они могли заканчиваться, и тут заставляла искать обходные пути.
   Полтора часа подобного лазанья совсем измотали девчонок. Возвращающаяся же в лагерь группа закричала, что до низа тем совсем недалеко, и даже непонятно, на что только время тратят, а сама отправилась ужинать.
   И, действительно, некоторое время спустя отстающие все-таки выбрались на ровное место, чтобы еще час подниматься к стоянкам. Но Вику долго еще преследовал терпкий запах въевшегося в ладони сока зеленой травы и желтых лепестков.
  
  
   Сброска была назначена на следующий день, и к роднику выстроилась очередь желающих отмыть снаряжение от килограммов глины. Возвращались счастливчики посиневшими, потому что ледяная вода, бегущая тонкой струйкой, растягивала удовольствие на часы.
   Русалка же беспечно вытащила порыжевший комбез на удобный пятачок снежника и полчаса пинала его в различных направлениях. В результате химза цвета морской волны приобрела морозную чистоту и свежесть, тут же высохла и была заботливо скручена в плотный свиток. Снежник, правда, былой красотой похвалиться уже не мог.
   А на утро от вчерашнего солнышка не осталось и следа, налетели свинцовые тучи, и группа покидала ставшее резко негостеприимным плато безо всякого сожаления. Всех ждало море и приветливый берег Краснодарского края.
   Моря жаждали все, отмыться, отмыться, отмыться! Вика умывалась снегом, а мыла голову под родником, и ее больше влекли съестные деликатесы - меню из гречки, риса и макарон, сдобренных кетчупом и парой крекеров, успело приесться. А из Краснодара она собиралась рвануть в Крым. На автобусе.
  
   Перед выходом девушкам раздали по дополнительному трансику с общественным снаряжением, а парням по два-три. Сброска предстояла однодневная, поэтому промежуточных ходок делать никто не предполагал. Одному из тюков Толик резко воспротивился, заявив, что свой личный вес - сорок пять килограммов - он знает, и больше того не понесет. Дядя Дрон потратил немало командирского "обаяния", убеждая строптивца, но Толик остался непреклонен - пусть трансик возьмет кто-то другой.
   Этим другим оказался сам дядя Дрон. Скрипя от злости зубами, он соорудил пирамиду на своем станке и решительно рванул вперед. Вика тоже приторочила округлый мешок сверху рюкзака и, осторожно выбирая дорогу, направилась в сторону серпантина тропы, раскисающей под очередным дождем. Ее ждал перевал.
   За скальным перешейком на ребят набросился неистовый дождь с градом. Хлестало так, что поневоле многие жалели о касках, глубоко спрятанных в рюкзаках. Некоторые градины были размером с хорошую сливу и ярко сверкали острыми гранями, словно драгоценные миндалины.
   К месту стоянки у водопадов группа спускаться не стала, а растянулась муравьиной цепочкой по живым глиняным складкам, чтобы пройти над долиной Петушка верхом. По склонам клубились бурые ручьи, все стонало, билось и хлюпало. Отыскивая пригодный путь под серой дождевой завесой, художница не отрывала глаз от знакомых уже травяных полок, и скоро потеряла остальных.
   В конце гребня, над кошем, погода внезапно смилостивилась, выглянуло теплое солнышко, а нитяное паутинное марево уползло в сторону Сфинкса. Вика забралась на гребень повыше, отыскивая широкие полки и лучший обзор, но Толика нигде не было видно. Что и говорить, что остальные члены группы давно ушли вперед, но вот за Анатолия девушка беспокоилась гораздо сильнее. Она побегала туда-сюда по краю обрыва, силясь разглядеть маленькую фигурку, но в глаза только лезло настырным апельсиновым шаром заходящее солнце.
   Тогда Русалка со всех ног бросилась вниз, к змеящейся между соснами тропе в соседнюю долину. На одном из поворотов, размытых прошедшим ливнем, девушка поскользнулась и полетела вниз, не в силах освободиться разом от станка и притороченного к нему груза.
  
   Не смотря на крутизну склона, пролетела она недолго, и пока падала, усердно молилась - только бы все уцелело, никаких переломов! - впереди был Крым. Рюкзак каким-то образом затормозил скольжение по осыпи, и Вика замерла, лелея острую боль в недавно сросшейся кости.
   - Все будет хорошо, - тихо и твердо сказала она ноге. - Вот я сейчас потихонечку перевернусь, встану - и пойдем!
   Но прежний опыт уже подсказывал ей, что так хорошо все не будет. Медленно подтягиваясь до сухой травяной кочки, девушка перевернулась, преодолевая сопротивление навьюченного груза, встала на четвереньки, выползла на тропу и уже там попыталась подняться и перенести вес на больную ногу. К ее удивлению, нога служила, и можно было даже идти, только очень размеренными и маленькими шажками, буквально шага три-четыре в минуту. Стараясь идеально сохранять вертикальное положение, художница замедленно двинулась вниз.
  
   Путь до реки, на преодоление которого ушло бы минут сорок, растянулся на часы. Солнце спряталось за широкие пихтовые плечи гор. Наступили белые сумерки. И вдруг в этих сумерках, впереди, на тропе с вытоптанным колхикумом замелькала приближающаяся фигура. Все в Вике взлетело в беззвучном ликовании. Она семенила навстречу и благодарила небо, благодарила своего спасителя. Господи, как же любила она его в этот момент! Всем сердцем!
   Наконец, фигура развернула широкие плечи, и перед Русалкой предстал дядя Дрон, во всей своей двухметровой красе.
   - Я на кош, - смущенно бросил он и ухмыльнулся, - этот трансик меня, все-таки, доконал.
   - Я тут немного ногу повредила, - жалобно вздохнула Вика. - Вот, ковыляю...
   На лице у дяди Дрона появилось кислое выражение, и он поспешил дальше по тропе.
  
   Когда девушка дошла до бревна, перегораживающего спуск к Загеданке, вечер проглотил последние крошки света. Вика скинула рюкзак, кое-как проползла под бревном и уселась в полной темноте над бурливой рекой. Нечего было и думать о прыжках с берега на берег в поисках отмелей и песчаных кос. Это с больной-то ногой, под большим рюкзаком и в кромешном мраке! Только красный огонек сигареты раз за разом возникал у лица, давая силы бороться с холодом и одиночеством. Девушка не сводила глаз с пройденной тропы. Скоро вернется дядя Дрон!
   Любое ожидание подходит к концу. И дядя Дрон с трансиком, небрежно заброшенным за спину, показался над бревном, едва различимый на фоне неба.
   - Сидишь? - сквозь зубы бросил он.
   - Ага! Вот я тебя и дождалась, - разулыбалась Викуся.
   - Ну, тащить тебя я не смогу, - тут же отрезал командир.
   - Я и не прошу, - возразила художница, - но если бы ты взял мой рюкзак, я могла бы повесить на спину твой трансик - дошли бы!
   - Нет уж, - дядю Дрона даже передернуло. - Может быть, пришлю тебе кого-нибудь из лагеря. Кто-нибудь, да согласится. Сигаретами, гляжу, богата?
   Вика протянула пачку, не в силах до конца поверить, что он сейчас уйдет:
   - Угощайся.
   - Спасибо! - дядя Дрон довольно задымил, пока не видела его "половина", ожидающая в лагере, и торопливо зашагал над темной рекой.
  
   Прошло не так много времени, но по берегам снова заметался луч фонарика. Раздался шумный всплеск, и рядом с Викой возник запыхавшийся Толик. Вздохнул тревожно:
   - Вот ты где! Как ты? Идти можешь?
   - Идти могу, - она чуть не заплакала от тепла, которым вдруг согрелась изнутри, и невероятного облегчения. - Только с рюкзаком - тяжело.
   - Это не проблема! - обрадовался Толя и тотчас подкинул станок в воздух, ловко нырнул в лямки. - Пойдем! - он протянул руку. - Помочь? Держись!
   Они запетляли по мокрому песку, по жгучим зарослям борщевика, трескучим камышам.
   Настроение на стоянке царило пасмурное - двухдневный запас крупы, зарытый предусмотрительным дядей Дроном, тот самый, рассчитывая на который, утром на плато доели последние крошки провизии, выгрызло некое лукавое животное, оставив спелеологам только полиэтиленовую оболочку...
  
  
   Утром Вика помогла Толику собрать палатку, выбрала на лесорубной поляне палку покрепче, благо недостатка в них не было, и загодя отправилась вниз, на поворот дороги, к которому мог подняться грузовик. Рюкзак взялся отнести ее великодушный напарник, с тем, чтобы потом вернуться за своим станком.
   Девушка осторожно ступала по глиняной колее, стараясь выбирать места плотнее, но размокшая земля разъезжалась под ногами, хорошо еще, что костыль помогал. По ленте дороги струился ручей, весело насвистывая на обкатанных мраморных горошинах. Тревожно шумели деревья, но солнце ухитрялось пробиваться и сквозь такие плотные кроны.
   Участники похода постепенно обгоняли Русалку, один за другим. Обменивались веселыми шуточками - все предвкушали скорую сброску. Пробежал, не останавливаясь, Толик, нагруженный ее рюкзаком. Затем и вся цепочка постепенно промелькнула мимо, словно выложенная масть. Вернулся Толик, он быстро преодолевал крутой подъем, но грудь часто вздымалась, на щеках горели яркие полоски.
  
   Вика спускалась дальше, и тут навстречу ей вышли два дюжих мужчины, окинули взглядом с ног до головы - смешная девочка в треугольной косынке, да еще с посошком - ни дать, ни взять - по грибы.
   - Это ты, что ли, отстающая? Что стряслось? Ногу подвернула? Мы тебе навстречу пошли, думаем, поможем девчонке, что она там одна прыгает? - нараспев, тягуче пробасил один из них, приближаясь.
   - Это - брат мой, - кивнул в сторону подошедшего второй мужчина, оказавшийся уже знакомым Вике водителем ГАЗа-66. - Поторопиться надо, иначе не успеете на автобус.
   - Облокотись-ка на меня, птичка маленькая, - тем временем ворковал первый. - Что? Лапку ушибла?
   В его голосе было столько искренней сердечности и сочувствия, что Вика снова чуть не разрыдалась, но тут же взяла себя в, руки, набрала воздуху в легкие и затараторила:
   - Я не самая отстающая, там еще мальчик, он за моим рюкзаком побежал! Это ему надо помочь!
   - Ну, если так, Егор, доведешь ее? - крепыш бережно передал Вику водителю. - А я мигом обернусь, помогу пацану.
   И он вприпрыжку зашагал наверх с резвостью, удивительной для такой комплекции.
  
   Вика с провожатым скоро вышли к машине, ГАЗ стоял уже полностью загруженный. Дядя Дрон разглядел подошедших и разразился гневной речью в адрес отсутствующего Толика. Минут двадцать спустя показался и виновник его раздражения вместе с родственником водителя, пыхтевшим под увесистым станком. Спутник Анатолия, испросив согласия хозяина, уверенным движением забросил рюкзак в кузов, в руки принимающим, а потом прыгнул следом сам и сел впереди, рядом с Викой, старательно оберегая ее во время крутых поворотов и глубоких ям.
   - Хорошо, что пошел, - буркнул немного погодя он ей вполголоса. - Прихожу, а паренек сидит на камне и плачет. Что за рюкзаки у вас такие? Он же встать не мог! - и добросердечный ангел-спаситель покачал кудлатой головой.
  
   Грузовик торопился, как мог - сипел на поворотах, лязгал рессорами, ревел захлебывающимся мотором. Но на одной из переправ группу, стремящуюся успеть на междугородний автобус, ждал приятный сюрприз - отсутствие моста. Точнее, мост-то был, и не могло его не быть, смог же ГАЗ как-то переправиться двумя часами раньше. Но то, что сейчас предстало перед изумленным водителем - это лишь пара железных полос на сваях. Рядом, на груде сваленных бревен, ранее аккуратной дорожкой выложенных через реку, сидела бригада в оранжевых жилетах и благостно покуривала. Их вид ясно показывал, что уж ОНИ-ТО никуда не торопятся. Мужички деланно не обращали внимания на подошедшую машину и старательно травили байки. Во всех фигурах напряженно пульсировало тщательно смакуемое торжество.
   Нет, раньше недели-другой моста не будет, подошел срок ремонтных работ - так было заявлено Роману и дяде Дрону, что с измученными лицами нависли над теплой компанией. Командиры долго совещались и соревновались в хмурости физиономий, а затем подошли к кузову и устроили складчину. В командирскую панамку перекочевали скомканные десятки, которые были затем тщательно отглажены и стопочкой вручены бережливыми москвичами сияющим ремонтникам. Бригада хором хлопнула себя по коленям, крякнула и отошла в сторону, снова увлекшись непринужденным разговором.
   Ребятам пришлось покинуть уютный кузов и, к вящему удовольствию местных, в авральном порядке таскать бревна самим, укладывая их одно за другим на осиротевший мост. Трудно даже представить, на какие чудеса быстроты и ловкости способна сподвигнуть мечта о морском побережье и сладких арбузах!
  
  
   Автобус гостеприимно принял спелеологов на борт, и за окном замелькали холмы и лесистые горушки Ставропольского края. Но самыми прекрасными были, конечно же, остановки на маленьких станциях, изобилующие жареными пирожками, истекающими соком.
  
   В Краснодар приехали уже под вечер, шумный автовокзал накрыли ранние сентябрьские сумерки. Вика привалилась к бетонному парапету над грудой сваленных рюкзаков, которые стремительно разбирали хозяева. Когда же она осталась в одиночестве со своей ношей, ожидая помощи (до автовокзала оставалось около пяти минут ходьбы), проходящий мимо дядя Дрон не выдержал душераздирающей сцены и завопил, заплакал, что не в силах он больше выносить подобные представления. Сочувствуя его горю, девушка стиснула зубы и, взвалив рюкзак на спину, засеменила следом, по-прежнему смешно подволакивая ногу. Ни дать - не взять, Серая Шейка.
  
   На вокзале вопрос дальнейших действий встал перед художницей ребром. Она вошла в стеклянную коробку переговорного пункта и задумалась. Проживание в Бухте отменялось по той простой причине, что за пропитанием и водой пришлось бы ходить в гору, а сил на это у девушки пока не было. Можно было попробовать встать на берегу Краснопещерки, дорога до Перевального, хоть и растягивалась на четыре километра, однако была более-менее ровной. Но господин Йога запретил посягать на его общество, а он, скорее всего, будет там - кончается сезон, последняя возможность заработка. И тут Вику озарило - добрый Кир! Уж он-то, с его принципами, никогда не откажет в помощи! Если он только не в Москве...
   Она спешно перерыла записную книжку и извлекла телефон друзей Кирилла в Ялте. Только бы он был там! Впрочем... Все это - дело судьбы.
  
   - Да, Кирилл у меня, - ответил на том конце провода приятный баритон. - Сидим, портвейн попиваем. Сейчас позову.
   - Дядя Кира, ты согласился бы на время стать мне родной матерью? - на одном дыхании выпалила Вика и рассказала о своих проблемах.
   Кирилл уточнил приблизительное время прибытия автобуса и обещал к этому часу встретить девушку на автовокзале в Симферополе. Ну и потом она сможет жить на квартире, в Симфе. Все складывалось как можно удачнее!
   Воодушевленная, Русалка со всей расторопностью, на которую была способна, бросилась брать билет. На оставшиеся деньги купила пирожок с сыром и яйцом, отложила про запас, а сама сгорбилась под стеной автовокзала в обнимку с рюкзаком, среди сотен таких же ожидающих. До автобуса оставалось семь часов.
  
   Вокруг разворачивались ночные драмы и скандалы, краснодарский вокзал не мог похвастать спокойной атмосферой. Но Вика сидела, практически не меняя положения, и часы текли за часами. Впереди был кусок света, способный переплавить все переживания этих трех недель, а, возможно, и последнего года. Если Матушка Гроза приходила не зря... То скоро... Даже думать об этом страшно... Но как сладко!... Нет, если он не захочет, то конечно... Но, по крайней мере, это будет земля, по которой он ходит! Может, не все потеряно? Как подумать о том, чтобы больше не видеть его никогда?! Никогда-никогда! Невозможно!...
   Розовые лучи плавно заполняли край небосвода. Ветки пыльной акации вдруг стали влажными и засияли необыкновенной прелестью. Даже пассажиры притихли. К бесконечным перронам подавались автобусы, один за другим. Из-под громоздкого Икаруса с табличкой "Краснодар-Севастополь" торчали кошачьи лапки. Маленькие и хрупкие, в аккуратных белых носочках. Казалось, в момент отправления они быстро замелькают на запад, унося непомерную тушу автобуса к обещанным берегам. Какой замечательный транспорт! "Лапки-лапки, отнесите меня в Крым!"
   Вика забилась на последнее сидение, укрылась спальником, наслаждаясь нахлынувшим теплом, и впилась зубами в восхитительный пирожок. Вскоре утробно рычащий Икарус миновал краснодарский пригород, и за окнами развернулись поля, поля до самого горизонта. Над полоской холмов дымилась робкая заря, скупо рассыпающая арбузные куски облаков.
  
   Я гадала, что меня ожидает и, не отрываясь, смотрела на небесные картины, разворачивающиеся над серой пеленой сумерек. Обрывки облаков были удивительно одушевленными, с очень четкими силуэтами, которые так приятно угадывать, улыбаясь случайной схожести. Все мое существо наполняло удовлетворение обретенного крова, теплой постели и сытной еды. Душа летела быстрее тела на свидание с желанной землей. Тревожась будущим, я засыпала сопровождающие меня силы бесконечными вопросами, потом, утомившись от беспомощного ожидания, сосредоточилась на одном - "Что меня ждет?" и резко обернулась к противоположному окну.
   Над равниной бежала облачная девочка. Нет, двух толкований тут быть не могло - круглая голова, две косички, треугольник платья и тонкие ножки. А следом стремительно вырастало темное облако, длинное и распластанное. Мне бы так хотелось, чтобы от него отделилась мужская фигура, но оно вдруг вытянуло ноздреватую морду, распахнуло зубастую пасть и проглотило девочку, не моргнув глазом.
   И как я ни старалась придумать другие объяснения, облако-крокодил, сменившее рацион, оставалось неизменным так долго, что я заснула, так и не дождавшись его трансформации. Все было на месте - и крючковатый хвост, и выпученные глазные дуги, и маленькие лапки, и даже треугольные зубцы на спине.
  
   Вика накрылась спальником и беспокойно задремала, но ее сны становились все слаще и слаще. Живительная вещь - тепло!
  
  
   Разбудил девушку один из пары водителей, что раздавал таможенные анкеты. Глаза его широко распахнулись, когда из-под пухлой груды спальника показалась заспанная мордашка с двумя косичками:
   - О, а ты откуда?!
   Вике пришлось долго убеждать изумленного парня, что села она давно - еще в Краснодаре, а затем между делом художница пожаловалась на свои обстоятельства и получила безоговорочную поддержку. Ее под локоть провели через таможенные службы, пронесли багаж, во всем помогли, а в Керчи она снова провалилась в сладкую дремоту на прогретом заднем сидении. Изредка сквозь полуприкрытые веки просачивалась в сны и наполняла сознанием сбывшегося чуда крымская осень.
  
   За синеватые блеклые шубы гор цеплялись редкие нитки дождей. Тучи плыли сливовым бархатом, ложились навзничь в желтые степи, вздрагивая от жесткости подстилки. В узкие щели пронзительно-голубого неба пробивался сок теплых лучей, окутывал сонные яблони, изогнувшиеся под сладким грузом янтарных и рубиновых плодов. Пыль на мгновения повисала в полотнищах лучей густыми облаками и снова обреченно возвращалась на обочину или в шальной попытке начать новую жизнь липла к мутным стеклам автобуса.
   В Симферополе Русалка долго ждала, пока Журавлев догадается войти в салон, отчаянно стучала ему в окошко, но он лишь глупо улыбался в ответ. Пришлось ей самой волоком вытащить уложенные вещи, и уж тут помощь Кирилла оказалась как нельзя кстати. Он отвез девушку на квартиру, оставил ей ключи, помог купить продукты, а сам вернулся по делам в Ялту.
  
   С медленно заживающей ногой трудно было ходить на рынок, зато она никоим образом не мешала вылизывать квартиру (на четвереньках), стирать белье и готовить - благо, базар был переполнен дарами нового урожая. Вика постепенно отсыпалась и приходила в себя, писала письма домой, слушала музыку, втягивая полной грудью теплый ветер внезапно вернувшегося лета. Город обнимал душу, уютно и сокровенно, именно здесь сбывались мечты, согревало полное приятие, именно здесь маленькая художница чувствовала себя любимой, красивой и значимой. В танце тополиной листвы во дворе разливалась благость.
  
   Здравствуйте, мои любимые! Пишу вам из Симферополя. Сижу на балконе, любуюсь голубыми складками на горизонте, наблюдаю, как одно серое соседское чудовище загнало на яблоню другое рыжее соседское чудовище, варю грушевый компот и пишу письмо. Музыка из моего окна сотрясает двор, но время обеденное, и они потерпят. На обед - капустный супчик. Я его уже сварила, но еще не ем.
   В общем, хожу как в легком опьянении, наслаждаюсь теплом, Симфом и комфортом и, в общем, на берег, а особенно - в палатку, не тороплюсь.
   Кстати, Лида за меня переживает, я чувствую. Вы бы позвонили ей, сказали бы, что все хорошо, узнали бы, как дела?
   Если заедет - передайте вот это письмо:
  
   Лидочке и Андрюшке
   А, помнится, хотела я стать Феей ручья.
   И была бы у меня маленькая дочь-хохотушка.
   И дело у меня какое-нибудь было. Например, чесать космы водопаду. Ежели никто их не расчешет, как будет струиться он, сверкая на солнце? Ленты его в вечерних сумерках начинают светиться сами, нежным голубым сиянием. И песня становится другой. Скалы окрашиваются красными кораллами заходящего солнца и постепенно погружаются в прохладную тишину вечернего неба. Ветви высоких буков черным тончайшим кружевом переплетают бисеринки глубоко-синих небес, и, пока месяц не запутается в кизиловых ветвях, многое можно разглядеть - птиц, устраивающихся на ночлег, россыпь кизиловых рубинов и розетки орехов, скользящие по глади ручья... Туманы, обволакивающие горные дали мелкой взвесью, ласкают отроги и склоны, росой ложатся на разгоряченные плато. Их задумчивость перестраивает ритм жизни. Бабочки уступают место ночным мотылькам. Засыпают белки, что здесь, у Красных скал, круглый год щеголяют в ярких нарядах. Просыпаются беспокойные ежи - в зарослях то и дело раздается их топот.
   Моя дочь играла бы с ними. Говорила бы с родниками, чья мелодичная речь рассыпается маленькими словечками о большой воде, слагающейся в материнских пещерах. Источенное лоно поит источниками всю долину, весной заполняя ее цветом диких вишен, а осенью - желто-рдяным, облетающим покровом. Сами пещеры пульсируют как сердце, то наполняясь живительной кровью, то отдавая ее своим летающим, ползающим, бегающим и покачивающимся на ветру собратьям. Вода то тихо щебечет и гортанно урчит, то, все сметая на своем пути, устремляется к выходу из каменного лабиринта, растачивая и вымывая диковинные ходы. Пещеры дышат и полны сквозняков. Красноватые своды, твердые и хрупкие, едва заметно пульсируют, прекрасные, но сами не знающие об этом, как и любая плоть. Их скрывает мрак.
   Но, самой подвижной силой, вода, источаясь, вынося на свет цветные камушки, кроша породы, сбегает в ненасытные поля и холмы, раззванивая неслышные тайны по всему свету.
   Слышите, как смеется она, перекатываясь через жемчужно-серые валуны, самые крупные из которых увенчаны мятой и цветами? Там, ступая по мшистым лоскуткам, перепрыгивая стремнины, гуляет моя девочка, лаская листья орешника и вишен, склонившихся над ручьем...
  
  
   На столе в белом солнечном пятне пьяно покачивали тяжелыми головками астры, полумесяц арбуза переливался розовой икрой. За стеной считал круги магнитный альбом Чичериной: "Жара, жара... жаренное солнце больших городов... Где-то... лето... далеко! Лето... за стеною... южных гор."
   Стараясь думать только о светлом и праздничном, об этих малиновых и лиловых лепестках, о сочных грушах, о легком ветре в занавесках, чтобы никакая тень не заползла в этот хрустальный мир, Вика набрала заветный номер и споткнулась о голос Йоги, жесткий, колючий и злой.
   Рассказать о собственной неуклюжести и хромоте постеснялась, до сочувствия ли тут было, когда каждое слово любимого и ненаглядного резало по живому. Сжавшись вокруг трубки в комочек, Русалка лишь повторяла, униженно и настойчиво:
   - А, все равно, ты зашел бы? Тебе же недалеко. Я все там же, на Москольце. Обед готов, покормила бы тебя?
   Но с каждым разом все больней и больней, наотмашь било по щекам кричащее "нет!", пока драгоценный скалолаз с пожеланиями всяческих удач не бросил трубку.
   Вика легла пластом на ковер, там же, где сидела, а над ней надрывалась неутомимая Чичерина:
   - От тебя до меня - лишь окно с погасшим светом, от меня до тебя - сорок тысяч километров... Уходя, уходи! Улетаешь, улета-ай! Через небо протяни мне тропинку в ра-а-А-ай!...
  
   Раздался звонок в дверь.
   Прилагая все силы, чтобы не хромать (отчего-то при мысли о подобном недостатке, на девушку накатывало жгучее чувство стыда и собственной незащищенности), художница вышла в прихожую, с трудом справилась с замком. На пороге стоял Володя, хозяин квартиры.
   - О! - заметался он по комнатам, как гончий пес. - Наконец-то порядок в этом свинарнике! Я тут зашел поглядеть, не надо ли чего?
   Он гордо припечатал на стол бутылку сладкого вина, и, хочешь-не хочешь, пришлось составлять ему компанию. Потом Володе возжелалось танцевать, он поставил пластинку, и Вика изобразила в паре с ним несколько неуклюжих па, стараясь не шипеть от боли. Разговор не клеился, и, просидев до темноты, благодушный Владимир откланялся, несолоно хлебавши.
  
   - Вы тут, девушка, я смотрю, польку-бабочку отплясываете? - ехидно осведомился Кирилл, разбирая рюкзак. - Мне Володя все доложил!
   Вика промолчала, а он продолжал уже на тон ниже:
   - В Ялту поедешь, девчонка?
   - Я хотела на Красные... - потерянным голосом прошелестела несчастная Русалка.
   - На Красные тебе нельзя! - бодро отреагировал спаситель. - Йога сказал, что видеть тебя не хочет, а если сунешься, недолго тебе и в голову дать!
   - Так и сказал?
   - В точности! - радостно закудахтал Кир.
   - А как он сам? - Вика подперла щеку рукой и сидела абсолютно неподвижно, казалось, даже грудная клетка не шевелится.
   - О! Мужик в фаворе, - с глухим стуком рюкзак воткнулся в угол за проигрывателем. - Получил премию на швейцарском фестивале за фильм с его участием, купил себе угол в Симфе, с камином даже. Видел Гошку тут на Красных, как всегда - глаза горят. Выбрал себе жилье по нраву - грот, до него по скалам спускаться надо. Я там, правда, не был. Он никого туда не водит, но говорит, что жилище вполне. Во время сильных дождей только ручей по полу бежит.
   - Ну и хорошо, - понурила голову Русалка. - Но он же не каждый день там? Может, можно выбрать день и не столкнуться? Я по водопадам соскучилась...
   - Это неэтично, - отрезал Журавлев. - Если только осенью или зимой. Не порть мужику сезон, в конце-то концов!
   - Ладно, - Вика легла подбородком на скрещенные руки, ее уносило течение. - В Ялту, так в Ялту...
  
  
   Они вылезли из троллейбуса, чуть не доезжая Ялты, в Никите, небольшом поселке, главной достопримечательностью которого являлся ботанический сад.
   - А сейчас, девушка, Вы увидите Колю! - в голосе Кирилла было бы меньше торжественности, если бы он представлял самого папу римского, но мифический Коля поражал воображение...
   И действительно, стоило Вике под перезвон железа войти в уютную кузню, занимавшую часть первого этажа внушительного трехэтажного дома, как она с благоговением остановилась на пороге. Хозяин выстучал на черном витом пруте последние аккорды, бросил все, как есть, и, снимая фартук, вышел навстречу гостям.
   Был он невысок и крепок, и даже, как бы, сердит, но в глазах светилось потаенное лукавство, словно он вместе с вошедшей рассматривает себя с ног до головы и его это весьма забавит. Более всего Коля напоминал толкиеновского гнома, жилистого, коренастого, загорелого. Не хватало бороды, да ее и не требовалось, настолько солидно и самодостаточно он выглядел. От груди через весь живот тянулись огромные, словно уложенные рельсы со шпалами, швы. Не иначе, как сам Гефест собрал кузнеца себе в помощь из подручного материала.
   - До-обро пожаловать, - заметно окая, поприветствовал хозяин, вытирая руки фартуком. - Кого это ты, Кирюша, привел?
   - Тебе понравится, - Кир зашагал по кузне, будто по болоту, широко расставляя ноги. - Все - как ты любишь! Мало того, что художница, так еще и спелеологиня. ... Да! - повернулся он к Русалке, словно очнувшись. - Коля же у нас спелеолог! И весьма уважаемый и известный в Крыму. Один из первых... Николай Теплыгин!
   - Чаю с дороги? - осведомился Николай. - Я тут как раз варенья инжирного наварил...
  
   Дом не уступал великолепием хозяину. В нем все было устроено так, чтобы не хотелось желать большего. Начать с того, что располагался он на достаточно крутом склоне и имел выходы на улицу с любого этажа. Вика за все время пребывания там так и не смогла сосчитать количество входных дверей. Семь или восемь? Или около того?
   Под его крышей счастливо уживались авторемонтная мастерская и кузня, баня, гостиная с камином, хозяйские спальни - Коля жил один, с сыном, уютная и просторная кухня с пятиметровыми потолками, над ней необъятный чердак, на котором Николай грозился устроить бильярдную, но самым замечательным местом во всем доме, был, разумеется, балкон. Украшенный резным деревянным козырьком и отгороженный изогнутой бетонной стенкой, он был распахнут морю и небу, и располагался так высоко, что никакие посторонние взоры не могли тревожить его обитателей. В глубине стоял уютный топчан, в каменной нише над ним улыбался Будда в окружении светильников и бронзовых сосудов. Притулившись в углу, мужественно считала влажные утра рассохшаяся гитара.
   Кирилла с Викой поселили именно там, и, потягивая вино за грубо сколоченным столом, они вели длинные беседы с хозяином дома, а ослепительно белая луна, решительно карабкаясь в чернильные небеса, засыпала море осколками битого фарфора. Утром же по спальнику с настойчивостью рыжего котенка в постель вползало жаркое солнце, заставляющее сбрасывать душные покровы и нежиться в сладких лучах обнаженным телом.
  
   Лето продолжалось. На террасах-ступенях Колиного огорода наливались сахарным соком огромные розовые помидоры, находившие позже пристанище в банках, скрытых кирпичными стенами ладного погребка. С раскидистых ветвей миндаля падали на грядки спелые орехи. Урожай за урожаем приносил инжир, и на веревочках за домом сушились, привязанные за хвостики, "узелки" белесых смоковок. Николай был рачительным хозяином, его можно было застать не только в кузне, но и с ножом наперевес над грудой очищенных овощей, перерабатываемых в соленья. Под боком невозмутимо лежал Кондратий, кот редкой величины, погруженный в глубины философских раздумий.
   К Колиному же благу была предпринята попытка запаса маслят. Но после поездки на ай-петринскую яйлу, где трое здоровых мужиков плюс Вика набрали несколько ведер грибов, а по приезду домой выяснилось, что все это совершенно некому чистить и перерабатывать, грибы были отданы соседке и возвращены в виде невразумительных банок с рассолом, в котором плавали отборные единицы, по нескольку штук на емкость. Больше лесных вылазок не планировалось, но на то, с каким уважением Николая встретили на яйле ай-петринские аксакалы, да еще и отправили в Ялту с первой же оказией, стоило посмотреть.
   Шрамы Коля, как выяснилось, получил при падении с дельтапланом на плато, в давние времена. Но основной его страстью была спелеология, еще века железных лестниц.
   - Это что же за зверюшка ходит с каской на макушке? - нараспев декламировал он собственные сочинения, ласково посмеиваясь и с сумасшедшей скоростью чистя картошку. - Любит дырки он копать, много есть и долго спать. Лезет он в любую щель. Догадайся, что за зверь?
   Вика кивала, нарезая помидоры для будущей яичницы.
   - Раньше много народу разного можно было встретить... Хорошие люди... - задумчиво изрекал Коля и, поощряемый интересом художницы, снова трагически и назидательно читал нараспев. - Стих-плач друзей Жорика по его ушедшей холостяцкой жизни. Жора Космач, - пояснял он нетерпеливо кивая головой, - состав сборной Украины по скалолазанию, начало восьмидесятых... - но, вот, старт был взят:
   - Солнце скрылося, день кончается, Жора Космач наш, да венчается. А венчается он с невестою, с ним мы связаны дружбой тесною. Дружбой тесною мы с ним скованы, узлом бочечным застрахованы, подстрахованы булинём-узлом, дружба старая не идет на слом... Завязалися узы брачные, появлялися мысли мрачные, забывай, дружок, дела разные, дела разные, скалолазные. На базар неси лыжи польские, принимай детей на довольствие, вместо вымпелов - лишь подгузники, а ночной горшок - к ним в союзники. Брось-ка термины альпинистские, ледоруб возьмут друзья-близкие, крючья-шлямбуры отнеси в сарай, навсегда забудь альпинистский рай. Засосет семья, словно колодец, ты прости-прощай, добрый молодец...
   - Ого! - Вика сияла улыбкой, а яичница выражала свой восторг громким шипением. - А Йогу ты знаешь?
   - Ну а как же? - подмигивал Коля, принимаясь за очередное дело. - Помню, были спасы тренировочные, на соревнованиях. И Йоге по жребьевке досталась роль пострадавшего. И его должны были со скал спускать. Но что-то они там не рассчитали или пошутить хотели - спустили его точнехонько в ежевичник, - последовала многозначительная пауза, во время которой фыркала не только яичница. - Я в жизни не видел, - патетически вздевая нож, итожил Коля, - чтобы пострадавший с такой скоростью карабкался вверх по веревке...
  
  
   Вместе с Журавлевым и Теплыгиным, девушка ходила на море, на заповедный мыс Мартьян. Там, как и над Бухтой, поднималась к солнцу можжевеловая роща, а дикий пляж дышал веселящим газом нудизма. Море серебрилось от Медведь-горы до зеленой чаши Ялты, вольное и бездонное. Кир не столько плавал, сколько фотографировал Вику, и она постепенно отдалялась ото всей этой картины, совершенно не желая вмешиваться и что-то портить. Где-то там внизу прыгала среди камней смешная рыжая девочка, кокетничала с Колей, подкалывала Кира, сама живость и лукавство. Разбросанные великанской рукой, на взморье чернели камни, на которых грелись людские тела. Щелкал затвором фотоаппарат Кирилла, текло бледно-голубое, выжженное до бесцветности, небо. Махали ветками яркие сосны, а в бесконечной ряби волн отражалось только знойное благодушие.
  
   Киру никогда не понять, какое это удовольствие - плавать. Поэтому он с гордым видом римского патриция сидит на берегу. Но каков бы он ни был - он хотя бы стремится сделать меня счастливой. А то, что у него ничего не выходит - не его вина. Я же сама не позволяю. Но как красив мыс! Ведь это могло бы стать началом новой жизни. Стоит мне лишь отпустить прошлое, и будущее подхватит на свои чудесные крылья, умчит от болезненных воспоминаний. Надо только простить себе, что не справилась, не воплотила мечту, от которой зависело так много! В конце концов, я уже выросла и смогу сохранить мир, потеряв Гошу...
  
  
   - Я уплываю, и время несет меня с края на край... С берега к берегу, с отмели к отмели, друг мой, прощай! Знаю, когда-нибудь с дальнего берега, давнего, прошлого, ветер весенний ночной принесет тебе вздох от меня... - Вика напевала вполголоса, а маленькие волночки коротко били ее в грудь, с плеском уступая дорогу.
   По берегу бродили крохотные фигурки, внизу медленно шевелилось морское чрево, переливаясь пучками золотистых солнечных лучей, ускользающих в глубину. Руки под водой окружал теплый ореол света. Девушка стянула с пальца молочно белеющий овал кольца и отпустила его к изумрудным перинам самой мягкой постели...
  
  
   - Мама, мама! Дай мне еще одну конфету! - голос девочки на симферопольском автовокзале резал металл, хорошо, что судакский автобус еще не подошел.
   - Я же тебе только что дала? - удивилась мать.
   Вика вздохнула и оттащила рюкзак ближе к началу перрона.
   - А я Русланку угощу! - не унималась дочка. - Не могу же я - одна!
   - "И я одна не могу," - грустно подумалось художнице. - "Мне надо хоть о ком-нибудь думать. Иначе я погибаю... Вот был бы у меня сыночек... Русланка! Если ты - Русалка, у тебя должен быть Русланка..." - она повеселела и стала складывать какой-то простой ритмический стишок. - "Да, будем с ним конфеты делить..."
  
   Судак мерещился на горизонте патентованным средством, панацеей от всех бед. Вике хотелось побыть одной, поразмышлять. Рядом с Кириллом даже стихи писались как-то нехотя, пусть она и старалась уделять этому больше времени, окрасить поэтической палитрой все, что окружало, приучить себя радоваться простым удовольствиям. Но что-то внутри противилось и гнало прочь. В тот же пасмурный Судак.
   На побережье бушевал шторм, слепая ярость белоснежных валов обвивала скрытые обычно камни дна, обрушивалась на береговую полосу. Немногочисленные знакомые, отчаянно дотягивающие сезон в Бухте Любви укрепляли палатки и тенты, насыпали ограждения. Ветер клокотал в мокрой материи, хлопал крыльями пологов. Отряды свинцовых туч перечеркивали желтый горизонт.
  
   У Вики были дела. Она твердо решила не сворачивать, и ей казалось, что надо двигаться по пути последовательных изменений. От каждого камня убегали нитки памяти, словно корни, оплетали окружающий мир. Необходимо было заполнить все ниши новыми воспоминаниями, выполоть прошлое до крупинки. Начать Виктория решила с Крепостной. Развязать ленточку на яблоне...
   Напрасный труд! Яблони на горе попросту не было. Пустая площадка. У самых ворот пасся вороной жеребец...
   Тогда Вика задумала повторить весь путь, который они с Танькой описали вокруг Караул-Обы в далекий летний день, только в обратную сторону. Кругам вообще свойственна магия. "Лягушка-путешественница" вышла через Сандык к Веселовским горам, потом ее подвезли на мотороллере до Веселовской бухты... Над серыми крыльями моря горели багровые кусты скумпий, дрожала желтая листва держи-дерева. Скалы хранили накопленное тепло, но их сизые горбы тонули в беспросветном небе. Иногда щеку обжигала колючая проволока дождя. Уныло и буднично ложились под ноги утоптанные тропы, привычно давали ладоням опору понурившиеся камни.
   Мыс Капчик, похожий на старую, изъеденную временем флейту, содрогался от ударов закрученных валов, перебиравших отверстия подводных гротов с одержимостью свихнувшегося музыканта. Орел пригибал голову под порывистым ветром, над точеной шеей, словно полупрозрачные гребенки, повисли охристые пылевые облака.
   В Гроте волны вырастали метров на пять, а то и больше, но там бродили немногочисленные экскурсанты, которых крыло Орла надежно защищало от дождя. Аукалось эхо шагов, щебет разговоров разгонял тоску. Вика достала бумагу и фломастеры и принялась за работу. Пестрые своды отражали громовые раскаты прибоя. Раскачиваясь, плескали по ветру свисающие с потолка веревки и сеть. Над ними кто-то самозабвенно занимался навеской.
  
   Море шумно вздыхало, но облачный фронт, наконец, лопнул, закрутив у горизонта плотные свитки зеленых облаков. Из-за них брызнуло желтой латунью солнце, и волны, как по мановению волшебной палочки, засветились прозрачным голубоватым хрусталем.
   Вика пересела лицом к ним, стремительно набрасывая отблеск сияющего великолепия, и в этот момент над ней раскатилось деловитое "р-рисуете?" Молодой мужчина подошел очень тихо - галька не шевельнулась - и теперь прохладно любопытствовал и снисходительно улыбался. Плотная недельная щетина скрывала щеки, красиво обрисовывала алую верхнюю губу. Смуглый, поджарый, но плотный, в трепещущих на ветру синих шортах и полосатой футболке, он, казалось, был абсолютно нечувствителен к пронизывающему холоду висящих в воздухе брызг.
   - Не помешаю? - в самом тоне не было даже намека на извинения, даже легкой дымки неуверенности - как это кто-то по своей воле мог отказаться от подобного общества?
   Голос завораживал, в нем плескалась сила, и в то же время певучая правильность. Не такими ли голосами перекрикивали шторм молодые капитаны романтических историй?
   - Я скоро закончу, - отозвалась художница, одновременно связывая все воедино и осознавая, что на ее предыдущей работе шорты и полосатая футболка скалолаза, танцующего на складках Грота, принадлежат именно этому человеку.
   Он понимающе кивнул и присел в стороне, крякнув:
   - Хорошо бахает! - волны у края Крыла вставали пенными столбами и обрушивались, бессильные, в серую раскачивающуюся толщу воды.
  
   Вика обернулась. Собеседник неотрывно следил за геометрией шторма, лицо, раскрасневшееся от ветра, горело восторгом и какой-то неутолимой дикостью, яростью. Белки сверкали, окольцовывая изумруды радужной оболочки. Фантастические глаза! Отчаянно знакомые, но в воспоминаниях о них сквозила горечь. Пушистый "ежик" волос почти не поддавался ветру, и тут вдруг на его месте коротким видением взметнулись черные спутанные кудри, и девушка узнала пленника подземелья, героя странного сна, привидевшегося в Бухте в прошлом году.
   Рисовать она больше не могла, поэтому поспешно убрала фломастеры в сумку и сделала несколько шагов навстречу, примостилась на камне, протянула руку:
   - Вика!
   - О, отлично! - он ответил мягким пожатием. - А я, как раз - Ви-и-и-икторов, - широко улыбнулся, - Руслан Викторов, руководитель феодосийской юношеской спелеосекции и прочая, прочая, прочая...
   - Детишек водите? - Викуся поощряюще улыбнулась.
   - Ну да, - широкой короткопалой ладонью он взъерошил волосы на затылке. - Я с ними по-простому, учу выживаемости. Болтаемся по краю родному, питаемся на виноградниках, кто не согласен - остается дома, - он коротко хохотнул, глянул с прищуром, оценил реакцию, снова заблестели белоснежные зубы. - А Вы?
   - А я - рисую, - Вика пожала плечами, - а живу вон там, в Бухте Любви. Но спелеологией тоже понемногу занимаюсь, были тут на Кавказе...
   Он уважительно покачал головой:
   - До Кавказа еще не добрался, но обязательно побываю. А в Бухте - кто? Знакомые?
   - Да не осталось почти никого, октябрь на носу, - поморщилась художница. - Одна.
   - Завтра куда собираетесь? - Руслан поднялся с камня и навис над ней, улыбающийся, игривый и весь напружиненный, как большой камышовый кот, а в ответ на молчание - продолжил:
   - Приходите сюда утром, погуляем вместе, мне будет полезна консультация художника.
   - Даже так? "Интересный способ знакомиться," - подумалось Виктории.
   - Да! Придете? - зеленоглазый спелеолог выпрямился, обрел практически эстонскую сдержанность, теперь и профессор психологии не отметил бы в нем затаенного интереса.
   - Если ничего не изменится, - Вика неопределенно пожала плечами. - А Вы прямо здесь ночуете, в Гроте?
   Он кивнул, и его лицо снова озарилось широкой улыбкой:
   - Да, я вешаю гамак во-о-о-о-он там, над сетью...
  
  
   Утро выдалось переменчиво-солнечное. На новосветской набережной, вдоль плетеных кабинок кафе раскачивались снопы разноцветных звездочек космеи. Парящие в потоках бриза, они кивали шелковыми головками, розовые, сиреневые и белые. Царственно впитывали последнее тепло багровые звездчатые листья клещевины. Девушка на бегу купила несколько пирожков с яблоками и, отмахиваясь от осиной братии, поспешила в Грот.
   Сердце, замирая от ужаса и ликования, частило, сбивалось и падало. Достаточно ли в жизни пустых совпадений? Или эта встреча - то самое, прекрасное и желанное будущее, к которому вели долгие и шаткие ступени судьбы? Возможно, стоило пройти через все незримые ворота, чтобы стать именно такой женщиной, какая нужна этому зеленоглазому тигру? Что же до него, то и спелеолог, и скалолаз, и место встречи изменить никак нельзя - под покровом ласковой Матушки Грот... Вика понимала, что любила Йогу не за эти регалии, а через него научилась ценить подобные знаки отличия. Но кто знает, где конец, а где начало?
   Шторм почти улегся, вдоль Орлиного Крыла удовлетворенно шушукался с порыжевшими скалами пушистый прибой. Вода светилась холодной чистотой голубовато-зеленых глубин. В Гроте звенела капель, перекликались голуби.
   - Привет! - раздалось из-за камней. - Пр-р-рисоединяйтесь!
   Руслан сидел по-турецки и работал ложкой:
   - Гречку будешь? - легко перешел он на "ты" и гостеприимно протянул Вике побитую жизнью кастрюлю.
   - Пирожки! - с готовностью отреагировала она, развязывая рюкзак и гордо демонстрируя отвоеванную у полосатых монстров добычу, но угощение приняла, сунула ложку каши в рот, да так и застыла с округлившимися глазами.
   Каша таковой не являлась. Скорее, это была крупа, соединенная для приличия с водой, но - жевать...Никакой возможности!
   - Что это? - поперхнувшись, простонала жертва мистификации, соображая, как поступить с крупой во рту, толи вежливо протолкнуть внутрь, толи выплюнуть.
   - А по мне - так вполне, - усмехнулся хозяин, забирая кастрюлю и снова принимаясь за еду.
   - Ты ее варил? - Вика подозрительно оглядела кулинара с головы до ног.
   - Конечно, нет! Залил водой на ночь. А! - он внезапно смутился. - Дело в том, что я не ощущаю вкуса и запаха. Так, последствия травмы... - и, ободренный ее живым интересом, пояснил, - падал с хорошей высоты в пещере, да еще головой вниз... Слава Богу, каска была.
   - Да уж! - не смогла удержаться от улыбки гостья. - Страшно подумать, что бы ты ел сейчас, если бы каски не было. А ведь удобно, наверно, да?... И какая же высота? - тут она заинтересовалась уже с профессиональной точки зрения.
   - Двадцать четыре метра, - нехотя выдавил из себя помрачневший Руслан.
   - Невероятно, - несогласно замотала головой девушка.
   - А насчет удобства... да как сказать... Борща лучше не варить - я же не чувствую потом, скис он или нет. Да, - снова приосанился он, стремительно поглощая гречку и закусывая ее пирожками, - с обонянием, пожалуй, проблем больше. Как-то сидим в пещере, подземный лагерь... А я беру бутылку с водой, хочу налить в кан. Вскипятить. Откручиваю крышку, подношу - кан уже стоит на огне. И боковым зрением ловлю ужас в глазах своих пионеров. Оказывается, вместо воды взял бензин. Хорошо, что перехватили!
   Чай, естественно, тоже отсутствовал, по спартанским соображениям. Вместо него пили воду. Но Вика не чувствовала себя в убытке. Была ли травма Руслана знаком? Конечно же, была!
  
   - А что это за сеть над тропой? - художница, наконец, дала выход своему любопытству.
   - А... - собеседник ополоснул кастрюльку и вернулся. - Это я тут аттракционы устраивал. Вешал над сетью бутылку шампанского. Да тут много чего было! Надо же крутиться! Сезон...
   - Ну и как? Доставали?
   - Пару раз, - неохотно признал он. - Мне, кстати, и нужна твоя помощь в связи с аттракционами. Как у тебя с глазомером? Пойдем, поглядим? Я тут новые места приглядел - там надо и метраж веревки прикинуть, и что как пойдет...
   - Давай, - Вика легко поднялась.
   Руслан обогнал ее и быстро пошел вперед по тропинке в Разбойничью Бухту.
  
   Они осмотрели несколько точек, где можно было навесить "тарзанки" или "переправы", настроение портилось вместе с погодой. Поедатель сырой гречки хмурился, вмиг растеряв свою открытость, словно его угнетали какие-то свои, подспудные мысли.
   - Руслан, у тебя есть девушка? - вдруг, ни с того, ни с сего спросила Вика.
   - Есть, - буркнул он. - Но мы не общаемся сейчас, так что, можно сказать, что и нету...
   - Это как? - Виктория даже остановилась от удивления.
   - Мы решили летом отдохнуть друг от друга, - неохотно объяснил он.
   Этого Русалка не могла понять. В ее представлении, если от человека нужно было отдыхать, значит, вместе было попросту плохо. К чему поддерживать такие отношения?
   - Она - медсестра, - отчего-то решил прояснить ситуацию ее спутник. - Вытащила меня тогда, после травмы. Я очень ей благодарен.
   И Вика опять не стала спорить. Просто промолчала.
   - Пойдем лучше на Капчик, была там? - и, не дожидаясь согласия, Руслан почти бегом припустил в сторону перешейка.
  
   Справа от перемычки, в Голубой Бухте, ветер гортанно хохотал и гнал волны на Царский Пляж, мимо льдисто-серых треугольных глыб Караул-Обы. Далекие мысы тонули в лиловой дымке. Тонкие, как нитки, тропы опоясывали крутой бок Капчика, то и дело, пропадая на глиняных осыпях. Дрожала на ветру бурая трава. Когда же Капчик явил свою "оборотную сторону Луны", трава исчезла совсем. Пластами в бурное море уходили желто-коричневые наклонные плиты, источенные отверстиями всех форм и размеров.
   - Гроты подводные тут хороши! - пророкотал Руслан, перекрикивая море, прыгая от одной точки опоры до другой.
   И девушка будто физически почувствовала уходящие в непроглядную темень тайные тридцатиметровые глубины. Место, изолированное от других мысов, с единственным видом на открытое море, уводило в какой-то свой замкнутый и бездушный мир. Там крутились волны, с ревом подминающие под себя покосившиеся плиты. А стены надменно наращивали крутизну и восходили в бесконечно далекое небо серыми стертыми боками. Но проводник чувствовал себя здесь как дома, казалось, только эти одинокие камни способны питать токами жизнь, пульсирующую в его крови. Он рисковал и сломя голову бросался с одного обрыва на другой, балансируя на острых крошащихся гранях, и присутствие Вики, осторожно спускающейся следом в расщелины, карабкающейся на отвесные ступени, его лишь слегка стесняло.
  
   Наконец, пригодные даже для таких сумасбродных прохождений места кончились, и двоим пришлось подняться ближе к вершине. Пути вдоль моря уходили прямо в месиво волн.
   Выше отыскались и натоптанные тропы, и редкие бровки травы, но больше всего художницу поразили сами стены, пористые, словно губка, со множеством ниш, полок, проходов и щелей, их заплетали толстыми змеиными корнями мужественные фисташки. Вика поглаживала ладонями шершавую трещиноватую кору вековых деревьев, и ей казалось, что это единственные живые существа, способные сочувствовать. От них шло приятие и тепло.
  
   Показалась Разбойничья Бухта, а над ней вытянутый, будто раковина мидии, сизый Орел. По нему изредка проскальзывали желтые пятна прикоснувшегося солнца. Художница схватилась за фотоаппарат, а Руслан, лишь только услышал его жужжание за спиной, прытко скользнул в тень, демонстрируя острую нелюбовь к собственным фотопортретам.
   Оранжеватый призрачный свет растекся над перешейком, Вика шла по дороге, не чуя ног. Впереди, в проеме между Орлом и Караул-Обой висел Сокол, всей своей дымчатой громадой. За спиной скрежетал камнями Капчик. Руслан, петляющий по сторонам, словно молодой спаниель, внезапно подошел, подозрительно оглянулся, скомкано пробормотал слова прощания и рысью заспешил по тропинке к себе в Грот. Обещал навестить.
   В смятенных чувствах, художница спустилась в Новый Свет и с бьющимся сердцем остановилась у киоска, выбрала шоколадное яйцо с сюрпризом, на разные лады склоняя про себя вопрос: "Кто же мне сужен?" Внутри яйца уютно устроился рак-отшельник, в синем панцире, расписанном желтыми звездами. Звездочет, не иначе! Заныло под ложечкой: чудаки, отшельники - все это было, как раз, по Русалкиной части.
  
  
   Пару дней спустя, вечером, голос пролился, аукнулся над палаткой:
   - Вика?
   Чтобы ошибиться, ему пришлось бы постараться, во всей бухте палатка осталась всего одна.
  
   Руслан довольно забрался внутрь, плыли пепельные сумерки, влажный ветер пробирал до костей. Хозяйка заварила чай, и за спелеобайками они вдвоем просидели допоздна.
   - Вот, погляди, принес тебе попробовать! - гость извлек из кармана странный блестящий предмет.
   - Что это? - Вика осторожно приняла в ладони металлическую трубку.
   - Это мундштук трубы, - Руслан тыкал пальцем в глянцевый бок вещицы, а сам коротко заглядывал хозяйке в глаза и продолжал объяснять, - я учусь играть на трубе. Но чтобы тренироваться, достаточно и одного мундштука. Попробуй выдуть из него звук, мне интересно, получится у тебя или нет?
   Девушка прижала холодную трубку к губам, но никакого звука не родилось.
   - Да нет, не так! Сильнее! - горячился трубач. - Ну, попробуй фыркнуть губами! Только громко!
   Он показывал пример, и мундштук разражался громким протестующим ревом, но сколько Вика ни старалась, ей не удавалось извлечь и тихого шипения.
   Оба раскраснелись и перенервничали, будто от успеха обучения зависело будущее человечества. Наконец, молодой учитель запихнул ни в чем не повинную трубку в карман и осуждающе выдохнул:
   - Ну ладно... Пойду я. Где тут тропа безопаснее? А то я без фонаря.
   - Вон та, муравьиная. Ты разве не по ней спускался?
   - По ней, - с готовностью подтвердил Руслан, блестя глазами и оглядывая остатки ужина.
   - А то - оставайся, - пожала плечами Русалка, - что ты будешь по темноте шариться? Да и ночь холодная. В гамаке, на семи ветрах... - и она замолчала, затаила дыхание.
   Но он сразу же согласился:
   - Если я тебя не стесню!
  
   Приготовления ко сну не заняли много времени, Вика постелила простыню, а сверху раскинула пышный зимний спальник, нырнула под него, оставив Руслану половину. Одной из особенностей спальника было то, что быстро удавалось согреться, только полностью раздевшись. Русалка всегда спала "с удобством", поэтому по привычке тут же избавилась от одежды, правда, в последний момент майку решила оставить - вдруг понадобится привстать за чем-нибудь. Стоит ли смущать гостя, который вел себя более чем целомудренно.
   Места в палатке было предостаточно, и большую часть ночи два спелеолога проспали, нисколько друг друга не тревожа. Тем больше удивилась Виктория, когда робкая рука стала гладить ее по плечам, потом поползла ниже, по спине, остановилась у края майки, на пояснице, отважно скользнула вниз и очутилась на свободной от всякого трикотажа коже.
   Руслан замер, а затем вся Бухта вдруг содрогнулась от его громового хохота. Он страстно подгреб Вику под себя, продолжая потешаться вслух:
   - Я тут переживаю, не переступаю ли границ дозволенного, а все давно готово!
   Русалка фыркнула сквозь зубы, что он много на себя берет, но он не дал ей договорить, прижимая к себе все сильнее, не в силах оторваться даже от сантиметра ее тела. И продолжение гневной речи как-то умерло само собой.
  
   Рассвет выплюнул хрустальное солнышко, маленькое, белое, и разметал его по распластанной пене прибоя. Ветер заглядывал, отворачивая полог палатки, где лежали двое. Вика, зажатая подмышкой, склонив голову на крепкое мужское плечо, обводила пальцем блестящие черные колечки волос на груди, обрисовывала шелковые ленты бровей, гладила щеки, покрытые колючей щетиной.
   - Хорош! До чего же ты, Русланка, хорош! - мечтательно промычала она.
   Он выгнулся под ее лаской, глаза блестели полупрозрачным крыжовником.
   - Ну что ты молчишь? - фыркнула девушка. - Я тебе нравлюсь? Скажи хоть что-нибудь!
   Мужчина хмыкнул, скользнул глазами по ее встревоженному лицу, потом настала очередь ключиц, тяжелой груди, прилегшей на его ребрах, крутом изгибе бедра:
   - Как тебе сказать, - он весело пожал плечами. - Для меня ты, конечно, крупновата. Ты замечала - мы одного роста! Да и весим, наверное, одинаково. Но вот ему, - и он указал на растущие признаки возбуждения, - ты явно нравишься. Не спорить же с ним! - он лукаво подмигнул и мгновенно оказался сверху.
   Похоже, ему нравилось дразнить художницу, она же взвивалась от его, порой чересчур серьезных, острот, но смирялась, вспоминая, где и в какой момент встретила этого рака-отшельника. "Дурачок," - думалось ей. - "Любил ли он вообще хоть когда-нибудь? Научиться любить не так-то просто. Стремясь к чему-то, учишься это ценить. Права ли Танька, утверждая, что тот, кто пил из родника, к луже уже не прикоснется? Любить... Любить можно так по-разному! "Я люблю" - как "я исцеляю, творю, забочусь, делаю этого человека счастливее", а бывает и иное "я люблю". "Я люблю", заменяющее сущность. Стоит проститься с ним, и вот уже я перестаю быть Я, меня попросту нет... Что может знать об этом молодой развеселый карапуз, который ищет себя и меняет одну игрушку за другой? Легкая атлетика, боевые искусства, большой спорт, труба, скалы, пионеры, спелеология..."
  
   После очередной бурной близости, Русланчик сладко потянулся, прыжком выскочил из палатки и понесся навстречу белой пене, нырнул прямо в солнечную дорожку, перекатился на спину. Волна снова вынесла его на берег, он по-кошачьи отряхнулся и медленно пошел назад, впитывая, будто пьянящие токи, пристальный взгляд художницы, наполовину высунувшейся из палатки и опирающейся ладонями о ледяную гальку.
   - Теперь точно пора! - утвердительно кивнул он, натягивая одежду. - У меня еще дела в Новом Свете. До отъезда в Феодосию дня три осталось, не больше. А ты как?
   Русалка мужественно проглотила. Что спорить? Если сужен, то что бы он ни думал - а уж "мультики" в голове бывают самые разные - все равно, никуда не денется.
   - Да, я тоже не задержусь, в середине недели соберусь в Ялту, там теплее. А, может, и еще куда? - небрежно бросила она.
   - Это правильно! - огладил пустой живот Руслан. - Бывай! Я, может, еще забегу...
   И, насвистывая, он легкой трусцой поднялся на мыс.
  
  
   Ночь художница провела одна. Круглая желтая луна расчертила пляж черными тенями, заострила контуры блеклого, словно припорошенного пылью, пейзажа.
   Рано поутру девушка постаралась найти увлекательное занятие, но Судак, отдыхающий после шумного сезона, скользил вокруг старой каруселью. Вика поймала себя на том, что давно уже идет, почти бежит в Бухту. Опустевшая галька насвистывала грустные песни. Русалка раскладывала пасьянс за пасьянсом до глубокой ночи. Читать попросту не могла, ни одно из напечатанных слов не достигало сознания. Наконец, карточный расклад стал повторяться - Руслан поблизости, очевидно, в Новом Свете, и все внимание его занято какой-то девицей. Вот, значит, какие у него были там дела! Вика окончательно рассердилась, словно вино, которое она так долго предвкушала, оказалось горькой желчью.
   В свисте ветра усиливалась тревожная нота. Девушке стало чудиться, что это вовсе не ветер, а что-то совсем другое, грозное и таинственное. Почти змеиное шипение струилось между осыпью и стенкой палатки, Вика не выдержала и выглянула наружу с фонариком, ругая себя за суеверный страх.
   Вскрикнула, схватилась за сердце - рядом с палаткой, совершенно неподвижно, словно привидение, подперев щеку, сидел Руслан.
   - И давно ты тут? - опешила Русалка.
   Он скорчил кислую мину:
   - Ты успела чаю попить.
   - А что не заглянул? - ей по-прежнему не хватало воздуха, от испуга руки и ноги стали ватными.
   В мину добавили лимона:
   - Я свистел, - гордо ответил ее ненаглядный отшельник.
  
   - Ты, наверное, в год Змеи родился! - Русалка снова вскипятила чаю, не зная, толи плакать, толи смеяться.
   - Это почему? - он в который раз обжегся и с фырканьем поставил кружку на коврик.
   - Шипишь, - Вика вытерла мокрое пятно.
   - Ну, в каком-то смысле можно так сказать, только зверь другой, - он неопределенно пожал плечами и перевернулся с бока на живот.
   - Дракон?
   - Кот.
   - Несолидно, - Вика улыбалась, что-то в нем, действительно, было от кота, но, скорее дикого, совершенно непредсказуемый мужчина.
  
   Ночью он был ласков, и расставание вышло грустным для обоих, хотя оба они старались казаться веселыми в предвкушении новых приключений.
   - У меня в Феодосии нет постоянного адреса, я часто меняю квартиры, с мамой мы не уживаемся, - руководитель спелеосекции рассуждал, рубя воздух ладонью или поворачивая ее плашмя. - Но все мне пишут на Главпочтамт до востребования, я почти каждый день захожу и проверяю почту. Так что, меня нетрудно найти. Не теряйся!
   На прощанье он заглянул Вике в глаза, словно проверял для себя что-то, и убежал также стремительно, как и раньше.
   Девушка вынула из кармана куртки пластмассовую игрушку, пересчитала звезды на панцире - их оказалось ровно семь - и проворчала:
   - Семизвездочная у Вас скорлупка, милый отшельник, непробиваемая. Должно быть, комфортно в такой...
   Ей было непонятно, почему нужно вести себя отчужденно, разбегаться в разные стороны людям, которым хорошо друг с другом. Как и в случае с Йогой, она вполне серьезно уже думала о замужестве, но если у Йоги имелись препятствия к скорому заключению брака, то Руслан был здоров и свободен, однако держался за эту свободу, как за главное достояние. Абсолютно непонятно!
  
   Русалка провела на берегу еще два дня. Ей хотелось побыть одной, чтобы немного отпустила горячка первой влюбленности, чтобы никто не отвоевывал внимание и не лез в мысли. Вставали на крыло пестрые чаячьи птенцы, кричали дурными голосами, нарезая первые круги над Бухтой. Вика просыпалась с солнышком, радостно махала ему рукой, как доброму знакомому, щурясь от нежной ласки лучей, а потом смотрела на волны, они с завидным упорством достигали финишной черты и тыкались мордочками в гальку с тихим всхлипом.
   Виктория чувствовала, что Журавлев о ней волнуется. Правда, он знал, что нога совсем прошла и напоминала о себе крайне редко, при большой усталости или на промозглом ветру. Но пренебрегать добрым отношением не стоило, и художница отправилась в Ялту.
   По дороге мучительно заныл зуб, с виду совершенно целый. Возможно, виной тому была холодная погода, но боль усиливалась по мере приближения к Колиному дому.
   В доме было шумно, сын Николая справлял день рождения, и в гостиной веселилась молодежь, играла громкая музыка. Вика передала заранее купленный торт и проскользнула к себе на балкон. Забилась под спальник, пригрелась и тревожно задремала.
  
   Проснулась путешественница от жара прижавшегося тела. Над Никитой повисла синяя мгла, даже море неразличимо тонуло в ее складках. Кир лежал за спиной, обнимал, прижимая к себе все нежнее и крепче:
   - Как ты, маленькая?
   - Ужасно болит зуб, - застонала она. - Ни о чем другом больше думать не могу, так что - извини!
   - Ну что ты! - обеспокоился он. - Может, к Коле сбегать, таблеток поискать?
   - Не люблю я их, ты же знаешь, - не оборачиваясь, отрицательно помотала головой Вика. - Если что-то болит, значит, я что-то делаю неправильно. Надо менять себя, а не пить таблетки... Как твой бизнес?
   - Все движется! - он принялся увлеченно рассказывать о последних поездках и поставках. - Глядишь, в следующем году возьму себе хату в Ялте. Нужно же куда-то водить народ, да и это - моя давняя мечта, квартира с окнами на горы и на море. И балкон! Да! - он томно поежился, прижался еще плотнее и затих.
  
   Вика лежала, уговаривая зуб и размышляя.
   - Знаешь, Кир... - начала она после долгого молчания.
   - Да, котенок? - тут же приподнялся он на локте, весь внимание.
   - Я тебе соврала.
   - Что случилось? - голос у Журавлева сразу стал жестким, горьким каким-то.
   - Дело не в зубе. Вернее, он, конечно, болит, но дело не в нем. Я встретила мужчину...
   - Ты влюбилась, девочка? - в этом вопросе не было осуждения, только грусть. - Он молод?
   - Немного старше меня.
   - О! Ну, что ж? Замечательно! Нет, сама подумай, если бы это был пятидесятилетний мужик, я мог бы почувствовать себя оскорбленным, но тут я понимаю, что ты молода и должна устраивать свою жизнь. Самое время! - Кирилл говорил с воодушевлением, и Русалка не могла понять, кого он убеждает, ее или себя. - И как он? Оценил тебя?
   - Я не знаю, - художница горько усмехнулась. - У него в Феодосии девушка, и сейчас он уехал туда.
   - Глупый мальчишка, - пробормотал Кир.
   Несколько минут он лежал напряженно, явно стремительно что-то обдумывая, а потом вдруг развернул Вику на себя:
   - Он сделал тебе больно? Ты грустишь? Ты не должна переживать из-за какого-то мальчишки. Знаешь, что мы сделаем? Пойдем завтра в горы! ... да, - он приобнял Викторию и мерно ее покачивал, баюкал, как баюкает теплое море, - маленькая, пойдем в го-о-оры... Я уведу тебя в горы, девчонка!
  
  
   Над Ялтой царили сосны. Развернутые кривыми флагами, то ощетинившиеся короткой хвоей, то абсолютно голые на месте пожарищ, они карабкались по крутым склонам, словно врытые позвоночным столбом в землю китовые скелеты. Ковры выгоревшей травы трепетали страусовыми перьями, легкими прикосновениями щекотали отчаянно-синее небо. На редких полянах краснела на солнце скумпия, переплетали черные бархатные ветви дикие груши и яблони.
   В проемах смолистых ветвей плыла, покрытая сизой дымкой, столпившаяся у моря Большая Ялта. Следом за ней спускались светло-коричневые, словно спелый желудь, причудливые лоскутки вспаханных полей. Чаша, наполненная голубым горным воздухом, едва заметно вздрагивала под каждым порывом ветра.
  
   На ай-петринском плато белые складки карста чередовались изумрудными полосками посадок, но большую часть занимали пространства короткой желто-зеленой травы. Вдоль старой дороги тянулись в безоблачное бледное небо серые лапы чертополоха, опушенные нежными головками, ржаво-коричневые метелки конского щавеля. Кир показывал дольмены - аккуратно сложенные каменные горки, сопровождающие дорогу, когда-то служившую важным караванным путем. Дали, сплетенные темной морской синевой, разламывались каньонами, обнажали светло-лиловые скалы.
   Яйла спускалась ступенями, внизу горели яркой бирюзой пятна озер. Прижавшиеся к камням кусты боярышника и шиповника, словно бусами унизанные спелыми алыми ягодами, хватали за ноги крючковатыми шипами.
   Вскоре над скальными бровками зашумели буковые леса, пронизанные солнечными лучами, по колено засыпанные рыжею листвой. Их приветливая зелень напевала песенки бабьего лета или просто гостеприимной крымской осени. Под поваленными стволами глянцевыми шляпками подмигивали красивые, будто с открытки, маслята, часто попадались моховики с оливково-желтой губчатой изнанкой. Лесничество, изрезанное просеками и широкими дорогами, спускалось к окрестностям села Счастливого. Звенели многочисленные ручьи, пронося на быстрых волнах мелкие рубиновые ягоды поспевшего кизила, исполненные терпкой сладости.
  
   Снизу отроги яйлы казались сизыми костяными гребнями, обнажившимися над пушистой шкурой леса - диковинного зверя, всего в клочьях рдяных и лимонно-желтых пятен. Места древних урочищ и пещерных городов проплывали за окнами тряского автобуса, пока он не вынес путешественников в долину Бахчисарая. А через час они были уже на квартире в Симферополе.
   Двухдневная прогулка по теплой осенней сказке всюду напоминала о себе. И в грибном рагу, и в кизилово-грушевом компоте. Солнце прожаривало на балконе спальник, сохранивший росистую влажность Ай-Петри.
   - Завтра поеду к Леше, в Феодосию. Надеюсь, на Карадаге также тепло, - бросила художница, падая на диван.
   Изменить себе она не могла.
  
  
   - Ага-а-а! Вика, подлюка! Как всегда без звонка, тебя не знаешь, когда и ждать! - Пират забегал, засуетился, наспех расцеловался в дверях и ушел ставить чайник. - Ты все еще помнишь секретный код? - с теплом осведомился он с кухни.
   - Секретный код? - Вика сбросила рюкзак, сверху на него лег треугольник ситцевой косынки с клубничками.
   - Ну, четыре звонка. Ты ведь четыре раза подряд позвонила, оттого я и открыл.
   - Прости, Леш, но я совершенно случайно. Хочешь сказать, иначе убралась бы несолоно хлебавши?
   - Конечно! - бас прогрохотал по коридору, самодельное бра вздрогнуло. - Скучно нынче. Сезон кончился, - продолжал Алексей, звеня кастрюльками, - развлечений мало. Сейчас меня все продвигают с духовным развитием. Агитируют в секты разные, еговы всякие... Наступят холода - это будет единственная радость. Пойти в теплый дом, поболтать о том, о сем, записать что-то, когда руки не сводит от холода. Это у вас, москалей, никакой радости нет, и вода горячая, и газ, и свет не отключают. Сел на электричку - поехал, куда захотел. Ну что это за жизнь? Сами себе трудности создаете. Спелеологией занялась, как я посмотрю. С Кавказа сейчас? Приезжай ко мне зимой! В моем склепе холодней, чем в любой пещере и также темно после шестнадцати. Будем вместе греться!
   Он хохотнул, пододвигая Русалке табурет и одновременно деятельно изучая содержимое холодильника:
   - Яичницу будешь? Тебя, как всегда, не знаешь, чем и кормить.
   - Будто у тебя там мясо и рыба штабелями лежат, - художница уютно устроилась у стены, любовно наблюдая за Лешиной активностью.
   - Сало! - гордо пророкотал Пират. - Но вам, москалям, не понять. Яичницу - как обычно, с поджаренным хлебом?
   - Ага, и помидорок можно покрошить. Тебе помочь?
   - Сиди, сиди, - замахал он на нее руками, нахохленный, словно встревоженная наседка. - Куда теперь собираешься? Феодосия, Судак?
   - Хотела тебя на Карадаг вытащить. Ты как? - Вика с наслаждением прислушивалась к возмущенному шипению яиц.
   - Какие у пенсионера деньги? - Леша старательно закрутил газовый баллон и метнул на стол сковороду с длинной ручкой. - Дождемся рейсового да поедем. Ты завтра хотела?
   Девушка не стала отвлекаться от кулинарного шедевра, а лишь активно закивала головой.
  
  
   Они не поехали на Карадаг. Вместо этого взяли такси до Щебетовки, чтобы увидеть Эчки-Даг, который давно Вику притягивал.
   - Нет, вы только на нее посмотрите! - одобрительно ворчал Леша. - Время у нее дороже, видите ли, стоит! Миллионерша!
   Лесистые горы обнимали прозрачное озеро с чернильно-синей водой. Желтые выжженные берега трепетали сухой травой, ветер тихо пел. Спутники быстро искупались и через миндальные рощи споро зашагали в гору.
  
   Бледные серые тона спекшейся почвы солнечных лугов вдруг взрывались рыжими, желтыми, молочно-зелеными зарослями. Лешик, специально изогнутой вилкой, срывал с шиповника продолговатые алые ягоды. Они с легким стуком падали в мешочек на проволочной петле. Багряные от плодов заросли боярышника торжествующе расставляли лапы, будто хмельной верзила в баре при виде хорошенькой девчонки. Море, нежно-голубое, как крыло сойки, стелилось дымчатой полосой. Из-за светло-розовых складок осыпей, испещренных оспинами цепей можжевельника, вздымался Карадаг, затуманенный, сиреневый, он ложился в лазурную воду, трепетно замирая отрогами скал - Короля, Королевы и Трона.
   Алексей не пощадил и боярышник, а на обратном пути долго собирал в миндальной роще опавшие раковины орехов. На густой изумрудной траве от тонких бархатисто-черных в тени и пепельно-серых на солнце стволов пролегли дорожки теплого черничного оттенка.
   Осенний день стремительно прощался, выжигая искры на шелестящей радужной листве. По холмам шатались лукавые разноцветные козы, шоколадные, черные, белые, и невесомо плыли охристо-кремовые облачка овец. Над дорогой, взметываясь и подрагивая, протянулись длинные нити серебристой паутины. Ветер охапками сыпал тепло.
   - Вот видишь те длинные желтые листья? - Пират остановился, и Вика приникла к его плечу, чтобы, вслед за указующим перстом, лучше проследить направление. - Это - карат, его семена... стручки-то видишь? ...весят одинаково, с их помощью древние взвешивали драгоценные камни...
   - И души, - одними губами добавила художница.
  
  
   На феодосийском главпочтамте она оставила Руслану письмо, точнее, записку, о том, что пробудет в Бухте всю следующую неделю. Русалке хотелось провести свой приближающийся день рождения вместе с ним. Суеверно избегая других встреч, она свято верила, что как проведешь один день, так проживешь и целый год.
  
   Славлю Завтра! Сегодня слишком поздно, чтобы ты пришел. Конечно, ты можешь прийти и по темноте, но разве это будет правильно? Ты должен вырваться из своих феодосийских дел и утром - УТРОМ! - пока тебя не поймали в сети новые заботы, втиснуться в автобус, протрястись до Судака, до Уютного и прибежать по серпантину, не в силах ждать. Ведь жду Я! Я жду за нас двоих, суженый мой. И ты, не глядя под ноги, кубарем скатишься с тропы. Галька захрустит под ногами, а я сонно выгляну из палатки. Ты сделаешь вид, что случайно оказался в Бухте, но добежишь до входа. Мой юный тигр! До чего же ты хорош! Скажешь какую-нибудь умную глупость своим роковым голосом. Бухта благодарно аукнется, даже прибой замрет на время. И ты будешь целовать мои губы. Потому что еще утро, и можно сделать вид, что мы не проснулись, и день для нас еще не настал.
   Нет! Сегодня тебя лучше не ждать! Это будет такая восхитительная встреча! Морские брызги загорятся сотней солнц, но это будет ЗАВТРА. Обязательно будет! Именно поэтому я так счастлива сегодня. Я плыву в невесомости, я падаю в пропасти и взлетаю выше Гималаев. И самое трудное - не смотреть на тропу. Ты же понимаешь - нельзя постоянно, часами не сводить с нее глаз! И, все же, мне совершенно не хочется заниматься чем-то иным. Я смотрю и смотрю на эту проклятую тропу, скоро просмотрю в ней дыру! Ох, не стоит, не стоит отчаиваться... Ты придешь Завтра. Ведь, если не придешь завтра, я буду также ждать тебя днем позже. Что может быть крепче Завтра?
   Вера гораздо более живуча, чем Любовь. И уж куда надежней Надежды. Надежды нет. Меня бросили как слепого котенка в ведро с ледяной водой.
   Любви... Любви - море, но она так быстро умирает без пищи, а я умираю вместе с ней! Давай, я лучше буду жить Верой, что все получится. Что ты обязательно приедешь. Что ты - мой. Что я, наконец-то, кому-то нужна и не буду больше бродячей собакой выпрашивать куски. Ты - то, что мне подарили. Ты приедешь, ведь, правда? Завтра! Вера необходима... чтобы найти силы жить до следующего дня.
  
  
  

- Что говорить о жизни и смерти, девчонка? Все это бла-бла!

- Ерунда?

- ФИГ-НЯ!!! Так, разговоры... Я хотел бы взвиться ракетой и взорваться на целый мир. В этом есть смысл, а не в нюнях и медленном умирании. Беспомощность - страшнее всего! Как люди могут сознательно делать себя беспомощными?

- Ракетой! Чудо ты мое! Должна тебе сообщить, что это не самый лучший способ расстаться с жизнью. Гораздо приятнее навсегда покинуть тело, положив голову на колени любимой женщины. Любящий человек всегда сможет отпустить, и даже проводить самым нежным, самым доверительным прикосновением. Уверена, лучше колен любимого человека ничего быть не может!

- Колени! Хм-м-м-м... Есть и более мягкие, приятные места...

- А вот они, как раз, не для того, чтобы на них умирали! Ишь, выдумал!

- Нет, я хотел только попробовать! Примериться!

- Да-да-да! И опять эти цепкие железные лапищи... Умиратель нашелся...

   Русалке снилась пара всадников. Один, плотный и черноволосый, в зеленой гимнастерке и штанах-суженках - на буланом коне. Другой, высокий, статный и сухой - на белоснежном, в яблоках, жеребце, на широких мужских плечах ветер теребит светлую бурку. Кони то шагали, то легко рысили по неровной тропе, горному серпантину. На крутых обрывах трепетали можжевельники, разгорались пламенные костры осенней скумпии. С тихим ропотом из-под копыт в пропасть срывались мелкие камушки.
   Всадник в бурке, старший, огладил окладистую бороду, коротко кивнул и на едва приметной развилке пришпорил коня, ушел лихим галопом резко вверх, за осыпающийся край желтой стены. Молодой же загрустил, уронил поводья. Его жеребец вопросительно заржал, а после неспешно поплелся вниз, то появляясь, то пропадая за буйной зеленью молодых скальных дубов.
  
   - Вика! Ты здесь? - знакомый, рокочущий, просто-таки вибрирующий голос ворвался в палатку.
   Я подлетела с бьющимся сердцем, распахнула полог.
   Бухту окутала глухая мгла, повисла сетями. На фоне серого склона и змейки тропы явственно вырисовывался силуэт большой кошки. Карасевда повела льдистыми глазами, пригнула голову. Она смотрела прямо на меня, но страх отступил перед болезненным чувством утраты. Голос оказался обманом. Тяжелый муторный осадок разрушенной мечты, потухшей радости затопил все мое существо.
   - Да пошла ты! - буркнула я и, небрежно чиркнув "молнией", задернула полог.
   Больше посетителей не было.
  
  
   Не было их и потом. Журавлев в одном из телефонных разговоров буквально простонал:
   - Как же ты там одна, девочка? В свой-то день рождения! Давай, я приеду?
   Но Вика сухо ответила, что ей и одной вполне весело, и приезжать не стоит.
  
   Серая галька уходила в серые волны, они таяли под свинцовыми небесами, над Бухтой вздрагивал под потоками дождя сизый Сокол. Осень утратила краски и нисколько не стыдилась бесцветного увядания, словно женщина, переставшая следить за собой. Русалка подставляла ладони бесконечным каплям дождя, и ей казалось, что еще немного, и побелевшая кожа растворится туманом, обнажив серые кости, тонкие, будто проволока. Время перестало считать дни...
  
  
   Письмо от Руслана пришло уже в Москву. Он страшно извинялся, что встреча не состоялась, но божился, что заглядывал в названные дни в Бухту, просто художницы не застал. Она не поверила, ведь если бы хотел дождаться - наверняка бы дождался, она почти и не отлучалась, но сердиться перестала. В конце концов, он был так мил в своих детских извинениях, что ему с легкостью все прощалось. И жизнь продолжалась! Продолжалась, не смотря ни на что!
   Вика накупила разных ниток, черных и зеленых, и связала ненаглядному спелеологу пушистую куртку с капюшоном. Она наконец-то могла позволить себе поступать так, как хотелось, и спешила воплотить все мечты, которые рождались притяжением Йоги, и также бескровно угасали, как мотыльки-однодневки. Не единожды ей приходила в голову мысль связать свитер Гоше, хотя бы и взамен старого зеленого. Но неизменно вспоминалась сцена из "Осеннего марафона", оторванные женой рукава и выброшенная в окно ветровка, подарок любовницы. Теперь же все запреты летели в тартарары, а успеть хотелось так много! Руслана угораздило родиться за день до Нового Года, и Русалка послала ему посылку с обновкой, кое-каким спелеожелезом и магнитофонными сборками песен, напоминающих о нем. На почте обещали ко дню рождения успеть.
   Также к посылке было приложено письмо, в котором Вика сетовала на недостаток денег и времени, но божилась, что если и то, и другое к празднику отыщется, то она с радостью поздравит Русланку лично. Лишь бы он сообщил свой временный адрес. В эфире повисла тишина.
  
  
   Деньги нашлись. Нарисовался и двухнедельный отпуск. Но билетов до Крыма не было уже и в помине. Пришлось ехать "зайцем" за ту же сумму, в переполненном вагоне, вмещавшем вместо заявленных пятидесяти четырех пассажиров целых семьдесят. Большую часть пути она простояла, прислонившись к окну напротив купе проводника, а на ночь устроилась на третьей, багажной полке, выдержав серьезный отпор со стороны семьи, занимавшей купе. Вике сообщили, что терпеть бомжей над своей головой не намерены, на что она сухо возразила:
   - Люди вы или нет? - и также спокойно забралась на отвоеванное ложе.
   Ночью у девочки, спящей напротив, на второй полке, пошла носом кровь, мать будить она отчего-то испугалась, и Русалка долго бегала между ее полкой и туалетом, отмывая свое полотенце и принося его свежим и холодным. Наконец, ребенок спокойно заснул, удалось уснуть и Вике.
  
   Поезд шел в Симферополь, но один из "зайцев", пожилой мужчина, с которым девушка успела разговориться, соблазнил ее выйти в Джанкое, чтобы пересесть на электричку, идущую до Феодосии. Обещал помочь с обустройством и предоставить угол для ночлега - к Леше Русалка идти не хотела.
   В Джанкое цвели розы. Бордовые, бархатные, похожие на чайные чашки на блюдцах, они покачивались в лучах южного солнца и царили над пыльным городом. Вика и ее спутник зашли в храм, поставили свечи и подали записки за всех, кого только могли вспомнить. Художнице казалось, что так она сможет примириться с судьбой и легче принять все, что ей уготовлено.
  
   Предпраздничная Феодосия кишела народом, рынок весело пульсировал, но все учреждения были закрыты, и надежды отыскать кого-то в этом городе оставалось все меньше. Вика пришла к выводу, что Руслан, скорее всего, уехал в другое место, иначе обязательно бы ответил и оставил адрес, и, вопреки уговорам попутчика, под вечер девушка забрала оставленный на квартире рюкзак и отправилась в Новый Свет.
   Кто бы ни ждал ее в Крыму и в этом мире вообще, он мог и подождать! Все казалось мелким и ненужным по сравнению с Новым Светом. Словно волшебный ключ в замочной скважине будущего, он обещал, что все, случившееся в этом году принесет счастье. Необходимо было только провести новогоднюю ночь под его звездами. В это Вика верила твердо - как проведешь день, так и целый год.
   В ее голове постоянно крутилась песня Василия Лаврова, которую она слышала перед отъездом: "Ах, это слов кутерьма, ах, это снова случилась зима! Так возвращайте долги мне сполна ангелы, дьяволы в ночь Рождества!... и замена подруги - бутылка вина, и на замерзшее сердце падает ночь... Дай мне миг, дай мне шанс, дай мне тысячу в тысячи лет, дай мне слово молитвы, с которым я стану свободней! Растворяется ночь и приходит рассвет новогодний, новый день, Новый Год, новый круг, Новый Свет!" Новый Свет был условлен, и ничто не могло помешать их встрече.
  
  
   Бухта пустовала. Никто, кроме Русалки, не отыскивал там старых следов, и, сутки спустя, в праздничный вечер Вика выбралась в новосветское кафе, поесть горячего, да и поднять бокал красного вина в честь наступающего года. По телевизору показывали "Один дома-2", и в этой ленте была та же меланхолия, что и в душе художницы. Она была дома, но совершенно одна.
   Над можжевеловой рощей, спускавшейся к мысу Капчик, плыло перышко молодого месяца, а вокруг него, словно девицы-плясуньи, на морозном бледно-синем небе зажигались чистые звезды. По роще гуляли веселые компании, у далеких берегов рокотало море. Алушта и Ялта, на удивление хорошо различимые, мягко светились туманностями далеких огней.
   В Бухте замерла уютная тишина. Вика забралась в палатку и свернулась клубочком, с ощущением, что все сделала правильно.
  
   Выждав положенных три дня, чтобы точно не застать Йогу на пещерах, девушка отправилась в Перевальное - приникнуть к живой воде Су-учхана, огладить ладонью гибкие стволы орешников, вдохнуть сладкий воздух артерий земли.
   Над полями повис утренний золотисто-белый свет. Он окутывал деревья, заставляя темную кору отливать болотной зеленью, искрился в переплетениях ручья, дробя воду веселыми голубыми плашками, замирал на бледной поверхности холодных камней. Водопады радостно ревели, разбрасывая солнечные брызги на мглистые пустые берега. Русалку очаровывала прорисованная до каждой ветки сказка мечтательной реки, и путница плутала с одной стороны на другую, перебираясь по мокрым бревнам и скользким валунам, и никуда, совсем никуда не торопилась.
   Над крутым обрывом, ощетинившимся глянцевыми корнями, загорелся кусочек небесной синевы, манящий и восторженный, и девушка, недолго думая, ухватилась за петли корней, подтянулась, перевалилась грудью через травянистый край берега и, отряхиваясь, поднялась на ноги.
  
   Приникая к скальной бровке, окруженный темным садом, над рекой возвышался дом. На серой штукатурке стен выделялись белые руны, а вниз сбегал светло-коричневый травянистый склон, отгороженный черными витиеватыми силуэтами акаций. Тонкой линией горизонта лежали горбы холмов, как бы обведенные в спешке нервной рукой. Мягкими флажками на ветру реяли тростники.
   Такое запоминающееся сооружение непременно стоило разглядеть поближе, но не успела я сделать и нескольких шагов в его сторону, как дверь быстро распахнулась, пропуская на крыльцо невысокого круглого человечка со щеточкой усов над верхней губой. Он всплеснул руками и бросился вниз по склону, приговаривая:
   - Вика! Вот так сюрприз! Давненько не виделись! Вика!
   Я не могу даже объяснить чем, но его появление затронуло какие-то струнки внутри меня, да так, что я чуть не разрыдалась от щемящего чувства радости и благодарности. Либо он напоминал кого-то знакомого, либо я забыла о нашей встрече, но само его присутствие согревало так, будто мы прожили вместе под одной крышей много лет.
   Мужчина схватил меня за запястья, развел руки в стороны, словно стараясь измерить их размах - бесполезное занятие, я была выше его на целую голову - и принялся сердито разглядывать с головы до ног, смешно округляя глаза, а мне оставалось только глупо улыбаться в течение "экзекуции". Наконец, он пробормотал:
   - Неплохо, надеюсь, все еще рисуем? Или бросили? - изучил мои ладони... заметив мозоль на среднем пальце, удовлетворенно хмыкнул и отпустил. - Молодец. Пойдемте в дом, Викусик. Элиза недавно вернулась и что-нибудь приготовит к чаю.
  
   В прихожей встретила хозяйка в простом клетчатом переднике, на вид ей можно было дать лет пятьдесят, но волосы, уже почти все белые, аккуратно ложились в изящную стрижку, напоминающую шляпку молодого гриба. Элиза заулыбалась, сотни тончайших морщинок разбежались по щекам и вокруг глаз. Суховатое тонкокостное сложение, к сожалению, никогда не способствовало сохранению молодости.
   - Викусенька! - она обняла меня за талию, такая же маленькая, под стать мужу. - Мы с Валерой Вас частенько вспоминаем. Как Ваши акварели? Графику не бросаете?
   - Я, к несчастью, не помню, где и как мы встречались, - виновато пропыхтела я.
   На ее живом лице отразилось удивление, но оно тут же сменилось нежным участием:
   - Это ничего... То-то Вы, верно, испугались, когда Валерка на Вас налетел? - хозяйка легко засмеялась, а муж ее обиженно надул губы:
   - Нисколько она не испугалась!
   - Валера, оставь, - отмахнулась его жена, - я же шучу. Что же вам к чаю? Булочки будете? - и под наши восторженные отклики удалилась на кухню.
  
   Хозяин долго показывал мне свои гравюры, одну скрупулезнее другой, а я дивилась, что можно обладать терпением для подобной работы. Потом заметила небольшую акварельную розу в скромной рамке над журнальным столиком:
   - Вот эта вещь мне по душе!
   - Да, это Лиза писала, - не замедлил он откликнуться слегка расстроенным голосом. - Сама же и вырастила. Сейчас, правда, в саду Вас ничем не удивишь. Летом бы... Хотя нет! Пожалуй, мне есть, что Вам показать! Он сразу же загорелся этой идеей и, казалось, не находил себе места во время чаепития, организованного хозяйкой.
   На столе в разных вазочках появилось варенье - земляничное, кизиловое и облепиховое, персиковое и абрикосовое, сливовое, грушевое, яблочное... из грецких орехов, инжира или розовых лепестков, оно было одинаково бесподобно. Посередине скатерти, на большом восточном блюде на добрых полметра возвышалась гора булочек, теплых и душистых, с румяной корочкой.
   Сначала хозяева вежливо накладывали каждый сорт варенья для пробы в керамические розетки, затем розеток стало не хватать, и мы поняли, что дальнейшие попытки соблюдать этикет обречены на провал - уж больно много было этих самых сортов. Все стали есть прямо из вазочек, пуская их по кругу. Лиза за столом постоянно шутила и заговорщически хихикала, а Валерий всякий раз принимал ее слова всерьез, обижался и несколько минут дулся, пока мы хором не убеждали его, что это была очередная шутка.
   Наконец, он не выдержал, выскочил из-за стола, вытирая усы вышитой салфеткой - глаза горят, вид самый что ни на есть боевой:
   - Ну, Вика, пойдемте! Покажу, что обещал! - и он бросился прочь из комнаты.
   Обернувшись, я увидела в дверях только спину, и поспешила за ней, на бегу извиняясь перед хозяйкой, а Элиза лишь ласково улыбнулась нам вослед.
  
   В саду яблони соседствовали с виноградными лозами. Под корявыми стволами зеленела свежая травка. Сад упирался в почти отвесный земляной склон, сквозь молодую крапиву которого упрямо карабкалась к небу каменная лестница с деревянными перилами. Фигурка Валерия поднималась где-то там, наверху, и я удвоила усилия, чтобы его догнать. Порядком запыхавшись, судорожно вцепившись в поручни, я замерла на последней ступеньке, но стоило мне поднять голову, как всю усталость будто рукой сняло.
   На открывшейся террасе сад продолжался, а посередине - царило Дерево - иначе и не скажешь. Словно залитое золотым огнем, оно держало на протянутых к небу ветвях круглые оранжевые плоды. Столько, что взглядом не охватишь. Солнечный свет купался в их боках, даже не помышляя об ином пристанище, отчего казалось, что весь остальной клочок сада погружен в глубокую тень.
   - Как Вам наша хурма, а, Викусик? - Валерий стоял у самого ствола, и просто-таки светился от гордости.
   Я снова подняла глаза к ветвям, чьи хитросплетения, увенчанные гладкими манящими плодами, можно было разглядывать, как японские гравюры - бесконечно долго, наслаждаясь каждым изгибом, каждым переходом цвета.
   - Она потрясающая... - мой голос сорвался на хрип. - А почему вы их не собрали?
   Он сконфузился, хотя, вроде бы, больше моему вопросу, чем своему ответу:
   - Рука не поднялась. С молодых деревьев сняли, но с этого как-то... - помолчал, а затем вдруг продолжил с оживлением. - Вы поглядите, Вика! До чего верно это дерево отражает суть жизни! Одни его плоды поспели раньше других, но вот ударили заморозки, и больше ни один не вяжет рот... Так и с плодами трудов - иные сразу приятны и радуют душу, радуют других людей, а, может быть, и целый мир. А другие кажутся горькими, но неправильно считать их напрасными. Жизнь перемелет и не такую горечь! - он запрокинул голову, и лицо его озарила такая кроткая светлая улыбка, что у меня защемило сердце.
   - Солнце садится, - добрый хозяин приложил ладонь козырьком, оглядел дымчато-зеленое поле за зарослями акаций, далеко внизу. - Скоро приедет наш цветочек, Георгин, - он снова разулыбался, теперь уже озорно, протянул мне руку. - Пойдемте!
   Мы шагали вниз по лестнице, погруженной в тень, а Валера продолжал рассказывать, умиротворенно и плавно:
   - Каждый погожий день приезжает, и я его понимаю! Такого варенья, как у Элизы... Да, Феи Плодов знают свои секреты...
   Он провел меня мимо дома, где на втором крыльце хозяйка выбивала подушки с яркой вышивкой. Она приветливо помахала мне, и я поняла, что долгого прощания не будет, но картинка вышла очень сочной и запомнилась надолго - улыбающаяся Фея с большой серой подушкой, перекинутой через резные перила, а на ткани - огромная бабочка с голубыми, алыми и оранжевыми полосками на крыльях.
   Валера проводил меня до тростниковых зарослей, где я подобрала брошенный рюкзак, и снова схватил за запястья, но я мягко высвободилась и обняла его на прощание:
   - Пусть у вас все будет хорошо, - кивнула и повернула к берегу, а собеседник, деловитый, словно муравей, засеменил к дому.
   Но, уже у самой кромки деревьев, сердце мое не выдержало, и, оглянувшись, я увидела, как он спешит навстречу вороному жеребцу, на крупе которого с торжествующим видом восседает мальчишка в коротком пальтеце. Светлые волосы растрепаны ежиком и в них горит соломенным золотом плавно опускающееся солнце. Оно словно бы втиснулось между конской холкой и грудью мальчугана, и весь силуэт показался вырезанным из черной бархатной бумаги. Мальчишка замахал хозяину рукой и спрыгнул, и солнце восторжествовало, растеклось плазмой по темному крупу, навалилось всей тяжестью. Конь вздрогнул и шагнул за дом.
  
  
   Вика нашла удобный спуск к воде, но только не тропу, поэтому пришлось со всеми предосторожностями переправляться на другой берег - восторженный запал, с которым девушка скакала по этим камням несколько часов назад, бесследно исчез.
   Ни Йоги, ни Журавлева на Красных не оказалось, но встретили художницу ласково. Картина висела на прежнем месте. Художница устроилась рядом с горящим камином и благодарила за сердечность и тепло, жалуясь, что по дороге чуть не превратилась в Снего-Вику... Над сторожкой развесила звезды долгая зимняя ночь.
  
  
   Токи в крови сгущались. Ночным экспрессом, сотрясающим зеленые семафоры, приближалось Рождество. Рождество, на которое было поставлено так много. Волшебство, дарующее новую жизнь. Собрав в кулак все отчаянье, которое переполняло сумасшедшим ритмом, мутило сознание, Русалка оторвала себя от добрых пещер и бестрепетно швырнула в Феодосию, в ледяную неизвестность.
  
   Милиция вместе с паспортным столом, расположенная недалеко от феодосийского автовокзала оказалась закрытой, день стремительно менялся ролями с вечером, таяли последние сгустки серого света. Оставалось только размышлять о выборе места ночлега - левее или правее по побережью. Казавшаяся такой желанной и сказочной на горизонте, Феодосия вдруг открылась своей безразличной стороной, словно лицо, повернувшееся слепым и обезображенным глазом. С моря в город врывался резкий холодный ветер, тополя и акации сгибались, покорные его воле.
   - Эй, художница! Привет!
   Вика резко обернулась. Рядом с ней стоял Игорь, муж Леночки, подруги по пляжу, и улыбался во все тридцать два зуба:
   - Гуляешь?
   - Я-то да, а ты тут что делаешь? - Русалка даже затаила дыхание от радости.
   - Ну, дорогая! Я тут живу! - Игорь замотал головой и покатился со смеху. - Куда направляешься? В Судак?
   Повинуясь внезапному порыву, девушка все выложила начистоту, и про поиски Руслана, и про необходимость найти его не позднее Рождества.
   Игорь задумался:
   - Я, конечно, могу позвонить по своим каналам. Но найдем ли, не знаю. Постоянного адреса у него, насколько мне известно, нет. А пока - пойдем к нам! Чего стоишь? Где твои вещи?
  
   Увидев соседку по Бухте, Лена заохала, а когда Игорь объяснил, что сумасшедшая художница приехала искать Руслана, который работал в Гроте этим летом, совсем схватилась за голову. Дамы сидели на кухне и самозабвенно секретничали, пока хозяин дома стоически обзванивал знакомых в поисках неуловимого Руслана. Многие обещали разузнать, со временем перезванивали. Масштабные поиски шли по всей Феодосии, но в результате ничего не дали.
   Игорь вымотанно опустился на табуретку и посоветовал до завтра больше ничего не предпринимать. Русалка только покорно вздохнула.
  
   Она выскользнула от добрых друзей утром, обошла город, но в преддверии праздника большинство учреждений и на этот раз оказались закрыты. Достав из кармана нарисованный Игорем план расположения спелеосекции, девушка отыскала небольшое помещеньице, но на стук не открывалась и эта дверь. Ярко освещенные центральные улицы затянула синяя мгла, золотыми пауками вдоль домов повисли цепи фонарей. Над пульсирующей сетью асфальтовых рек текла ночь рождественского волшебства, но она была пуста и выхолощена, словно прошлогодний подсолнух.
   Вика купила стаканчик мороженого, чтобы хоть как-то слиться с праздно гуляющим людом на феодосийских улочках, и ясно поняла, что не знает, куда теперь идти. Внезапно какой-то вибрирующий звук врезался в сознание. Художница шагнула вперед и услышала голос, который невозможно было спутать ни с кем. Игривым рокотом над темным тротуаром разносился голос Руслана.
  
   Стоило Русалке метнуться навстречу, и она почти налетела на небольшую группу прогуливающихся молодых людей. Руслан шел под руку с тоненькой хрупкой девушкой и что-то горделиво вещал спутнице.
   - Привет, - Вика встала прямо перед ним.
   Он вскинул глаза. Брови изумленно взлетели, слова застыли на губах.
   - Привет, - наконец, опомнился он, схватил художницу за руку и оттащил в сторону от компании. - Что ты тут делаешь?
   - То же, что и ты, - не сдалась Вика. - Гуляю. Кстати, с Рождеством тебя! Мороженого хочешь?
   Она протянула ему стаканчик, и Руслан автоматически откусил вафельный край, задумчиво пожевал...
   - Ну, пойдем, - после некоторых размышлений выдавил он и предложил согнутую "бубликом" руку.
   Они так и гуляли втроем. С одной стороны девушка, которую спелеолог представил как "Катю, ту самую медсестру", а с другой стороны Вика, с наслаждением обвившая любимый локоть. Русалка прекрасно понимала, что портит спутнице Руслана настроение, но все это казалось настолько мелким и незначительным по сравнению с самой встречей, которой вообще могло не случиться, что Вика никого не торопила, просто ждала, спокойная и теплая, как кошка на завалинке.
   Компания постепенно рассеялась, троица остановилась у одного из домов, старого особнячка с потрескавшейся штукатуркой на стенах. Его окна светились в темноте ровным морковным светом шелковых занавесей и абажуров. Лена заявила, что, мол, вот она и дома и, коротко взмахнув рукой на прощание, убежала в подъезд. Вика и Руслан пошли дальше, миновали несколько переулков, потом он замешкался:
   - Ты где остановилась? - она назвала адрес, а ее провожатый потер лоб рукой. - Понимаешь, мне надо вернуться, а то там человек сейчас повешается... Мы можем встретиться позднее? На вокзале ты сможешь?
   - На вокзале?! - изумилась художница. - Когда же?
   - Ну, скажем, в час... Там должно быть открыто! - вдруг перешел он к жарким убеждениям.
   - В час ночи, на вокзале?!
   Видимо, что-то в тоне девушки заставило его усомниться в своем душевном здоровье, Руслан шумно вздохнул:
   - Я не могу ее так бросить. Она столько для меня сделала!
   - Ну, так, может, и не стоит бросать? - добродушно протянула Викуся. - Она тебя любит, вот и возвращайся насовсем...
   - То, что она меня любит, не значит, что я ее, - с мукой в голосе простонал Руслан. - И я не могу потерять ТЕБЯ!!! - выдохнул он со внезапным жаром. - Просто дождись меня.
   Мужчина развернулся и легкой рысью бросился через темные кусты в сторону дома Екатерины.
   - Да-а!! Да?!!! - крикнул он, поворачивая за угол. - Ты дождешься?!
   - Дождусь, беги, - махнула рукой Русалка и почти ощупью двинулась в темноту, прикидывая, как же ей теперь выбираться к центру...
  
   Город праздновал Рождество. По переулкам и дворам шатались группы ряженых, колядующих. Незнакомые люди при встрече поздравляли друг друга со светлым праздником. Вика кивала в ответ, а потом уже и сама вместо приветствия начала поздравлять и желать здоровья и достатка. От одной из спешащих по пустынной улице компаний в ответ на добрые слова отделилась пожилая цыганка, оглядела Вику с ног до головы, проговорила:
   - Не бойся, дочка! Не обижу и денег не возьму. Счастье к тебе сейчас очень близко подошло! Не отпусти его, сбереги!
   Развернулась и пустилась прочь догонять своих. И снова прокричала издалека:
   - Сбереги его!!!! Слышишь?!!
   - Слышу!! Постараюсь!!! - замахала рукой Вика, а потом бежала к Игорю и Елене, и ей казалось, что несет она на руках кого-то маленького, хрупкого и пушистого. Счастье, наверное...
  
  
   На шумной кухне кипела веселая суета. Русалка помогла Леночке приготовить кутью, которую хозяйка тотчас переложила в красивую пиалу, украсила карамельками и отправила с Васенькой гостинец бабушке. В дверь то и дело звонили, пели коляды, сыпали в квартиру рисом, Лена каждый раз выносила детям жменю конфет и мелких денежек.
   Несколько часов пролетели незаметно, пока Вика не взялась, наконец, за лямку рюкзака:
   - Пора!
   - Тебя точно встретят? - Игорь обеспокоенно встал с кресла, коротко потянулся. - Хочешь - провожу?
   - Нет, не надо! - художница отчаянно замотала головой. - Встретят!
   Она обняла на прощание полусонную Елену, помахала рукой хозяину, так кстати предложившему прошлым вечером свое гостеприимство, и выбежала на лестничную клетку. У автовокзала девушка благоразумно взяла такси - не тащиться же с рюкзаком через весь город! - и уже через пятнадцать минут замерла испуганной птичкой, нахохлилась в жестком кресле кассового зала под высоким стрельчатым окном.
  
   Минуло назначенное время, потянулось бесконечное ожидание, перемежаемое сухими щелчками стрелок на круглых вокзальных часах. Сначала Виктория не находила себе места, вздрагивала от малейшего шума и искренне жалела, что уже несколько месяцев как бросила курить, но потом оцепенение сковало члены, и девушка погрузилась в себя, расфокусированно глядя сквозь руки, сцепленные на коленях.
   В глубинах сознания, словно нарывающая заноза, мешался посторонний звук, настойчивый омерзительный скрежет. Он вгрызался в голову все сильнее и сильнее - Вика вздрогнула всем телом и обернулась. За холодным окном стоял Руслан и методично скрипел пальцем по пыльному стеклу. Он поманил ее на улицу, молча принял рюкзак, подал округленный локоть и увел художницу в темноту.
  
   Едва различимо поблескивали рельсы, шевелились влажные кусты под порывами морского ветра. По крышам домов хлестали черные плети акаций. Дома щурились слепыми окнами, лопались на теле ночи старыми кожаными заплатами, до треска. Переулки стягивались змеиной кожей глухих заборов, круто забирали вверх. Скрипели редкие блюдечки фонарных шляп.
   Вика не выдержала, и, вопреки своему правилу, спросила, долго ли еще. Ее спутник радостно кивнул головой, раздул ноздри, белки ярко блеснули:
   - Почти до вершины горы.
   Сизое одеяло на небе прожгла до дыры круглая белая луна, вылезла нахальным глазом, забелила стены. За калитками захлебывались разбуженные собаки, небо прошили стрелы алмазно-ярких звезд. Город сонно ревел внизу морским прибоем и растревоженными деревьями, выше несся собачий лай, да уходили на гору вывалянные в пыли кишки узких улочек, обвивали склон петля за петлей. А над горой вздулся чугунным котлом небесный свод, ветхо поблескивающий россыпью звезд да грошовой луною.
   Руслан давно уже тащил полуживую девушку за руку, из-под занавесок выныривали чужим теплом редкие желтые полумесяцы света, а Русалку била крупная дрожь, будто погруженная в вывернутую требуху обнаженного ночного быта, она стала частью всеобщего соития, переполнилась токами слаженной и напряженной оргии, в которой участвовали не только люди и животные, но и дома, сараи, заборы, улицы, звезды... Само небо содрогалось в сладких конвульсиях сотворенной жизни.
   Четко очерченная лунным светом виноградная арка над калиткой манила и ужасала угольно-черной глубиной. Выше ее примерно на этаж в склон впился рыбьим телом пепельно-серый мазаный бок дома. Мужчина нырнул под ощетинившиеся голые виноградные плети, потянул за собой художницу, и после короткой лестницы они оба вошли в темные сени.
   - Я снимаю дом в складчину с соседом, он спит в той комнате, так что не будем шуметь, - нервно бросил Руслан, зашвырнул в угол рюкзак, и увлек девушку к узкой кровати, притаившейся за слоновьей тушей круглого стола.
   Неистовый почти до грубости, лишающий любой опоры в пространстве, кроме своего тела, хозяин этой постели самозабвенно жертвовал на алтарь ночи одну любовную схватку за другой, вплетал горячие токи в циновки дрожащего неба, очертя голову, бросался в его щедрый тревожный хмель. В гостиной не было ни единого окна, но с сеней лезвием ножа под дверь проникал ледяной ночной воздух, будоражащий до каждой клетки, переполняющий сладостным ужасом, да сквозь тонкие стены доносились крики шальных петухов и фанатичный собачий брех.
  
   Утро ухнуло из-за горизонта ласковым светом, огладило розовым касанием верхушку горы, потекло вниз, к желтым портовым кранам. По тонкому небесному шелку разбежалась волна крохотных облачков. Передергивая голыми плечами, Руслан сбежал по бетонным ступенькам. На пятачке двора, над плетеной аркой, расставил пошире ноги в тонких, трепещущих на ветру трико и дырявых шлепанцах, вскинул к небу сверкающую трубу, и над лиловыми домиками к серому морю полилась мелодия, чистая, переливчатая и счастливая.
  
  

- Ну, тогда я была совсем другой... Милый, ты же помнишь сам, да? Все, что я умела - это только отдавать себя. В этом была моя единственная правда. Совсем еще девочка...

- Девочка... Что же ты со мной делаешь?

- А понравилось?

- Спрашиваешь!

- Мне кажется, я показываю тебе, что такое Женщина. Ведь если женщина с мужчиной одной крови, она, как птица на открытой ладони, будет петь! А вместе с ней запоет и его сердце...

  
   - Вот у тебя такие маленькие лапки! А следов ты натоптала! Пушистище, подвинься! Дай, я ототру!
   Изящная пушистая полосатая кошка, привстав на цыпочки, вытянула хвост трубой и громко замурлыкала. Вика нетерпеливо оттолкнула ее на половичок и зашлепала половой тряпкой:
   - Я только что - на четвере-е-е-е-енька-а-ах! - все вылизала, а ты...
   Басовитое мурчание возвысилось до истеричных нот.
   - Ладно, иди сюда, ты, вроде, уже высохла! Лапы бы мыла, что ты мне руки вылизываешь? Кефир будешь?
   Кошка скользнула следом за художницей в гостевую комнату, там, на полу остывал снятый с электроплитки борщ. Девушка повозилась с мягким пакетом кефира и наполнила им маленькую плошку из-под сметаны:
   - Иди, ешь... Хозяин еще нескоро вернется. У него дела... Знаешь, Пушистище, в честь кого я тебя назвала? У одного хорошего дяденьки-писателя, а зовут его Ричард, он пишет такие замеча-а-а-ательные книжки про любовь и счастливую семью... Так вот, их кошку - его и его возлюбленной, Лесли, звали именно так... Ох и ласковая же ты! Да не благодари, мне же приятно, что ты тут, со мной. Скоро Русланка вернется, покормим его. Говоришь, он так мурлыкать не умеет? Не умеет. Ну что ж с того? Если он и не похвалит нас за борщ, так это не его вина - он же вкуса не чувствует. Но, знаешь, киса, я думаю, организм-то все чувствует, вкусно или нет. И настроение от хорошей еды сразу другое. Я вообще не понимаю, как он тут питался. Его послушать, так ему абсолютно безразлично, и что есть, и есть ли вообще. Хорошо, хоть Костик не голодает - заодно и его подкармливает... О, это Костя, наверное! Да не мечись ты так, никто тебя не выгонит, ты же не мешаешь никому! Я бы с радостью оставила тебя ночевать, но... Привет, Костик! Как оно?
   - Здорово! - вошедший, круглолицый парнишка невысокого роста, потянул носом, улыбнулся с удовлетворением. - Ай да запах!... Балуешь ты его, но он хоть на человека стал похож. А где сам-то?
   - Борщ будешь? - Вика встала с дивана, но Константин замотал головой, прислонился к притолоке двери, улыбаясь как Чеширский Кот.
   - Я на работе перехватил, сейчас не хочу. Не пришел еще? И где его носит?
   - У него сегодня клуб собирается, он вчера полночи какие-то бумажки готовил, - извиняющимся голосом протянула Вика. - Придет скоро. Как твоя музыка?
   - Да нету никого, - недовольно фыркнул сосед. - Праздники кончились, все разъехались, бар пустой. Хоть бы ты зашла, посидела? Я бы тебя с Ириной познакомил!
   - Да ты же знаешь, я не люблю по ресторанам... Мне вот по горам побегать... Вчера на Карантин ходила. А позавчера в городе до ночи загулялась - так еле дом нашла, веришь? Ходила кругами, собаки воют - и никого! Хорошо, компания какая-то попалась, подсказали. Слава Богу, адрес помню! Не улица - огрызок! Шесть домов...
   Костик осуждающе покачал головой, но мысли свои оставил при себе:
   - Ладно, я поваляюсь пойду. Твоего, все равно, не проспишь. Придет - покалякаем.
   Дверь за ним мягко хлопнула, и Русалка замерла на диване, прислушиваясь. Что-то и взаправду долго хозяин не шел домой... Не случилось ли чего?
  
  
   - Тебя вчера так долго не было... - Вика устало потянулась и снова легла головой на мужскую руку.
   - Зато я сегодня целый день с тобой! Да и вчера все прошло просто отлично! - Руслан уже полчаса лежал неподвижно, словно прислушиваясь к себе, но художница не спешила нарушить временное затишье, ей требовался отдых.
   Не один раз молодой тигр доказал сегодня свою любовь.
   - Русланка, а почему ты никогда не надеваешь свитер, который я связала? - голос девушки дрогнул, но вовсе не от обиды.
   Она просто не ощущала во всем теле ни единой целой косточки.
   - Как это не надеваю? Я Новый Год встречал в нем. И если ты думаешь, что он мне не понра-а-авился! То зачем бы я стал надевать его на официальный прием, на котором присутствовал даже мэр города?... - молодой человек сердито фыркнул и повернулся на бок.
   - И где же свитер? - печально спросила Вика, уже не рада, что завела подобный разговор. - Мне просто хотелось поглядеть, идет ли тебе?
   - Он у матери, я просто не заходил к ним с первого числа. Кстати, она все удивлялась, как точно ты угадала размер. Сама-то она перевязывает и меряет много раз. И... - он смущенно помолчал. - Ввязано столько твоих волос! Ты это специально?
   - Нет, но я не думала, что тебе будет неприятно, иначе следила бы...
   Благостное тепло сиесты испарилось без следа.
   - Кстати, там, на посылке была указана приблизительная стоимость... Он на самом деле столько стоит? - Руслан привстал на локте, сонливость окончательно покинула его.
   - Нет, я указала только, за сколько купила нитки. Было бы жалко потерять эти деньги, если бы не дошел, - Виктория повернулась к стене и притворилась спящей.
   - Но по здешним меркам это сумасшедшие деньги! - мужчина вскочил и забегал по комнате. - Вот! - он сунул Вике в руки небольшую сумочку для документов.
   Сшитая из крепкого плотного лилового нейлона, она крепилась на шнурке и застегивалась на липучку.
   - Сам шил! Пусть будет у тебя! - он снова обнял девушку за спину, прижался, согревая ее своим теплом, нежно поцеловал в шею.
   - Спасибо, Русланка! - мир был восстановлен, Вика обернулась и ответила на поцелуй. - Знаешь... Я хотела с тобой поговорить. Серьезно. Только выслушай спокойно, - она убедилась, что он внимательно слушает, поймала его взгляд и продолжала, - деньги у меня подходят к концу, да и на работу пора возвращаться, если я хочу сохранить это место. Я и так уже прогуляла на пять дней больше отпущенного срока... Ты хотел бы поехать со мной? Нам хватит и на второй билет. Найти работу в Москве тебе будет, я думаю, не проблематично. Только не горячись, если тебя это стесняет - деньги вернешь, но я же искренне предлагаю... Как? - сердце забилось часто-часто, щеки заалели, художница едва сдержала волнение, чтобы никоим образом не давить.
   Молодой человек замер, просчитывая ситуацию, потом глаза его радостно загорелись, он шумно вздохнул и весело закивал головой:
   - Да! Я поеду с тобой!
  
   Вика перекатилась на спину, на глазах выступили слезы - неужели сбылось? Решилась ее судьба? Она нежно провела рукой по мужественному лицу, задержала ладонь на скуле, впитывая каждую черточку, погружая в глубины памяти прекрасный миг, чтобы сохранить его на всю жизнь. Все было не зря! Встречи, испытания... Весь долгий путь неожиданно показался легче тополиного пуха. Внимательнее слушать мир стоило именно ради этой минуты!
   Мужчина лежал рядом, воплощение грации и стати, ровные белые зубы обнажались в ласковой улыбке, алые губы, чуть распухшие, влекли и обещали рай. Изумрудные глаза искристо блестели.
   - И, милый, я понимаю, что смешно говорить тебе это, но на всякий случай должна... У меня довольно строгие родители, и... Ты же понимашь, что я могу привести тебя в дом только как мужа, да? Мы же правильно друг друга поняли?
   Легкая тень пробежала по его лицу. Он отрицательно мотнул головой:
   - Нет! Никакой женитьбы! Я еще слишком молод для этого. Поехать просто так - пожалуйста! Месяцочка на три, пока зима... А та-а-а-ак...
   Вика отшатнулась, будто ее ударили, а потом соскочила с постели и стала спешно одеваться и собирать вещи.
   - Ну что ты взбрыкнула? Куда ты летишь? На улице холодина, поезд на Москву только завтра вечером. Куда ты пойдешь? - Руслан сел на кровати, подперев кулаками щеки, губы нервно кривились.
   - Я не знаю, куда я пойду, но оставаться здесь не могу! - отрезала художница. - Извини!
   Она пулей вылетела на улицу, под ноги испуганно метнулась полосатая кошка:
   - Пушистище, прости!
  
  
   Вика размашисто шагала под уклон, к набережной. На море, словно призрачные гуси, плыли сумерки. Хотелось отмыться, но к тому шторму, что бушевал в крови, не хватало только стресса от ледяного купания. На вокзале сказали то же, что и Руслан - поезд на Москву будет только завтра. Русалка купила пачку сигарет и медленно доканчивала ее, шагая взад-вперед по мокрому волнорезу. Надо было идти дальше по берегу, искать место, пригодное для ночлега, но необходимость заниматься важными и полезными делами отчего-то вызывала стойкое чувство омерзения. С трудом различая края пирса под ногами, девушка побрела над черным пятном пляжа к слабоосвещенной набережной. Небольшое кафе приветливо подмигнуло маленькими огоньками. Вика и не заметила, как оказалась внутри.
   Справа от входа, в торце зала размещалась небольшая эстрада. В окружении ударных печально сидел Костик, наугад извлекая из инструментов резкие звуки и тщательно анализируя каждый. Он с надеждой поднял глаза на нежданного посетителя, а разглядев Викторию, довольно разулыбался:
   - Привет! Рад тебя видеть! О-о-о-о! Что это ты с рюкзаком?
   Поскольку ни музыкантов, ни клиентов в зале не обнаружилось, художница безо всякого стеснения подтащила к эстраде стул, уселась на него и под нестройный аккомпанемент барабанов принялась рассказывать грустную историю.
   - Балда он! - подытожил Константин. - Ну да ты не расстраивайся! Он же просто еще маленький, это ничего, что выше меня на голову. Это не значит, что в ней что-то есть!
   Дверь хлопнула, пропустив невысокую сухощавую девушку с гримасой недовольства на лице.
   - А вот и моя королева! - возрадовался Костик. - Иришка! Ир, это Вика, ну, девушка Руслана, я тебе говорил.
   Его подруга упала на соседний стул, разом сбросив маску надменности, схватилась за щеку:
   - Смерть моя пришла!
   - Что, зуб? - участливо наклонился к ней музыкант.
   Ты лишь горько закивала в ответ.
   - Ну, пойдем, погуляем! Сегодня явно уже не будет никого... - и он бережно повел ее к выходу, одновременно делая Русалке знаки не отставать.
  
   - Не могу я больше! - через пару кварталов повисла на плече у барабанщика Ирина-королева.
   - У вас, что, и дежурных аптек нет? - изумилась рыжая художница.
   - Аптека-то есть, - кавалер усмехнулся и нежно погладил Ирину по плечу, - да вот деньги как-то...
   - Так пойдем, купим ей таблеток, не смотреть же, как человеку плохо! - Вика решительно надела рюкзак на оба плеча.
   Компания оживилась и почти бегом двинула за спасительными таблетками.
  
   За гору цеплялся пожелтевший старый месяц, эхо шагов отлетало к далеким склонам. Незадачливый ударник проводил свою девушку, а потом обернулся к Вике:
   - Пойдем домой! Переночуешь и уедешь. Не могу я тебя так отпустить! Хочешь - будешь спать у меня, в комнате две кровати.
   Путешественница изо всех сил сжала виски, закрыла глаза и попыталась представить себе, что никакого несчастья не случилось, все - также радостно и прекрасно. И она спросила себя, где бы ей хотелось больше всего очутиться сейчас. Перед глазами встала перепуганная мордочка Пушистища, круглый стол и спина мужчины, разбирающего бумаги...
   - Ладно, - вздохнула Русалка. - Как скажешь!
  
  
   Костя первый важно прошествовал в дом, велев художнице подождать в сенях, за застекленной дверью. А она стояла и млела, глядя, как вышагивает по комнате Руслан, чернее тучи, влево-вправо, влево-вправо. В домашнем темно-коричневом, облегающем свитере, он казался еще стройнее и мрачнее, влево-вправо, влево-вправо. На поясе зачем-то болтался дельта-карабин из Викусиной новогодней посылки.
   Руслан невидящим взглядом скользнул по вошедшему Костику и продолжил бесцельное хождение.
   - А что это ты один? - удивился сосед. - Где Вика?
   - Ушла, - тоном, не располагающим к продолжению беседы, буркнул спелеолог.
   - Довел? - ехидно поинтересовался ничего не замечающий Константин.
   В воздух взлетели кулаки, но мужчина в коричневом свитере сдержал себя и вернулся к прерванному занятию.
   - А у нас - гости! - миролюбиво заметил барабанщик и ткнул пальцем по направлению к двери.
   Лицо Руслана злобно исказилось, он сдвинул брови и сделал шаг, пытаясь разглядеть компанию в темных сенях. И тут же брови жалобно взлетели вверх, хозяин распахнул скрипучую дверь, за один шаг очутившись рядом с Викой, и жадно сгреб ее в объятия.
   Молодые люди вошли в теплую комнату и обессиленно опустились на диван, а Костик, по-доброму пошутив над ними обоими, ушел к себе спать.
  
   - Зачем у тебя карабин здесь висит? - девушка робко дотронулась до тяжелого железного кольца.
   На щеках спелеолога вспыхнул жаркий румянец, но он, все же, нашел силы выдавить:
   - Это чтобы Викусенька поближе была...
   Ночь вступала в свои права.
  
   Ночь-примирительница зализала раны, сгладила шероховатости...
   - Надо ехать, я-то сам кое-как прокормлюсь, - отводя глаза, пробормотал одевающийся Руслан. - Забегу сегодня перед работой и возьму тебе билет...
   - Ты подумай, все-таки, - Вика вручила ему вдвое большую сумму, - может, решишься?
   - Я обязательно подумаю, - он с облегчением обнял ее за плечи. - Я и сам не знаю, но представь сама, как это страшно - совершить поступок, решающий всю жизнь. Может, тебе и не стоит уезжать... Поживем еще вместе, авось, станет яснее... Я подумаю, как лучше!
   Он закинул за спину городской рюкзачок:
   - Ни о чем не тревожься, что бы ни случилось - жди меня! Все будет хорошо!
   Задержался в сенях, напряженный как пружина:
   - Ты меня дождешься?!
   - Дождусь, не тревожься... - мягко ответила художница. - Свежий суп тебе сварю.
  
  
   Кошка ходила по пятам, напевала песенки, и девушка, хлопочущая по хозяйству, старалась проникнуться ее спокойствием, бездумной ласковостью. Если правильно настроиться, все обязательно будет хорошо! Дом должен быть красивым, уютным и вкусно пахнуть! В который раз Вика перемыла полы, стараясь в каждую половицу запрятать тепло очага, желанного крова. Пушистище терлась о ее бедро, чудом уворачиваясь от половой тряпки, скользила под руками.
   За окном давно стемнело, света в сенях не было, и приходилось подпирать дверь, распахнутую в комнату, чтобы как следует вымыть студеные сени. Вика собралась перед отъездом, но час проходил за часом, а хозяин все не возвращался.
   - Видимо, Пушистище, нас с тобой решили одомашнить, - Русалка налила себе супу, уже не в силах дождаться Руслана, чтобы поесть вместе. - Один Бог знает, во сколько он теперь придет. Может, и ляжем без него. Смотри, уже одиннадцать!
   Кошка согласно замурлыкала над своей мисочкой.
   Вика не успела поднести ложку ко рту, как за дверью послышались торопливые шаги, в комнату влетел раскрасневшийся Руслан, брови сдвинуты:
   - Собирайся бегом! У нас полчаса, чтобы добежать до вокзала!
   Художница выронила ложку:
   - С чего ты взял, что мы успеем?
   - Если поторопимся, то успеем! - и, не в силах смотреть на ее медлительность, хозяин вылетел во двор.
  
   Девушка ошалело потрепала кошку за ухом, вытащила в сени рюкзак и быстро зашнуровала ботинки. Куртку она набросила уже на ходу. И остановилась на пороге, задохнувшись, словно глотнувшая воздуха рыба. Во дворе стоял Руслан и самозабвенно целовал Катю. Они свивались как две лозы, оплетали друг друга руками, а рты буквально срастались. Вика вдруг испугалась, что они никогда не прервутся, никогда не закончат этого занятия и никогда не вспомнят про нее. Она поняла, что должна что-то сказать, и у нее хватило достоинства изобразить из себя случайную знакомую, получившую временный кров, чтобы не портить отношения двоим влюбленным, погруженным в вечный Валентинов день.
   Откашлявшись, чтобы найти в себе хотя бы остатки голоса, Виктория шагнула с крутых ступенек вперед и вежливо поздоровалась, обратилась к Руслану:
   - Ну, мы пойдем?
   - Конечно! - тот отстранил от себя бледную Катерину. - Я скоро вернусь! Только посажу девчонку на поезд! - и, схватив в охапку тяжелый рюкзак, побежал по темной улице вниз.
  
   До вокзала было далеко, и дыхания на пробежку у Виктории не хватило. Двое шагали рядом вприпрыжку, квартал за кварталом. Девушка лепетала на ходу какую-то чушь:
   - Ко мне сегодня опять Пушистище приходила. Такая она ласковая! Ты бы разрешил ей ночевать, а то холодно ночью... - спутник угрюмо молчал. - Ох, прости меня, пожалуйста! Я сейчас очень плохую вещь подумала... Я подумала - чтоб ты сквозь землю провалился! Я больше не буду, правда...
   Вика говорила, и собственная речь облекала ее мягким облаком, притупляла боль. Она не знала, ни куда идет, ни зачем. Поезд должен был отойти пятнадцать минут назад. Но Руслан не сбавлял темп, подталкивая влево или вправо на нужных поворотах.
  
   Черное море скрывал черный мрак. Невидимый рисунок рельсов оторочили желтые окошки состава. Он давно уже должен был уйти, но - вот ведь! - стоял и ждал последнюю пассажирку. Ступеньки в вагонах убрали, двери закрыли. Викусин спутник рванулся к одному из вагонов, бешено застучал, сунул девушке сэкономленные деньги, а появившейся на пороге проводнице - билет:
   - Вот! Возьмете девчонку?
   И, не спрашивая ничьего согласия, забросил в тамбур рюкзак, подсадил неловко забирающуюся Вику. Художница передернула плечами, подхватила багаж и, не оборачиваясь, пошла в светлое и теплое нутро вагона. За спиной у нее глухо хлопнула железная дверь, состав тут же дернулся и пошел, постепенно набирая ход.
  
   - Только тебя и ждали, да? - подмигнул Виктории сосед с нижней полки, а потом накрылся журналом по фотографии и мгновенно захрапел.
   Девушка забралась на свою верхнюю полку, уткнулась в подушку и беззвучно рыдала, а на глянцевой обложке, полкой ниже, растопырила крылья с кровавыми коричневыми пятнами красующаяся бабочка. И смыть эти кляксы не смогли бы и самые горячие слезы.
  
  
   - Ты даже не предохранялась?! Ты сумасшедшая, да? - Танька курила одну за другой, тонкие пальцы ловко управлялись со старыми отсыревшими спичками.
   - Я по-прежнему верю, что моя судьба - забеременеть от человека, который мне сужен в мужья. Что толку предохраняться? - горе-путешественница откинулась на вязаный лоскутный коврик, согревающий спину, по кухне плыли клубы дыма, но они нисколько не смущали хозяйку.
   - Знаешь, сколько таких дурочек растят детей в одиночку? - фыркнула подруга. - Ты то-о-очно не в положении?
   - Точно. Я же говорю - мое тело лучше меня знает, с кем проведет в одной постели много лет. Это вопрос мировоззрения, ты меня не собьешь.
   - Чокнутая! - Татьяна принялась складывать забавную фигурку из золотой фольги и постепенно успокаивалась. - И откуда только такие берутся, а?... Надеюсь, ты ему не писала? Хотя... я и сама не знаю, как поступила бы в подобной ситуации...
   - Конечно, не писала. Мне вполне достаточно одного возвращения. Надо же извлекать какие-то уроки! Как та бедная жена Лота - не обращаться назад... А впереди... Он был почти такой, как надо. Я научилась любоваться его лицом. Поверь, после Йоги это было нелегко. Там весь лик зачаровывает. А тут смотришь и складываешь как мозаику - губы... а что? Красивые губы! Глаза - сияют, зубы сверкают... Очень даже, лицо...
   - Тебе нужно найти морду как на твоем старом рисунке, помнишь? - Танюшка занялась изучением своего маникюра. - Йога был очень даже похож, если на картинке бороду пририсовать... А этот - слащавый слишком. Даром, что спелеолог и одиночка...
   - На каком рисунке? - опешила Русалка.
   - Да акварельный портрет, придуманный. Забыла? Длинный нос, огромные голубые глаза, русые лохмы. Что ты вообще про себя помнишь?
   - Я зато про других многое помню, - усмехнулась девушка, меняя позу и примащивая подбородок на коленку.
   - Это - не хлеб, - печально покачала головой ее подруга и смахнула пепел на спинку медной черепашки на столе.
  
  
   Вике казалось, что никогда еще в ее жизни не разверзалась такая зияющая пустота. И разрыв с Йогой не принес такого болезненного одиночества, которое дышало сейчас в каждой секунде. Мир предал... И все его нашептывания и подарки утратили былую ценность. Художница спасалась работой, засиживаясь допоздна, ворча на мельтешащих заказчиков и запрятывая в душе чувство глубокой благодарности к ним за их бесконечные проблемы, требующие внеурочной работы и поездок в издательства. Она старалась ни при каких обстоятельствах не оставаться одна, потому что в такие моменты ей хотелось кричать от ужаса, зависшей в безвоздушном пространстве. Пешие прогулки сократились до минимума, в транспорте отвлекала книга.
   В один из дней ее, бледную от накатившей мигрени, буквально силой выставили домой, и, нога за ногу, заработавшаяся верстальщица пошла через поле к электричке. Когда-то, любуясь по дороге каждой травинкой, девушка приходила поутру в типографию с очередным роскошным букетом. Теперь же ни тонкие жилки осин, ни закрученные веретена голых тополей на горизонте не привлекали ее внимания. Вика аккуратно выбирала дорогу на рано обнажившемся от снега просторе - не так давно начался февраль, но вместо обычных морозов он принес дожди, и тропинка больше походила на полоску жирной глянцево-шоколадной грязи. Ноги скользили и разъезжались, однако, ничто не могло нарушить внутреннего оцепенения. И только от земли шел густой запах прели, что-то в глубинах сознания жизнерадостно изумлялось вернувшемуся миру ароматов, даже головная боль отступила.
   Художница на минуту остановилась и подняла глаза. Над темной щеткой кустов, на чистом закатном небе синим столбом вздымалось облако. Ветер развевал лихие кудри облачного великана, растягивал в стороны его могучие руки.
   - Иван-Купала, - улыбнулась Русалка. - Поле свое ласкаешь?
   Подвижная фигура вдруг прогнулась посредине, превратившись в терново-синего коня, а на спину ему выкатилось ромашкой ослепительное солнце, разбросало быстро гаснущие лучи по глиняным отвалам борозд.
   - Спасибо, Батюшка, - устало вздохнула Вика, прикрывая глаза рукой. - А то я совсем тут уже отчаялась...
  
   Светило кануло за цепь новостроек, девушка вышла на обочину магистрали. На лысом холме коллектора уже пробилась первая зеленая травка. Но стоило художнице увидеть эти робкие кустики - как она зажала рот рукой, слезы сами брызнули из глаз. Абрис молодой поросли на склоне в точности повторял недописанную букву "К".
  
   Нельзя возвращаться, нельзя! Закатное небо ковшами раскаленного металла изливалось в череп, трещащий по швам. Нельзя, нельзя! Дышать стало нечем, голова грозила лопнуть, но сердце... О! Оно все взяло в свои руки. Оно закричало диким голосом, как вырвавшийся на свободу лютый зверь, торжествующе захохотало, будто дух, застигший путника в священных горах. Нельзя возвращаться, нельзя! А ноги уже сами несли к переговорному пункту... Нельзя! Но руки пересчитывали купюры в кошельке. "Остановись," - задушенно требовал внутренний голос. Но сердце грохотало: "Как же! Вот прямо сейчас!" - и вело. Вело подворотнями и дворами, кратчайшей дорогой: "Звони, звони, звони! Он дома. Он - ждет."
  
   Вика прислонилась к стенке тесной кабинки, вцепилась в непослушную трубку, выждала четыре положенных гудка и на гулкое "Алло?!" выдала дрожащим голосом:
   - Привет! - для этого маленького слова потребовалась вся выдержка, все ощипанные остатки уверенности в себе, в конце концов, можно просто притвориться телефонной хулиганкой, это помогает...
   - А-га-а-а-А-а?!!! - возопила трубка, подпрыгнув на полметра, словно схватила Вику во время игры в жмурки. - Здор-р-р-ро-о-о-о-ово!... - подуспокоилась немножко. - Ну, как там Москва?... Ты, ведь, из Москвы звонишь?...
   - Москва на месте. Как ты сам? - пусть уж лучше он говорит, а то в голове пусто, как в новой копилке.
   - О, прекра-а-а-асно! С Красных только... В Бахчисарай на днях с Журавлевым к менгиру ходили. Паломничество, сама понимаешь, пешком. Да там не много, километров тридцать... Видение мне было. Так что могу проповедовать новую религию: Богиня Пруха! Пруха - это и везение, удача, это и слава.... Пруха - это и любовь... Сказала - ну, корешок, теперь у тебя все будет хорошо. Так что - осталось паству собрать. Новая религия, знаешь, как называется? Прухуизм! Пойдет?
   - Пойдет, - она с облегчением улыбнулась, недоверчиво оглядев кабинку и себя в ней, как потерпевший кораблекрушение, очнувшийся на солнечном берегу. - Где еще тебя носит?
   - Х-ха! Х-м-м... Вокруг Керчи гулял. Один. Сама знаешь, там степи. С водой, вот, плохо. Приходится экономить... Но степи красивые... Вроде бы и не яркие цвета, а так, глаз цепляет. У тебя бы на работах хорошо получились.
   - Откуда ты знаешь, что хорошо бы? - Вика настолько изумилась, что перебила его.
   - Уж поверь мне, - назидательно протянул Георгий, - Я же знаю, как ты пишешь. И вполне могу представить, какими бы красками ты работала.
   Художница замерла с раскрытым ртом, а он продолжал:
   - В музей тамошний ходил. Закупился портвейном, сунул сторожу бутылку. Говорю, дядя, чтоб я тебя до утра тут не видел. Сел в центральном зале медитировать - там храм древний. Окружили меня нимфы - шебутные! А потом и сама Афродита сошла. Глаза зеленые такие, волосы длинные, пушистые. А дальше... х-Ха!.. и не расскажешь...
   - А сторож-то что? - молчание затянулось, и Русалке пришлось исправлять положение.
   - А что - сторож? Он даже проникся, как бы... Прибежал утром, мол, как тут гость дорогой? За опохмелкой сбегать не треба?... Да... С водой там плохо. А так - хорошо побродил. Недели две...
   Вика расцветала, оживала, как розовый бутон под струями летнего дождя. Разговор плавно петлял от одного собеседника к другому, пока на табло не замигали предательские двузначные цифры, означающие остаток средств.
   - Ладно, с праздником тебя, в общем, - смущенно пробормотал на прощание Гоша.
   - С каким праздником? - опешила Русалка.
   - Как с каким? Завтра же, вроде как, четырнадцатое февраля, Валентинов день. День влюбленных, или как там его?
   На линии раздался протестующий писк, и связь оборвалась. Внесенные деньги кончились.
  
  
   Весна тоненько звенела на разные голоса. По обочинам выметнулась россыпью канареечно-желтая мать-и-мачеха. В лужи заглядывало лубочно-голубое небо.
   Ко дню рождения Вика послала Йоге сверток с новой книжкой в твердом переплете - все стихи о бродячем бородатом Музе, написанные за годы знакомства. На обложке золотым тиснением красовалось "Крымское золото", а в аннотации - "Вопреки уверениям, что в Крыму его нет." Книга была тщательно упакована, что оставило "почтовому голубю" Журавлеву много вопросов.
   А растопленный было лед кольцевало новыми заморозками. Все слова о любви Йога, по своему обыкновению, встречал в штыки, морщился: "Любовь - трусливая штука." Вика не настаивала, его переменчивое отчуждение стало ей привычно, как и прочие особенности цветистого вспыльчивого характера. Нахлынувшее счастливое "любит-любит-любит!" сменилось на осторожное "может быть", но к миру вернулось дыхание, и он сверкал яркими гранями, осознанный, сказочный, живой.
   К сердцу торопилось лето, май стыдливо подбирал полы плаща и прощался. Лавров на кассете напевал: "Надо ехать по краю рассвета, а иначе - это дурдом. Надо ехать в начале лета, неизвестно, что будет потом... уже лето пришло, и благоговейно я уезжаю в страну дешевого портвейна..." И море билось в берега, чистое и сияющее, как в том далеком июне, распахнувшем для глупой девчонки целую страну.
  
  
   Старожилы еще не вернулись в Бухту на насиженные места, но сезон уже отважно начался, на краешке пляжа раскинули палатку Игорь и Елена, прибегал из Грота поздороваться Леша-Пират. Однажды, он явился в сопровождении ребят из судакского спасотряда, они деловитой рысью промчались мимо, на Нудистский пляж, а там долго возились с огромной тушей вывороченной фисташки, валяя ее по серым склонам и поднимая густые пылевые завесы. Алексей методично руководил, подбадривая молодую кровь, а сам подмигивал Виктории через плечо:
   - Давайте-давайте, мне самому вредно тяжести таскать!
  
   Корягу оттащили на службу, где Лёлик установил ее посреди двора, придал больше сходства с человеческой фигурой - а для этого потребовалось не так много усилий, повесил деревянному гражданину через плечо разбитую службовскую гитару, а на голову напялил шляпу с полями:
   - Это дерево - все, что осталось от Адама, я его случайно на Нудистском нашел. На него уже деятели с топорами покушались - костры палить... Я думаю, ты узнала Йогу? Это ничего, что без бороды. Зато главная гордость на лицо! Все знают, что с ним бесполезно меряться, - Пират сдавленно захихикал.
   Естество Адама, действительно, являло собой первобытную мощь, но еще забавнее было смотреть на его доработанную мордочку, которая теперь получила сходство с любимцем, обитающим на Лешином подоконнике - Дармоедом. Вырезанный из капа, он с равным удовольствием разевал безразмерную губастую "варежку" любому свидетельству достатка хозяина - будь то конфеты, фрукты или головки чеснока. Из Адама же получился достойный прижизненный памятник Йоге, в самом разудалом его виде. И он прижился на спасслужбе, несмотря на то, что оригинал давно уже оставил эту компанию, как, впрочем, и многие другие. Однако, в этом узком мирке его по-прежнему любили и уважали, хотя и не без желчи.
  
   Страх - это то, что сильнее всего разъедает нашу жизнь. Мы боимся быть смешными, ненужными... Несбывшиеся надежды, еще бесконечно далекие от первых шагов по их воплощению, встают круговой стеной, заслоняя небо, оковами виснут на ногах. "У тебя не получится, это долго, трудно, шансов никаких," - шепчут они. "Ты жалок, уродлив, молись Богу, чтобы в твоей старой колее не встретилось новых ям, и будь счастлив." Те, кого мы считаем лучшими друзьями или родными людьми, озвучивают наши страхи: "Куда тебе? Ты так плохо выглядишь... Тебя обманут... Уже поздно..."
   Я сидела у моря и дразнила волну:
   - Ах, ты, моя бедненькая, старенькая, несчастненькая... Как тебе тяжело приходится! Бьешься об эти глупые камни, бьешься - а толку никакого! Уже, наверное, и спинку ломит, и в голове шумит - не щадишь ты головушку свою... Вон, гляди, и волосы лезут, совсем ничего не осталось, а какие были пышные белые кудри! Что за удовольствие тебе прыгать тут молоденькой козочкой? Камням абсолютно безразлично, какая оближет. Они спят. И будут спать. А твое морское начальство, небось, только потешается, как ты тут сражаешься одна одинешенька...
   Терпение у волны лопнуло, она приподнялась и шлепнула меня по губам. Я довольно расхохоталась:
   - Шумишь? А вот люди говорят такие вещи, глядя в зеркало. Посмотри на меня - я так и не набралась отваги сходить в Грот, хотя очень по нему скучаю. Сидит там эта козья морда с зелеными зенками, и мне кажется, я сгорю под его взглядом. Ну, как почему? У нас - кто больше любил, тот и бит. Любящий - раб, понимаешь? Его надо плеткой, чтобы место знал. Вот и боюсь я попасться ему на глаза.
   Море шумно задышало, разбежалось пеной вокруг, захлюпало сочувственно.
   - Ладно, пойду, уговорила. Пускай лопнут эти зеленые зенки. В конце концов, я затылком врастаю в небо, а пятками - в магму. И шире моря вздымается грудь. Пусть только попробует!
  
  
   Вика неловко поднялась, растерла затекшее бедро. Неторопливо собрала сумку.
   На выходе с пляжа на нее налетела возбужденная Лена:
   - Этот Руслан совсем стыд потерял! Увел у меня клиентов. Зазря прождала. Это ж надо со-о-о-овесть иметь! Люди работают, а он пристроился!!
   Девушка сочувственно покачала головой:
   - А он в Гроте сейчас живет?
   - Да нет, какое! Выгнали его из Грота. На Царском Пляже, кажется, ошивается... - Елена никак не могла успокоиться, яркий румянец полыхал на высоких скулах.
  
   По роще над Бухтой бегал Кузька, пляжный кот, обычно подкармливаемый всеми по очереди. По видимости, прельстился ящерицами, а спускаться назад по сыпучей тропе ему показалось страшновато. Долговязый и нескладный, возраста подростковой котячести, он сразу же ткнулся художнице в ноги и громко затрещал. Вика прижала бедолагу к груди и бережно понесла домой, в Бухту.
   - Испортишь нам кота, - весело подмигнул Санечка, столкнувшийся с Русалкой на середине спуска.
   - Чем?
   Он с удовольствием оглядел заманчивые полукружия в вырезе маечки, на которых блаженствовал кот:
   - Знаю, чем! - и, насмешливо насвистывая, побежал дальше по тропе.
  
   У палатки Вика отпустила Кузьку и извлекла из груды вещей просторную джинсовую рубашку. Ее всегда смущало внимание, проявляемое к соблазнительной женской фигуре, и она старалась по возможности маскировать выдающиеся формы. Свободная безразмерная одежда, широкие шорты с махрящимися краями, старые кеды были призваны сглаживать жадные взгляды, отводить глаза. Застегнув рубашку на все пуговицы и затянув покрепче белую косынку на голове, художница набралась решимости и направилась прямо на Царский Пляж. Своим страхам надо смотреть в глаза!
  
  
   Узкий горбатый синий, как у чау-чау, язык моря между Капчиком и Караул-Обой капал пеной на раскаленную черную гальку Голубой Бухты. Пляж ощетинился радужными зонтиками, тщась укрыться от палящего зноя, но полупрозрачный воздух плыл змеящимися лентами, качал душное марево. Между разноцветных ковриков и подстилок, одинокий и печальный, словно верблюд в пустыне, брел Руслан, держа на согнутой руке поднос с шашлыком из мидий и ропанов. Не поднимая глаз, с видом самым униженным и обреченным. Иногда он возвращался к начальству за камни, чтобы взять новые порции, и также безразлично принимался мерить шаги среди отдыхающих.
   Вика замерла, словно египетская статуя - одна нога впереди - и настороженно следила за темной фигурой, бесконечно шатающейся по переполненному пляжу. Затем напряжение покинуло ее, девушка вздохнула полной грудью, передернула плечами, и, не оборачиваясь, быстро пошла прочь.
  
   Тоска подступала. Если бы Виктории раньше кто-нибудь сказал, что можно тосковать под ласковыми лучами летнего солнышка, она рассмеялась бы в лицо. Но так необходимо было научиться жить самодостаточной жизнью, не опираясь на чужие симпатии. Пусть Йога не жаждал увидеть девчонку на Красных, пусть все сложилось так, как сложилось, подковы сдирать рановато!
   Проголосовав автобусу, Русалка уютно устроилась у окна, любовно провожая взглядом илисто-черные купы можжевельников. Ее ждал шумный и разноцветный рынок, розовая черешня и продолговатые золотистые абрикосы, молодая капуста и сочная зелень, но предвкушение ярких и сладких плодов отчего-то не радовало. Вике пришла на ум подруга - что бы она сделала для поднятия себе настроения? Купила бы новый сарафанчик? Наверное, очень глупо тратить деньги на одежду, если она и так у тебя есть, но отчего бы не попробовать? Вдруг, это какое-то волшебное средство? И вместо того, чтобы ехать в центр Судака за продуктами, девушка сошла у самой окраины, где раскинулись палатки местной барахолки.
  
   Примерочная на весь базар была всего одна, но продавцов отчего-то это не смущало, и они с легкостью отпускали клиентов через весь лабиринт рядов, чтобы те могли лицезреть себя в зеркале. Подражая Танечке, Викуся выбрала коротенький сарафан на прозрачных бретельках, расписанный цифрами всех цветов - от мандаринового и розового до зеленовато-голубого, и уже собиралась уходить, как взгляд ее задержался у прилавка с длинными платьями из тонкого трикотажа. На нежных невесомых материях распускались чудесные цветы, ветер задорно трепетал в подолах. По полю одного из платьев, с открытым воротом и без рукавов, текли гирлянды розовых и лиловых лепестков, змеились листья скупого болотного оттенка.
   Вика нерешительно покачала головой - ведь сумму, отложенную на непредвиденные траты, она уже израсходовала, но продавщица тотчас приметила понравившийся товар, молниеносно сняла со стойки и угодливо предложила примерить. Мысленно уговаривая себя, что отказывать такому галантному предложению неприлично, Русалка чуть ли не бегом направилась к заветной кабинке, с растущим воодушевлением сорвала там с себя выгоревшую рубашку, старые шорты и облачилась в скользящий и прохладный шелк. Тянущийся трикотаж идеально облек все изгибы фигуры, которые художница всегда так тщательно скрывала, край подола тяжело плескался на переплетенных ремешках кожаных сандалий.
   Девушка на всякий случай дотронулась до зеркального стекла, неверящим взглядом охватывая это цветущее великолепие. Мокрые волосы, освободившиеся наконец от платка, стекали по спине темными спиралями. Сквозь полупрозрачную ткань проглядывал нежный загар. Вика поняла, что не в силах заставить себя снять это одеяние, запихнула разом ставшие неприятными шорты и рубашку в рюкзак и вышла на улицу. Она шла к палатке с радужным товаром, со всех сторон сопровождаемая одобрительными посвистами, ставшая вдруг заметной в этой пляжной толпе, и преодолевала мучительное смущение и желание убежать и снова переодеться. Шла, выпрямляя спину и высоко поднимая грудь, которая, как обычно, становилась мишенью для охочих взглядов, и старалась привыкнуть к своему новому положению королевы приморского городка.
   - Девушка, Вам только шляпу бы еще купить! - захлебнулся от восторга продавец с яркой восточной внешностью.
   Продавщица платьев всплеснула руками и с достоинством приняла деньги, но глаза ее горделиво загорелись.
   Вика поняла, что не сможет надеть свою ситцевую косынку и выбрала большую белую шелковую шляпу с бледными розами на полях, а потом вышла с шумного торжища, ощущая, как изменилась походка и осанка, и плохо представляя, что же теперь с собой, такой красивой, делать. На глаза ей попался автобус "Новый Свет-Симферополь", и, почти независимо от себя, Русалка подняла руку и проголосовала.
  
  
   По пшеничным полям алым заревом расплескались маки, их рдяный покров последними клочьями взбирался по ярко-зеленым горкам. Тополя изгибали оливковые стволы и тонко позванивали длинными ветвями в солнечном небе. Слева на горизонте проступил дымчатый контур Чатыр-Дага, окрестности заполонили белые домики, и автобус, натужно рыча, влетел в холмистый лабиринт Симферополя. Завизжали тормоза, Вика выбежала у изящного бледно-серого здания железнодорожного вокзала и сразу же запрыгнула в отходящий троллейбус до Перевального. Казалось, ее подхватил гребень счастливой волны.
   В троллейбусе девушка замечталась настолько, что пропустила остановку у поворота на Красные пещеры и сошла на конечной, у маленького сельского магазина, где, улыбаясь, купила коробку зефира. Ничего более подходящего ее нынешнему состоянию на скупых полках просто не нашлось.
   И не успела она перейти на другую сторону шоссе, чтобы вернуться к нужному повороту, как сзади завизжали тормоза, и рядом остановилась серебристая легковушка. Хозяин распахнул переднюю дверцу и поинтересовался, не подвезти ли красавицу? Щеки Русалки предательски заалели, и она смущенно объяснила, что с радостью бы приняла предложение, но собирается вовсе не в город, а на Красные. Владельца машины это нисколько не огорчило, он пообещал отвезти так далеко, как ему будет удобно, и, в самом деле, довез до того места, где заканчивался асфальт - почти до метеостанции, где вежливо распрощался и стартовал в сторону Симферополя.
   Путешественница, исполненная сознания чуда, весело побежала по узкой тропинке, змеящейся вдоль берега реки. Су-учхан полноводно напевала, склоны пестрели бесчисленными цветами и травами - июнь помнил свои права. Глубокая и прохладная тень от вековых деревьев приятно студила плечи, и после знойных судакских берегов девушку наполнила такая легкость, что она, словно шарик с гелием, стремительно скользила от одного подъема к другому, не чуя ног.
   Где-то в глубине ущелья утробно урчали водопады, светло перекликались птицы. На Ореховой Аллее, крутом подъеме перед Туфовой, дыхания, все же, стало не хватать. Вика замерла, жадно глотая воздух, и в этот момент навстречу ей поскакали мелкие отряды щебенки, дорога захрустела под мерными шагами, и из-за широких нежно-зеленых листьев лещины показался Йога.
  
   Он судорожно сглотнул и остановился, и куда же подевалось его обычное "аг-а-а-а! Здра-а-асьте!"? Ни улыбки, ни задорной гримасы, только глаза округлились и внимательно изучали встречную, дюйм за дюймом. Над склоном повисла тишина, и художнице показалось, что все окружающее прислушивается к громкому биению ее сердца. Наконец, будто бы стремясь увериться в реальности происходящего, Гоша сделал несколько шагов навстречу, протянул руку; все лицо его озарилось дикой, первобытной, почти мучительной радостью, как внезапно расширившийся газ, она рвалась наружу, разрывала клетки, кружила голову. На глазах блеснули слезы - так же посреди серого дня вдруг возникает временное просветление: по низкому небу несутся облака, кирпичные коробки домов уходят в свинцовые дебри, и только в одном окне метнется отблеск прекрасной синевы, далекий и таинственный, но все вокруг неуловимо изменилось, задышало свежестью, и ты знаешь - солнце здесь! И мир, утянутый чопорными сомнениями, становится для тебя еще ближе и счастливее, он - тяжелая оправа волшебной синевы, чудесного подарка... Зимняя синева в глазах...
   Выше по склону деловито затенькали синицы. Улыбаясь, Викуся одним шагом преодолела разделявшее двоих расстояние, Гоша притянул к себе художницу свободной рукой (во второй брякнули перехваченные костыли) и начал целовать. Дыхание все учащалось, а настойчивая мужская рука скользила поверх цветного шелка и ныряла под него.
   Георгий сделал над собой усилие и остановился, буркнул глухим басом:
   - Привет!
   - Привет! - насмешливо отозвалась Русалка. - Меня встречаешь?
   - Да купаться иду, - хрипло отозвался он. - День был жаркий...
   - Много народу?
   - Много! Даже странно для начала лета... Пойдем, - он увлек ее вниз, на тропинку, сбегающую к его любимой Ванне.
   Вика задержалась, сказала, что спрячет в кустах рюкзак - не ходить же с ним туда-сюда? Йога неодобрительно покачал головой, мол, мало ли кто тут бродит, с вещами все может случиться, и не обращая внимания на ее уверения, что воровать там абсолютно нечего, отобрал увесистый тючок и приспособил себе на спину.
   После обжигающего купания приютом двоим стал плоский валун, а расстеленный красный Гошкин свитер сделал его немного уютнее и мягче. Последние розовые облака ложились спать на спину Чатыр-дагу, и сладкого уединения никто не нарушал, ну разве только пара-тройка запоздалых экскурсий, километровые цепочки которых просачивались мимо с раскрытыми ртами...
  
   - Навестим-ка мы с тобой метеостанцию, там Пашка сейчас дежурит, он меня давно в гости звал, - задумчиво пробормотал Йога, натягивая свитер.
   Он окинул взглядом кирпично-красные стены, вырастающие над Туфовой поляной, развернулся к ним спиной и решительно зашагал вниз, художнице оставалось только вприпрыжку догонять.
   Павел вечерял не один, а вместе с братом Валей, и оба, достаточно друг другу наскучив, несказанно обрадовались гостям. Вика помогла Валентину чистить горохообразную молодую картошку, а распушивший петушиный хвост скалолаз вместе с бывшим афганцем Пашей до болезни предавались художественному трепу. Картошка, обрученная с водкой, мгновенно исчезла в мужских желудках, нестойкий Валентин осоловел быстрее остальных и откланялся, а оставшийся без поддержки хозяин моментально устроил гостей на ночлег в соседней комнате, сам же захрапел на куцем топчане.
  
   Над маленьким домиком повисла ночь, наполнила воздух гулкой тишиной, словно аэростат - теплым воздухом. Казалось, случайный скрип или грохот навылет пробьет тонкую упругую оболочку, и очарование с шипением рассеется, но этого не происходило. Рассохшаяся полутораспальная кровать старчески вздыхала, когда на ней устраивались девушка и мужчина ее мечты. Гоша устало вытянулся на спине, а Вика застыла над ним на локте, жадно изучая лицо.
   - Господи... - шепнула она. - Я думала, что никогда уже...
   И медленно провела рукой по выступу скулы. В сером сумраке, будто наполненном суетящейся мошкарой плавающих точек, черты Гошиного лица заострились, а вечно живые мимические складки разгладились, растворяясь в окутывающем покое. Ни слепящее солнце, ни горячее участие в беседе не меняло более их строгого рисунка. Крупные веки, высокие луки бровей, нос с чуть выступающей горбинкой, полуоткрытые вздохом губы - все дышало спокойствием и тайной - тайной Ангела, летящего над ночным миром. Этот лик не нужно было любить по частям, не нужно было уговаривать себя, что прошлое никогда не вернется, что в мире много родников кроме того самого, единственного. Русалка по миллиметру изучала высокие открытые виски, морщинку над переносицей, не в силах избавиться от ощущения, что вопреки пословице вошла "в ту же воду". И она цедила по каплям время созерцания, сходя с ума от возможности видеть дорогое лицо вживую, а не обнажать его из темных уголков памяти, собирая по крупицам каждую черточку. Память так похожа на очищаемую луковицу! Под конец ничего не остается...
   Девушка прилегла на широкую, заросшую шелковым пухом грудь, обняла бедра своими, и взметнувшаяся в тот же момент страсть переполнила желанного мужчину, а его сильные руки вернули нежные ласки сторицей, безудержно. Когда же ночь, наконец, наступила и в этой маленькой комнате, затерянной на берегу певучей реки, Гоша заснул на груди у Русалки, обнимая ее всю, подминая под себя так, словно и во сне не мог насытиться беззаветным ласковым теплом полного приятия, словно хотел спрятаться в ней от боли, памяти и от самого себя.
  
   Спал он долго, много часов прошло уже с тех пор, как первые лучи молочно-белого рассвета скользнули в зарешеченное окошко, много раз хлопала входная дверь, и скрипели половицы под тяжелой поступью Павла, а скалолаз все лежал в прежней позе и обнимал свою художницу. Она изредка проводила легкой рукой по спутанным волосам, по узловатой спине, стараясь не нарушить целительный сон, но, будто щенок на привязи, все больше томилась по движению. В конце концов, девушка не выдержала, осторожно выскользнула из цепких объятий и, за пару секунд натянув на себя шелковое платье, выбежала из домика.
   Позднее утро, настоянное на свежем запахе холодной воды и травяном меде, рассыпало желтые лучи. Закрывая дом от безудержного горного ветра, шелестела густая темно-зеленая крона грецкого ореха. Пространство под ним, похожее на кусок тугоплавкого стекла для шампанского, хранило колодезную прохладу. Валентин с братом уже вытащили туда длинный белый переносной стол и множество пластиковых стульев. Случайные путники порой присаживались перекусить или просто заходили за сигаретами. По бархатным холмам, излучая тысячеваттное добродушие, носился огромный головастый пес Балбес, радостно взвизгивающий при звуке любимой команды "Балбес, кого-нибудь!" и с готовностью бросающийся кусать за ноги заблудших коров.
  
   По тропинке рыжекудрая нимфа сбежала к реке, шутливо страшась захлебнуться в море травы, переливчато шелестящей за плечами. Россыпи нежно-розового мыльника переплетались с плетями мышиного горошка, простреливались гордыми розетками тысячелистника и тонкими шелковинками нежно-зеленых колосков. Цветы, белоснежные и лиловые, малиновые и желтые, ультрамариново-синие оплетали реку пышным Купаловским венком, насыщая крохотные лужки между деревьями дурманящими ароматами.
   Яркая палитра берегов меркла в бледном зеркале воды, но в просветах зеленой плазмы ореховых ветвей блистали стеклышки синевы и пух лебяжьих облаков. Вика и не заметила, как оказалась у водопада, а от него бегом поднялась к пещерам. Ее приветливо встретили, как старую знакомую, отругали за легкомысленное одеяние и укутали в две ватных куртки - одну на плечи, а другую на бедра. (Из зева пещеры, не хуже, чем из аэродинамической трубы, несло ледяным сквозняком.) В таком же забавном виде, прыткая, словно горная козочка, переполненная счастьем, населяющим мир, девушка заторопилась назад. Ее коснулось невесомое, как бы, стороннее беспокойство и ощущение, что Гоша проснулся.
  
   На Туфовой поляне горела на просвет каждая травинка, а за ними, за чернеными стволами и кружевом листвы проступали облачные дали, отрисованные голубыми хребтами. Поляна, словно праздничная клумба, пестрела футболками экскурсантов, но сонная оторопь, разлитая в прогретом воздухе, замедляла кипучую деятельность, погружала в сладкое оцепенение, и люди, вместо того, чтобы фотографироваться в эффектных позах у края обрыва, присаживались на зеленый дерн и впитывали кожей полуприкрытых век тепло замершего в зените солнышка. Минуты растягивались горячей резиной, до бесконечности. Острым отточенным краем горел в ослепительных лучах каждый лист. Над поляной, над ущельем, над плодородными долинами повис Вечный Полдень, непреходящий, сияющий и торжественный, как сама Жизнь.
   Ореховая Аллея осталась далеко позади, порожки мокрых утоптанных тропок уступили место заросшим колеям старой дороги, деревья расступились: внизу, под кружевной кисеей лежал фарфоровый Чатыр-Даг, зеленели прямоугольники полей, замаранные черными кляксами кустов и деревьев, цепочкой сопровождающих платиновое полотно реки. Поля неторопливо собирались в складки, взбегали навстречу клеверными холмами, а на одном из них стояло Дерево. Изумрудным облаком оно заслонило маленький белый домик. Под Деревом протянулся стол, вокруг которого собрались темные загорелые фигурки людей, а во главе стола, составляя ослепительный контраст с тенью мглисто-зеленой листвы, алой искрой горела фигура в красном свитере. Гоша по привычке назидательно рассуждал руками, и все присутствующие околдованно внимали вдохновенной речи. Мир закрутился в опалово-голубой шар, прошитый лоскутами лугов, а в сердце его росло Дерево, стоял Стол и сидел Он. Вот и вся картина мироздания.
  
   Йога ревниво фыркнул, изучив на художнице наряд из ватников, а потом приглашающим жестом усадил за стол, продолжив что-то оживленно доказывать раскрасневшемуся Павлу:
   - Вот, ты на зарплату жалуешься! Сколько ты получаешь? Триста гривен? А работаешь неделю через неделю. Вика, ты хотела бы полмесяца жить в этом домике, раз в день снимать показания приборов и получать за это триста гривен? В Перевальном и домик неплохой за пару штук можно взять...
   Девушка виновато улыбнулась, на секунду задумалась и согласно кивнула:
   - Почла бы за счастье. Здесь такая вода! Но для мужчины, и, правда, маловато. Ему же семью кормить...
   На ее последнюю реплику Георгий не обратил никакого внимания, зато ответом был, по-видимому, удовлетворен, после чего продолжил экзекуцию, а Паша залился уже совсем неестественной какой-то пунцовой краской. До конца выдержать Гошин эмоциональный монолог Вике не удалось, и она тихонько сбежала, сначала поиграть с Балбесом, а потом и просто побродить по цветочным зарослям за домом. Из душистых медвяных трав и клевера сам собой сплелся причудливый венок, которым Русалка торжественно увенчала Гошину буйную голову. Он смущенно хмыкнул, а затем как-то сразу засобирался на пещеры, вспомнил о необходимости работать, и, распрощавшись с хозяевами, увлек девушку за собой:
   - Ну? Где ты тут еще не бродила? Пойдем, покажу тебе первый водопад, чтобы не говорила потом...
   Они перешли гулкий мостик и запетляли по другому берегу, то спускаясь к реке, то снова карабкаясь на обрывистые тропы, пропитанные водой. Шумная лента течения падала крутыми ступенями. В одном месте русло сильно сужалось, и через каменный козырек неуклюже переваливался тугой пенный язык водопада, заслоняющий маленький грот.
  
   Георгий деловито разоблачился и, игриво-приглашающе подмигивая, двинулся вдоль серой стены под ревущую воду. Русалка обреченно вздохнула и мелкими шажками последовала за ним. Тысячи ледяных молотков обрушились ей на голову и спину, она протяжно завыла, не в силах сдерживаться, хотя шум воды перекрывал все, и вдруг почувствовала прикосновение горячей, будто бы телескопически дотянувшейся из грохочущего месива, руки; с благодарностью сжала ее, и тут же была выдернута в спокойное чрево грота:
   - Мама моя! - дыхания отчаянно не хватало, казалось, его временно отключили.
   - Понравилось? - Гора усмехнулся, торжествующий и властный. - Давай назад!
   - Просто не верится, что я это сделала! - восторженно всхлипнула девчонка, пропустила любимого первым и отважно полезла под измолачивающую водяную стену следом.
  
   После объятий водопада жар переполнил каждую клеточку, как сильное стимулирующее. Двое выбрались на левый берег и зашагали привычной тропой.
   - Сейчас бы в самый раз свечи поставить, жаль, что они наверху, - сокрушенно вздохнул Йога. - Настрой подходящий... А! Ты не знаешь! Я же тут свечки на пещере продаю. Называются - Свечи Жела-а-а-ания. Их в святилище, что над Туфовой, ставят, загадывают... Потом еще приходят. Помогает, говорят! - он лукаво подмигнул, и правда, в этот момент им можно было только любоваться. - Кто-то же должен приносить людям щасть-е!
   - Обычные свечки? А где ты их берешь? - заинтересовалась Вика.
   - В церкви, где же еще? Где их ЕЩЕ брать? - степенно ответствовал он, пожимая плечами. - Они же должны быть настоя-а-ащие... Да не поверишь, - Гора оглянулся через плечо. - Подошли ко мне как-то пацанки, заинтересовались, что и к чему, что за свечки. Я им дал просто так, девчонки совсем, какие с них деньги? Объяснил, где и как поставить. Они пошли, а в святилище уже поняли, что огня-то нет. Поймали за хвост экскурсию - мужчина, мол, дайте закурить. Он заинтересовался, пошел с ними. Тут вот приезжали, привезли вина, фруктов. Он оказался студентом из Питера, одна из девчонок - студенткой из Харькова, все у них сложилось, отправились в свадебное путешествие. Что приятно - ведь ехали в Ялту, но вспомнили, навестили. Как, по-твоему - чудо или нет?
  
   На пещерах был день пересменка, откуда-то появилась целая стайка молодых ребят, с которыми было весело общаться, пока Йога занимался торговлей. Он выбрал минуту, когда никого не было рядом, с благодарностью принял из рук Русалки кружку крепкого зеленого чая и глухо молвил:
   - Сегодня Алена приедет, ее смена. Ты уж не обессудь, спать будем порознь.
   На что девушка только пожала плечами и убежала к образовавшейся компании. Молодежь, как на подбор, оказалась развитая, светлая, многие писали стихи, и сойтись с ними на короткой ноге не составило никакого труда. Вика старалась почаще попадаться Гоше на глаза, при этом внимание ее всегда было обращено на очередного собеседника - пусть видит, какая она юная, цветущая, не испытывает недостатка в поклонниках, но, все равно, любит этого вредного ворчливого медведя.
  
   К приходу Алены Русалка снова натянула старые шорты и рубашку, чтобы никому не мозолить глаза, чтобы ни у кого не было неприятностей. Девчонка уютно устроилась на каменной стене за Гошиной спиной и, благостно щурясь, словно Чеширский кот, наблюдала за тем, как он разговаривает с покупателями. Ей не нужно было его участия, но само присутствие наполняло спокойствием и теплом. Кошкам дозволительно смотреть на королей.
   От подножия террасы, с лавочки, где сидел Георгий, била тугая волна недовольства, в конце концов, он обернулся, отыскал художницу взглядом и буркнул сердито:
   - Не свались оттуда!
   Она надменно фыркнула в ответ, мол, за дочерью следи, и снова вернулась к удовольствию созерцания, подперев рукой щеку. Волна раздражения усилилась.
   - "Что же тебе нужно, радость моя," - тоскливо подумалось Вике, - "чтобы я сидела рядом и не сводила с тебя восторженных глаз, а ты бы в мою сторону и не глядел? Дудки!"
   И она отправилась гулять вверх по склону, под самые скалы, где обеспечивался естественный выход адреналину, выносить ударную волну беспокойства ей было уже не под силу и откровенно захотелось сбежать, не участвуя во всех этих семейных проблемах.
   Когда художница спустилась вниз, пропитанная солнцем и сладким ветром, подстегиваемая голодом и любопытством, то Алена была уже в сторожке и как раз собирала новую экскурсионную группу. Они успели приветливо поздороваться, как до их слуха донеслись женские причитания, и как по команде, вся группа повернулась в сторону Йоги.
  
   Две немолодых женщины, в платках и длинных юбках, слезно его за что-то благодарили, одна, стоя на коленях, била земные поклоны, другая обнимала и целовала ноги, лишая любых путей к отступлению. Со сбивчивых всхлипов и слов можно было понять, что каких только врачей и знахарей дамы ни посещали, но единственным быстрым и чудотворным спасением для них явилось благословение этого святого человека и его святой пещеры.
   Вику переполнила тихая гордость, но когда она случайно увидела лицо Алены, то была поражена болью и отвращением, застывшим на нем.
   Женщины закончили-таки лобызать руки и удалились восвояси, получив на дорогу еще одно благословение. Гоша шумно кхыкнул и виновато глянул на дочь, а та осуждающе покачала головой и мгновенно увела группу за кованую решетку ворот.
   - Я тогда, пожалуй, в Бухту поеду, - скороговоркой выпалила художница, подходя к расстроенному отцу семейства. - А то там палатка брошена, да и не предупредила никого... "И у тебя меньше проблем будет," - мысленно добавила она.
   - Рита! - он поймал за руку проходившую мимо женщину, которая тотчас счастливо защебетала. - Возьмешь девчонку до Грушевки? Вы же сейчас в Феодосию?
   - Мы на Мраморные еще, - не переставая тараторить, умудрилась вставить она. - Но, раз Ты просишь, конечно, возьму. Уж одно-то место как-нибудь найдем!
  
   Экскурсия мгновенно всосалась в прохладное чрево пещеры, и Йога с Русалкой снова остались одни.
   - Вот, подарили, - он вдохновенно позвенел китайскими бубенчиками на красном шнурке. - Не знаю только к какому месту их подвесить, все обвешено уже, - он привычно нащупал камни на своих талисманах, как бы успокаивая их, похлопал по груди, хихикнул, скосил глаза вниз, - если только туда привязать.
   - О! - Вика, заговорщически улыбаясь, на мгновение удержала его взгляд. - Я даже знаю, как такой человек называется!
   - Нет!! - фыркнул он. - Это, девуля, не про меня! Я, скорее, этот, дрочистый изумруд. Я еще в детстве иначе Пушкина прочесть не мог - я дрочистый изумруд. Вот это - точно я!
   - Дай, хоть сфотографирую тебя! - грустно протянула девушка.
   На лице у скалолаза появилось совершенно невозможное выражение.
   - Ну, прекрати, - нахмурила брови Викуся. - Сделай губками "мур-мур", как ты говоришь, а то же - испугаться можно!
   - Мур-мур! - солнечно пробасил он.
   - Ну, хотя бы - так, - она наклонилась и сладко поцеловала его.
   И он горячо вернул ей этот поцелуй, несмотря на то, что Алена уже вывела свою толпу на вечернее солнышко.
  
   "Икарус" отчаянно штормило на каждой кочке, а дорога упрямо ползла вверх, на плато Чатыр-дага. Солнце недоуменно запуталось в облачной паутине, пушистыми нитями утекающей в сырые луга, заросшие высокой таволгой. Пряный дурманящий запах просачивался в душный полумрак автобуса, а за окном плавно покачивались бледно-желтые метелки, да одуванчиковым золотом горела узкая полоска над горизонтом.
   Натужно скрипя, многострадальный транспорт ни на одной горке не упускал возможности отдохнуть, и через пару часов, вопреки себе, добрался, наконец, до Мраморных пещер. Поражая своей громадностью, просторными многоярусными залами, богатой натечностью, они, тем не менее, гораздо меньше брали за душу, чем Красные. Вода давно уже забросила здесь свою творческую деятельность, под ногами шуршала сухая пыль, и ощущение причудливо отделанного склепа не оставляло. Однако, с потолка черными космами свисали корни скального дуба, и они возвращали тайну жизни гулким помещениям.
   Бедных экскурсантов к семи вечера обещали вернуть в Феодосию, но шел уже десятый час, когда переполненный голодными и измученными людьми автобус выкатился на симферопольскую трассу. Но и там он не смог развить скорость больше двадцати-тридцати километров в час. Переполненная болезненными скрипами люлька укачивала сорок человек, взревывая обессилевшим мотором, и, казалось, каторжник, закованный в цепи, ползком участвует в общем забеге. Продираясь сквозь невидимое сопротивление, он по окружной обошел столицу и, дрожа, зашуршал шинами по феодосийскому шоссе.
   На полнеба взвились алые шелка заката, словно растрепали гигантский цветок гибискуса, словно поплыло лоскутами чье-то обливающееся кровью сердце. Запульсировало огненной плазмой, растеклось розовым. Отчаявшись, небо отгорело и погасло, сизые сумерки вывернули черный бархатный подбой. Автобус страдальчески привалился к обочине у бензоколонки, близ Белогорска, и затих. Вика поблагодарила экскурсовода Риту и ушла голосовать на трассу.
   Через полчаса, уже ближе к полуночи, ее подобрал маленький пикап почтальона, с которым приходилось заезжать в каждую деревню и ждать, пока водитель отнесет пачку свежей корреспонденции. В час ночи они тепло распрощались в Грушевке, у поворота на Судак. Там уже голосовали двое парней, музыкантов.
  
   Над черными верхушками деревьев робко показалась белая луна и моментально спряталась за тучи. Автостоп не удавался, проходящие машины попросту не останавливались. Где-то час спустя троицу выручил круглолицый пухленький турок, запросивший немалую сумму. Ребята устало согласились, и машина завертелась ловким светлячком по густому мраку серпантина. Не успела она пройти и нескольких километров, как голос мотора предательски задрожал, а фары погасли. Обезумевший турок вцепился в баранку, мысленно и вслух поминая Аллаха. Кто именно послал Дорожного Ангела, сказать трудно, но машину плавно обошла другая легковушка, сбавила скорость, и сопровождала до самого Судака, освещая дорогу. Там же - вновь дала по газам и стремительно ушла за поворот.
   Дрожащий водитель остановил машину на городской окраине, наотрез отказавшись везти ребят до дома, где они обещали с ним расплатиться, и кратчайшим путем направился к себе в пригород. Вику проводили до центра, настояли на оплате такси и отправили одну в Новый Свет. Стрелки часов на панели приборов стремились к четырем утра, над морем плыл огромный бирюзовый лунный диск, склоны тонули в призрачной изумрудной дымке. Девушка легко сбежала по выбеленной лунным светом тропе и юркнула в прогретую за день палатку.
  
  
   Прошло две недели, и крутобокую луну сменил тонкий новорожденный месяц. Отпуск подходил к концу, как и все, что по определению не должно кончаться. Художница сидела на мысу над Бухтой и гадала - как лучше истратить оставшиеся три дня. Конечно, больше всего ей хотелось снова поехать на Красные, но был в этом некий риск. И даже не желание оградить Гошу от семейных неприятностей. Просто, всякий раз, когда она, переполненная самыми светлыми чувствами, летела на встречу, нельзя было заранее определить, примут эти чувства или оттолкнут. Все существо Вики светилось праздничным ликованием, но вот что от него останется, когда оно пройдет сквозь жернова Гошиного настроения, его вновь установленной позиции... застанет ли врасплох ворчливую совесть, допустит ли до сердца? Желтое, пушистое, уютное, сворачивающееся клубком, как котенок перед сладким сном, это ликование имело свое право на жизнь. Придержать его для себя? Никакой возможности! А уж кинуть в руки слепого случая, словно в студеную воду...
   За спиной всеми красками пылал закат, стекал в серо-лиловое море, а впереди, услаждая глаза, над невидимой лентой серпантина далеко на восток протянулось массивное тело Сокола, опутанное холодными тенями, с наслаждением предвкушающее ночной покой. Русалка всматривалась в его лицо, пытливо и настойчиво, ожидая знака. Так во время засухи ждут дождя. Но ни одна черточка на каменном лице не дрогнула. Тогда, апатично свернувшись комочком на теплых валунах, девушка отвернулась к морю, беспомощно скользя взглядом по плавно бегущим ступенькам волн.
  
   - Орел! Может, хоть ты заступишься? Зря я все это затеяла? Можно ли войти в одну и ту же воду дважды? Можно ли вернуться?
   Мне стало зябко, хотя ровный ветер шел вдоль берега, а камни давали достаточно тепла. Но по плечам и рукам рассыпались толпы мурашек, зуб не попадал на зуб.
   - Грот! Матушка! Ну, ведь ты же дарила серебряной луной! Ты же привечала нас двоих! Зазря ли?
   Ветер уткнулся мне в волосы, нежно поцеловал горячий лоб.
  
   Из-за крыла Орла, неспешно и величаво, вышел белый катамаран. Один его парус, треугольный и вытянутый, хранил голубую прохладу сумерек, а второй, алый, выпуклый, словно спелое яблоко, на середине новосветской бухты окрасило солнышко, ложащееся на покой за синюю стену Караул-Обы. Полушарие паруса будто запульсировало в золотистых лучах, затем они коснулись его белого собрата, и тот загорелся мягким желтоватым светом.
   И, затаив дыхание, я лежала на плоском валуне, подперев щеку ладонью, и, глядя на это искристое чудо, думала, что двоим вовсе не обязательно быть одинаковыми, чтобы нести лодку жизни вперед. Они могут быть совершенно непохожи...
  
   Просто и трудно быть верным назначенному счастью. Как легко было Ассоль ждать своего сказочного капитана, скользящего на крыльях мечты. Быть верной - значит верить! А верить светлому чуду, мелькающему в цветных обрывках снов, намного приятнее, чем выдерживать холодное "любви нет" и "ты же сама понимаешь, я еще ничего не решил". Когда тебе протягивают сильные руки, что может быть правильнее, чем слепо им довериться? Но руки рукам рознь, и, иной раз, те руки, которым бы доверился всем сердцем, сжаты в кулаки...
   Катамаран, тем временем, миновал Зеленую бухту, и, изящно обогнув мой мыс, двинулся в сторону Судака. Я подскочила, вытянулась на камне, словно суслик на посту. Ветер радостно затрепетал в складках платья. "Придет. В условленный срок..." Боже! Веры мало! Нужно еще и терпение!...
  
  
   Вика проводила взглядом суденышко с разноцветными парусами, условилась сама с собой, что чужого, все равно, не пришьешь, а своего - не потеряешь, и решила встать пораньше, чтобы с тяжелым рюкзаком не так жарко было шагать от Перевального.
  
  
   Оставить вещи на метеостанции, чтобы не тащить их наверх, до самых пещер - слишком велик был соблазн, и Русалка робко постучалась:
   - Паша?
   - Я за него! - дверь тотчас распахнулась, и на пороге возник юркий круглый человечек. - Правда, все зовут меня Женечкой, но прекрасная дама вполне может называть меня и Павлом, и, вообще - как ей заблагорассудится!
   Он вертелся в дверном проеме, красуясь, как попугай на жердочке, Вика даже сделала шаг назад:
   - Я просто думала, что сейчас Пашина смена. Я на Красные иду, хотела вам рюкзак оставить...
   - Что за беда? - переливчато расхохотался он. - Оставляйте! А на Красные Вы, извиняюсь, к кому?
   Бестактный вопрос в его устах прозвучал вполне органично, и Вика, удивляясь себе, ответила:
   - Йогу хотела повидать.
   - А нету его! - хозяин покачал головой. - Вчера только домой шел, сегодня вернется. Садитесь, отдохните, да обождите здесь! - он гостеприимным жестом указал на стол под грецким орехом.
   - Ви-и-ка!! - из-за угла дома вынырнул Валентин, разогнулся, как складной ножик, разулыбался. - Как з-замечательно! Ты г-голодная? - не дожидаясь ответа, он взлетел по ступенькам на кухню мимо Женечки и заметался в поисках съестного. - Садись, садись, сейчас чего-нибудь принесу! Так... Ты мяса не ешь... Будет тебе картошка! И простокваша есть свежая - б-будешь?
   Женя тем временем присел за стол рядом с Викторией, лукаво на нее поглядывая и сверкая глазами:
   - Вот и компания у нас образовалась! - он причмокнул губами. - А то - совсем тут скучно.
  
   - Вика! А это... как бы... можно попросить т-тебя, чтобы ты спела, а? - Валя смущенно заерзал на стуле. - Женя, она так здорово п-поет! Это просто талант к-какой-то! - вдобавок к легкому заиканию говорил он с легким присвистыванием, и это добавляло ему очарования.
   - Коне-е-е-ечно, спойте нам! - вальяжно предложил Евгений.
   - Романс! П-попроси ее - романс! - обернулся к нему Валентин, словно тот был, по меньшей мере, Викусиным импресарио.
   Все трое наслаждались тенью старого ореха уже не один час, и атмосфера дружеского расположения покачивала на мягких волнах. Девушка с удовольствием спела несколько романсов, добавив к ним и пару своих песен.
   - Н-ну! Я же тебе говорил! - восхищенно бормотал заказчик. - А спой Анну Герман!
  
   Но не успел прозвучать и первый куплет "Звезды", как за спиной у Виктории прозвучало ехидное:
   - Так-так!
   И за столом появился Гоша собственной персоной.
   - А вот и он! - представил прибывшего Женечка, хотя в этом не было нужды.
   Вика смущенно замолчала, застигнутая врасплох, щеки полыхали от нарастающего чувства вины, которое любимый не торопился развеять.
   - Ну что же вы? - язвительно поддернул он.
   - Ладно! Спою я! - спас положение Женечка.
   Он картинно встал со стула, что при его малом росте не произвело большого эффекта, одной рукой взялся за край стола, другую положил на грудь, закатил глаза и завел щебечущим тенором:
   - О, горе горькое... по свету шлялося... и на нас невзначай набрело! Мы лежим с тобой в ма-а-аленьком гробике, - тончайшие нюансы его интонаций сделали бы честь и Вертинскому. - Ты мослами прижалась ко мне-е-е! Череп твой, аккуратно червями обглоданный... улыбается ласково мне.
  
   Йога немного расслабился и принял непринужденную позу, а Женя все заливался соловьем:
   - Я потрогал холодную косточку, ты куснула меня-я-я в черепок. Эх, разобрать бы наш гробик по досочкам и гульнуть бы на воле чуток!
   Валентин шепотом спросил у гостьи, будет ли она чай, и, пригибаясь, рысью убежал на кухню, а Женя продолжал душещипательный рассказ о том, как два скелета "хильнут в кабачок" и пойдут танцевать чарльстон:
   - А поздно ночью, изрядно усталые...
   Вика обернулась и поймала два влюбленных собачьих взгляда. Но если Балбеса она еще могла потрепать по холке, то Валентина только вежливо поблагодарила за принесенный чай.
   - Может, на яйлу завтра сходим? - обрадовался Валя. - Я тебе места красивые покажу! П-порисуешь! Родники тут...
   - ... мы вернемся в наш маленький гроб, и уставив глазницы влюбленные, ты положишь мне пятки на лоб!... О, горе горькое по свету шлялося...
   - А-а-а!!! Антон! - Гоша необыкновенно обрадовался проходящему мимо начальнику смены. - Да! Иду! Подожди! - и не дав Евгению достойно завершить финальный пассаж, он коротко кивнул головой, подхватил костыли и размашисто зашагал в сторону пещер.
   - ... и на нас невзначай набрело... - с убийственной печалью, как оперный певец, у которого рухнул весь график гастролей, подытожил Женя.
   - Вика, ты на сколько дней п-приехала? - с надеждой зачастил Валентин.
   - Да послезавтра пора уже в Москву, - подавленно протянула художница, провожая взглядом спины Йоги и Антона.
   - Т-так, как?... на яйлу, завтра? - заискивающе улыбнулся Валя.
   - Может быть... - грустно ответила она.
  
  
   - "Ну вот, еще одного "пушистого котенка" утопили," - почти с полным равнодушием рассуждала девушка, сидя на лавочке у кассы Красных пещер. Она ловила себя на почти брезгливом отношении к "покойному", словно ни одна сердечность в мире в силу своей нежизнеспособности не заслуживала доброго отношения.
   Злой, как осенняя муха, Йога завязался узлом рядом с раскрытым дипломатом, полным украшений, не переставая, тем не менее, профессионально трепаться с покупателями. На каменной полке рядком лежали пучки свечей и стопка книжек с крупным красным заглавием "Крым: книга рекордов", где одна из статей посвящалась уникальному альпинисту, крымскому восходителю-одиночке и прочая-прочая. Вкупе с автографом книжки уходили влет.
   Горькая и кипучая, как темное пиво, болезненно-хмельная радость, от того, что вот он, близок локоть, да не укусишь, переламывала девушку пополам. Она и смеялась без повода, и мрачно шутила в ответ на реплики окружающих. Вывести ее из этого настроения взялся было Коля Беценко, но и от его прохладного утонченного юмора толку не было . В конце концов, Антон предложил сводить Русалку в пещеру за сифон, и лицо у нее немного просветлело - это обещало некий выход адреналина.
  
   На втором этаже сторожки - огороженной террасе, потолок которой плавно переходил в свод пещеры, тяжелыми дугами изогнулись две веревки, на одной сушился длинный ряд шерстяных носков, а на другой висел набор гидрокостюмов, в основном, красных и зеленых. Для Вики сняли единственный желтый и с подмигиваниями и прибаутками запихнули предварительно утепленную девушку внутрь.
   - Щас будем из тебя мальчика делать! - Коля сделал грозное лицо.
   Отверстие для надевания в виде широкого резинового лаза располагалось у костюма на животе, затем его туго скручивали жгутом и завязывали.
   Русалка благодарно хихикнула, но предстоящее приключение ее мало занимало, мысли были совсем о другом, изнутри колотила дрожь, а в животе свернулся ледяной ком, словно она только что поднималась на чудесную экскурсию в суперсовременном лифте, и вдруг величественный подъем перешел в стремительное падение.
  
   Перед началом сифона девушка набрала побольше воздуху и, перебирая руками трос, протянутый под каменную арку, нырнула в холодную зеленую плоть воды. Плыть в резиновых сапогах было неудобно, но уже через несколько метров потолок поднимался, и скользить к дальнему берегу можно было не торопясь.
   Вода выточила слоистые пласты, ступенями и островами ведущие по обводненным залам, и приходилось передвигаться от одного к другому, погружаясь то по колено, то по грудь. Антон часто страховал и подавал руку, а Вика умудрялась еще порой вытаскивать через капюшон маленькую камеру и снимать самые удивительные виды.
   Через бесчисленные пороги легкой хрустально-кружевной пеной кипела подземная река, чистая, целебная кровь земли. Под ее ласковыми касаниями стены и перекаты сглаживались китовьей кожей, светлые, словно молочный сыр. С потолка черной лапшой свисали тонкие сталактиты, а кое-где вырастали и кирпично-красные, глиняно-коричневые, похожие на древние гончарные изделия. Будто оплавленные свечи навстречу им тянулись башни сталагмитов, образуя причудливые проходы, странной архитектурой наполняя зал за залом.
   Пещеры дышали свежим ветром, казалось, все здесь было сладким, и воздух, и вода. А Вику била та же дрожь, и протекший костюм, и мокрый свитер не добавляли к ней ничего ощутимо нового. За каждым поворотом ждали ярусы и этажи, на которые надо было лезть, стараясь не поскользнуться, благо, в некоторых местах висели куски веревок, облегчающие продвижение. И каждый раз Антон спрашивал "может, хватит?", а девчонка мотала шальной головой, дразняще улыбалась "ну, еще чуть-чуть!". У нее было "сейчас", а будущего не хотелось вовсе.
  
   Под конец инструктор не выдержал, развернул Вику за плечи, и повел назад. Но и тут она проявляла чудеса нерасторопности, чудила, дурачилась по принципу "чем хуже, тем лучше", и точно также себя и ощущала. У Антона кончилось терпение, и он, по грудь в воде, тащил ее за ногу по обводненному тоннелю, а она лежала на спине и завывала на всю систему битловскую "Yellow submarine". Ей было попросту плохо, но слезы - это такая глупость!
   На выходе Русалка даже не сразу поняла, что проходит капище - мрак за прикрытой решеткой отличала едва заметная синева. Со второго этажа пулей слетел разъяренный Коля, Йога - в двух свитерах - перегнулся через перила:
   - Мы уже одевались за вами идти!!
   Вика пожала плечами, глупо хихикнула:
   - Загулялись! - ведь чем хуже, тем было лучше, и молча позволила себя раздеть, а потом, отказавшись от ужина, нырнула в приготовленный для нее спальник (там же, на раскладушке у развешенных гидрокостюмов); не потрудившись снять мокрую майку, накрылась с головой и провалилась в беспокойный сон.
  
  
   Утром, увидев, что Гоша уже встал и ушел пить чай, девушка решила доспать пару часов - все равно, ничего не происходит, но поняла, что не в состоянии. Вчерашняя дрожь перешла в ломоту и озноб. Серый ряд носков на веревке плавно раскачивался вслед за ровным напором пещерного сквозняка. Холод пробирал до костей, а жар заливал голову и шею. Вика подтянула колени к подбородку и попробовала согреться, но тщетно. Тогда, шатаясь от слабости, она спустилась на кухню, в остывающем чайнике выкроила себе кипятку на чашку чая, а затем ушла на Туфовую, за жарким солнышком.
   Расположившись на припеке, впитывая живительное тепло всем телом, художница понемногу перестала дрожать, но вслед за теплом пришла слабость, головокружение и жажда. Казалось, горло стало шершавым, а язык распух. Перед глазами плясали радужные кольца. Вика почти на ощупь поднялась и осторожно пошла по тропинке вниз. В рюкзаке была собрана небольшая аптечка, да и мягкий топчан манил девушку как магнитом.
   Сутки мелькнули непостижимо быстро, они состояли из скрипящего липкого ложа, удушающей жары и чашек прохладной ключевой воды, поднесенных то Женечкой, то Валентином.
   К утру таблетки, наконец, подействовали, и несколько часов полноценного сна буквально воскресили художницу. Она собрала нехитрый скарб и ушла рисовать реку на прощанье. Вечером из Симферополя много поездов уходило на Москву.
  
   За лиловыми стволами, шелестящими крыльями зеленой листвы свешивались павлиньи хвосты водопадов, мох блестел капельками воды, неистово ворковали горлинки. Мокрые камни диковинными грибами поднимались над шелковым ложем реки. Над Туфовой поляной играли в догонялки несколько шаловливых ручейков, пока не подходил их черед слиться с тугим ревущим белоснежным полотном главного водопада.
   Река змеилась вдали сверкающей ниткой. Темными сине-серыми хлопьями скользили крохотные тучки, упоенно играющие со своей тенью, словно с грузовиком на веревочке. Вика сделала несколько светлых работ, удивляясь миру и спокойствию, переполнившему ее. Неужели сердце так радуется скорому отъезду?
   Из бокового кармана рюкзачка Русалка достала флейту, и нежная мелодия зааукала с говорливой водой, с поющим ветром предгорий. Флейта звучно вздыхала, вышивая небо простыми песенками, рождающимися из шелеста листьев и бега облаков. И в какой-то момент что-то щемяще-прекрасное, горячее толкнулось в груди. Вика поднялась и побежала по длинной бетонной лестнице, округло поднимающейся к сторожке.
   - А! - Гоша кивнул и улыбнулся, непривычно мирный. - Это ты там дудишь, девчОнка?
   Она рассеянно кивнула, все еще часто дыша и не сводя с него глаз.
   - Сыграй еще! - он величественно обвел рукой деревья и скалы, улыбнулся синему небу.
   И художница послушно отыскала удобную полку выше по склону, так, чтобы внизу было хорошо слышно, но в то же время видеть ее Йога не мог, и над Красными пещерами заплясали, засмеялись, загрустили новые мелодии, такие же солнечные и неторопливые, как этот день.
   Пестрыми рыбьими стаями мелькали внизу экскурсии, помахала рукой и убежала домой Алена. Кого-то одевали за сифон, кого-то раздевали, цветной орнамент костюмов, вывешенных для просушки на балконе, постоянно менялся. А над ущельем, словно пожелтевшие костяшки домино, тянулись светлыми рядами облака, изредка осеняющие тенью оранжевые стены Долгоруковской балки.
  
   - Что понарисовала, девуля? - Йога жадно изучил каждую картинку, пророкотал что-то одобрительное, и девушка заняла любимую "кошачью" позицию за его спиной.
   Он закончил торговлю, когда совсем уже смеркалось, и вместе с темнотой к нему вернулась доверительность и нежность, а сухой деловитый тон пропал сам собой. Вика, сидевшая неподалеку на скамеечке, облегченно вздохнула, потому что рядом с напряженным Гошей места ей не находилось.
   - Ну, иди сюда, чего ты там сидишь? - недовольно буркнул он, и девушка, как и местные кошки после приглашения, не заставила себя ждать, скользнула ему под бок.
   Гора шумно выдохнул, горячий и угловатый, привлек художницу к себе. Темнота не давала различить выражение его лица, но в маленький мир двоих пришло умиротворяющее блаженство. Над черными краями скал, следуя за ущельем, протянулся Млечный путь, окропленный хрустальными брызгами водопада. А на глиняной бровке на уровне Гошиного плеча медленно скользили две изумрудные звездочки, будто исполняли замысловатый танец - то разделялись, то сходились вновь.
   - Светлячки! - восхищенно прошептала Виктория. - Это наши?
   Йога ничего не ответил, но она ощутила, как за полукружиями его ребер громче забухало громадное шумное сердце.
  
   Свечи давно растеклись по подставкам лужицами прозрачного парафина, и теперь горел он сам, наполняя металлические кольца языками золотисто-синего пламени.
   - Только бы стол не прожгли! - Гоша, поморщившись, встал с массивной тахты, молочно-белый в переменчивом освещении, задул букеты огня, один за другим, и снова счастливо вытянулся рядом с Русалкой, обнял за плечи одной рукой, собственнически накрыл другой сверху:
   - Что-то так хорошо расслабился сегодня...
   - Тогда спи! Тебе надо поспать, - спокойно проворковала она ему шепотом.
   - Хм! Спи! - он еще раз огладил самые соблазнительные выпуклости на девичьем теле и сокрушенно вздохнул. - Ладно, до-о-обрых снов...
   Вика уткнулась ему в плечо и ровно задышала, а Йога еще долго неподвижно лежал на спине... Вдруг притянул к себе крепче:
   - Спишь?
   - М-м-м? - отозвалась она.
   - Плохо тебе со мной?
   - С чего ты взял?
   - Ну-у... - он не стал объяснять, но весь, казалось, превратился в слух.
   - Хорошо мне с тобой, - улыбнулась художница. - А мне, вот, как-то сказали, что я очень тебя обидела, и это стоит между нами. Я не знаю чем, но - ты меня простишь?
   - Что за ерунда? - он сразу взъерошился. - Ничем ты меня не обижала!
   - А это неважно. Скажи - прощаю тебя за все. Просто скажи! - продолжала она настаивать. - Ну?
   - Ну, прощаю. Ну, за все, - смущенно и недовольно пробормотал он.
   И она внезапно набралась храбрости, привстала на локте:
   - А вот скажи еще - тогда, в Судаке... Ты говорил потом - ерунда. Скажи, Гошка, любил ты меня? Ну хоть чуть-чуть?
   Он дернул кадыком, недовольно сел на кровати, снова начав рассуждать руками:
   - Могу сказать - испытывал чувства.
   Лицо неприступное, как у каменного идола. Поймав Викин внимательный взгляд, раскрылся, зашумел, руки замельтешили:
   - Это то же, что ты спрашиваешь. Я не показал тебе "целый водопад", я это помню. Прости меня за это.
   - Причем тут водопад?
   - Я целый год помню, что не показал тебе "целый водопад", - злым голосом отчеканил он. - Это ли не привязанность?
   - Ах, привязанность? - полушутливо отыграла она ему. - Гошка, кто я для тебя?
   - Гм, - он крупно моргнул. - Близкий романтик. Наверное, так. Ты ведь смогла услыхать сердце Сокола! Я тоже романтик. Может показаться, что и прагматик, но, думаешь, был бы я здесь, если бы не был романтиком?
   Художница незаметно улыбнулась его сомнениям:
   - Была бы я здесь, если бы ты не был романтиком!
   - Я недавно опять перечитывал твои стихи. Вот ответь мне на один вопрос.
   - Ой, я боюсь твоих вопросов, давай, ты не будешь спрашивать, давай лучше спать!
   - Только один!
   Вика зажмурилась.
   - Девчонка, неужели ты так любишь меня, как там говорится? У тебя своя жизнь, у меня своя, и женщины у меня за это время были. Много было. Ты ведь знала? Как все это уживается?
   Она застыла, задумалась, почудился соленый привкус на губах. А ему так важно было получить ответ. Он весь напрягся, вглядываясь в нее, ожидая слова. И она подарила ему это слово.
   - Люблю, - устало согласилась Виктория. - Люблю. А насчет женщин... я думала, ты врешь мне, чтобы меня отвадить. Чтобы я нашла счастье, которое ты не хотел мне дать.
   - Не мог! - с жаром возразил он. - Не мог! Ты посмотри на меня! Жить на пенсии не сладко. А в этом году я и поиздержался, сплошняком тренировки, забивал на заработок. У меня же в планах осенью в Америку поехать. Я даже фонд помощи организовал себе любимому. Нашлись сочувствующие люди, деньги собирают, транспортом помогут. И за океаном есть друзья... Я весь в этом. Я уже почти уехал мысленно. На чемоданах сижу и дни считаю. Какая семья? Ребенок... Думаешь, мне не хочется на старости лет ляльку понянчить? Я же тут дедом стал, не слыхала? Три месяца назад у Алисы с Гришкой дочка родилась. Ты думаешь, я ее вижу? Алиса как была на стороне матери, когда мы разбежались, так и осталась. Не может простить. И внучку не вижу, и они меня не навещают. Весной страшный гололед был - думаешь, зашли или позвонили спросить, не надо ли чего?
   Вика робко попыталась возразить, что у дочери с круглым животом могли отыскаться свои заботы и проблемы, но Гора лишь горестно отмахнулся.
   - Дорого мне это далось. У Алиски перед родами тромб в ноге оторвался и пошел. Кесарево делали. Не представляешь, как это больно, когда твой ребенок лежит на больничной койке, а ты ничего сделать не можешь. Больно и страшно, что все будет как будет. И хочу я маленького, да, хочу. Но его же поднять надо, школа, институт. А я не знаю даже, доживу ли. И деньги нужны, много денег. Да я на руках его носить не смогу, если ночью заплачет! Обо мне тут Борис Петрович роман написал, вывел меня в нем героем, наследником царя Митридата, я там Митридатович, да и он называет "калекой". И это правда. Я калека! Кому нужно со мной возиться, за мной ухаживать?
   - Калека! Это отмазки такие? На количество вьющихся женщин это не влияет? Я тебе объясню, если хочешь, отчего они на тебя вешаются.
   - О, сделай милость! Научи меня жить! Одна тут журналистка как начала про мои голубые магнитные глаза, а я ей говорю - прелесть, забудь про них и очки темные на нос надень. На этих глазах погорело столько баб!
   - Да ты же всем раздаешь авансы. Ты бросаешься навстречу, весь такой радостный и открытый, для тебя это просто общение ко взаимному удовольствию, а для них обещание. А когда они снова к тебе подходят, ты уже весь в другом. Ты, типа, одиночка, когда тебе о ком-то заботиться? Это не только с бабами, это и с друзьями так - люди к тебе липнут, ты ведь такой открытый, а много ли у тебя друзей? Ты любишь новых людей, тех, которые тебя первый раз слушают с раскрытым ртом.
   - Много ли друзей? Дай подумаю. Журавлик вроде друг, Анархист - тоже кореш. Но общаемся ли мы?
   - Вот-вот. А знаешь, что чувствуют эти женщины, которые тебе поверили, а там уже нечего ловить? Представь себе, кто-то купил щеночка, пушистенького, а тот ему надоел, и он завел его в лес, привязал к дереву и пошел жить дальше. А щеночек скулит и ждет, что хозяин переделает свои дела и вернется.
   - Ой, прекрати. Ну такой уж я человек.
   - Да, - устало подытожила Вика. - Некрасивый человек. Что, наверное, весело, когда много женщин?
   - А не знаю, мне казалось, что так нужно. Сама посуди, не отказывать же? А как надо? Научи меня жить. У меня мозги в жопе, оттого и жизнь набекрень.
   - Э, нет. Нет у тебя в ней мозгов, иначе ты не искал бы на нее столько неприятностей. У тебя мозги совсем в другом месте, и им там привольно... - Он горделиво приосанился. - ... оттого, что невелики они. И, знаешь, не смотря на твое "много женщин", ты так и остался бесхозным.
   - Босяком! - с готовностью поправил Гоша. - Босяком! Что, думаешь, много потерял?
   - Полжизни! Ты ведь так и не стал целым! Не соединился со своей половиной. Но ты же меняешься каждую минуту, кто знает, где ты будешь завтра, и кем будешь.
   - Да брось! Горбатого могила исправит. А, может, и меняюсь, может, я уже вчера стал целым, кто знает?
   - А как Алиса сейчас?
   - Нормально. Рисует, когда дите позволяет. Это все Людочке надо памятник ставить. Она ее вытащила! Кстати, у нас только сейчас отношения нормализовались, но она знает, что я не вернусь. Просто не вернусь, что мне там делать? Сторожить квартиру? А Алиска в Ялте сейчас. Мелкая тоже жизни дала, когда отит был - в ухе делали прокол, но и тут Людочка была на высоте.
   - Причем тут Люда? У дитя же мама есть. Это она ночей не спит.
   - Да что тут мама...
   - Бедная. И мужа ты ей выбрал, и к рисованию приспособил, - тихо, но четко произнесла Вика.
   - Приспособил! Что за слова? Давай скажем "влюбил". В человеке должно быть что-то большее.
   - И за что ей это?
   - Не за что, а зачем! Мне скучно иначе. Надо расти над собой.
   - Напоминает детей, воплощающих мечты своих родителей. Когда у какой-нибудь мамы не получилась медаль по плаванию, а сын - чемпион, только зачем ему все это? Никого нельзя влюбить, только приспособить. Меня, к счастью, это миновало. Вот тебе рисуется - так рисуй сам, все равно тебе зимой заняться нечем.
   - Ты что думаешь, я ничего не делаю дома? Я все просчитываю, планирую, придумываю, - разгорячился Йога. - Думаешь, все мои первопроходы, поездки на пустом месте растут?
   - Я лишь сказала, что зимой ты жалуешься, что энергию некуда девать, - примирительно протянула художница. - Вот и предложила тебе вложить ее в живопись.
   - Я слишком молод для этого. До Валентины Цветковой и ее девяностолетия мне еще пахать и пахать, - усмехнулся Йога. - Давай спать, девчонка.
   Они вытянулись рядом и, как по команде, разом уснули.
  
   Йога сидел над кружкой чая, прижавшись локтем к узкому краю подоконника, девушка неторопливо одевалась.
   - На, возьми! - извлек он откуда-то крупную купюру, помахал ей в воздухе. - Купишь себе что-нибудь приятное, будет память...
   - А что купить? - заинтересовалась Вика.
   - Ну, не знаю... - окончательно смутился тот.
   - Ну ведь ты прекрасно знаешь, что если подаришь мне деньги, я их положу под стекло, вставлю в рамочку, чтобы любоваться, вот, оцени!
   И она поднесла к самому его носу запястье с кожаным браслетом, по периметру которого потерто поблескивали пять нашитых монет, две четвертушки и три десятикопеечных, врученные Йогой когда-то на проезд в троллейбусе.
   - Я же просто не смогу расстаться с тем, что прошло сквозь твои руки... Вот если бы ты сказал мне, что и-и-именно надо купить...
   Он лишь горько вздохнул в ответ. Вытащил из-под стола книжку с рекордами Крыма, распахнул на первой странице и старательно что-то вывел:
   - Возьми! Память - так память!
   Вика азартно схватила, прочла: "ВИКУСЕНЬКА! Увлекательных путешествий на каменных кораблях желаний, Георгий (ЙОГА)", разочарованно фыркнула:
   - Ты всем это пишешь!
   - Но я не всем пишу "Викусенька"!!! - рявкнул он и резко вышел из-за стола.
  
  
   - Ты совсем запропастилась, - закудахтал Женя, но в глазах плясали веселые чертики. - Валька тут, бедный, все тебя спрашивал.
   На маленьком Жене повисла дочка, пышная красавица лет двенадцати, почти с него ростом:
   - Па-а-а-апа, ну дай денег!
   - Цыть! - ласково отмахнулся он, однако, от себя не отстранил. - Я же только недавно давал!
   - Ну, па-а-апа, это было давно-о-о-о! - девица сладко улыбалась, заглядывала в глаза.
   Женя вытащил из кармана измятую бумажку и, не глядя, сунул дочурке:
   - На!
   Она шумно расцеловала его и тут же унеслась с легкостью молодого слоника.
   - Вот у тебя девушка дает! - прищелкнула языком Вика. - Мне бы в голову не пришло просить у отца денег, да еще с таким нажимом, да при посторонних!
   Женечка только польщено расхохотался:
   - Она одна у меня, да и - сама понимаешь, поздняя любовь, - он огладил седую шевелюру, но глаза загорелись еще ярче. - Я инструктором тогда работал, тургруппы водил. До сих пор люблю ее мамашу как безумный. Ну и ее тож. Они обе из меня веревки вьют - а мне что? Мне хорошо! - и он благостно погладил себя по груди. - Дети... по любви... Ты поймешь, потом, - и он лукаво заглянул ей в глаза, снизу вверх. - Чем, вот, тебе Валька не нравится? Одинокий мужик, положительный! От тебя вообще с ума сошел, на руках готов носить. Сходила бы с ним в горы, р-р-раз обеща-ала! - голос у него стал звонкий, командирский, должно быть, инструкторские нотки прорезались.
   - ДА НЕ ЛЮБЛЮ Я ЕГО!!! - загрохотала она в ответ так, что даже Балбес подскочил спросонья и залился бешеным лаем. - Что я могу сделать?!
   - А Йогу, значит, своего любишь? - хитро прищурился Женечка, не переставая улыбаться.
   - Люблю... - вздохнула художница и опустила голову.
   - Ох, хорошая ты девка, Вика, - ласково покачал головой Женя, ущипнул ее за щеку. - Куда ты сейчас?
   - А, меня тут один экскурсионник обещал до шоссе подбросить, их и жду... Но, что-то слишком долго они гуляют. Нет больше сил, пойду я...
   И она подхватила рюкзак на плечо, второй рукой попала в лямку, неопределенно махнула Жене, потом вдруг вернулась, обняла его на прощание и снова решительно зашагала по дороге, пестреющей надписями "НОВАЯ ЖИЗНЬ", "НОВОЕ СЧАСТЬЕ" и "НОВЫЙ ПУТЬ"...
  
  
   Симферопольский вокзал отодвинулся, оставив место спутанным путям, депо, сараям и гаражам. Вскоре выметнулись в небо, побежали привычным узором акации. Рыжая художница впитывала их глазами, складывала картинки в тайники памяти, едва не стеная от глухой тоски. Скоро это знойное великолепие сменят тощие сосны, вытянувшиеся как поганки к редкому солнышку. Скоро природа выдохнется как масло из опустевшего кувшина - только призрак, не более.
   "Нет, так нельзя! Если я не могу изменить окружающего, я должна изменить отношение!" - она вертела ситуацию так и этак, прикидывая, что необходимо представить, чтобы расставание с теплой землей не казалось таким болезненным. "Вот я купила дом в Крыму. И живу в Крыму. И мне надо поехать в Москву - навестить родных и доделать какие-то дела..." - и она почувствовала, как тоска медленно отступает. "Это же приключение! Да и в тылу всегда будет родная земля. Меня здесь ждут. Я скоро вернусь!" Недаром Йога говорил, что больше недели не может прожить без Крыма, начинает тосковать.
   Впереди было приключение, а дом остался терпеливо дожидаться хозяев.
  
  
   - Все плохо, - прозвучал в телефонной трубке голос Георгия, сдавленный и испуганный. - Я сейчас в больнице и не могу говорить.
   - Да что с тобой?! - ужаснулась Вика. - Что случилось?
   - Мне слишком больно говорить об этом, - закашлялся он. - Но я конкретно попал.
   - Гоша? Что случилось? Мне-то ты можешь сказать.
   - Нет, не могу, не сейчас.
   - Твое право.
   - Прости. Я тебя целую и обнимаю... и люблю.
   Она не ожидала этого услышать и пропустила мимо ушей, но слово повторилось, и вновь, и еще раз.
   Последнее прозвучало почти просительно. После него осталась незаполненная пауза, и Вика спохватилась:
   - Я тоже тебя люблю.
   Да, это было именно то, что нужно.
   - Пока, - благодарно выдохнул он и повесил трубку.
  
  
   Лида целиком ушла в заботу о малыше, но на Русалку время у нее всегда находилось. Как и сейчас, когда Вика снова нервно набрала ее номер:
   - Лид, я не знаю, что там с ним, и с ума схожу. И молилась, и в церковь ходила - не отпускает. Молюсь о его здоровье, а такое ощущение, что мимо, что не слышат совсем.
   - Позвони снова. А то даже я стала переживать. И неловко, так сердилась на него за отношение к тебе... Звони, потом расскажешь, я буду ждать.
  
  
   - Привет, Гошка! Теперь-то ты можешь говорить?
   - А, привет! Только вошел, из больницы приехал, - он обрадовался, да и голос был живее.
   - Отпустили домой на выходные?
   - А, да ты неправильно поняла. Это Алиса в больнице. Тромб к сердцу пошел. Была на занятиях йогой, а там перевернутые позы всякие, ну, ты знаешь...
   - И как она сейчас? - Вика поняла, отчего ее молитвы упирались в пустоту.
   - Да они сами ничего не знают. И не делают ничего, - и он поспешил перевести разговор на другую тему, долго болтал обо всем подряд.
   - Так что с твоей поездкой? - его спустили на грешную землю.
   - Как что?! Что с ней может случиться? Через десять дней улетаю. Багажа вон - вся хата завалена, не пройти.
   Она не поверила ушам.
   - Ты можешь уехать, когда твоя дочь в больнице? У тебя только одна дочь! И ты за нее отвечаешь! И до самой смерти будешь отвечать! И наплевать, поддерживает она с тобой отношения или нет. Ты - отец, ты должен быть сильнее. Не может он ей ничем помочь! Поезжай на Кобу, поставь свечи в гроте, молись, делай хоть что-нибудь. И это говорит человек, в чьих святых ногах паломники валялись! Поверь сам в то, чему учил. Америка никуда не денется, останется там же, где и была. Да как ты смотреть Алисе в глаза сможешь, если бросишь ее в больнице, а сам слиняешь на свои подвиги?
   - А ты как думаешь? Уеду ли я?
   - Я не знаю, - не сдалась она.
   - Старина, - перешел он на чужой и официальный тон, и Вика поняла, что сейчас ей объяснят короткий путь в далекие края. - Люду когда-то спросили, если Гоше придется выбирать между горами и женой с маленьким ребенком, что он выберет? Как ты думаешь, что она ответила?
   - Это твоя беда. Ты сам учишь женщин не доверять тебе. Ты разрешаешь себя любить, эдакий принц датский, и запрещаешь полагаться на тебя. И так происходит со всеми. Ты всех держишь на дистанции, чтобы ни за кого не отвечать.
   - И как ты думаешь, много ли я потерял?
   - Половину жизни, - не задумываясь, ответила она. - Половину жизни.
  
  
   - Лид, и представляешь, он еще и в позу встает, мама-Америка!
   - А я все переживала, как он там в больнице, бедненький? А это Алису надо было жалеть. ОН - в больнице! ЕМУ тяжело говорить! ОН попал! Нет, вы послушайте!
   - Тошно как-то. Очередной спазм отношений. Вроде все как обычно, а тошно. Я понимаю, что раз я с этим бодаюсь, значит, это то, что мне сейчас нужно понять...
   - Тошно ей! - вспылила Лидочек. - Сколько можно зависеть от того, гладит он тебя по головке или не гладит? А если он тебя никогда не полюбит - что, жизнь не удалась?
   - Да любит он меня, - привычно защитилась Вика.
   - Да неееее.
   - Да лююююбит!
   - Да нееееее. А если и не полюбит - что с того?
   - Тебе легко говорить.
   - Да может у него вообще это отсутствует, как, к примеру, чувствительность в ногах? Не может он заботиться о человеке, брать на себя ответственность, ночей не спать, а все переживать, как сделать чью-то жизнь лучше. Может, все его идеи и принципы - это костыли, с которыми он наворачивает круги по миру, а чувства не стоят и выеденного яйца? А ты убиваться будешь? Искать в себе проблемы. Думать, отчего не сдюжила, не заслужила, не удостоена?
   - Может и так. Но он освещает меня. Точнее, он то, что дает огонь. У тебя вода горячая через колонку идет?
   - Нет, конечно, это вы - буржуи, все лето с горячей водой. А к чему ты это?
   - Ну у нас в колонке сквозняк иногда гасит фитиль. И все, поворачиваешь кран - холодная вода. И пока не щелкнешь поджигом - фитиль не загорится. И холодная вода будет идти из крана неделями. Всем плохо. Также и всем вокруг меня плохо, пока не щелкнет поджигом. А поджиг только один - Гошка. И какая бы он скотина не был - зажигает только он. Приласкал - оп-ля! Всем тепло, хорошо, все любимы. А задуло сквозняком - пока снова не приласкает. Иногда месяцами жду. Думаешь, я не пыталась справиться, победить зависимость? И нету рядом хороших, умных, дорогих людей? Люди есть. Оп-ля не происходит. Мир заканчивается. Конец света, проще говоря.
   И Русалка угрюмо замолчала, выдохшись после жаркого монолога.
   - А где ты сейчас?
   - В цирке. Представление уже начинается. Я потом перезвоню. Тем более что у меня еще есть новости. Целую.
   - Папа, а что такое "конец света"? Ну, па-а-ап, что такое "конец света"? - сидящий на соседнем кресле малыш повис на отцовском локте, а мужчина меланхолично пытался освободиться, не отрывая взгляда от крутящейся под трапецией воздушной эквилибристки.
   - Па-ап!!
   Окружающие раздраженно зашикали, отец фыркнул и вперился в отпрыска возмущенным взглядом.
   - Конец света - это пойти с тобою в цирк! - коротко взревел он и, снова поворачиваясь к арене, с силой впечатал лопатки в спинку кресла.
   - Мама, - не успокоился малыш, перегибаясь через отцовские колени к молодой женщине. - А что такое "конец света"?
   Замирая от любопытства, Вика прислушалась, но в этот момент забухал барабан, громче грянула музыка, и ответ матери утонул в хаосе нахлынувших звуков.
  
  
   "Конец света"... - их нерешенная проблема мотыльком упорхнула ко мне. Как бы я ответила на месте его матери? Это когда привычный мир резко меняется... Вот сидит в цирке мальчик Володя, а через пять минут он уже в лесу, и не мальчик, а медвежонок Урр. Или - на Луне, печет куличики из лунной пыли, и зовут его Мошка О. И какая только ерунда не придет в голову! Но ведь это и есть "конец света"! Конец ПРИВЫЧНОГО нам света. Значит, стоит удивиться - и мир исчезнет!
   На сцене иллюзионист старательно целился в попугая, взмывающего плавными кругами. С громким хлопком старинного пистолета попугай взорвался на ползала метелью конфетти.
   Сколько же нужно мужества, чтобы удивляться каждую секунду? Латы привычек уберегут нас от страха нового, восторга неизведанного, от перемены угла зрения...
   Красивая лиричная сказка. Принцесса в пачке и белоснежных колготках, принц в шелковой рубашке, утянутый в высокий черный пояс, мужественно закинув на плечо лиловый плащ, подает ей руку, под купол летят качели, увитые цветами, одни на двоих. Музыка плещется весенним морем, сносит берега, один танец на двоих, один полет, одна правда.
   Спутанные широкими алыми лентами, они падают к малиновому ковру манежа, раскручиваются беззвучными веретенами, возникают, подобно бабочкам, на излете, у самой земли. Восстают из пены музыки, прославляя мир, рожденный заново.
   Цирк потрясенно молчит. Молчит и папа, поблескивая стеклами очков, молчит и пытливый мальчик. Молчат скептики и циники в первых рядах. Принцесса красиво отчеркивает ножкой, обводит аудиторию полукругом изящной руки. Зал выдыхает, и робким приливом его переполняет овация, взрываясь под куполом ударом трескучей волны. Здравствуй, новое Чудо!
  
  
   Вика положила руку на низ живота и коротко улыбнулась. Интимно. Самой себе.
   - "Здравствуй, мое маленькое Чудо! Это только кажется, что - конец света, никакого времени на себя, никакого блаженного одиночества. Но насколько я стала богаче. Человек внутри человека! Нет, этого нельзя понять или осознать! К этому можно только привыкнуть. Тебе не слишком шумно здесь? Но ведь волны сказки, что парят под куполом - самое полезное на свете! Погуляем сегодня в парке. Обещаю! Там тихо и много воздуха, как ты любишь... Бросить дочь в неизвестности. Да как он может? В голове не укладывается".
  
   Робко подкрадывающаяся осень хлопьями посветлевшей листвы осела на макушки деревьев, полумрак парка наполнился сочной болотной зеленью густых крон. Тонкие нитки стволов, словно канаты качелей, убыстряли разбег влажной земли. Где-то высоко горела яркая бирюза. Такая прячется только в любимых глазах.
   Русалка вытащила из рюкзачка горстку масляной пастели, насыщенные цветовые пятна разбежались по листу. Спина уютно пригрелась на шершавом стволе клена. "Все будет хорошо!" - и девушка приняла решение вечером рассказать обо всем матери...
  
   - С той торжественностью, с которой ты начала говорить!... - маму просто трясло от возмущения, на глазах заблестели слезы. - Я думала, ты мне хочешь сообщить, что собираешься замуж! Благословения просишь! А ты!...
   - Зачем мне твое благословение? - Вика безразлично пожала плечами. - Не хочешь порадоваться вместе со мной - дело твое.
   - Чему?! Чему-у-у-у радоваться?? Никогда я не думала, что моя дочь - МОЯ ДОЧЬ!!! - станет матерью-одиночкой...
   Художница второй раз бессмысленно пожала плечами, развернулась и ушла в свою комнату. Пристроившись за столом на спинке стула, как на насесте, она переносила на холст осенний этюд. Спустя пару часов, ей снова стала мешать тянущая боль в низу живота. Вика переменила позу, постаравшись устроиться уже на сидении, но работать не смогла.
   - Что с тобой? - нервически спросила мать, присаживаясь на диван рядом. - Прости меня... Но ты же понимаешь... Тошнит?
   - Живот болит. И крови немножко...
   Не раздумывая ни секунды, та позвонила в скорую...
  
  
   - Маленькая! Что случилось, девочка? - голос Журавлева в трубке вибрировал от беспокойства. - Я тут звонил, попадал на твою матушку. Она сказала, что ты в больнице! Сердце? А, девочка?
   - Наверное, - сухо хмыкнула Русалка.
   - Ну, ты поправляйся! Ты же всегда была сильная!... - Кир задумался. - А мы тут сидим, пьем. Вот, решили тебе позвонить...
   - Мы - это кто? - Вика затаила дыхание.
   - Да-а, Гошка со мной сидит, кому еще? Вот, сейчас тебе его дам! Держи!
   - хХа-а, привет! - зачастил Йога. - Как оно там? Москва стоит?
   - Куда же ей деваться? Стоит! "А стою ли я? Сам позвонил! Мама дорогая!" - и она присела на подлокотник дивана.
   - Ну, передавай ей привет! - запнулся он, не зная о чем говорить, тем более в присутствии Кирилла.
   - Сейчас ручкой помашу в окошко, - подмигнула трубке Вика. - Ты-то сам как?
   - А отлично! Сидим вот, пьем за твое здоровье...
   - Ну, раз уж речь о здоровье зашла... У тебя какая группа крови? А то меня все время в больнице спрашивали...
   - ДА? ТЫ? ШО? - голос у него задрожал, повисла пауза. - Нет, девуля, не может быть такого... - он сразу посерьезнел, и... молвил горько: - После одной травмы проктолог сказал, что я сам мог бы родить... Так что - даже и не думай! - он постарался перевести все в шутку, бравировать, но это слабо удавалось.
   - Сам он рожать собрался! - фыркнула художница. - Я говорю - какая группа? Ты мне ответить можешь?
   - Да вторая слева, на полочке, - булькающе хихикнул Гоша.
   - Вторая... где-е?!
   - На полочке. Ну, такая, которую положить не стыдно.
   - Положительная? - с облегчением выдохнула Вика. - С ума с тобой сойдешь. У меня, кстати, такая же. Кто у кого срисовал?
   - Да ерунда это все, - буркнул он.
   - Конечно, ерунда! - набралась отваги Русалка. - Я знаю все, что ты можешь сказать. Заранее могу предсказывать. Прекрати мне портить настроение, исправляй быстро!
   - Тогда переходим к пожатию, - голос задорно зазвенел.
   - К какому пожатию? - вопреки собственным заверениям, она уже не знала, чего от него ждать.
   - Я тебя обнимаю, прижимаю к себе, а ты говоришь: "Ах! Ох! Ой!!"
   Он так старательно ахал, что, скорее всего, его можно было бы услышать и без телефона, стоило только распахнуть форточку.
   - Ладно, мне тут Кира говорит, что мои ахи слишком дорого ему выходят. А вообще, когда грустно - погляди в зеркало, попищи как дельфинчики пищат. Мне когда грустно, я всегда дельфинов себе представляю. Тут был на Караул-Обе, видел сверху целую стаю, голов сорок...
   - Я лучше тебя пищащего представлю, это гарантированно хорошее настроение! - расхохоталась она.
   - Можно и так, - едва ощутимо улыбнулся он. - Пока, девчонка!
   Вика положила трубку и с приобретенной осторожностью угнездилась в кресле, не зная, радоваться ей или печалиться.
  
  
   Погода как по заказу испортилась. Пару недель шел непрекращающийся дождь, а в середине октября, на Покров, пропитанную водой листву обметало снегом. Ветви гнулись до самой земли, стволы валились на провода, машины гнусно гундосили в пробках.
   Сладкий субботний утренний сон прервала решительная команда:
   - Поехали!
   С охапкой теплых вещей над Викусиной кроватью стояла мама:
   - Собирайся! Поехали к Матрене! Сегодня Покров.
   - Мама, нельзя было выбрать другой день? Ты в окно посмотри!
   В комнате горели все лампы, потому что белый свет заплели тугие полосы снега с дождем, как на резинке, притягивая к земле серое ненастное небо.
   - Нет! Я уже сварила какао, вставай!
   - Я не хочу какао, ты же знаешь!
   - Пару бутербродов с творогом ты съешь!
   Художница мысленно прокляла все бутерброды с творогом и быстро оделась - отопление еще не включили.
  
   Мать купила охапку гвоздик, приговаривая, что к Матрене с пустыми руками не ходят:
   - Покрова тебе буду просить, мужа, то есть. Ты тоже попроси! Там знаешь как? Очередь к мощам, когда наклоняются и мощи целуют - некоторые записочки под ларь с мощами подсовывают. Матрену скорой помощницей называют, просьбы скоро исполняются.
   - Не буду я ее о муже просить, - сердито буркнула Вика, подбирая длинный подол юбки при выходе из троллейбуса.
   Мокрый снег расступился, сапоги до щиколоток ушли в ледяную воду:
   - Насилие это. Человек сам должен захотеть жениться. Вот поблагодарить за маленького - обязательно поблагодарю!
   - Как знаешь, - фыркнула мама, потуже завязывая платок и кланяясь надвратным образам.
  
   Людской поток неторопливо змеился по двору, закладывая петли. Счастливцы вступали под защиту стен храма, снег пытался последовать за ними, но врезался в столбы пара и падал несчастными каплями на ступени. От него прикрывали бесконечные цветочные букеты. Он таял на побеленных платках и непокрытых мужских головах. Изредка часы на колокольне напоминали о себе сухим хриплым перезвоном.
   Поднимаясь по ступеням, Русалка уже плохо понимала, где она и зачем. Мерное покачивание толпы убаюкало ее, словно море. Еще несколько поворотов между храмовых колонн, груды цветов на столах. Длинный хрустальный ларец с мощами неспешно приближался. Подошедшие кланялись, прикладывались лбом и губами, иные крадучись подсовывали клочки бумаги. Толпа затягивала, будто сумрачная утроба. Впереди лучистым прямоугольником поблескивало непознанное, но такое тяжелое и ощутимое могущество, что равной сладостью было бы и бороться с ним, и отдаться ему до конца. Повинуясь внезапному порыву, Вика вытащила из кармана троллейбусный билетик и нацарапала на нем несколько слов: "Пожалуйста, верни Гоше ноги!" Ее как раз подтолкнули к краю постамента, и она успела только быстро поклониться и сунуть билет под резную раму ларца.
   На выходе из огороженного пространства вокруг мощей, она ощутила, что в руки ей насыпали полную горсть освященных цветочных лепестков, сжала их в кулаке и изможденно прислонилась к колонне. На девушку зашикали, она подняла глаза - с мрамора колонны спокойно улыбалась Матрона, а с соседней ласково взирала Ксения Петербуржская...
  
   Стало нечем дышать, в сердце будто что-то лопнуло, растеклось горячей кровью, перехватило горло. Глаза защипало, и я распростерлась на полу перед Матреной, опустившей усталые веки, мыслью в нее врастая, молясь беззвучно, но жарко, сердце выворачивая наизнанку:
   - Матушка! Ты же можешь! Дай Гошке свободу! Все его завывания волка-одиночки - это костыли, надуманность сплошная. Он же попросту не умеет общаться с людьми, да и учиться не хочет. Вот и придумывает себе догмы, ставит планки, чтобы не тосковать. Дополни его до целого, пусть, не мной, кем пожелаешь, но сделай его счастливым, матушка!
   Почувствовав на щеке тепло, я приоткрыла глаза - через витражные окна высокого свода пробивались разноцветные солнечные лучи. Они коснулись моих ладоней. На каменной мозаике пола из ярких, словно пушистых, пятен сплетался узор крыльев. Прямо под моими пальцами распахнула светящиеся радужные крылья бабочка. Как зачарованная, я смотрела на нее, и назойливое ощущение, мол, стоит еще немного сосредоточиться, и я вспомню что-то важное, никак не проходило. Под руками тянулись иссиня-черные прожилки теней, полосы переливающихся цветов...
  
   Бледно-желтые осинки, легкие, как невесомое кружево смотрелись в неподвижную гладь реки. У берега замерли чешуйчатой канвой опавшие листья с призывно торчащими хвостиками. Золотом трепетали дубы. Меня переполняло блаженство и полное приятие всего происходящего. И это кружащее голову чувство возносило над гигантской чашей воздуха, чистого и прозрачного. И деревья оставались далеко внизу, плавно скользя от света к тени. Серые осыпи перемежались лужками золотистой и светло-зеленой травы. Они казались все призрачней, все дальше, а ближе были сосны и пихты, и вылизанные временем скалы. Бескрайний небосвод ласковой фиалковой синевы не туманило ни единое облачко. Желтые тона подергивались голубой дымкой, утекали в прошлое. Впереди были скалы, только скалы...
   Внезапно, глухой удар ворвался в нежную песню солнечных лучей, вслед за ним сорвалось и замерло мое сердце. И забилось уже урывками, с мучительными сбоями. Во рту стало солоно, а на грудь навалилась неподъемная тяжесть. Внизу с резким скрежетом прогрохотал обвал, каменный хохот. Пихты оскорблено вздрогнули, меня же, наоборот, словно взрывной волной понесло ввысь. Перед глазами росла серая, пропитанная теплыми лучами стена, и конца ей не было, и края. И на излете, срываясь с крючка, я сумела проглотить острый раздирающий легкие воздух, но темные пятна уже застили взгляд, голову пронзила резкая боль. С трудом разлепляя веки, я разглядела каменную полку, засыпанную мелкой крошкой, и окровавленные мужские руки, впившиеся в нее с нечеловеческой силой. Кисти сковала неподвижность, запястья и локти распластались параллельно краю, видимо, узкая губа уступа уловила падающее тело, но фокус взгляда не смещался, лица я увидеть не могла, и, словно в наказание, до бесконечности разглядывала эти знакомые ладони, очерченные солнцем с невозможной отчетливостью. На фалангах длинных пальцев трепетали тонкие волоски, подушечки побелели, а по согнутым костяшкам, вздрагивая на ветру крылышками, гуляла бабочка. Рисунок ее был необычайно прост. Белые прямоугольники и черные полоски между ними. Горел на солнце темный хитин, усики обеспокоенно шевелились...
  
  
   Вика поднялась с пола, обернулась на маму, одной рукой оживленно ее тормошащую, а в другой, будто погасший факел, сжавшую пучок свечей. Солнце скрылось, и темнота окружающего помещения навалилась как толстое одеяло.
   - Что это с тобой? - недовольно спросила мать, поджавши губы. - Прямо в проходе! Мешаешь тут всем. Пойдем, стемнеет скоро. Вот только свечи поставлю...
   И не выпуская руки дочери, она еще раз обошла по кругу храм, деловито проталкиваясь в плотной толпе.
  
   Вика шла будто ощупью, сердце билось болезненно и гулко. Девушка изнывала от желания поскорее избавиться от материнской опеки и позвонить Ему, предупредить. Что с ним?!
   Тревога нарастала, а перед глазами так и маячили алые пятна крови, узлы вздувшихся сухожилий и маленькая хрупкая бабочка, отмеряющая за суставом сустав...
   Телефоны предательски молчали, Русалке посчастливилось дозвониться до Журавлева, но тот только развел руками:
   - Не звонить же ему в Америку. Да, уехал, и неизвестно, когда вернется. Алиса выписалась давно. Уж не знаю, из каких соображений. Все равно, в больнице ничего не делали. А что так скоро - так, может, чтобы Гошку не держать. И, должен тебе сказать, Гошенька не в восторге от твоей новости. Я пробовал подшучивать, но он все воспринимает в штыки и с пеной у рта твердит, что у него не может быть детей. Что все это несерьезно, и если бы ты сама была уверена - позвонила бы и прямо сказала. А так, мол, ерунда получается. У него даже есть предположения насчет отцовства...
   - Ну-ка, ну-ка! - заинтересовалась Вика.
   - Да чей-то там брат. Начальника смены, что ли?
   - Начальника сме-е-ены? Антона, что ли? Сроду не видела его б-брата! - от возмущения художница едва не начала заикаться, и это навело ее на мысль. - Валька, что ли? Брат Павла? На метеостанции который?
   - Точно! - обрадовался Кир.
   - Фу, какая гадость... - расстроенно протянула Викуся. - И после всего у него хватает фантазии предположить, что я путалась с каким-то посторонним мужиком? Просто так? Брр...
   - Да говорил я с ним. Говорил, что мы в ответе за тех, кого приручаем. Ты же только и делаешь, что ему в руки смотришь. Жалко, говорю, девчонку...
   - Не смей! - вспылила она. - Не смей меня жалеть! И вообще... очень тебя прошу - не вмешивайся в наши отношения, мы сами разберемся.
   - Да ведь ты как околдованная. Скажут в колодец прыгать - прыгнешь! А взрослый мужик обязан думать! - Кирилл тоже вошел в раж и принялся доказывать свое. - Так не делается! А то - поигрался, и на тебе!
   - Не тебе судить, игрался он или нет, - ей было уже все равно, обидится ли он. - У нас совсем другие отношения, чем ты можешь себе представить. МЫ - другие, - не говорить же было ему, в самом деле, что в глубине души она согласна, но обсуждать Йогу за глаза, тем более предавать его - нет, невозможно!
   - Скажи лучше, - и в голосе Русалки снова прорезались жалобные, просительные нотки, - он не собирался на какую-нибудь скалу? Большую такую? Мне сон плохой снился.
   - Не в курсе, не знаю его программы, он мне не докладывает, - отрезал Кирилл, не выносящий возражений. - И лучше бы ты побольше думала о себе, это в твоем положении полезней...
   Слова его саднящей занозой засели в сознании. Вика поняла, что рассчитывать ей не на кого, и стала учиться думать о себе. Радоваться своему отражению в зеркале. Тому счастью, что ей подарила жизнь - ребенок от любимого человека. Она ведь, и в самом деле, не хотела кого-то задалживать! Может быть, Женечка не так уж и был неправ - дети по любви...
   А дитя уже по-своему проявляло себя. Весело прыгало в животе при словах: "Ух, какую мы красивую елочку нарядили!", било пяткой в подреберье - "Не иначе, как футболист у нас растет!"
  
   Всегда. Я буду любить тебя всегда.
   Пока я тебя люблю, в твоем теле живет ангел. И когда ты доверяешь ему, каждая черточка становится прекраснее и выше. Весомее сверкающей улитки Млечного пути... Каждый вздох сопоставим с движением миров, каруселью звездного вихря.
   Когда ты любишь меня - я взрываюсь тысячами Сверхновых, и бескрайние дали и глубины разворачиваются петлями дорог, коврами травяных джунглей, гималаями облаков. Это наш взаимный дар, это крылья ангелов, поселившихся в нас. Это сплетение бесконечных узоров, до неузнаваемости преображающих мир.
   Я не могу разлюбить тебя. То сверкающее существо, что нашло приют в клетке залатанных ребер и отважно защищает от падения в бездны серого быта, корежащей обыденности - оно живет и дышит! Я слышу его отсюда - настолько мы стали близки.
   И если маячок твоего тепла то гаснет во мне, то разгорается ревущим пламенем, я никогда не погашу своего. Пусть его крылья кружат галактики и переплетают созвездия. И над трепещущей сетью космических путей всегда переливается узор - легче взмаха, легче целующего ветра. Свети, моя звездная бабочка! Лети и озаряй сердца!
  
  
   К Новому году будущая бабушка притащила домой огромный перекидной календарь. С его обложки гладким серым боком сверкала знакомая стена. Надпись гласила: "Йосемиты, национальный парк США." Вика изучала рисунок деревьев, дымчатые водопады, и ужас переполнял ее все больше и больше. Она вспоминала плакаты на стенах Йогиной каморки, оранжевую скалу, небрежное "Моя мечта!" и страшилась своего разыгравшегося воображения. И успокаивая себя, успокаивала малыша, очень чутко реагировавшего на все ее волнения.
  
   Бабушка же, в свою очередь, ревниво следила за своевременным посещением женской консультации, и была в совершеннейшем ужасе, когда порядком округлившаяся Вика, оформившая декрет, объявила о своем намерении использовать отпуск по назначению:
   - Здесь я буду только пыхтеть взад-вперед, по гололеду, как колобок. А в Крыму уже весна!... Мама, ну подумай! Родится маленький - куда я смогу поехать и когда? Все время в четырех стенах. А тут есть возможность. Чувствую я себя намного лучше, чем в начале. Ну, перестань, успокойся! Все будет в порядке и с ребенком, и со мной! Не возьму палатку - сниму комнату. Мне нужно подышать. Пожалуйста, пойми!
   - Ты сумасшедшая! - визжала мать. - Ты никогда себе не простишь, послушай меня! Если с ребенком что-то случится! Да тебе даже помочь там будет некому. Ты не имеешь права так рисковать!
   Но не остановить бегущего бизона, дочь собралась, мать смирилась, и все равно плакала, когда путешественница в дверях пыталась застегнуть на животе старую спортивную куртку. Кошка сдобно мурлыкала и утешающе сновала в ногах у обеих.
   - Свитер новый хотя бы возьми! Мороз вон на улице какой!
   Вика обняла мать, сжимавшую в руках длинный тяжелый свитер из козьей шерсти, наклонилась и поцеловала в щеку:
   - Это тут холодно! А в Ялте сегодня было плюс восемнадцать. Только лишний груз. Пока, мамочка, я - быстро, не грусти! - и она шустро скользнула за дверь.
  
  
   Начиная с Запорожья, снег за окном постепенно скатился с крыш под северные стены домов, холмы оголились, а вслед за ними и рыжие пашни подставили солнцу рыхлые бока. И вот уже черные изогнутые трости акаций замелькали вдоль железнодорожного полотна, причудливой арабской вязью расписывая бледно-зеленые лоскуты озимых полей. Над перешейком солнечные лучи взяли полную силу, наполняя вспененную воду молочной прозеленью светлого бутылочного стекла. Лениво кружились пеликаны, падали на воду тяжелыми клиньями, внезапно складывая огромные растрепанные крылья.
   Вика оставила попытки найти удобное положение на жесткой боковой полке, сунула ноги в расшнурованные зимние кроссовки и вышла в маленький предбанник перед тамбуром. Фрамуга форточки сочно хлопала по запыленному окну, свежий воздух врывался сладким потоком, заставляя забыть о скупой зиме, темных вечерах и едкой снежной грязи под ногами. Жмурясь, художница высунула голову наружу, потемневшие пряди волос закрутило встречным ветром, но с каждым глотком пряного весеннего торжества из сердца уходила тоска, в нем воцарялся мир и покой. Да и малыш, напившись вместе с мамой живительного кислорода, перестал бунтовать, пересчитывать ни в чем не повинные ребра и притаился.
  
   Что-то холодное кольнуло щеку. Над перешейком, над уходящими вдаль синими берегами, не затмевая света, а наоборот, превращая все вокруг в текущее солнце, рухнул слепой дождь. Ветер вздымал его пряди, щедро сыпал горстями, и они разлетались сверкающими веерами по окнам поезда, шуршанием споря с перестуком колес. Легкий, серебристый, зримый только на фоне темных кустов, дождь бежал за моей форточкой, словно оруженосец, взявшийся за стремя. Косые росчерки били по бурому стеклу, будто веселые чертенята чертили чертеж. На матовой поверхности трепетали жилки крыльев, рисунок становился все сложнее, и я внезапно поняла, что любые крылья - красивы, они рождены жизнью! И яркие алые, голубые росчерки, и болезненные красные и коричневые пятна уживаются рядом и равно необходимы, чтобы создать узор. Узор, озаряющий радостью. К кому-то сядет на плечо простая крапивница, а кого-то почтит адмирал, это неважно. Твой, именно твой узор - самый прекрасный, самый значимый, и все - ради него.
  
   Мы соглашаемся жить, жадными руками впиваемся в сети надежды. Верим, что проснемся завтра, покупаем на весенней распродаже зимнюю одежду, очарованные своей будущей декабрьской неотразимостью. Но иногда планы дают осечку, и все ломается. И кажется, что мир непоправимо предал, обманул. На крыльях расплываются черные пятна горя, коричневые - боли, серые - тоски. Темным изумрудом мерцает потеря близких... Как жить? Как найти в себе силы лететь дальше, выстилая подводные камни собственной чешуей?
   Я выбираю счастье. И оно всегда пребудет со мной, что бы ни происходило. Все перетрется, отыщет свои места, внимая моему выбору. Самые страшные пятна подарят новый восторг, рождая причудливый узор радости. Мастерски исполненной судьбы.
  
   Капли проносились, торопясь встретить собственное будущее, наслаждаясь каждым мигом, осознавая предназначение, чувствуя движение ближних. И весь этот поющий хрусталь открывал новые врата в родной и привычный мир, воплощенное чудо. Крым ждал меня.
  
  
   На привокзальной площади Русалка безразлично прошла мимо городских таксофонов, в конце концов, полуостров достаточно велик, чтобы в нем хватило места всем, и если Гоше рядом с нею тесно, неужели нужно унижаться в сотый раз? Она мысленно благословила междугородние троллейбусы, в которых не укачивало от запаха бензина, и выбрала пятьдесят второй, ялтинский. Город праздновал масленицу, сияли зеленью огороженные газоны, выбрасывали первую, оранжеватую листву спутанные кроны деревьев. Вике представилось, насколько пасмурно и морозно сейчас в Москве, она передернула плечами и достала притороченную к рюкзаку куртку. По темному салону троллейбуса гулял сквозняк.
  
   В Ялте куртка вернулась на прежнее место, ведь даже местные жители перестали наконец играть в зиму и разоблачились до легких рубашек. И только опушенные сосновыми щетками горы по-прежнему щеголяли в горностаевых шубах снегов. Но тени приобрели тепло-синий оттенок. Лучился желтоватым светом треугольный Иограф, пестрый, словно чаячий птенец. А девственно-чистое небо щекотали длинными пушистыми кистями мшистые кипарисы, блестели глянцевой листвой магнолии и только медлительные дубы шелестели прошлогодней лисьей листвой.
   Этот лукавый город даже в феврале ухитрялся быть жарким и пыльным. Вика направилась привычным маршрутом, к набережной, и вдруг замерла на полдороги. Напрасно было полагать, что стоит на полных парах пролететь Симферополь, и Гоша девушке уже точно не встретится. Алена с Гришей жили в Ялте, Йога вполне мог гостить у них, тем более, погода благоприятствовала.
   Чувство безопасности мгновенно испарилось вместе с праздничным настроением. Как посмотреть в глаза человеку, который с такой легкостью отказался от нее, Вика не знала. Она медленно развернулась и, тяжело поднимаясь в горку, с частыми передышками, побрела к автовокзалу.
  
   У одного из перронов устало привалился, ожидая пассажиров, маленький округлый автобус. Приятно было уже просто посмотреть на такую древность - их давно сняли с производства, однако, здесь он, по-видимому, прекрасно прижился и улыбчиво стоял, сверкая свежей красной краской. Из-за старого серого колеса, как и когда-то, показались аккуратные кошачьи лапки. А следом за ними - их обладательница. Белоснежная кошечка выплыла облачком, протяжно замурлыкала, требовательно заглянула в глаза. Путешественница беспомощно развела руками и, не снимая рюкзака, отважно вскарабкалась по ступенькам в задние двери, а затем тяжело плюхнулась на сидение, не зная, что пристраивать первым - живот или багаж. Сердце билось глухо и часто, весь душевный подъем, вся легкость внезапно испарилась, Вика только пыталась понять, на самом ли деле она так страшится встречи с Йогой или же страстно желает ее, и теперь тоскует по упущенной возможности. Он вполне мог быть на набережной, зная его любовь к зимним купаниям...
   Двери безжалостно захлопнулись, подошла улыбчивая кондукторша. Русалка узнала от нее, что автобус идет по тому же маршруту, что и пять лет назад, когда две подружки после долгой прогулки по Ливадийскому парку решили познакомиться с новогодним Ай-Петри. В памяти возникло заснеженное плато, туман... заиндевелые сосновые иглы, лохматые коровы... что-то болезненно сжалось, и Вика взяла билет до Мисхора. Солнце, туман, снег... и белая кошка, отчего-то настойчиво приходящая на ум.
  
   - Ай-Петрюшка, - тихо бормотала художница вслух. - Ты же волшебный! Ты же не оставишь нас, как не оставил тогда, на пустынной дороге? Приглядишь за нами, а? Не оставишь, правда?
   Автобус азартно всхрюкивал на поворотах и встряхивался, как пес, вылезший из воды. Художница то садилась, то вставала, испуганно придерживая рукой живот. Наконец, она устроилась на пустой задней площадке у окна, вцепилась в поручень и жадно хватала ртом влажный крымский ветер, врывавшийся в приоткрытое окно.
  
   Морская гладь скрылась за вековыми деревьями, увитыми глянцевым плющом. На могучих стволах раскинулись рыжие плети лиан, тут и там посреди ковра опавшей листвы мелькали кустики иглицы. Яркой мозаикой стелились мхи, свешивались с пепельно-серых валунов, обнимали маслянисто-черные коряги.
   Через бетонные бруски ограничителей к шоссе склонялись коралловые ветки туи, отливавшие в ослепительном полуденном солнце лимонной желтизной. А за ними сгущались сумерки таинственного леса, волшебного эльфийского леса Ливадии. Русалке отчаянно захотелось снова пройти его тропинками, как она пообещала себе когда-то. Скоро должна была показаться остановка, а с другой стороны дороги - маленькая арка, за ней - тропа, аукающее каменное лицо Эха, шуршащая подстилка зимних листьев, серебристо-голубые просветы моря между черных стволов. Гошка говорил, что в юности любил бегать по этим тропинкам... Проклиная новоприобретенную сентиментальность, будущая мама шмыгнула носом и обернулась, выглядывая нужное место.
  
   Темная арка между деревьями, действительно, не замедлила появиться. Но Русалка не сделала и шага в сторону оставленного рюкзака. Автобус степенно затормозил, а девушка все стояла у окна, не отрывая глаз от противоположной стороны дороги.
   Из сумрачной ниши выметнулась мужская фигура в белоснежной футболке, красивой рысью пересекая асфальт шоссе. На груди футболки трепетали рыжие скалы, заключенные в круг, и окольцовывающая их надпись "YOSEMITES". Как зачарованная, смотрела Вика на плавно раскачивающуюся, приближающуюся эмблему, не в силах поднять глаз. Щеки жаркой волной залил румянец, и меньше всего в эту минуту ее волновало, что костыли попросту отсутствовали... А бегун, тем временем, обогнул автобус и легко запрыгнул на заднюю площадку.
   - О! Привет, - только и смог сказать он.
  
   Повисла тишина, лишь автобус снова уверенно набирал ход. Кондуктор тактично задержалась.
   - хХа! ДевчОнка! - Йога справился с волнением. - Никак, арбуз проглотила? - и стал вдруг серьезным. - Я искал тебя в Москве, когда прилетел. Слишком долго в Штатах в больницах провалялся. Ты уж прости. Пока обследовался, пока восстанавливался. Шикарные у них палаты и медсестры, но денег уходит! Хорошо, что страховка была. А приехал - тебя нет. Танцевал под окнами, хотел спеть серенаду, закидали помидорами, грозили пожаловаться в ООН. Знаешь, ты права насчет новых людей, как не покрасоваться? Но их много, а ты - одна. Я не знаю, любовь это или привязанность, слова затасканы, но - ты нужна мне. С тобой мне светло. И если уж о ком и заботиться, так о симпатявой пузатой девочке. Пока ей не надоест.
   И вот тут Викуся не выдержала и разрыдалась. Не горько и не сладко, она просто плакала, потому, что это было приятно. Сделала шаг навстречу, обняла грудь в яркой футболке и уткнулась в нее носом. Она никого уже не изображала из себя, не была ни мужественной, ни самодостаточной. Давно промокли красивые скалы и иностранные буквы, а Русалка все продолжала тихонько всхлипывать и прижималась к этой твердой груди все крепче и крепче.
   - Ну-ну! Не надо, - автобус тряхнуло, и Гоша и крепче прижал к себе и неловко погладил девушку по спине. - Кто там у нас, художник или скалолазка?
   - Танька, - предательски дрогнувшим голосом выдавила Вика.
  
   Это все Танька виновата, все началось с нее...
  
  
  

- А, все-таки, хорошо, что ты тогда утопила это кольцо...

- Какое?

- Старое. С трещиной.

- Ты не сердишься?

- С какой стати?... Что-то она вертится, погоди, я встану, посмотрю.

- Давай я!

- Лежи, я сказал!... Так и есть, опять все мокрое.

- Возьми старенькую простынку, ту, что с оранжевыми полосками, ее лучше вдвое сложить. Она за вываркой, на стопке сверху, в нише.

- По-моему, пора строить Ковчег!

- Да ладно тебе!... Ты говорил, что в Студенческой наскальная живопись? А на что похоже?

- Люди головастые с копьями. Надо будет еще слазить, посмотреть. Там колодец - шестьдесят семь метров, а внизу - снежная пробка.

- И откуда там снег?...

- Горы... Я вот тут знаешь, что подумал?... Подвинься. Иди сюда... А не написать ли нам с тобой, девчОнка, путеводитель? Малая чуть подрастет, пройдем по всем культовым местам - пещеры, храмы, менгиры. А до этого уже можно наброски сделать, материал собрать. Еще и прославимся! Я, естественно, примажусь к твоей славе, возьму всю заслугу на себя... Не, я серьезно, за это лето можем и деньги собрать, а осенью начнем. Как, девУля?

- А? Да я не молчу, я просто счастлива. Я улыбаюсь, а тебе и не видно.

- Мне всегда видно, когда ты улыбаешься. Знаешь, я ведь все эти годы знал, когда ты мне собираешься позвонить... Думала, я не чувствую?

- То, что не сказано вслух - не существует!

- Да ладно тебе! Смотри, какая луна! Как тогда...

- Ты лучше на облако посмотри! Оно похоже на букву "К". Ты так пишешь. Только ты палочку до конца не доводишь, а тут она целая.

- Она и должна быть целая. Спасибо, Викусик!

- За что?

- Не знаю... За облако, наверное. Давай-ка, поспи. Танюха спит, надо и нам.

- А помнишь, какая была гроза, когда она родилась?

- Да заметила ли она ее? Сисю в рот и досматривать сон.

- Давно хотела спросить. Если бы предложили выбрать, ты согласился бы повторить свои Йосемиты?

- Нет!... Ну, быть может... Если бы мне пообещали все это.

- А если бы не зависело? На самом-то деле твои длинные ноги только уносят подальше от нас. То туда сорвешься, то сюда...

- Девчонка, ты обещала.

- Да помню я. Просто... Мне до сих пор страшно. Ведь мы могли тебя потерять. Насовсем. Это ведь просто повезло.

- Девчонка, это горы. И после всего ты еще говоришь о везении? Богиня Пруха вертит миром, но она не слепа. На все отыщется своя жертва.

- Тьфу, не хочу я никаких жертв... А ты честно-честно насчет книжки?

- Покажу тебе, как луч солнца проходит сквозь пещеру и падает на сигнальный камень.

- Наконец-то мыши ужинать вылетели, а то комаров дым уже не отгоняет.

- Смотри, твоя "К"-а луну закрыла!

- Как слово "конец"! Книжное слово... А ты уверен, что у меня получится?

- Конечно! С твоими-то способностями!

- Может, просто источник хорош?

- Девчонка, ты должна понимать, что когда я говорю - стараюсь отделять всякие личные интересы. И я уверен, что именно у ТЕБЯ - получится.

- Помнишь Алису и Единорога? "Теперь, когда мы увидели друг друга, я буду верить в тебя, а ты - в меня." Если тот, кто тебе дорог, видит тебя и верит в тебя, это чего-то да стоит, правда?

  
  
   С края потолка посыпались камушки. Это Снежка, ей не спится. Откуда на Красных взялась белая кошка? Это здесь-то, где всегда шла строгая селекция - только рыжие и полосатые, поджарые короткошерстные охотники. И вдруг - пушистая, белая как тополиный снег, ни единого пятнышка. Синицы теперь, правда, прилетают уже реже, да и мыши пропали. О мышах Гошка жалеет, хоть и не признается. Мыши были совсем ручные. А белки по-прежнему заглядывают. Да и сойки озоруют. Давеча кусок дыни стащили.
   Надо плеснуть пару ковшей цветам - к тому, что росло от природы, добавилось несколько моих сеянцев, но им темно. Зато папоротник-абориген в углу свисает из щели, жирный и благоденствующий, целый зеленый водопад. Среди потолочных натеков порой проносятся мышки, бормочут крыльями.
   С появлением Снежки необходимость выварки, как сейфа для продуктов, сильно пошатнулась. Но привычка есть привычка, с темнотой все, как и раньше, убирается туда, под крышку.
   Хорошо, что Гошусик не срезал ветки, закрывающие вид на водопад. С ними намного уютнее. Луна катится по листьям, они ласкают ее ладонями, а следом тянутся силуэты облачных букв. Или это руны, которыми морковно-красные стены напишут поутру новую историю?
  
   По Туфовой поляне носится беспечная Аксевда, белая любовь. Играют в прятки духи.
   Перед нами светится прямоугольник неба, заключенный в тяжелую раму из стен грота, пола и потолка, листьев и ветвей. По нему текут дымчатые облака, похожие на гроздья кристаллов в молочной мути агата, их уносит ветром. И в мерцающей глубине фиолетового шелка проступают звездные контуры крыльев. Смотришь на них - и сердце останавливается. В ритме головокружительного танца они смещаются, взлетают и падают, протягивая разноцветные пятна и полосы плывущих звезд. Лепестки на мгновение замирают, и небесное течение, плавно вращая, утягивает их за кромку яйлы.
   Я жадно вглядываюсь в провисшую хрустальную сетку, объявшую половину небосвода, и внезапно понимаю, что крыльев - восемь.
  
  
  

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Пленница чужого мира" О.Копылова "Невеста звездного принца" А.Позин "Меч Тамерлана.Крестьянский сын,дворянская дочь"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"