Я помню, когда я родилась - мне было очень странно касаться себя. Я чувствовала свое тело только в те моменты, когда меня обнимал любимый. А в остальное время парила словно дым. Словно высокие облака, золотыми столбами вырастающие над ущельем.
Я родилась у водопада, в одной из пещер. И когда вышла навстречу воде - ее белоснежная поющая стена - это мое самое яркое впечатление. Я стояла, полностью завороженная, и смотрела на тугую белую ленту, падающую вниз, следила, как она разбивается о черные блестящие кубики камней. И мне было дивно. Дивно хорошо и легко. И я удивлялась, следила с восторгом за этим таинством, за этим певучим грохотом льющейся жизни. А потом мне стало интересно, как я появилась на свет. Я повернулась назад, к пещере. Там, на сыром земляном полу лежали какие-то тряпки, а на них спали двое, мужчина и женщина. Но вот мужчина повернулся и, не просыпаясь, обнял ту, что лежала с ним рядом. И меня словно током пронзило, будто дернуло к ним за невидимую нитку. И секунду спустя уже я ощущала на себе его жесткие руки, шершавые ладони, что бережно покачивали меня за спину, притягивали к себе. Я чувствовала, что груди моей становится тесно от переполняющего ее счастья. А потом я снова оказалась в стороне, а женщина, точнее, это была молодая девушка, встала и потянулась, ласково улыбаясь своему другу. Я же сгорала от ревности и желания почувствовать все это вновь.
Я родилась богиней. Мы и похожи, и не похожи на людей. Мой любимый верит, что вся его жизнь принадлежит мне. И я счастлива любить его в телах разных женщин, которых привожу в его объятья. Условие несложное. Каждую следующую должны звать как предыдущую - Ольга. Так уж сложилось, что его первая любовь носила это имя. Он так хотел забыть ее, бедняжка. Все пытался придумать способ не связывать себя обещаниями. Создал свою философию. В результате появилась я. И мне это очень нравится!
Быть быстрой как птица и могучей как река. Повелевать облаками и звездами. Быть вечно юной и прекрасной - вот моя судьба! Сегодня я сотку волшебный туман, чтобы мой Олег забыл, что ему пора домой, и погостил у наших водопадов еще хотя бы недельку. Скоро осень, и он станет навещать меня все реже и реже. Как долго ждать весны! Однажды он приехал зимой, искупался по обыкновению в водопаде, бродил обнаженный по обледенелым камням среди сосулек, похожих на прозрачные корни, растирал грудь и дышал часто-часто. Дыхание вырывалось белыми облачками, а сам он горел как огонь. Я так желала его тогда, но ни одной глупой женской головки не было поблизости. А когда он оделся и поднялся к плато, продираясь сквозь заросли шиповника, я превратилась в белую розу на колючей ветке. Розу из маленьких льдинок и инея. Он застыл, задержал дыхание, а потом обнял меня ладонями, и я излилась в них прохладной водой.
Сотку туман и никуда не отпущу! Обращусь в малиновку, чтобы прыгать следом и насвистывать в такт его шагам. Он все о чем-то думает, глупый. Какое удовольствие пальчиком, легонько, толкнуть планету ему навстречу!
Планета покачнулась. Не удержался и сделал шаг. Туман, всюду туман. Опасно. Скользкие склоны. Глина. Да что там? Мы - плоть от плоти ее. Река звенит, будто стеклянный колокольчик. Да и ворчит порой где-то внизу. Не видать. Все так смутно, как и последние сутки, единым комом. Были лучшие дни и худшие дни, будут иные дни... Но звали ее снова Ольгой, и Бог с ним, что она моложе, чем раньше. Главное, что ей понравилось. И уж она-то не будет забивать себе голову на мой счет, выдумывать сказки о прекрасном принце. Девчушка, пожалуй, и книжек-то не читала...
Я вошла в огромный книжный супермаркет и заплутала в лабиринтах ходов. Запрокинула голову. Где-то там, ближе к стратосфере, парил стеклянный потолок, но была ночь, и в нем отражалось как в зеркале все, что происходило внизу. Я увидела себя, неспешно плывущую от входа к ярко освещенным стеллажам, вот я подхожу к темно-синему прямоугольнику, останавливаюсь, поднимаю лицо и вроде бы встречаюсь глазами с собой. Но я ли это?
Кругом завалы книжек. Я тяну на себя первую попавшуюся - на обороте обложки - автор, молоденький мальчик, похож на Олега, те же высокие скулы, твердый подбородок. Наверное, и Олежка был таким, чистым, юным мальчишкой. Ну да, конечно же! И книга - про прекрасную богиню, о чем же еще им писать? Все вы так, глядите только в небо, а под ноги и не смотрите вовсе!
Опять оступился. Хм. Грудь колесом, сопли пузырем и вперед! Досадно. Этот ползущий туман, он похож на коньяк, на слово "вечер". Слово-то какое - "ве-чер"! Тающее, маслянистое, бархатное. Катать его на языке, размазывать по нёбу, а после остается хмельная горячка. Ах, девочка! Ты такая сладкая, желанная! Ольга. Бродильный дух едва лопнувшего винограда впитался в твои волосы. Эти воспоминания. Ольга-Ольга! Я и тогда как мальчишка нецелованный попался в древние сети. А, может быть, я уже тогда был стариком? Но ты, ты была хороша, как и все вокруг. Как этот туман, обнимающий душу, как засохшие метелки щавеля, наотмашь бьющие по бедрам. Я и тогда был старым, это ясно. Но отчего так тоскливо, так страшно ощутить все заново и покатиться кубарем с горы, оказаться невластным над каждым мигом - каплей водопада, срывающегося в манящую бездну. О, я бы показал им! Я та еще капля!
А, может, только сейчас повзрослел и начал ценить. Богиня щедра. И дарует любовную удачу. Правда, отбирает иные радости взамен. Вот и друзей стало меньше, и поиздержался ты, дружочек. Но стоит того! И можно забыть, что все они мимолетны, что и лица, и сдобные тела, раскинувшиеся под ласками - единая плоть Богини.
Я бегу сквозь зеленые палаты рощ и приветствую наступающий день, короткий и жадный. В наполненных сиреневым воздухом проемах, в объятьях стволов мелькают прозрачные силуэты, тени, а травы застенчиво шепчут им что-то и гнутся вослед. Олег бродит от одной призрачной компании к другой, и его не сторонятся - попробовали бы! - привыкли уже давно. Кто-то кланяется, кто-то рассказывает последние новости. У горловины реки хохочут русалки, бесстыжие. Мой мужчина проходит мимо, наклоняется к изогнутому шелку воды, зачерпывает и бросает в лицо пригоршню сверкающих брызг, фыркает. Существа без названья, та мелкота, которой никто никогда не интересуется, шарахаются прочь над мягким суглинистым дном. Я замерла на пригорке с сухой травой, вижусь Олегу маленькой серой пичужкой, он бубнит что-то про мой "гагатовый" - надо же! - глаз, и я ему кокетливо подмигиваю. Сегодня он не уйдет. Сегодня он мой! А он стонет, почти ревет как медведь и плашмя падает на пригорок, обнимает его и смотрит на далекую линию гор. Но не стоит ему долго размышлять, я незримо ложусь рядом, и он проваливается в сон.
Над ущельем плывут ночные облака, девушка жарко молится и радуется как дитя - я расчищаю вокруг серпа темную полынью, и скудного света достаточно, чтобы отыскивать дорогу. Дух поселка, через который она крадется, щерит злобное подслеповатое лицо, скрипят заборы, заходятся в лае собаки. За редкими стеклами, словно муть в луже, трепещут огни. Ладно, мне стоит быть к ней добрее, зажгу рядом с луной еще пару звезд. Правда, это не на пользу пейзажу. Пустынная ранее дорога навсегда утратила свое очарование. И там, и тут ведьмачьими избушками лепятся палатки и аттракционы, сизые, как в пепле пожарища. Это - хлебное место на дороге к моим водопадам, тут какая-то мошкара продает днем свои хлебные крошки. Но ночью выглядит достаточно жутенько. Неудивительно, что девчонка замедлила шаг. Вычурные, перекошенные лица деревянных скульптур, мостики, арки, воротца, украшенные сказочными рожицами - да, согласна, все это кажется издевкой над сумрачной красотой ночи, над простотой степи и пластов белого камня, над кружевом редких деревьев вдоль реки.
Я крадучись проскользнула к берегу, нашла воду, скорее на ощупь, и нервно напилась. Он где-то рядом. Ведь сердце стучит так, просто заходится, срывается в галоп. Спокойствие - дешевый хлеб. Как бы хотелось утешить себя чем-нибудь посущественнее! Нет. Все будет как раньше. Он проснется и распахнет объятья. Это наше место, наша река. Волшебная река! Конечно, она поможет, она это делала всегда. Это не просто вода, это любовь омывает темные берега. Я в плоти твоей, ты в плоти моей, пью тебя, нежусь в материнском чреве.
Перепрыгивая через камень, лопочет что-то струйка воды. Я ловлю ее ладонью, она гибкая и упругая, как змейка. Но, попробуй, разлучи ее с источником! Оторви! Она исчезнет сразу. Как исчезну я, если разорвать меня с источником. Легкий вздох - и меня уже нет.
Олег спал, и сны его дышали моим туманом. И образы сменяли друг друга, все ярче и диковинней. Внизу клокотала вода, но сквозь ее пение доносилось настойчивое: "Олег! ...Олег!" "Олька, не сейчас," - пробормотал он сквозь сон пересохшими губами. Я смотрела на них не отрываясь, я внушила ему жажду, чтобы почувствовать на себе его губы. Он приподнялся на локте, стараясь не тряхнуть головой, потом решился и спустился к заводи. Зовущий голос не унимался, аукал где-то внизу. Он досадливо и в то же время совестливо поморщился, гаркнул: "Э-эй!!! Ты сюда не поднимешься, только шею сломаешь!" "Так спустись ко мне!" - возликовала она.
Я сидела у реки уже не первый час и пригоршнями пила воду. Но та жажда, что томила меня, не уступала. И мне казалось, что кожа на лице высохла, а глаза запали, и я раз от разу протирала их мокрой рукой. Ты так и не спустился. И это тоже было достаточно больно и ощутимо, чтобы тащиться за этим через ночь, чтобы разбиться об это в хлам, чтобы почувствовать, что жизнь - это тьма и свет, а не ровное серое существование.
Хвала Богине, поспал, и в голове прояснилось. Можно же не городить чепухи. Проблем-то куча! Сегодня или завтра, вчерашняя или послезавтрашняя, главное, что она не бродит в темноте и не сверзится с утеса, а с остальным можно справиться. Утро вечера мудренее. Кажется, это она сидит на краю и с деланным безразличием рассматривает горы. Горы хороши, их действительно лучше всего видно именно в этот час. Дымки еще нет, все отмытое. "Эй!"
Я слышала тебя спиной, оттого у меня хватило сил спокойно обернуться: "Забыл, как зовут?" "Не забыл", - смутился и сел рядом. Пришел, курилка! Так тебе и надо! "Погоди еще секундочку, я досмотрю!" Ладно, хватит с тебя. Обернусь и осторожно прижмусь щекой к твоей груди. Как же долго я этого ждала! "Привет!"
"Надо же! А ведь снова что-то чувствую! Будто что-то тает," - я сказал это вслух? Кажется, да. Ты настолько хорошо меня знаешь, что нет смысла шифроваться. Иногда мне кажется, что ты знаешь меня намного лучше меня самого, и есть в этом что-то унизительное. Но, пожалуй, жалко-то мне не себя, а тебя. Да, наверное, ты единственный человек, которого мне в этом мире жалко. И дернул тебя черт влюбиться!
- Дурачок! - она смеет говорить ему "дурачок!" и тереться щекой о его плечо!
- Ты голодная? - о, мой заботливый!
- Нет, - гордячка!
- Как это - нет? Даже чаю не хочешь?
- Не хочу.
Он поднялся и, грузно топая, побрел по тропе. Может, стоит отпустить его домой, хоть поспит в тепле недолго?
Птицы славили меня.
Как идет! Видно, что все кости ломит. Она осталась сидеть! Я для чего тебя звала?!
Несколько часов спустя он все же вернулся.
- Ольга!
- Да?
Не стоило мне, дураку, ночевать здесь и вторую ночь. Но уйти я не смог. Здешние горы чаруют меня. Или это песни Богини? Ольке не стоило возвращаться. Хорошо, когда они сменяют друг друга, тихо и бескровно. Но я рад видеть ее! На удивление рад. Она похожа на это новое утро, хотя мне кажется, что я знаю ее дольше, чем живу. Велик соблазн коснуться, пригладить волосы, прижать к себе, но лучше не приручать. Со мной она не сможет быть счастлива. Я - слуга Богини. Как прекрасно утро, наполняющее долину, оно еще свежее и моложе прежнего:
- Поможешь мне написать SMS-ку? А то эти дурацкие кнопки... Напиши "Ольгунчик, милая! Как повезло этому миру, что ты есть!" И телефоны там в записнушке, четвертый, девятый и... восьмой, отправь на все.
- В конце ставить точку или восклицательный знак? - мне бы твою безмятежность! И как только ты отваживаешься спрашивать:
Мой пренебрежительный жест обрывает начало пламенной речи:
- Лады. Если хорошего понемножку...
- Что ты выдумала! Я и слов-то таких не знаю! - и тебя трясет от возмущения. - Но подумай - так будет правильно!
Я перекинула через плечо тощую сумку и не спеша пошла вниз. Когда пороги стали ниже, а тело реки разлилось по цепочке солнечных полян, легла ничком на влажную и твердую теплую землю и долго лежала так. Где-то наверху отроги кутал желтый туман, а здесь, словно струны гигантской арфы, веером убегали вдаль пушистые лучи. Река нежно мурлыкала и перебирала воды, как складки шелков - какая краше? Из-за близости источника пришлось прикинуться живой, приподняться от земли, как недобитый Антей, и наблюдать... Ну, например, за коричневыми бабочками с округлыми обводами крыльев. Она из них села мне на грудь, задумчиво прослушала стетоскопом сердце. Горе луковое, слуга Богини! Ты похож на барбоса, который обслужил на деревне все дворы, а на последнюю вскочить не смог, поджилки дрожали! Матушка-Река, матушка-Река... Нужно стать такой как ты. Смеяться, разбиваясь на камнях. И помнить, что все, что происходит со мной, есть мое тело, целостное, певучее, бурливо бегущее меж берегов времен, не ведающее стыда поражения, не страшащееся быть отвергнутым. Я - река!
Я знаю, что убил тебя, но я должен! Ты гибкая, ты справишься. Гибкая, легкая, пушистая. Мне было больно смотреть тебе вслед. Ты виртуозно напоминаешь мне, что я живой. И это гадкое чувство. Чувствовать себя подлой скотиной. Но так надо. Ты должна сохранить себя. Рядом со мной этого не выйдет. Так сложилось. И все-таки ты дала мне увидеть, что эта Жизнь - яркая! Я до сих пор ослеплен, будто все краски сразу распустились радугой. Слова дешевы по сравнению с этим. Жизнь - яркая! Жизнь... я так долго искал ее смысл. А теперь понял, что это бесполезно. Она проста и сама отвечает на все вопросы. Надо их только задавать.
Над степью летят полоски ковыля, гибкие, легкие, опушенные. У ларька я выгребла из кармана последнюю мелочь и купила какой-то еды. Ветер рвал с плеч сумку, а я отчаянно сопротивлялась - надо же, отчаянье бывает больше Вселенной! - и шагала по дороге, сосредоточенно жуя. Плакать я, как и раньше, не могла, но по щекам моим текли крупные слезы - татары перца не жалеют, спасибо им за это. Да и выбирать не приходилось, надо же что-то есть!
Он поднялся на край яйлы и смотрел на дорогу, петляющую в долине. Было слишком высоко, чтобы разглядеть человеческую букашку, но он все стоял и смотрел. Я оборотилась травой, чтобы извиваться и хлестать его по ногам, но они словно ничего не чувствовали. Это было нечестно. В конце концов, никто не имел на него столько прав, сколько я. Он меня создал! Я звала: "Олег, Олег!" - но он только пристальнее вглядывался вниз, он весь превратился в слух, но меня не слышал. Он, кажется, говорил с Ней! С Ней! Песий сын!
Я знаю о тебе многое, уж что-то я да подглядел!
Возьми с полки пирожок и радуйся! Так и скажи, что не пальцы велики SMS-ки набирать, а глаза уже не те.
Заведу себе монокль!
Заведи себе два монокля и щурь оба глаза, может, что-то и увидишь.
Я понимаю, что каждый из нас храм. Но в своем храме я не больше фитилька свечи в стакане. Порой пламя поднимается до хоров, и гимны гремят, и сила хлещет прибоем, а порой лепесток огня - заморыш, да и только. Но это ладно. Иногда брожу вокруг стен снаружи, стучусь, вою. И есть люди, знаешь, люди, которые - двери.
Ольгунчик, тебе бы книжки писать! Дверь в храм. Ты знаешь, что открыла мне мой храм, девчонка? Мне всегда было невыносимо думать, что я такой, как все. Все хотелось отличаться как-то. То по одному выпендришься, то иначе. И все придумывал - веришь? - как маленький, что мои папа и мама - не родные, что меня нашли и усыновили. Принесло рекой люльку, а в ней я. Я же не просто так, правда? Я наследный принц этого мира, давайте же скорей меня на царствие! Кричал, бил себя пяткой в грудь, а все шарахались как от чумного. Не нужен. А ведь, оказывается, не туда стучался! Есть это царствие, только и искать его не надо - оно внутри. Только двери открыть и ага! Первую дверь открыли эти горы. Оглядись вокруг. Я думаю, и твое сердце их слышит. Ведь не всегда же люди, правда, девчонка?
Я вытолкнула ее, как вода выталкивает пузырек воздуха. Прочь, пусть убирается прочь в далекий город. К своим домам, книгам, бесконечному потоку машин и людей. Здесь все только наше. Я же говорила ему, всегда выбирать только моложе, только новых, иначе можно до потери себя вглядываться в прошлое. Но он все говорит с ней - надеюсь, она его не слышит! Но порой взгляд у него все такой же, как тогда, на краю плато. И губы сжимают слова, и я - еще чуть-чуть - и научусь разбирать их, но понимать - никогда. Разговоры - это людское! Чего только не променяют люди на разговоры!
Мне так легко говорить с тобой. Сначала так трудно постоянно чувствовать тебя, поддерживать связь. Но это как мускулы - их накачиваешь и перестаешь ощущать нагрузку. Говоришь, не только люди - это двери? Было бы смешно! Конечно, нет! Иной раз увидишь дерево, и - ап! - ты слышишь оргАн.
Я выбегаю из книжного, разноцветная вывеска на козырьке окрашивает летящий снег с дождем. Там наверху, да и тут внизу тоже, заботятся, чтобы мы не жили скучно. У меня перехватывает дыхание от этой феерии сверкающих капель и радужного снега. Где-то на заднем плане блестит переливами глянцевой коры голый каштан, а за ним бюстик Пушкина, и он тоже нужен, тоже к месту здесь. Блондинистый такой Сергеич с пышными баками. Я пытаюсь с кем-то расстаться, старательно заколачиваю двери одну за другой -и в храме гасят свечи. И от меня, как от бедного Саши тоже остается голова на постаменте, а тела - словно и не было.
И вот я каюсь и прыгаю в последнюю маршрутку. Водитель явно безумен, нас бросает на поворотах, а он заливается демоническим хохотом, вжимая в пол педаль газа. Он похож на затисканный "мешочек смеха". И только пробираясь к выходу, я вижу зажатый у его плеча крохотный мобильник, так похожий на твой. Добрый дядька спрашивает, зачем это юную девицу оставлять одну в темной степи? Встретят ли меня? Конечно, встретят, говорю я и, крадучись, под облачным небом, затянутым зеркальным потолком, шагаю вдоль реки, стараясь не будить ни людей, ни собак и не поднимать глаз на свое отражение - вдруг его там не окажется, и я взаправду совсем-совсем одна?