Филиппов Алексей Николаевич: другие произведения.

Проживем.

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
 Ваша оценка:

СИНОПСИС Действие романа происходит в конце четырнадцатого века. В одном лесном монастыре живет послушник Иван по прозвищу Батюшка. Послушник, как послушник, только одним его бог от других послушников отличил. Умел Иван во время молитвы улетать в края невиданные и жить там под чужим именем среди людей странных. И не просто жить, а часто ума-разума набираться. Однажды пропала из часовни монастыря чудотворная икона, и попросил настоятель Ивана эту икону отыскать. Осмотрел Батюшка место, где икона стояла и догадался, что украдена была монастырская святыня лихими людьми. А скоро и след этих людей отыскался. Только ушли злодей из монастыря в стольный город княжества - Москву. Пришлось и Ивану туда отправляться. Из Москвы тати в другое место подались, и Батюшка вслед за ними с разными приключениями путешествовал. Нашел себе калеку в попутчики и пошел. Много чего ему испытать пришлось, но добился он своего и нагнал подозреваемых. Правда, для этого довелось ему опять в столицу вернуться. А в Москве тем временем злые силы заговор против князя Дмитрия Ивановича затеяли, народ мутить стали. Забурлила Москва. Так забурлила, что пришлось князю из города тайным образом уходить. Скрываться пришлось. Тут еще татарский хан Тохтомыш к кремлевским стенам с войском своим подошел. Несчастье за несчастьем на Москву повалились. А всё из-за чего? Из-за нечистой силы. Оказывается, эта сила нечистая не только на столицу русскую бедствия насылала, она еще и икону из монастыря похитила. Это уж Батюшка в осажденной Москве понял, а как понял, так сразу к ногтю всю силу эту и прижал. Сам пострадал крепко, но спас город от нечисти подлой.
   ПРОЖИВЕМ.
  
   Глава 1.
  Изрядно облысевшая, день ото дня дряхлеющая старуха Зима изо всех оставшихся сил цеплялась за свои бывшие владения и как только могла, досаждала юной победительнице - Весне. Не хотела Зима сдаться на милость сопернице и потому огрызалась она: то тонким тягучим ледком утреннего заморозка, то хилым снегопадом из темной тучки. Вот и сегодня, выйдя из своей кельи на улицу, увидел отец Иван бестолковый хоровод скучных снежинок.
  - Что же за напастье такое? - хмуро забурчал батюшка. - До Светлого Воскресенья чуть больше недели осталась, а с неба снег валит. Ой, не к добру это, прости меня Господи. Прости за прегрешения прошлые и будущие. Прости ещё раз.
  Иван торопливо перекрестился, приподнял немного полы своей поношенной рясы и, шлепая по грязной земле, заспешил в трапезную изведать постный завтрак.
   Батюшка проживал в Троицком монастыре уже чуть больше полугода в послушниках, никак не решаясь перейти насовсем в разряд черных монахов. Вроде бы давно надо было это сделать, но что-то не пускало Ивана к такому ответственному шагу. Недавно разменяв четвертый десяток лет жизни, батюшка многое уже пережил и, надо прямо сказать, что от жизни суетной он уже довольно устал. А жизнь эта, покрутила его изрядно, куда она Ивана только не бросала: и в дружинники, и в священники прихода городского, и в тайные агенты Великого князя в татарской столице. Везде побывал. Захотелось бедолаге теперь спокойных дней да ночей, лишь богу посвященных и потому осел он с прошлой осени в монастыре. По душе были Ивану здешние порядки своим приятным и размеренным спокойствием, которое сводилось к ежечасным молитвам и работе в поте лица своего. Ну что еще доброму человеку надо?
  Батюшка не спеша, съел из деревянной мисочки густую кашу без масла, запил ее студеной водой из глиняного кувшина с треснутым горлышком и пошел совершать свой ежедневный трудовой подвиг.
  Второй день подряд монахи насыпали песчаную плотину около западной стены обители. Неширокая и тихая речушка, каждую весну вдруг показывала свой буйный, всесокрушающий нрав. Словно угнетенный человек во хмелю, хмыкнула речка треском ломающегося льда и пошла буянить, ударяя мутными потоками по своим берегам и по всему остальному, что под этот поток попадалось. Плотина, выросшая вчера под монастырской стеной, была за ночь изрядно потрепана, разгулявшейся рекой и местами сильно осела. Несколько мгновений постояв, разглядывая разрушения, люди насыпали песок в плотно плетеные корзины и как муравьи закопошились, устраняя нанесенные хмельной рекой прорехи. Корзины были достаточно тяжелые и переносили их монахи, напрягая все свои силы, и прося божьей помощи, но, глядя на их потные и напряженные лица, можно было сделать вывод, что сегодня бог с помощью особенно не спешил. Были у него, наверное, другие дела, более важные, чем помогать людям, с тяжестями перемещаться. Иван тихонечко, покряхтывая, перенеся уже десятка три, насыпанных с верхом корзин, остановился и выпрямился, давая отдых своей натруженной спине. Только постоять спокойно ему не дали. Подбежал к батюшке худенький монашек, схватил его за рукав, и потащил за собой, на ходу сообщая, что приглашает Ивана к себе сам настоятель здешней обители - старец Сергий. На вопрос о причине столь спешного вызова посыльный не ответил, а только неопределенно пожал острыми плечами. Не знаю, мол, моё дело передать, что приглашает и всё. Там на месте, сам все узнаешь.
  Настоятель сидел за столом, связанным из обструганных березовых поленьев и о чем-то думал, напряженно глядя в мутное окно. Батюшка робко переступил порог сумрачной кельи и нерешительно стал здесь топтаться, при этом, осторожненько подкашливая, стараясь, как можно быстрее обратить на себя внимание хозяина. Сергий, вошедшего заметил и, не прерывая своих размышлений, глазами указал на лавку подле себя. В молчании просидели они недолго. Настоятель о чем-то, только ему ведомом тяжело вздохнул и обратил, наконец, свой взор со всем вниманием на Ивана:
  - Я тебя вот зачем позвал, - задумчиво приступил к разговору старец, - беда у нас в обители свершилась, да такая, о которой я не думал, не гадал. Обо всем думал, а вот об этом нет. Видно сильно мы чем-то прогневили Господа нашего, что он нам такое несчастье великое послал. Ох, грехи наши тяжкие, знать бы какой из них беду нам жестокую принес?
  Настоятель опять замолчал и обратил свой взор на пустой стол, где прорвавшийся сквозь апрельские тучи солнечный луч высветил кривой и корявый крест.
  - А вот и знак, подтверждающий правду слов моих, - сказал Сергий, указывая перстом на причудливую игру света и тени на березовом столе.
  В келье снова воцарилось молчание, но молчали сидящие за столом люди по разному: старец молчал задумчиво, а Иван недоуменно. Наконец Сергий вынырнул из своей задумчивости и обратился к собеседнику с продолжением своего тревожного рассказа:
  - Икону у нас из часовенки похитили, и не простую, а мироточащую и чудеса творящую. Этой иконе цены нет, сила в ней сокрыта великая. Господь через эту икону над людьми властвовать помогает. Поставят младенцу в изголовье ее, проспит он под нею год и властителем знатным становится. Откуда чудотворная на Руси появилась, не знаю, сказывали, что, будто выловил ее из реки князь Данила Александрович, и сразу окрепла московская ветвь князей русских. А здесь в часовенке ее Патриарх Алексий спрятал, строго наказав мне отдать ее сыну Дмитрия Ивановича, когда тот жениться соизволит. А я, вот видишь, не смог сокровище уберечь. Многие просили у меня, чтобы я отдал икону чудотворную: тверской князь просил, волынский просил, из Литвы приезжали, да что из Литвы, даже хан татарский Урус посла с дарами великими присылал. Никому я святыню не доверял, а вот здесь дома, из под носа своего упустил. Я теперь денно и нощно молиться буду, а ты давай ее земными путями ищи. Ты должен найти, я знаю. Не должен пока только никто о пропаже знать, только ты и я, а ты к тому же, не только знать должен, но и найти святыню. Теперь это предназначение твое. Понял? Я тебе одному эту тайну доверю, потому как ты, по сравнению с другими более сметлив и находчив. Я ведь давно за тобой наблюдаю. Давай отрок ищи. У меня две надежды: на бога и на тебя. Ищи.
  Настоятель замолчал и сразу же на столе солнечный луч нарисовал новую картинку, развернув крест кривой в птицу диковинную. Птица расправила крылья, радостно готовясь к полету, и вдруг исчезла. Черная туча скрутила солнечный луч и отбросила его прочь от земной тверди. Старец, сначала обрадованный появлением на столе чудесного рисунка, хотел что-то сказать Ивану, но не успел, а когда на стол пала темнота, слова те видимо, были уже не уместны. Сергий махнул рукой и приступил к более точной постановке задачи перед Иваном:
  - Икона всегда в часовенке находилась, под замком кованным заморской работы. Ключ только у меня был. Грешен я, никому больше его не доверял. Сегодня после заутренней пошел образ проведать, открыл замок, глянул в красный угол, а его там и нет, только киот пустой, как дыра черная зияет. Как вор забрался, пока не знаю, ты должен разобраться. Да уж беда, так беда. Мне бы спрятать её подальше, а я в часовне на самый вид поставил. Вот тебе ключ, иди в часовенку да осмотрись там, может найдешь какую примету и по этой примете к святыне выберешься. Сегодня с утра из обители четыре подводы выехали: три в Москву, а одна в Юрьев польской, так я повелел за ними послать и обратно вернуть. Еще повелел никого до моего распоряжения из монастыря не выпускать. Это все, что я смог сделать, остальное от бога и от тебя зависит. Теперь иди делом заниматься. Дело, оно ждать не будет. Иди и найди пропажу поскорее. Бог тебе в помощь. И вот ещё чего, молись денно и нощно, тогда и в поиске тебе полегче станет. Долгие молитвы тебе недосуг творить будет, короткую не забывай. Повторяй почаще: "Господи Иисусе Христе спаси и помилуй мя", а теперь иди.
  Иван поднялся с лавки и шагнул к порогу, но переступать его не стал, а, обернувшись к настоятелю, опустив низко глаза, спросил:
  - А какая из себя иконка-то, которую искать надобно?
  Старец поднял на него печальный взор и ответил после некоторой паузы на поставленный вопрос.
  - Георгий Победоносец на ней изображен на белом коне, а на щите у него лик Богородицы. Высотой иконка в три ладони, шириной в две. С виду неказистая, но сила в ней огромная сокрыта. Вот несчастье, так несчастье. Нашелся в нашей обители человек, который совершил преступление через все законы, как небесные, так и земные. Иди отрок, найди его. Не теряй времени на пустые раздумия. Ступай с богом. Сыщи мне икону, да сыщи поскорей. Иди, с богом.
  Батюшка вышел по скрипучим ступенькам из кельи настоятеля, сжимая в руке тяжелый кованый ключ. Неожиданное поручение слегка смутило кандидата в монахи, но очень заинтересовало. Любил Иван различные потуги своему уму давать. Интересно было разгадывать что-то таинственное и другим не понятное. И вот теперь, позабыв обо всем на свете, поставив себе одну лишь задачу, батюшка широким шагом двинулся к той злополучной часовне, из которой была похищена чудотворная икона.
  
   Глава 2.
  
  Нужная отцу Ивану часовня приютилась у восточной стены монастыря между двух довольно таки пожилых елей. Ели повидавшие на своем долгом веку мало чего интересного, вдруг под конец своей скучной жизни встретились с беспокойным людским племенем, которое быстро и без каких-либо сомнений погубило не один десяток деревьев, превратив их из могучих исполинов в убогие бревна. Пожилых елей эта участь миновала, и им показалось, что это было даровано за какие-то особые заслуги, о которых мало кому известно. Ели очень возгордились своей удачей и теперь постоянно скрипели на своем языке, критикуя людей за все подряд. Хорошо, что люди не понимали скрипучего языка деревьев, а то давно бы потеряли ели свою бесшабашную крону.
  Иван без особого труда открыл хорошо смазанный замок и очутился в тесной часовне. Часовня не отапливалась, поэтому внутри помещения было гораздо прохладней, чем на улице, несмотря на то, что погоду в этот день назвать теплой можно было с очень большой натяжкой. Казалось весь холод, собранный часовней за зиму ударил по могучему организму батюшки. Иван поежился, перекрестился и приступил к осмотру. Помещение, откуда произошло хищение святыни, было очень маленьким и тесным. Всего три шага в длину и пару шагов в ширину. Все стены часовни и потолок были обиты аккуратно выстроганными досками и разрисованы местными мастерами. Кроме рисунков по стенам были установлены с десяток икон, но киот на самом видном месте был пуст.
  - Вот, откуда иконку увели, - подумал батюшка и в очередной раз перекрестясь вышел из часовни.
  Он пару раз обошел строение вокруг и, решив немного подумать, присел на бревнышко, валявшееся около крылечка.
  Все думы Ивана вертелись вокруг загадки, о том кто же совершил преступление законов земных и небесных, подняв свою подлую руку на святую икону. Вообще слово "преступление" в последнее время неоднократно будоражило мысли батюшки. И приходило оно в эти мысли при обстоятельствах очень странных и даже можно сказать таинственных. В глухом дальнем лесном монастыре познакомился Иван с одним странным монахом. Все звали того монаха Исакием и непременно добавляли к его имени прозвище - "Молчальник". Несмотря на это многозначительное прозвище, батюшка смог несколько раз поговорить с Молчальником и о разговорах этих будет он помнить теперь всю свою оставшуюся жизнь. Оказалось, что зовут монаха вовсе не Исакием, а Максимом и пришел он в русский лесной монастырь аж из самого Царьграда. Ушел Максим из Царьграда не по своей воле, пришлось ему бегством спасаться, после того, как начались в византийской столице гонения на монахов - исихастов. Максим как раз и был одним из них. Говорили эти монахи про себя, что якобы умеют они с богом напрямую общаться и основания для веры своей берут не из книг кем-то написанных, а из общения непосредственно с самим Господом. Правда, это или нет, точно сказать сложно, но отрицать такой возможности Иван не мог, потому что научил его Максим способу, как на такую святую беседу со всевышнем попасть. Сложно было этому научиться, но батюшка старательно постигал исихастские премудрости. Учился правильно на коленях стоять, правильно поклоны бить, глазами по особенному вертеть и дышать, как полагается. Трудная была наука, но, в конце концов, получилось у Ивана. Стал в его глаза туман цветной прилетать, и летела душа батюшки вместе с этим туманом в какую-то наведанную страну. Только вот беда, не удавалось ему встретиться в этой стране, с каким-нибудь святым или ученым богословом, а попадал он раз за разом в одно и тоже помещение с высокими потолками и огромными окнами. Были расставлены в том помещении столы тонкой и ажурной работы, но почему-то без узоров расписных, а за столами этими сидело десятка два отроков в странно скроенных серых кафтанах с блестящими пуговицами, местами расшитых золотисто желтыми и красными нитками. Ходил между этими отроками статный седовласый мужчина, в таком же сером кафтане, но с более дорогим шитьем и говорил громко странно непонятные слова, очень часто упоминая при этом слово "преступление". Иван ничего не понимал из сказанного, но часть непонятных слов крепко увязло в его голове. Например, из последнего путешествия в неведомую страну принес батюшка следующие, мало понятные ему слова: " успех расследования любого преступления во многом определяется умением следователя проникнуть в его сущность, избрав для этого наиболее правильные средства и методы". О чем конкретно в этих словах идет речь, Иван не понимал, но догадывался, что здесь сокрыта какая-то мудрость.
  Он повторил про себя несколько раз запомнившееся слова, стараясь извлечь из них драгоценную премудрость, но не смог и пошел опять в часовню искать следы похитителя иконы. Батюшка встал у пустого киота и, прикрыв глаза, представил, как бы он сам выносил, украденную вещь. Способов находилось не много, а достойных разумного понимания только два: через дверь, имея ключ и через крохотное окно под самой крышей часовни. Иван задумчиво почесал затылок, решая какой из способов проще и решил начать с наиболее трудного. Он проворно сбегал к хозяйственной постройке, разыскал там лестницу и, поднявшись по её жалобно постанывающим ступенькам, приступил к осмотру подозрительного оконца. Беглый осмотр убедил батюшку в правильности наугад выбранного пути расследования. Скорее всего, икону тащили именно здесь. Примет для такого вывода было предостаточно: во-первых, слегка подгнившая рама имела довольно свежий излом, во-вторых, на острие этого излома висел, пусть небольшой, размером всего с полногтя кусочек темной материи. Видимо похититель, пробираясь через окно, поломал раму и порвал свою одежду. Иван еще раз внимательно оглядел найденные доказательства и тут же обнаружил еще одно. Прямо под окном валялись куски слюды, закрывавшие окно до грабительского набега или вернее залеза. Но все же в огромной медовой бочке радости, имелась изрядная ложка дегтя: уж больно мало окошечко было и из всех имеющихся частей тела батюшки, в него могли пролезть только рука с головой, да и то не вместе, только при соблюдении очереди. Однако, как часто бывает, неприятность вдруг оборотилась нежданной радостью. Искать похитителя гораздо легче становится: потому что с такие размеры человека, в здешней обители, примета довольно редкая.
  - Ну, я и молодец, - неожиданно для себя возгордился сыщик. - Быстро смекнул, что к чему. Все-таки не зря голову на плечах ношу. Не зря. Прости меня господи за похвальбу такую, но все равно я молодец. Прости ещё раз.
  Иван проворно соскочил с лестницы, взвалил ее на плечо и быстрым шагом двинулся в сторону кельи настоятеля.
  Однако где-то на десятом шагу батюшка вспомнил вдруг мудрую поговорку о том, что если в жизни очень радостно, то скоро будет также гадостно, остановился, скинул с плеча свою ношу и присел на знакомое ему уже бревно. Только сидел он на том бревне иначе, хотя и в задумчивости, но уже совершенно в другой. Думал Иван теперь о том, что рано еще к настоятелю с докладом идти, сказать то по сути дела вроде и нечего. Так имеются некоторые предположения, но кто залез в часовню и где сейчас икона совершенно не известно.
  - А все-таки я молодец, - ещё раз восхитился собой и опять же про себя батюшка, но тут же суетливо оглянулся и ударил себя несколько раз по высокому лбу.
   Если бы кто видел это избиение лба со стороны, то вряд ли бы понял причину этих нападок на свое же лицо, да и сам нападавший не особо понимал смысл своих последних действий.
  Иван еще немного посидел в задумчивости, сломал четыре ольховых прутика, залез по лесенке всё к тому же оконцу и сделал там из прутьев рамку, аккурат по размерам с разломанное окошко. Вот с этой-то рамочкой решил он злоумышленника в обители поискать и, не откладывая дело в дальние закрома, отправился обходить монастырские кельи, намереваясь примерять свою поделку каждому встречному и поперечному. Да только вот беда, ни одного встречного не попадалось, а из поперечных мелькнули двое быстрой тенью и скрылись у западной стены обители. Сыщик стремглав бросился к той стене и обнаружил там, что загулявшая река здорово изменила характер, из задорного гуляки обратилась она в злобного разбойника. Мощно смывая песчаную насыпь плавным прибывающим потоком, река при этом ударяла, словно кистенем, дерзкими волнами в самые слабые места возводимой плотины. Как люди не старались успеть заделывать, образовавшиеся прорехи, но никак успеть не могли. Разбушевавшаяся река была сегодня гораздо сильнее трудолюбивых монахов. Еще немного и злой мутный вал врежется в стену обители и, разломав, унесет её в широкое море талой воды. Увидев такое положение дел, батюшка положил заветную рамочку на высокий пенек и, схватив, пустую корзину, вступил в битву с водной стихией.
   Сражение продолжалось до поздней ночи и уже при свете смолёвых факелов, река стала отступать. Плотина была укреплена, и обитатели обители разошлись по своим кельям, намереваясь предаться молитве и отдыху после тяжких трудов. Иван же, придя к себе, не торопился упасть на приветливую лежанку, а зажег свечи, встав лицом в красный угол, стал молиться, соблюдая при этом все заветы таинственного монаха исихаста Максима.
  
  
   Глава 3.
  Великий Московский Князь Дмитрий Иванович с неподдельным интересом следил за суетливо перемещающимся перед ним боярином Федором по прозванию Кошка. Боярин, в великом возбуждении забыв полагающееся ему в княжеских хоромах место, бегал, несвязанно тараторя доклад о состоянии московского порядка.
  - Не доволен тобою народец, - уже, наверное, в десятый раз повторял свои сомнения перед князем боярин. - Ой, как не доволен. Соберутся кучей и долдонят одно и то же, что, дескать, замордовал ты всю Москву повышением податей.
  - Это кого же я замордовал? - усмехнулся Дмитрий Иванович. - Ты глянь-ка Федор, как терема в посаде растут, аки грибы после июльского дождичка. Да разве у замордованных могут быть возможности и желания такие терема возводить. Да ни в жизнь. Это я-то замордовал? Сказать кому, не поверят.
  - Вот и я о том же самом докладываю тебе Великий Князь, - продолжая свои бестолковые перемещения, не унимался Кошка, - обнаглел народ. Обнаглел от доброты твоей. Им, видишь ли, денег жалко на содержание кремля каменного да дружины богатырской, а сами чуть, что случиться к тебе же прибегут. Ох, времена нечестивые настали. Да разве бывало, чтобы о таком мог, кто подумать. Ни в жизнь. А ещё зря ты Бренка к себе приближаешь. Он злыдень ещё тот, своему брату словно и не родня, только искусно скрывает свое подлое нутро. Иду я, значит вчера около Тайнинской башни, и вижу, стоят, рассуждают: Бренк, Неверка Бармин, Гринька Пята и еще кто-то, которых я не распознал. Подошел я к ним поближе и прислушался: обсуждают, что, дескать, ты Пимена несправедливо от патриаршества отрешил. Причем прямо об этом не говорят, а все вокруг да около, но я сразу смекнул, что к чему. Меня на мякине не проведешь, я воробей стрелянный.
  Заслышав о Пимене, Дмитрий Иванович сразу же насторожился, лицо его стало быстро окрашиваться цветом спелой малины и он, вскочив со своего места, тоже заходил по светлице. Два раза проходя на встречных курсах, князь с боярином едва не столкнулись, но Кошка смог умело славировать и уберечь тем самым княжеское тело от удара, а свою политическую карьеру от ненужного поворота. Чувствовалась в маневрах придворного политическая выучка, ой, как наглядно чувствовалась.
   Великий Князь во время перемещений нещадно ругал себя за неосторожность, совершенную по отношению к его кандидату в Патриархи - Митяю. Не один день обсуждали они поездку в Царьград. Все вроде продумали: где сказать чего, кого попросить о чем, а кого и припугнуть для острастки. Продумали раз, второй, третий, а потом Митяй и говорит, что, дескать, дай мне князь пару бумаг чистых, лишь тобою подписанных, авось, где и пригодятся. Божился монах, что на подлое дело тех бумаг не пустит. Отказать бы ему тогда и теперь гораздо легче бы было. Да вот не отказал, дал те бумаги, а вышло то все как нехорошо и неожиданно. Кто же думал и гадал, что так оно повернется? Умер Митяй еще на подъезде к Црьграду. Сам ли преставился, помог ли кто, пока неизвестно, а вот бумаги с подписью княжеской свою подлую роль сыграли. Надумали бояре свое самовольство проявить. Вписали в бумаги Великим Князем подписанные имя Пимена и Патриарху Царьградскому сунули, а тот возьми да и подтверди право Пимена на весь приход русский. Может бояре, и правильного человека избрали, но делать они этого никакого права не имели. Посол Кочевин еще свое получит. Чувствует он свой промах, потому и в Москву из Царьграда не спешит. Однако всё равно скоро приедет. Получит он за самовольство, хорошо получит. Давно дыба для него готова. Пимен же пусть в Чухломском монастыре посидит, пусть подумает, как без разрешения Великого Князя в Патриархи русские лезть. Ишь волю взяли. Пусть подумает и поймет, кто на Руси хозяин. Прошли те времена, когда мне указывали, теперь я указывать буду. А Патриархом, назло боярам московским, чтобы те воли на себя много не брали, Киприан станет. Он заслужил это тремя увесистыми мешками со златом. Во время и к месту те мешочки пришлись. И за услугу будет хитрому монаху благодарность великая, а сомнения в том, что Киприан к литвинам переметнуться может, мы доброй слежкой развеем. Подумав о своей благодарности и сомнениях, Дмитрий Иванович, споткнулся о край мохнатого ковра и вынырнул из пучины тревожных дум прямо на волну жалоб боярина Кошки на московских жителей.
  - Нет сладу с ними Великий Князь, - размахивая руками, рассуждал Федор, - совсем стыд потеряли.
  - А знаешь, почему потеряли? - строго цыкнул Дмитрий Иванович на боярина. - Потому что ты их всех распустил. Я тебя для чего на Москву поставил? Чтобы ты жаловался? Нет! Я тебя поставил, чтобы ты город в порядке содержал. Так вот иди и содержи, а сопли передо мною распускать ни к чему. Смотри, Федор, будет на Москве плохо, первым на дыбу пойдешь. Первым! Ты мое слово знаешь. Иди!
  Боярин от внезапной строгости князя стушевался, остановился, упал на колени и замолчал, склонив буйную голову с легкой проседью. Все ниже и ниже склонялась боярская голова к ногам московского властителя и покорно кивала в ответ на несправедливые упреки. Постоял Кошка немного на коленях, подумал о чем-то, опять же о своем, и отполз к порогу, оставив Дмитрия Ивановича одного в просторной светлице.
  Великий Князь, оставшись в одиночестве, подошел к высокому окну и стал наблюдать за жизнью московского посада, вернее, за той его частью, которая из окна просматривалась. Любил Дмитрий Иванович, сидя на удобном стуле и глядя на снующий внизу московский народец, поразмышлять о суетности жизни и неблагодарности людской. Сколько он уже для своего народа сделал, не перечесть, а тот все недоволен. Что им еще надо? Подати все отменить? Так без них все развалится, а как развалится, придут лихие люди и впятеро тому же народу тяжелее станет. Никак этого народ не хочет понять. Как хорошо встретили москвичи княжеские дружины после битвы с Мамаем, вспомнить приятно и радостно. Как все пировали, князя своего славили, душа радовалась, а потом забыли подвиг великий, по углам расползлись и опять о своем зашептались. Живется им, видишь ли, плохо, да они плохой жизни еще и не знали. Работали бы лучше, тогда бы и жизнь другая была. Дмитрий покрутил длинный ус и обратил свое внимание не застрявшую в грязной луже повозку. Повозка свалилась на левый бок, и одно из колес её почти полностью скрылось в черной жиже. Возница стегал лошадь кнутом, но та, несмотря на все свои старания, выдернуть колеса из грязного плена не могла. Животное тяжело дышало, роняло с губ крупные клочья пены и громко ржало, видимо возмущаясь несправедливостью побоев. Возница лошадиного языка не понимал и не откладывал кнут до тех пор, пока сам из сил не выбился, а, выбившись, сел, сунул кнут между ног и стал беспомощно озираться по сторонам. Великий Князь вдруг неожиданно, даже для самого себя пожалел возницу и крикнул одного из своих юных стольников, чтобы послать того на организацию помощи, попавшему в беду незнакомцу. Однако помощь та не понадобилась, потому, как несколько прохожих подскочили к повозке, и беззлобно переругиваясь друг с другом, при помощи валявшихся рядом кольев, выдернули повозку из глубокой лужи. Захватчица - грязь немного почавкала - почавкала и отпустила свою пленницу. Спасители тут же окружили спасенных и стали им что-то объяснять, отчаянно жестикулируя и мотая головой, видимо требовали платы за свой добрый поступок. Дмитрий Иванович покосился на подбежавшего стольника и хотел, было, его отпустить, но тут из повозки показалась непокрытая женская голова. Голова светилась в лучах весеннего солнца и оттого показалась князю прекрасной, несмотря, не то, что черт лица незнакомки из-за дальности расстояния рассмотреть он не мог.
  - Слышь-ка, - кивнул Дмитрий, дрожащему от нетерпения слуге, - сбегай, узнай, чью там повозку по дороге людишки тащат.
  Хотел князь еще полюбоваться очаровательной женской головкой, но та исчезла в мрачном чреве повозки, которая, откупившись от помощников, покатила в сторону торговых палат. Прибежавший стольник, по ходу рассказа переводя дух, поведал, что в повозке едет ганзейский купец Густав со своей молодой женой по своим торговым делам.
  - До чего же иностранки хороши супротив наших, - подумал Великий Князь и отпустил юркого юношу из под очей своих. Есть что-то в них такое, чего нашим неведомо.
  О народе думать почему-то больше не хотелось, все мысли резво свернули в сторону людей, вернее женской их половины. Дмитрий мечтательно прикрыл глаза, представил простоволосо - золотоволосую девицу и громко приказал кликнуть московского купца Тимоху Весякова. Вскоре явившийся купец был подробно расспрошен и сурово озадачен по поводу знакомства ганзейского купца с московским князем. Озадаченный Тимоха скатился кубарем с княжеского крыльца, подобрал упавшую в лужу шапку и помчал к торговой слободе, пытаясь при этом взять в толк причину внезапного и пристального внимания Дмитрия Ивановича к торговым делам с зарубежными партнерами. Взял свои думы в толк Весяков, только после того, как узрел молодую жену нужного ему Густава. Ухмыльнулся он лукаво и резво принялся готовить заказанную князем встречу, но Густав вдруг куда-то исчез.
  
  
   Глава 4.
  И понеслись перед глазами Ивана разноцветные облака, которые, беспрестанно кружась, сплетались в огромные кольца, потом вдруг разлетались в разные стороны, приглашая батюшку, нырнуть в светлую голубизну открывшейся пустоты. Он смело кинулся в голубой омут неизвестности и оказался в уже знакомом ему светлом зале. Не успел Иван перевести дух после прыжка, как услышал обращение седовласого наставника и при этом батюшка каким-то невиданным чутьем понял, что обращается наставник именно к нему.
  - На прошлом занятии, - строго и громко чеканил слова седовласый, - я просил каждого из вас подготовить ситуацию к отработке темы хищение имущества путем проникновения в охраняемый объект. Иванов, Вы готовы предложить нам свою ситуацию?
  Батюшка задрожал от испуга и неожиданности, хотел замахать руками, чтобы прогнать наваждение, но к своему огромному удивлению начал говорить:
  - Я предлагаю рассмотреть дело о похищении редкой иконы из русского православного монастыря.
  - Чего это тебя на поповщину потянуло, Иванов, - вдруг ухмыльнулся наставник. - Лет пятнадцать назад нас бы с тобой за этот пример быстро потащили бы куда следует: меня бы в партком, а тебя к замполиту, однако сейчас всё можно, так, что давай, излагай суть дела. Сейчас для нас с тобой все собственники равны. Сейчас нет разницы между партийным и культовым работником, мы сейчас всех охранять должны. Давай, излагай свою ситуацию.
  - А суть дела такова, - все еще неожиданно для себя вещал батюшка, - хищение произведено в течение двух суток из запертой часовни. Дополнительной охраны не было, но сам монастырь охранялся тщательно. Замечена пропажа была настоятелем, который и сообщил об этом в органы внутренних дел.
  - Так, так, так, интересно, - почесал мочку уха седовласый и обратился к худощавому юноше. - Так, курсант Пименов, какой план оперативных действий вы предложите нам по приведенной ситуации. С чего начнем?
  Пименов покрутил коротко остриженной головой, потер левый глаз и приступил к изложению своего плана:
  - Здесь надо, значит, во-первых, осмотреться. Ну, то есть провести осмотр места происшествия. Ну, значит и протокол, соответственно составить, а уж как осмотрелся, так и свидетелей разыскивать надо. Без них никуда, товарищ полковник.
  - Сказал, ты Пименов путано, но по сути своей верно, - подытожил, сказанное курсантом наставник. - Осмотр места происшествия - это неотложное следственное действие, заключающееся в исследовании места совершенного деяния и аналитического восприятия всего при этом выявленного, с обязательной фиксацией результатов. Напоминаю, что при осмотре места происшествия необходимо соблюдать последовательность этапов, а именно: общая ориентировка места происшествия, общий осмотр, детальный осмотр и заключительное подведение итогов с выдвижением первичных версий. Поэтому давай-ка, Иванов, доложи нам результаты осмотра места преступления, а к свидетелям потом подберемся.
  Иван снова испугался, но опять же неожиданно для себя стал очень даже складно говорить:
  - Помещение, из которого была совершена кража, имеет довольно таки скромные размеры: два с половиной метра длиной и два метра шириной, имеется также в помещении два квадратных окна размером стороны менее, чем в полметра по диагонали. В часовне установлено восемнадцать икон, но взяли только одну. Место, с которого похищена икона, просматривается очень хорошо, сразу видно, что она была центральным объектом этой иконной экспозиции. Более детальный осмотр показал, что на одном из оконных проемов разбито стекло, и имеется свежий излом на раме. На дверном замке никаких следов взлома не обнаружено. Все это выше изложенное позволяет выдвинуть первичную следственную версию о том, что хищение было совершено посредством проникновения преступника через окно, но размеры окна, позволяют сказать о крайне небольших размерах преступника.
  - Хорошо излагаешь, Иванов, - постучав пальцами по столу, подытожил наставник, - только мне с размерами что-то немного не понятно, но об этом потом. Сейчас же ответь нам, а какой метод ты применял при проведении детального осмотра?
  - Узловой, - бодро ответил поп Иван в образе курсанта Иванова, - из-за малых размеров помещения другие методы считаю нецелесообразными. Исследовал я только основные узлы: замок, полку иконную и окно с разбитым стеклом.
  - А зря Вы так считаете курсант, - ухмыльнулся седовласый, - линейным методом помещение обязательно надо исследовать. Напоминаю тем, кто забыл, что при линейном осмотре необходимо передвигаться, осматривая местность по узкой полосе, но эти узкие полосы должны перекрыть всю осматриваемую местность.
  Батюшке захотелось еще рассказать о заготовленной рамочке, но в это время за окном раздались истошные крики:
  - Убили! Убили!
  Иван обернулся в сторону окна, да так резко, что от резкой боли поплыли в глазах его опять те же разноцветные круги. Закружились, закуролесили, захватили молоденького юношу из светлого зала и выбросили его в полутемную келью в образе пожилого священника. Батюшка потряс головой, сбрасывая остатки наваждения, и услышал, что на улице поднялась суетливая кутерьма.
  - Убили! Убили! - доносилось с монастырского двора. - Разбой свершился! Свершился разбой!
  Иван быстро затушил свечу и бросился вон из кельи. На улице встретила его предрассветная мгла. Встретила неприветливо, обдав мерзкой, сырой прохладой. Батюшка, встряхнул могучими плечами под ветхой рясой и побежал за кричащим иноком. К восточным воротам обители подбежали они одновременно и сразу же вклинились в испуганно молчащую толпу. В центре толпы стояла повозка, на которой неподвижно лежал человек. Иван сначала не понял, почему все окружили повозку, и чего это на ней разлегся инок, но, наклонившись к телеге, он увидел рваную черно-красную рану на белой шее лежащего. Вид жуткой раны натолкнул батюшку на мысль, что дело здесь не чисто и на соломенной подстилке повозки лежит еще одна жертва преступления законов людских и небесных. Лишь осознав пришествие этой мысли, он оторвал глаза от повозки и стал и стал по кругу осматривать, стоявших, понуро опустив голову иноков. В начале второго круга осмотра, Иван тяжело вздохнул и спросил, сам, не зная к кому обращаясь:
  - И кто же его так?
  - Да кабы мы знали, то разве стояли бы мы здесь в раздумьях, - отозвался на вопрос сивый монашек, в помятой коричневой рясе, подпоясанной плетеной веревкой. - Я, значит, второго дня из Москвы двинулся, выехал затемно и вчера до темна ехал. В сумерках подъехал я к речке, переправился и решил заночевать. Устал очень. Думаю, сейчас костерок разведу. Камни достал, чтобы искру высечь, мох сухой припас и вдруг вижу: сапог из прошлогодней травы торчит. Испугался я сначала, отпрянул от находки, а потом думаю, чего бояться; сапог, как сапог. Раздвинул траву, гляжу, инок лежит. Повернул его, вижу наш - Федька - Белка, только вот не живой уже. Вот такие дела. Я поначалу еще раз испугался, а потом думаю, надо скорее домой ехать. Чего, думаю мертвого бояться, надо побыстрей улепетывать, пока живые не нагрянули. Всю ночь гнал, аж лошаденка в мыле. И чего это Федьке в лесу понадобилось? Наверное, теперь уж никто и не узнает?
  - Это я его послал, Семена Ельца догнать, - раздался вдруг негромкий, но очень строгий голос.
   Все обернулись и, узрев настоятеля, замерли в почтительном поклоне. Настоятель же подошел к телеге, посмотрел на убиенного, перекрестился и жестом отозвал Ивана в сторону.
  - Ну, что у тебя нового?
  - Да пока вроде бы и ничего, - смутился от такого пристального внимания настоятеля сыщик. - Думаю, что залезли похитители в окошко, а вот как они сумели это сделать, пока не догадываюсь.
  - Ну, ну, приди сегодня вечером, расскажешь, - со вздохом вымолвил старец и перекрестившись еще раз, удалился от сиюминутной мирской суеты.
  Батюшка, внимательно смотря в спину, уходящего настоятеля, вдруг вспомнил о заготовленной рамочке и подумал, что пока здесь собралась вся братия, можно будет быстро с делом разобраться. Словно молодой олень, помчался он к своей келье, взял там заветное приспособление и поспешил назад, но, вернувшись, к своему глубочайшему удивлению ни телеги, ни толпы не обнаружил. Вот незадача, разошлись все. Наверное, пошли все по кельям молитву утреннюю творить, а во время молитвы разве кому рамочку примеришь. Во время молитвы примерять чего-либо, конечно же грешно. Ждать придется. И тут вдруг из волны грустного настроения всплыла мысль, засевшая в голове из ночного видения:
  - А неплохо бы еще по часовенке полезать? Авось может быть, еще какая примета найдется. Поползаю-ка я там линейным способом.
  И опять заспешил, слегка смущенный своими мыслями Иван по задуманному делу. Такой уж у него был характер торопливый. Торопливый и любопытный на удивление многим.
  
   Глава 5.
  В часовенке было темно, но это совсем не смутило сыщика. Он переступил скрипучий порог, прошел в ближний левый угол, и, встав там, на колени стал ползать по полу часовни справа налево, собирая все, что попадет под руку в обширный карман своей рясы. Ползал батюшка долго, за что и был вознагражден двумя полными карманами всякой всячины. Чего только на полу часовенки не нашлось: здесь были черепа летучих мышей, скелеты каких-то рыб, осколок заморского цветного стекла, засушенный огрызок яблока и многое другое. Разбор находок привел к их строгому распределению. При этом распределении большинство найденных вещей были свалены за ненадобностью под ольховый куст, а малая толика находок аккуратно разложена на лавке для дальнейшего осмотра и размышления.
  На лавке оказались: кусок стекла, глиняный свисток и медная застежка, которая, по всей видимости, совсем недавно придерживала чьи-то штаны на месте для штанов подобающем. Еще раз, подумав, сыщик бросил под ольховый куст стекло, и, сунув две другие находки в карман, пошагал искать сотоварищей по обители, чтобы примерить все-таки кому-нибудь из них свою заветную рамочку. Вот ведь незадача, какая получалась, задумал дело вчера еще, а претворить в жизнь все никак не удается. Часто так бывает, задумаешь чего ни будь, наметишь, а оно все по иному обернется. Не зря умные люди ничего наперед загадывать, не советуют. Так, размышляя на житейские темы, Иван вышел к западной стене, надеясь встретить там своих товарищей, но за стеной было пусто. Река немного успокоилась, превратилась из буйной в задумчивую, видимо переживая постыдное похмелье после вчерашнего буйства. Плотину она уже больше не рушила, а мягко обтекала, направляясь к своему исконному руслу. Успокоилась разбойница, успокоилась до следующей весны. Дня через два совсем тихой и ласковой станет. Батюшка еще раз усмехнулся своему невезению по поводу задуманной примерки и двинулся на монастырский двор, где наконец-то нашел первого встречного, и сразу стал на него свою поделку надевать.
  Подопытный монах крепко удивился, но не убежал и поддался. Рамочку удалось натянуть на вытянутую руку и голову, дальше ничего не получалось, несмотря на все старания отца Ивана. Когда процесс примерки закончился, озадаченный инок быстро засеменил прочь, испуганно озираясь и крестясь. Батюшка постоял немного в очередном размышлении и схватил могучей рукой проходящего мимо другого прохожего монаха. Не пришлась рамка в пору и ему. Третий же кандидат на примерку, оказался непонятлив, неподатлив и строптив, вместо покорного повиновения, оказал он яростное сопротивление. С криком:
  - Отойди бесовское отродье, - непокорный вцепился в рясу сыщика, изъявив при этом огромное желание, повалить его в грязную лужу и только богатырская стать Ивана порушила эти злые намерения.
  Суета борцовского поединка быстро собрала толпу заинтересованных зрителей. Зрелище было для этих мест весьма диковинное. Не принято в святой обители силами хвалиться, противное это богу дело, потому как никакими заповедями оно не предусмотрено. Однако большинство зрителей большого осуждения не высказывало, а даже наоборот, проявило огромный интерес к стихийному поединку. Только поединок тот закончился, не успев начаться. Батюшка потряс немного своего соперника, поставил его к смолистому стволу сосны и объяснил причины своего странного нападения, как пострадавшему, так и толпе. Только объяснил, не как оно на самом деле было, а придумал на ходу дела другое объяснение:
  - Да вот настоятель баню велел сотворить, а я, чтобы в ней пожарче было, ход туда решил поменьше сделать. Да видно перестарался и вот теперь ищу, кого бы на помывку пригласить.
  - Вот оно что, - загоготали в толпе, - а уж мы грешным делом подумали, что бес в тебя вселился, и задание дал ярмо свое поганое на честных христиан примерять. А баня это хорошо, только в такой вход, разве, что ельцовский мальчишка заползет и вряд ли еще кто сможет. Больше таких мальцов в обители нет.
  - Что за мальчишка? - насторожился сыщик.
  - Да приблудный, на скотном дворе живет. Елец его где-то в лесу подобрал и вот теперь мальчонка у него. Ходит за Ельцом словно собачонка, услужлив на диво. Хороший малец у Ельца.
  - Что же это за Елец такой? - аж задрожал батюшка от близости разгадки порученного ему дела.
  - Да он со скотиной на дворе управляется. Пришлый мужик. С прошлой осени здесь обитает.
  Дальше Иван слушать не стал и бегом бросился к калитке в монастырской стене, через которую все ходили к скотному двору. Сам батюшка на дворе бывал крайне редко, потому как исполнял он свой ежедневный трудовой подвиг все больше у иконописцев, строгая для них доски, разводя краски да подкрашивая кое-что с разрешения иконописца.
  Во дворе мычали коровы, и носился высоко взлягивая задними копытами молодой бычок. Весна слегка вскипятила в нем кровушку, и потому он здорово одурел. Бычок сшиб загородку, опрокинул телегу с прошлогодней соломой, и сам не зная, почему погнался за пожилым иноком. Монах, не ожидая от такого внимания животного ничего хорошего, с визгом носился по двору, тем самым, раззадоривая быка к продолжению игры. Сколько бы они так носились, неизвестно, да только повезло визжащему иноку тем, что оказался между ним и быком задумчивый Иван. Бык, увлеченный погоней, захотел сшибить со своего пути, внезапно возникшую преграду и даже ударил батюшку широким лбом по бедру, но тут же получил в ответ оплеуху по крутой шее. И посыпались звезды из красных глаз возбужденного животного, и немилой стала уж ему весенняя природа, сразу захотелось в темную тишину и покой тесного стойла. Туда бык и поплелся, жалобно мыча и подергивая ушибленной шеей, а монах, за которым животина гонялась, этого не заметил и продолжал носиться кругами по двору. Где-то на третьем круге Иван выловил бегуна и строго спросил:
  - Слышь, где мне тут Ельца сыскать можно?
  Пойманный инок тяжело дышал, испуганно вращал глазами и ничего не говорил. Пришлось батюшке немного его потрясти, и вот только после этого монах обрел дар речи:
  - Чего это вы все сегодня Ельца ищите? С утра бабы приходили, теперь вот ты.
  - Какие бабы?
  - Да, странные бабы. Пришли в обитель молиться, да только настоятель их не пустил, а они вместо того, чтобы уйти в другое место, каждое утро идут к монастырской стене, да на нее поклоны бьют. Одна из них вроде боярских кровей, да три других ей прислуживают. Была еще одна, тоже на боярыню похожая, но та куда-то на днях ушла, а эти четверо остались и сколько они здесь еще будут никому не ведомо.
  - А чего они Ельца то спрашивали?
  - Да, как чего? Каких кровей баба не будь, только без мужика ей всё одно не обойтись: дров наготовить, скотинку забить или еще чего-то. Без мужика никак. Вот и ходят: то они к Ельцу, то он к ним. Елец мужик безотказный, все сделает, что попросят. А главное все он делать умеет, все у него в руках спорится: избу срубит, колодец обустроит, свистульку для ребятни смастерит.
  - Какую свистульку? - чуть не в крик заинтересовался сыщик.
  - Глиняную. Вон для своего ребятенка сделал, тот игрушке никак нарадоваться не может. Ходит целыми днями и знай себе свистит.
  - Уж не эту ли свистульку ваш Елец смастерил? - строго спросил батюшка, доставая из кармана найденную в часовне улику.
  - Да, вроде, как и она, - замотал головой инок, - точно она. Потерял, наверное, мальчонка. Ты добрый человек отдай мне ее, а я уж сам Ваньке верну. Он без неё уж извелся, наверное.
  - Какому Ваньке? - продолжал строгий спрос сыщик.
  - Мальчонку так звать. Ванька.
  - Где он сейчас? Веди меня к нему, я сам игрушку отдам, - счастливо улыбаясь в очередном предчувствии окончания дела, зашептал Иван.
  - Так нет сейчас мальчонки здесь. Он вместе с Ельцом третьего дня в Москву ушел, шкуры на ярмарке продавать. Деньков через десять вернуться должен.
  Батюшка сразу перестал счастливо улыбаться и стал сосредоточенно обдумывать всё, что удалось на это время узнать. Все сходилось к тому, что Елец сунул мальчишку в окошко часовни и заставил стащить там чудотворную икону. Икону мужик взял и сразу же в Москву поехал и если бы не свистулька, то вряд ли бы кто смог о краже этой догадаться.
  Вечером сыщик доложил о результатах расследования настоятелю. Тот внимательно его выслушал, и слегка усмехнувшись, промолвил:
  - Полегче у меня на душе стало от слов твоих отрок. Рад я, что икону не инок украл. Очень рад, но икону нам с тобой все равно вернуть надо. Ты, давай завтра с утра к Москве двигай и Ельца там ищи. Я думаю, что твоя, правда, он украл. Уж очень он услужлив, что ни попроси все сделает. Вот, наверное, кто ни будь, и попросил икону из часовни умыкнуть. Ты найди его и попроси рассказать, он тебе обо всем сразу поведает. Только попроси, как следует. Нам с тобой обязательно надо найти того, кому икона чудотворная сейчас понадобилась. Вот так вот. Ступай с богом и бог тебе в помощь.
  
  
   Глава 6.
  Вестей из Орды было много: как хороших, так и плохих. Из хороших радовало русского князя то, что татары у себя в столице никак разобраться не могут. А из плохих огорчало, что каждый новоявленный хан, непременно желал с Руси дани побольше брать. Привыкли уже, как на словах, так союзники, а на деле каждый месяц выход требуют. Сначала московский князь Дмитрий Иванович очень радовался, когда узнал, что хан Тохтамыш наголову разбил темника Мамая, но радость эту быстро омрачил боярин Вельяминов. Он как бы между делом обмолвился, что, дескать, Мамай сытый был и с Руси много даней не просил, а вот голодный Тохтамыш Русь еще потерзает. И ведь прав был боярин, Тохтамыш добрым и ласковым был, когда надо было Москву с Мамаем стравить, а теперь он совсем другим стал. На днях гонца татарин прислал: зовет вместе на Рязань пойти, чтобы отомстить за союз Олега Рязанского с Мамаем. Вроде ласково предлагал, а все-таки свысока командовать пытается.
  - Вот и выбирай теперь. Идти или не идти, - копошились в голове князя мысли, как черные муравьи в трухлявом пне. - Пойти на Рязань конечно неплохо, но выгод больших с того похода не получить. Все сливки Тохтамыш заберет. Заберет, и укрепиться рядом с московскими границами. Своих поставит и с ними, как с Олегом не сговоришься.
  Дмитрий Иванович, не спеша, походил по светлице, пару раз глянул в оконце и неожиданно для себя узрел там незнакомую красавицу, на которую, опять же совершенно случайно, сразу же глаз положил. Красавица шагала по зеленой травке и собирала ярко желтые цветы. Девица была явно не из местных, но кого-то очень напоминала. Мысли-муравьи в княжеской голове мгновенно поменяли цвет, превратившись из черных в светло-желтых. Данная смена цвета, насекомых, конечно же, изменила и душевное состояние князя, и по светлице Дмитрий Иванович ходил уже быстро и даже немного суетливо.
  - Эй, Ваня! - крикнул он своего молодого стольника. - Пойдем-ка, посмотрим, как там стену кремлевскую починили.
  - Какую стену? - удивился стольник, стараясь понять, что к чему.
  - Ну, как какую? В прошлом месяце ты мне говорил, что, дескать, стена треснула. Вот пойдем, то место и посмотрим.
  - А, это, где пьяный Гришка Судоков с татарами дрался и колом по стене звезданул? Да, так крепко звезданул, что стена треснула. Было такое, да только там уж давно все починили, и следа не осталось.
  - А мы все равно пойдем посмотрим, проверить надо, - не унимался князь.
  - Ну, я то что, надо так надо, - наконец-то сдался юный стольник.
  Почти бегом Дмитрий Иванович спустился с высокого крыльца терема своего и скоро пошагал к воротам. Там за воротами князь сразу же начал осматривать стену, но смотрел не очень внимательно, все больше косился по сторонам, видимо надеясь, кроме стены увидеть еще что-то интересное. Он резво отмахнулся от стольника, уверявшего, что трещина была совершенно на другой стороне кремля, и продолжал осмотр как раз до той полянки, которая осматривалась из окна его светлицы. Здесь князь остановился и, прекратив изучение стены, осмотрелся по сторонам, уже не косясь, а совершенно открыто.
  Узрев девицу, все так же собирающую цветы, Дмитрий Иванович передернул плечами и сказал строго стольнику:
  - Что-то зябко мне, Ваня. Сбегай-ка, принеси мне накидочку соболью.
  Ваня удивленно покосился на яркое солнышко, повернул щеку к теплому ветерку, но, не сделав из своих наблюдений никаких выводов, убежал. Оставшись на цветочной поляне наедине с красавицей, князь обошел вокруг неё молодым кочетом и ласково спросил:
  - А не помочь ли тебе девица?
  - И чем же ты мне витязь помочь сможешь? - ответила молодица, с нескрываемым интересом, разглядывая, подошедшего князя. - Не мужское это дело цветы собирать. Дело витязя - защищать от недругов злобных, а недругов сейчас рядом со мною нет.
  - Как же нет, а вон мушка назойливая вокруг тебя вьется, - улыбнулся Дмитрий Иванович и легонько хлопнул красавицу чуть пониже поясницы.
  - Ой, что же ты делаешь, разбойник, - весело взвизгнула девица. - Да разве можно прилюдно такие дела с дамой творить. Я, не подданная князей ваших и обращаться со мной по вашим диким нравам не надобно. Не хорошо это.
  - Согласен, что прилюдно у вас, там, в немчине за некоторые места даму тронуть не принято, но мы это быстро поправить можем. Пойдем в гости ко мне вон в тот терем высокий, там есть местечко, где никаких людей и в помине нет.
  - Да, как ты можешь говорить мне такое? Чтобы я, сама к мужчине в гости пошла, да никогда этого не будет. Это мужчине можно к даме в гости всегда придти, а я сама не пойду. Со скуки умру, но не пойду. Не принято так у нас.
  - Да зачем же тебе от скуки помирать красавица? - все больше воодушевлялся князь благоприятному течению разговора.
   - Скучно, мне в стране вашей и к тому же муж мой Густав в Переславль Рязанский по делам уехал, а я теперь вон в том тереме с красной крышей скучаю в одиночестве. Так мне скучно, так скучно.
  Дмитрий Иванович, услышав иностранное имя - Густав, сразу же понял, отчего красавица показалась ему знакомой. Это была жена того самого купца, с которым Тимоха Весяков должен был князя Московского познакомить. Только не выполнил купчина задания важного и приходится из-за этого великому князю, как юнцу малолетнему по полянке бегать да с мухами воевать. Сегодня же надо купца в пыточную послать, да палкой хорошенько поучить. Разболтались все до нельзя. Пока Дмитрий Иванович размышлял о плохой исполнительности своих подданных, девица развернулась и величаво пошла прочь с цветочной поляны.
  - Ну, так жди меня вечерком сегодня! Приду, повеселю! - игриво крикнул ей в след довольный князь.
  Ничего не ответила красавица на словах, но на крик обернулась и улыбкой лучезарной Дмитрия Ивановича одарила.
  Великий князь замер на полянке, покрутил ус и так стоял, пока не почуял, как на плечи его легла соболья накидка.
  - Да вроде и не холодно уж Ваня, - очнулся от своей задумчивости Дмитрий Иванович и возвратил накидку стольнику. - И нечего нам с тобой под стеной стоять, пойдем дела государственные творить. А стену хорошо починили, узнай кто, я ему что-нибудь с плеча своего подарю, а может, и не подарю. Там оно видно будет.
  Приступив к выполнению важных государственных дел, князь стал гнать время, как гонец гонит своего коня, неся в столицу весть о великой победе. Быстро были выгнаны купцы, просящие каких-то послаблений в податях. Чуть подольше, но тоже не медленно был решен вопрос с тверским послом, который долго торговался, продавая князю сотню мечей и две сотни щитов. Торг был завершен в пользу Москвы, но и с выгодой для Твери немалой. Затем сидели с Вельяминовым и решали, как быть с новгородскими разбойниками. Обнаглели те так, что ни словом сказать, ни пером описать. По всей Волге безобразничают: купцов грабят, города данью обкладывают, посадники новгородские во всем разбойникам потворствуют, а начнешь спрашивать с них, только и твердят, что новгородцы в безобразиях не виновны. Решили с Вельяминовым гонцов по княжествам близлежащим слать, хорошую рать собрать и поучить новгородцев за все их прегрешения уму - разуму. Пусть познают на своей шкуре, кто ныне на Руси старший князь. Распустились все, ой распустились без строгого спроса. Потом порешал Дмитрий Иванович, какую материю ему для кафтана праздничного подобрать и даже весьма увлекся этим подбором.
  Только время, несмотря на все старания, никак не хотело поторопиться и шло вперед не спеша. Шло-шло и все-таки до вечера докатило.
  В сумерках отыскал князь нужный теремок, и, переступив порог, не успев оглянуться, очутился он в жарких и нежных объятиях. Ночь в этих объятиях прошла быстро, и время спешило, уже по настоящему, а не как днем при решении дел государственных.
  Уходил Дмитрий Иванович на рассвете. Хозяйка проводила его до порога, крепко поцеловала на прощанье и внимательно проследила из оконца, как князь в сопровождении, ждавших его всю ночь охранников проследовал восвояси. Отойдя от окна, женщина тяжело вздохнула и села на мягкую перину, хотела вздохнуть еще, но не успела, тихонько отворилась дверь и в помещение вошли двое: купец Густав и седой лохматый старикашка. Вошедшие сразу же вопросительно посмотрели на хозяйку.
  - Все сделала, как приказали, - залившись алой краской, вымолвила та.
  - Мы знаем, что сделала, и знаем, что хорошо сделала. Начало положено, теперь скоро наш черед наступит, - зашептал старик, напустив на лицо хитрую и зловещую усмешку.
  
   Глава 7.
  
  Уже не один день толкался батюшка Иван, разыскивая по московским базарам пропавшего Ельца. Сыщик прошел уже все ряды, торговавшие кожей, но мужика там не нашел. Многие кожевники знали Ельца, но все утверждали, что в последние дни он на торге не присутствовал. Правда, нашелся один рязанец, который уверял, что видел якобы Ельца в Москве несколько дней назад, но больше торговец ничего не сказал и, потратив на расспросы полдня, батюшка ничего, не добившись, пошагал дальше. Он прошел еще раз торговые ряды, но нужного результата так и добился. Обидно стало Ивану, но делать нечего, затерялся в многоголосой столице след преступника. Да так затерялся, что слезу хочется пустить от безнадежности. Только слезы были у батюшки очень далеко запрятаны, в самом удаленном уголке его, закаленной житейскими невзгодами души.
  И потому сидел он без слезы на реснице, но в глубокой печали. А Москва рядом с ним шумела и кричала множеством различных голосов и звуков. Жила столица своей обычной жизнью и не было ей никакого дела на то, что у кого-то могут быть неприятности или даже горе. Не до этого Москве, на то она и столица.
   Размышляя над тем, где бы еще поискать пропавшего мужика, обратил Иван свой взор на странно одетого торговца медом. Торговец был огромного роста, голый по пояс, с бородой до живота и самое удивительное был он рыж, да так здорово рыж, что никого рыжее батюшка в своей жизни и не встречал. Вокруг рыжего торговца постоянно мельтешила толпа, вернее толпа была постоянной, но люди в ней всегда менялись. Каждый проходящий, видимо считал своим долгом подойти к рыжему великану и что-то сказать. Тот же, скорее всего давно привыкший к людскому интересу, не обращал на толпу особого внимания и громко расхваливал свой товар. Торговля у рыжего шла бойко. За короткое время насчитал Иван больше десятка покупателей, а у соседей удачливого продавца, меда никто не купил. Ни с того ни с сего захотелось медку и батюшке. Вроде не любитель он сладкого, а вот на тебе захотелось. Нащупал Иван в кармане рясы мелкую монету и уж было совсем двинулся к занятному продавцу, но тут кто-то дернул его за рукав.
  - Слышь-ка, мил человек, это не ты Ельцом интересуешься? - беспрестанно моргая слезящимися глазами, вопрошал сыщика нищий калека.
  - Я ищу его. А ты что, знаешь, чего ни будь?
  - А вот и знаю кой чего и тебе поведать смогу, если ты не пожадничаешь, денежку мне дашь и медовушкой угостишь. Не пожадничаешь, расскажу тебе кое-что, а уж пожадничаешь, пусть неведомо тебе то будет. Ты уж сам решай, как для тебя лучше-то.
  Сыщик мгновенно забыл про мед, сунул монету в дрожащую ладонь калики, и словно боясь спугнуть удачу, не говоря лишних слов, быстро потащил нищего к торговцу хмельным напитком. Старик не спеша, осушил пол ковша ядреной браги и приступил к рассказу.
  - Мы с Ельцом давно и хорошо знакомы. Много мы с ним лиха хлебнули, мотаясь по дремучим лесам в кацибеевой ватаге.
  - Так, что выходит, Елец татем был? - не удержался от вопроса в самом начале рассказа Иван.
  - Ты уж как хочешь, нас называй - татями или не татями, а в кацибеевой ватаге мы с Ельцом много лесных тропинок исходили. Он, правда, пораньше меня ушел в мир, а я все с Кацибеем рядом ходил, вплоть до смерти его на поле Куликовом. Попали мы там с ним в переделку серьезную, да такую серьезную, что не приведи Господи. Он совсем на поле том сгинул, а мне сабля басурманская шею подрубила, а копье поганое ногу поранило. Тяжкая битва была. Мы с атаманом у речки стояли. Первую волну вражескую по легкому отбили, а вот как вторая накатила, то такое началось, что в страшном сне не увидишь. Сплошная кутерьма. А крови доложу тебе мил человек было.... Ушатами текла.
  - Что ты мне все про себя, да про себя? - нетерпеливо возмутился сыщик. - Ты мне про Ельца давай скорее ведай. Он мне сейчас нужен, а не о твоих подвигах рассказы.
  - Ну, про Ельца хочешь, так слушай про Ельца. Давно мы с ним не виделись, уж, поди, года три, а на днях гляжу, едет на телеге мужик знакомый. Пригляделся - Елец. Я к нему сразу, да только он меня не признает. А что не признает, то ведь не мудрено, я после сабли татарской изменился так, что и матушка родная вряд ли признала бы. Долго я после раны той в горячке метался, все думали, не выживу, а я вот он выжил. Ох, тяжелая была битва, немногие с поля того вернулись. Помню, летит на меня татарин, здоровенный аки бык трехгодовалый. Да только я не испугался, не побежал...
  - Что ты опять про свое заладил? Ты мне про Ельца сказывай. Один он был или как? Куда пошел? Чего говорил тебе?
  - Не один Елец был. С ребятенком малолетним. Юркий такой, всё от телеги куда-то бегал. Убежит, пропадет где-то и опять появится. Вот так вот. Значит, я к Ельцу подхожу и говорю, что, мол, здравствуй друг дорогой. Он сначала не признает и даже разговаривать не хочет, да только я все свое гну. Ну и догнулся куда надо. Признал меня стервец, только радости своей не показал, а сунул, чтоб отвязаться денежку медную и отмахнулся, некогда мол.
  - Ну, а ты?
  - А что я? Я за ним проследил. Избенку, где он остановился приметил и решил утром в гости наведаться, может за ночь вспомнит чего, помягче станет. Да только утром не было уже Ельца в Москве. Уж поверь мне, что не было. Я Москву знатно обыскал.
  - Покажи мне, где Елец останавливался!
  - Отчего же не показать? Покажу. Я это место хорошо запомнил. Сабля татарская памяти мне не отшибла. Уродом сделала, а память не отшибла. Ох, была битвушка, не приведи господи другим пережить такое. Я ведь и князя московского Дмитрия Ивановича, вот как тебя видел, когда Кацибей к нему каяться ходил. Крепко мы тогда посражались.
  Иван купил еще одну кружку браги, дождался, когда новый знакомый ее осушит, послушал еще рассказ о ранении татя в битве Куликовской, и только после этого пошагали они искать избушку в которой, по словам калики, останавливался нужный батюшке человек. Избушку нашли скоро. Приютилась она на возвышенности над слиянием двух рек. Стояла там избушка не одна, а в окружении своих подружек близнецов. Стояли они возле высокого боярского терема, как опята возле березового пня. Одному бы Ивану никогда б этой избушки не отыскать, а новый знакомый вывел точно.
  Стоило им постучать по низенькой двери, как сразу же на пороге появилась бойкая старушка. Она добродушно улыбнулась и пригласила сотоварищей в избу.
  - Проходите люди добрые. Чего у порога то стоять?
  - А ведь мы по делу к тебе, - сразу же решил взять быка за рога сыщик.
  - Ясно, что по делу. Ко мне без дела никто не заходит, все по делам. Заходите, не стойте на пороге. Я баньку сейчас протоплю, горенку подмету. Довольны останетесь, не сомневайтесь. У меня всегда торговые люди и странники останавливаются. Никто не обижался.
  - Мы не с ночлегом к тебе. Ты нам лучше скажи: куда Елец от тебя поехал?
  - Это, который Елец? У меня каждый день люди останавливаются, и кого здесь только не было: и Карпы и Ельцы - все побывали. Никто не обижается. А если вам кто-то про меня что-то наговорил, вы не верьте. Врут люди, болтают всякое. Ни на кого я порчи не наводила, никому зла не делала. Травкой людей пользовала, было такое, но чтобы порчу наводить, так это ни в жизнь. Если только приворот по любви, но редко, так редко, что и говорить об этом не стоит.
  - Нам до твоих проделок дела нет. Ты вспомни получше: на днях у тебя мужик с мальцом останавливался. Он нам очень нужен, - наседал на старушонку батюшка.
  - Как же, как же! Были такие. И мужик и мальчонка. Мужик уж больно мастеровит. Гляньте, какую мне лавку справную сделал. И точно - Ельцом его кличут. Он у меня всегда останавливается, когда в Москве торговлю ведет. Он тут в одном монастыре за скотиной присматривает и часто приезжает на наши базары кожами торговать. Только последний раз, он чего-то торговать не стал, а быстро уехал.
  - А куда уехал? - словно охотничья собака сделал стойку сыщик.
  - А я и не знаю куда. Мне всем интересоваться не зачем. Если я всем интересоваться начну, ко мне и люди приходить не будут, и слава дурная про меня пойдет. Монах за ним пришел, ходили они с ним куда-то, а утром чуть свет уехал Елец.
  - А монах-то, каков из себя был? Местный или нет?
  - Да я батюшка и не знаю. Не разглядывала я его.
  - Да, как же ты не знаешь, бабка, - раздался из-за печки сердитый детский голосок. - Фимка это - чернец это был из Высокопетровской обители. Он к Ельцу и приходил.
  Иван, ястребом ринулся к печке, почуяв нужную ему добычу. Все-таки не бесследно Елец пропал, отыскался следок, и всё явственней становится. На печи, закутавшись по грудь в лохмотья, лежал мальчишка лет десяти и печальными глазами смотрел на батюшку.
  - Ты, это давай, вставай, и пойдем, покажешь мне, Фимку этого, - строгим голосом приказал сыщик мальчишке.
  - Да, не может он встать, - запричитала хозяйка, - убогий он. Ноженьки у него не ходят. Всем малец хорош, а ходить не умеет. Отнял у него бог благодать эту, за грехи родительские. Вы уж его не беспокойте, а Фимку сами сыщите, монастырь он рядом здесь.
  - И то верно, - сказал Иван и двинулся к порогу.
  До монастыря они с каликой дошли быстро, но подошли к нему уже в сумерках. Ворота обители были заперты изнутри. Батюшка постучал кулаком по серым доскам, и сразу же за воротами загремели засовы. Видно страж ночной рядышком сидел.
  - Что вам надобно, люди добрые, - спросил, приоткрыв щелку ворот, довольно-таки упитанный монашек в черном клобуке.
  - Фимку - Чернеца позови, нужен очень.
  - Так я Фимка и есть, чего надобно?
  - Слушай Фимка, скажи-ка мне, куда Елец после разговора с тобой уехал. Нужен он мне очень. Поговорить надо, расспросить кое о чем. Поведай, куда он делся? Я за это перед тобою в долгу не останусь. Найду чем отплатить. Ты только мне правду скажи.
  - Елец, говоришь, - задумчиво зашептал Фимка, - погоди здесь я сейчас выйду.
  Опять загремел засов, и за воротами наступила тишина.
  - Ой, что-то не по себе мне, - запричитал калика. - Пойду-ка я в кустики отойду, посижу там немного.
  Ответить нищему Иван ничего не успел потому, как распахнулись передним монастырские ворота во всю ширь и два монаха радушно пригласили батюшку войти в их обитель.
  - Пойдем, к Ельцу проводим, - широко улыбаясь, пригласил сыщика уже знакомый ему Фимка, указывая на неприметную дверь в стене каменного помещения. - Пойдем, брат во Христе. Пойдем с нами. Мы тебе всё и расскажем.
  Не подозревая никакого подвоха, шагнул Иван в указанном направлении, спустился на три ступеньки и неожиданно был ослеплен, накинутым на голову мешком. Батюшка попытался освободиться от мешка, но не тут то было. Навалилось на него несколько человек, руки скрутили, веревкой завязали и поволокли куда-то вниз.
  
   Глава 8.
  Опомнился Иван после нападения, в тесном помещении со связанными руками, но без мешка на голове. И на том спасибо. Не впервой сыщику в таких переделках бывать. Любит людское племя, своих же соплеменников свободы лишать и чего только для этого не придумывает. И что самое интересное, чем больше желания между людьми досадить друг другу, тем больше законов разных создается, которые якобы о справедливости пекутся.
  - Вот и монахи здешней обители, - думал батюшка, пытаясь у стенки встать на ноги, - не просто так меня в этот мешок каменный засунули. По закону, наверное, а тот закон вышел из другого закона, который я видимо переступил. Вот ведь чехарда, какая. Прости нас Господи, грешных за разборы между собой. Прости ради бога. Господи Иисусу Христе помилуй меня.
  Иван поднялся в полный рост и, опираясь спиной о стену, стал исследовать свое новое обиталище. Он уже попадал в подобные ситуации и поэтому хорошо знал, что должен быть у стены темницы какой ни будь острый выступ, о который можно веревку перетереть. Искал батюшка этот выступ с большой благодарность, к связавшим его монахам. Ведь могли же так связать, что ни рукой, ни ногой не пошевелишь, а то и грудью полной не вздохнешь. А эти, молодцы, связали без всяких выкрутасов, руки сзади и все.
  - Почему они так связали небрежно? - думал сыщик. - По недомыслию или по лени? Не понятно, но услугу мне оказали огромную. Как выберусь, так свечку ребятам обязательно поставлю. Обязательно.
  Скоро нужный камень был найден и после серьезных мучений, ободранные в кровь руки оказались свободны. Иван перекрестился несколько раз, потер руки, перекрестился еще, подумал немного, а потом встал на колени и решил отправиться в другой мир, отличный от каменной западни, при помощи исихастской науки. Долго сыщик стоял на коленях, дышал, как полагается, глазами вертел, да только ничего не получалось. Для полного соблюдения обряда не хватало свечи, вот ничего и не получалось. Видно в свече огромная и таинственная сила сокрыта. Помучался, помучался батюшка, и, поняв, что бесполезны его старания, мучения свои прекратил, потоптался немного в своем каменном мешке и осознал внезапно, что хочет спать. Понял вдруг, что устал он смертельно в хлопотах своих и разочарованиях. Улегся Иван на жесткий пол и сразу же захрапел, только сам он этого храпа, конечно же, не слышал, бессильно провалившись в темные мохнатые лапы сна.
   И вот батюшка уже не в неволе каменной, а в поле чистом, свободе радуется. Солнышко в небе, жаворонок поет. Загляделся Иван в небушко голубое, оступился и попал в яму черную. Покатился по яме той и опять в темнице очутился. Только смотрит, не один он уж тут, а стоит у двери седовласый наставник в кафтане с золотым шитьем ухмыляется и пальцем грозит.
  - Что, Иванов? Попался, как кур во щип?
  - Да, товарищ полковник, попался, - сами по себе промолвили батюшкины губы.
  - Ну, ничего, ничего. Это опыт полезный и в твоей будущей оперативной работе он очень даже тебе пригодиться сможет.
  - Пригодиться - то сможет, но только после того, как я выберусь отсюда. А вот как выбраться? Я не знаю.
  - А ты Иванов подумай, на то тебе и голова дадена. Пошевели извилиной, а я тебе помогу немного намеками кой- какими.
  - Здесь товарищ полковник думай, не думай, а сбежать вот не суждено: дверь кованная, стены метровые и даже окна нет.
  - Ну, все, что ты мне сказал, не так уж и страшно, если к твоей информации научный подход применить, а чтобы применить, я тебе кое-какие статистические наблюдения выскажу. И самое главное в этих наблюдениях то, что абсолютное большинство побегов совершено из-за низкого профессионализма или продажности охраны. Не верь сказкам, что на глазах охраны заключенные ложками вырыли подземный ход. Вранье: охрана либо знала об этом, либо только делала вид, что охраной занимается. Охрана, вот самое слабое звено в системе изоляции заключенных. Теперь думай, и ищи брешь в этом слабом звене. Я в органах уже больше тридцати лет и всякого повидал на своем веку, а начинал я свою службу во внутренних войсках и что такое промахи охраны знаю на своей шкуре. Однажды, я, молодой первогодок вместе со своим напарником зашел в камеру. Напарник мой проводил обыск, а я должен был охранять выход. Уж и не помню точно, как оно это так получилось, но отвлекся я и сделал от двери два шага внутрь камеры. И не успела моя нога второй шаг закончить, как за мою же спину нырнул заключенный. Выскочил он из камеры вон и к тому же еще дверь успел засовом припереть. Вот так вот. Спасло меня тогда от трибунала два обстоятельства: кандидатский срок в КПСС и ...
  Что же это было за второе обстоятельство, наставник сообщить не успел. Загремело все вокруг, замерцало, и проснулся Иван, разбуженный открываемой дверью. Он быстро сел на корточки, прислонившись к стене и стараясь скрыть от входивших факт освобождения своих рук от пут крепких. Сумел сыщик, благодаря тьме, слегка рассеянной чадящим смолевым факелом, спрятать свои свободные руки от недругов. А те, ничего не подозревая о замыслах пленника, подошли к нему вдвоем с намерением взять крепкими руками за шиворот и пинками направить стопы сидельца к порогу. Да только сиделец, на удивление резво для своей комплекции, нырнул между вошедшими и выскочил прочь из темницы. И не просто выскочил, а сумел еще и дверь снаружи засовом припереть. Замерли в большом удивлении, попавшие в западню монахи, раскрыли рты, постояли несколько мгновений и к двери, но та равнодушно оттолкнула новых пленников от себя. Ей все равно было, кто кого посадил, ее дело крепко держать посаженных. Монахи стали стучать по двери кулаками, да где там, слаба плоть человеческая против железа кованного. В кровь иноки разбили кулаки, но все бестолку.
  А Иван о кровопролитии с рук монашеских не знал и не думал о них. Думал он только об одном, как поскорее из монастырского подвала выскочить. Нелегкое это дело, особенно когда не знаешь куда бежать. Рванулся сыщик в одну сторону, но только весьма неудачно, в стену холодную уперся. Обратно побежал и где-то вдалеке узрел слабенькое свечение. Не чуя под собой ног, помчался батюшка к свету в конце тоннеля. И вот он выход из злобного подземелья, еще один шаг, и воля. Остался только шаг этот последний, но тут что-то бьет Ивана по ногам и валится он снопом на холодные и скользкие камни. Схватил кто-то его руки и вяжет их не жалея сил. Связали, потащили куда-то, на этот раз вверх. Тащили батюшку весьма небрежно, то и дело ударяя лицом о шершавые монастырские камни, и притащили в просторную келью.
  После предыдущей подвальной тьмы, келья показалась, такой светлой, что вроде светлее в свете ничего не бывает. Хотя другие, присутствующие здесь вряд ли согласились бы с этим мнением потому, как из источников света в келье было одно окно не очень больших размеров. И вот в свете этого окна увидел Иван трех строгих монахов, по всей видимости, немалого сана и отца- келаря из Троицкой обители. Присутствие последнего было так неожиданно и невероятно, что батюшка даже несколько раз крепко зажмурился, проверяя уж не является ли видением знакомый образ. Однако и после всех упражнений с глазами келарь не пропал, а даже наоборот подошел поближе и укоризненно покачал головой.
  - Ваш? - спросил самый строгий монах, исподлобья оглядывая представшего передним узника.
  - Наш, - утвердительно кивнул головой келарь.
  - Не ожидал я, что в Троицкой обители такие буйные послушники обитают. Не ожидал. Это ж надо быть таким буйным, чтобы все ворота нашей обители порушить. А главное зачем? Подбежал и давай кулачищами бить. Медовухи криками требовать. Можно подумать, что у нас здесь не обитель святая, лавка развратная. Чудеса, да и только. Что же твориться стало в вашей обители? Беда-то какая.
  Иван, услышав такое неправдивое описание вчерашних событий, хотел возмутиться, поведать, как все было на самом деле, как за его безобидный вопрос, получил он множество обидных пинков и ударов, но келарь решительным жестом приказал молчать и заговорил сам:
  - Ты уж прости его владыка, не повторит он своих ошибок. Прикажи развязать буяна. Мы сами с ним в обители, как следует разберемся. Мало ему не покажется. Вели развязать. Я его сегодня же восвояси уведу. Будь спокоен, мы покажем ему ужо, как надо к обителям подходить и как спрашивать о чем надобно. Будь спокоен, всё покажем.
  Буяна развязали и выпустили, крикнув в спину напутствие, смысл которого сводился к тому, что если бы за него не заступился Троицкий игумен, то гнить бы Ивану в здешних подвалах до скончания века своего.
  Отойдя от недружелюбных ворот подалее, сыщик поинтересовался о том, как же келарь узнал о пленении. Келарь пожал плечами и несколько удивленно ответил:
  - Ты же сам сегодня с утра мальчонку прислал, вот он то мне и рассказал, что в беде ты. Сказал он мне, что, дескать, ваш Иван монахами Высокопетровского монастыря в подвал посажен. А мне игумен строго наказал помогать тебе, когда я в Москву отправился. Он всем теперь так говорит. Не спрашивать ни о чем, только помогать. Сказал мне Преподобный, что правишь ты дело важное и весьма тайное.
  - Не посылал я никаких мальчишек, - задумчиво пожал плечами батюшка, - чудеса, да и только.
  - Я уж не знаю, кто послал, да только был мальчишка. Юркий такой мальчишка прибегал.
  Келарь хлопнул Ивана по плечу и поплелся по своим московским делам, а батюшка, отдав еще мгновение размышлению, двинулся к дому, где последний раз останавливался искомый им Елец. Захотелось сыщику еще раз порасспросить старуху с ее разумным сыном, может еще про Ельца чего откроется, а уж если не откроется, опять придется недружелюбных монахов Высокопетровского монастыря навестить. Придется, хотя очень того и не хочется. Иван уверенно зашагал по знакомой уже тропинке к слиянию речек. Чем ближе подходил сыщик к своей цели, тем тревожнее становилось на его душе. Очень насторожил батюшку запах гари, спутник великих бед городских. Сыщик ускорил шаг, поднялся на пригорок и обомлел: перед ним простиралось огромное пожарище. Хотя огонь был уже побежден людьми, но размеры дымящихся развалин кричали о его недавней могучей силе. Вместо красивого боярского терема, торчали безобразные остатки некогда могучего остова, а от близ лежащих изб, остались только дымящиеся головешки.
  Батюшка подбежал к стоящим на краю пожарища людям и громко спросил:
  - Это что здесь такое случилось?
  - Неужто сам не видишь, монах, - отозвался на вопрос коренастый и изрядно чумазый мужик. - Пожар. Еле потушили. Вся Москва здесь была. Повезло нам на этот раз. Еще бы немного и весь посад бы в головни обратился. Повезло.
  - А жители здешние где?
  - Кто где. Кто к родным и знакомым пошел, кто в шалашах у реки устроился, а кто и сгорел в пламене адовом.
  Иван двинулся к речке, где в наскоро устроенных шалашах расположились погорельцы. Он проходил от шалаша к шалашу, выискивая нужную ему женщину, но она не находилась. Спросить о ней сыщик не мог, как оказалось, он даже имя ее забыл, а может быть, и вообще его не знал. Осмотрев по второму разу все шалаши, батюшка наугад подошел к одному из них и спросил:
  - А нет ли где здесь старухи, у которой мальчонка безногий имеется?
  - Это бабки Натальи, что ли? - отозвалась на вопрос конопатая девчонка в рваном сарафане. - Так, Митька не безногий, он только ходить не умеет. Хороший мальчонка, он мне птичек из глины лепил. И не безногий он совсем, только ноженьки его не слушаются.
  - Ну, пусть так. Пусть по-твоему будет. Ты не спорь, ты лучше скажи, где они?
  - Так сгорели они. С их избы все и началось. Уж что там бабка Натаха натворила, не знаю, да только с их избы все и началось. А ведь сухость кругом, как заполыхало, так и пошло дальше. Ой, ой, ой, горе-то, какое.
  - Так, так, так, - зачесал сыщик затылок, - так вот значит. Вот оно, как получилось то. Так, так, так.
   Он постоял, опять же в глубоком раздумии да пошел сам не зная куда и, наверное, туда бы пришел, если бы кто-то не дернул его резко за рукав.
  
   Глава 9.
  На зов Московского князя по новгородскому вопросу другие князья откликнулись неохотно, да так неохотно, что Дмитрия Ивановича уже дня три мороз по коже пробирал. Только тесть его, князь Суздальский отозвался, да и то сам не приехал, а только сына прислал. Только по родственному отказать не сумел. Остальные же вообще в Москву не собирались. Кто-то нашел предлог, чтобы отказаться, а кто-то совсем ничего не ответил.
  - В обиде на тебя князья русские, - склонив седую голову, докладывал причины неудачного сбора боярин Вельяминов. - Всё говорят, что не заслуженно ты себе славу от победы на Куликовом поле приписал, что, дескать, все сражались в битве, а по Руси слава идет, будто ты один всех басурман победил. Зависть князей гложет, как голодный пес лошадиный мосол. Даже брат твой двоюродный Владимир Серпуховской не захотел приехать. Больным сказался, а сам здоровее нас с тобой вместе взятых. Мои людишки из Серпухова доносят, что князь на охоту через день в леса дремучие ездит, да если был бы он болен, то до охоты ему было бы? Думаю, что нет.
  - Да, я то чем виноват? - развел руками Дмитрий Иванович. - Да разве я сам про свою славу кричал где? Нет, не кричал. Люди сами увидели, кто большую лепту в победу общую внес. Люди они всё видят. Их не обманешь. Не понимаю я князей. Неужели им по нраву, как новгородцы ведут себя на Волге? Они ведь не только мои товары грабят, а и все другие. Им дела нет, чей товар, главное пограбить. Неужто не видят?
  - Да, князья-то сами не торгуют, а за купцов не очень беспокоятся. Это только ты у нас Дмитрий Иванович торговые дела поддерживаешь, за то тебе и слава великая, и любовь народная, и...
  Что еще послано московскому князю за поддержку торговли, боярин сказать не успел. Перебили его. Громко протопал кто-то по княжескому крыльцу, прервав на полуслове государственную беседу. Беседующие замолчали и с неподдельным интересом уставились на дверь, та же испуганно скрипнув, широко распахнулась и впустила в княжескую светлицу другого боярина по имени Федор, а по прозвищу Кошка. Федор споткнулся о порог, чуть было не сшиб с ног князя, но, вовремя схватившись за Вельяминова, остановился и торопливо закричал:
  - Беда, князь! Беда страшная! Москва загорелась!
  - Как, загорелась? - воскликнул изумленный Дмитрий Иванович.
  - Не знаю как, но горит здорово. Людишки тушить побежали, но ...
  Московский князь не дал боярину договорить, зло и сильно ударил в многострадальную дверь светлицы, выскочил на крыльцо, а уж с крыльца, вскочив на коня, да помчал к месту пожара. Вскоре нагнала Дмитрия Ивановича и вся его свита. До огня доскакали быстро. Беда действительно была серьезной, с десяток изб уже пылали высокими кострами, десяток уже дымились, а несколько строений уже почти совсем прогорели. Вокруг пожара бегали люди, но пользы от этой беготни было очень мало. Огонь, как бы издеваясь, бросал огромные брызги искр, через головы мечущихся людей, на соломенные крыши и поджигал их, одну за другой. На счастье Москвы, ветер в то утро был не очень сильным, а то бы давно уже вся столица пылала ярким пламенем. Испуганные горожане спешили с деревянными ведрами, плеская из этих ведер воду в ненасытный огонь. Только огонь этих плесканий совершенно не ощущал и только презрительно щелкал, в ответ на суету людскую.
  Пламя повертелось, повертелось на месте и вдруг прыгнуло дикой кошкой на высокую крышу боярского терема, на мгновение затаилось там и вспыхнуло огромным факелом, многократно увеличившись в размерах. Москвичи ахнули, а самые робкие задрожали в великом испуге.
  - Теперь всё! - подумали они. - С высоты терема искры огненные до любой московской избы долетят. Сгорит Москва!
  О том же самом подумал и Дмитрий Иванович и хотел он уже в Кремль скакать, чтобы домашних своих в безопасное место вывезти, но тут заметил молодого воина в блестящей кольчуге. Тот был без коня и громко командовал толпой испуганных мужиков. Кричал воин так громко, что мужики его уже боялись пуще огня и поэтому быстро выполняли все команды. Команды же он давал на первый взгляд странные и несуразные: заставил он мужиков не пожар тушить, а избы еще не загоревшиеся по бревнышку разбирать. Никто понять не мог, для чего он это дело затеял. Хозяева изб воспротивиться хотели, да не смогли.
  - Что же вы делаете, ироды? - кричала одна простоволосая баба, хватая мужиков за рубахи и пытаясь оттащить их от своей ветхой избенки.
  Однако мужики отшвырнули ее прочь, в мгновение ока развалили избушку и бегом побежали к другой.
  - Глянь-ка князь, как Андрюха Волосатый безобразничает, - зашипел за спиной Дмитрия Ивановича боярин Кошка. - Пожар тушить надо, а он избы рушит. Совсем стыд потерял, и приструнить некому.
  Московский князь обернулся, отыскивая строгим взглядом командира своих дружинников, чтобы отправить того на отпор безобразнику, да вдруг сообразил, что Андрюха-то правильное дело затеял. Отнимает он у огня мишени для искр его жгучих. Хмыкнул князь и послал своих дружинников разбирать избы с другой стороны пожара. Скоро избы вокруг огня были раскатаны, обильно политы водой, а люди закончив это дело, окружили пожар и, поливая перед собой водою, стали обуздывать стихию.
  - Хорошо ты Дмитрий Иванович догадался избы раскатать, - во весь голос орал Кошка. - Мудрая у тебя голова, другой такой по всей Руси не сыскать. Слава князю нашему!
  - Слава! - отозвалась дружина. - Слава великая!
  - Слава! - кое-кто из горожан, избы которых не пострадали ни от огня, ни от княжеской мудрости.
  - Да, ладно вам, - небрежно махнул рукой Великий князь и поскакал к Кремлю.
  В Кремле князь отобедал жареным жирным мясом и опять приступил к делам государственным, опять думать начал, где бы войска найти да новгородцев немножко уму разуму поучить. Давно у Дмитрия Ивановича руки чесались, при мысли о городе этом. Упустил немного город этот его отец, слабину ненужную дал. Вот и возомнил что-то из себя Новгород Великий. И впрямь видно себя великим посчитал. Давно пора его обуздать, и взять опять под свою, теперь уже крепкую руку, да только Новгород всё не давался. Ну, ничего, ничего терпеливы и упорны князья московские, не такие орешки щелкали, дай только срок.
  За дверь кто-то поскребся и она, заскрипев, впустила думных бояр во главе с Вельяминовым. Вошли бояре весьма скромно и несмело, не так как входили они в эту же светлицу пятнадцать лет назад, когда правили они княжеством от имени малолетнего князя. Теперь такого уже нет, вырос, повзрослел князь и всю власть к рукам прибрал. Причем прибрал справедливо и как то положено. Мало того, что власть прибрал, он еще и бояр за обиды детские притеснять стал. Совсем житья им спокойного не дает, потому и скромны, стали бояре, всем на удивление.
  - Мы вот чего все вместе пришли, Дмитрий Иванович, - аккуратно затеял разговор Вельяминов. - Как бы нам денег из казны твоей попросить на обновление посада после пожара. Помочь бы надо народу московскому. Ты нам денег дай, а уж мы за помощью не постоим. Всем поможем.
  - Каких денег бояре? Нет денег у меня сейчас, вы уж, как-нибудь без меня, народу помогайте. Мне войско собирать надобно для охраны путей торговых. Новгородцы-то совсем стыд потеряли. Ни одного каравана не пропустят, грабят всё подряд, что им под руку попадет. Вот так вот. Не дам я вам сегодня денег и не только не дам, да еще и с вас спрошу и спрошу строго.
  - Да чего с нас спросить можно, надежа князь, - в один голос завопили бояре. - Голы и босы мы после пожара, погорельцы мы.
  - Ладно, причитать-то, погорельцы, - строго топнул ногой князь. - Повелеваю, чтобы каждый из вас завтра сюда не меньше пяти рублей серебра сюда принес. Кто ослушается, тому весьма нехорошо будет. Ох, и пожалеет тот за ослушание свое, так крепко пожалеет, что я и угадать не решаюсь о последствиях этих.
  - Что же ты делаешь, князь Великий! - неожиданно даже для самого себя возмутился боярин Ржевский. - Так даже татарин сделать не додумался бы. Мы за помощью к тебе пришли, а ты нас данью обложить хочешь.
  - Что, моя воля не по нраву!? - стал не на шутку распаляться Дмитрий Иванович, наступая на смутьяна.
  - Погоди, погоди князь, - миролюбиво улыбаясь, выступил вперед Федор Грунка, - Мы, почему пришли? Мы, зная ум твой великий, пришли. Мы думали, придумаешь ты новую подать для черни московской на помощь погорельцам, а распорядиться деньгами уж нам позволишь. Зачем тебе по пустяшным делам голову морить? Мы за тебя думать будем, на то нас и боярами думными в народе зовут. Мы с деньгами разберемся, и никто в обиде не останется.
  - Ладно, идите, - приняв предложение о мире, отпустил Дмитрий Иванович бояр. - Я подумаю, как нам с вами погорельцам помочь. Вам Вельяминов про мое решение расскажет. Идите.
  Конечно, в другое бы время, Московский князь подолее продолжил бы беседу со своими поданными. Он бы им показал, что значит перед властителем огрызаться. Надолго бы бояре эту встречу запомнили. Однако сегодня Дмитрий Иванович их отпустил быстро и даже можно сказать с миром. Недосуг ему вдруг стало сегодня. Бывает так: у человека сидит занозой в голове навязчивая идея, всегда сидит. Бывает, про нее уж и не думаешь, а она все равно затаилась и только ждет момента, чтобы норов свой показать. Вот так и живет с нею человек, а потом вдруг, как молния в черном грозовом небе мелькнет решение идеи той и возрадуется мыслитель. Вот эта молния у Московского князя и сверкнула, а вслед за нею и радость великая, от решения нужного пришла. Понял он, кто союзником в походе новгородском стать сможет. Вместе с татарами туда идти надо, с Тохтамышем.
  Дмитрий Иванович радостно сдвинул набекрень шапку и повелел стольнику крикнуть юного боярина Тутшу. Боярин этот, несмотря на юность лет, не единожды был проверен в делах скрытных. Посылал его Московский князь уже не один раз на переговоры тайные и Тутша все задания выполнял так, как подобает их выполнять.
  - Вот, что Тутша, - сразу без долгих вступлений стал говорить задачу Дмитрий Иванович, - поезжай к Тохтамышу и скажи, что зову я его вместе походом на Новгород Великий сходить. Скажи богатств в том городе различных немерено, скажи, богат город не в пример Рязани голопузой. Скажи, есть, за чем туда сходить. Скажи, что если поход удачным будет, не пожалеет хан. Скажи, что город Новгород - богатый город, не чета Рязанскому уделу. И риску, скажи, никакого, если мы вместе туда пойдем. Так прямо и скажи, что против двух наших ратей новгородцам не устоять.
  - Да он и сам, поди, знает все про Новгород, - весело отозвался Тутша, - про Новгород всякий знает.
  - А ты князю не перечь. Молод еще, - строго поставил на место молодца Дмитрий Иванович. - Писем тебе давать никаких не буду. Все держи в голове только и никому про мое поручение не сказывай: ни отцу, ни матери. Никому, понял? А теперь поезжай, да возвратись поскорее, очень мне интересен ответ ханский на предложение и просьбу мою.
  Тутша ускакал, поднимая клубы пыли по коломенской дороге, а Великий князь походил по светлице, посмотрел в оконце на звездное небо и предложил стольнику по ночной Москве прогуляться. Стольник, конечно же, согласился и пошли они по привычному маршруту к знакомому терему.
  
   Глава 10.
  Иван вздрогнул от неожиданного рывка за рукав и обернулся. Обернулся и изумился: стоял перед ним знакомый уже калика, с которым расстались они вроде как недавно у монастырских ворот.
  - Что Иван, знатно тебя в монастыре угощали и привечали? - с нехорошей усмешкой зашептал нищий.
  - Да уж, от души угостили. Не пожалели сил для угощения, - буркнул батюшка, поморгав распухшим глазом и потрогав глубокую ссадину на скуле.
  - А я как почуял, чем монашеские угощения пахнут, так решил к ним не ходить, не по нутру мне вкус подарков тех, - уже с веселой улыбкой продолжал разговор калика.
  Иван хотел отмахнуться от него. Не время было разговоры говорить да шутки шутить, не до этого было. Грызла душу батюшки тяжелая дума о невыполненном задании и потому не мил ему был уже весь свет. Он махнул на нищего рукой и пошел по тропинке на взгорок к неприветливым и зловещим воротам Высокопетровского монастыря, но калика после красноречивого жеста не отвязался, а наоборот прилип к сыщику, словно репейник к лапе пса бездомного.
  - Постой, постой, - затараторил он, - пойдем со мною расскажу кое-что для тебя весьма полезное. Не пожалеешь. Поверь уж мне сейчас на слово, право не пожалеешь.
  Иван быстро подумал, как поступить дальше и решил, что о походе к монастырю он точно завтра пожалеет, а о прогулке с нищим может быть и нет. Выбрав неизвестность, двинулся батюшка за хромым попутчиком. Тот удовлетворенно хмыкнул и направил свои не совсем здоровые стопы в густые заросли крапивы. По узкой тропинке, между злых крапивных стеблей шли не долго, но выйти из них до начала сумерек не удалось. Быстро окутал московский посад теплый вечер, принесший с собой приятную прохладу, мягкий туман и стаи, противно звенящих комаров. Комары носились в воздухе, высматривая какую-нибудь добычу. Не избежали комариных атак и батюшка с каликой, пришлось изрядно помахать им руками, отгоняя, прочь мелких кровопивцев. Однако комары рук не очень пугались, хотя и понесли мелкие сволочи весьма крупные потери, но свою долю крови с путников взяли. А как взяли, так вроде бы и успокоились немного, всей кучей перестали нападать и звенели уже над ушами людей реже и исключительно в одиночку. К нужному месту, поросшему кустами склону, подошли уже при ясном свете луны. Между зарослей ольхи, черемухи и бузины была вытоптана небольшая круглая поляна, в центре которой пылал яркий костер. Вокруг костра сидели люди. Сидели они спокойно, разложив перед собой съестные припасы, часть из которых ели сразу, а часть поджаривали на костре, повесив припас на заостренную палку.
  Калика с Иваном уселись на свободное место и тоже решили приступить к трапезе. Трапезничали они из запасов переметной сумы нищего, которая содержала пару горстей сухих корок и две изрядно побитые глиняные плошки. В одну плошку была набрана вода, а во вторую горячее варево из котла, кипевшего на костре. Грызли сухари новые знакомцы, запивая их то водой, то варевом, молча, и надо заметить, что они вообще с момента принятия предложения нищего ничего не говорили. Батюшка к разговорам в этот вечер был весьма не расположен, устал он очень и телесно, и душевно. Не хотелось ему даже языком шевелить. Ничего не хотелось, опутала вдруг всю его душу паутина безразличия и безнадежности. А нищий, угадав состояние своего нового знакомца, решил не беспокоить его, оставив при себе все новости до утра.
  Народ же, собравшийся возле костра был в большинстве своем душевно спокоен и потому переговаривался весьма бойко, хотя и негромко. О чем здесь только не говорили? И о погоде, и о жизни, и обо все остальном.
  - Что твориться в столице? Что твориться? - сипло шептал лохматый старикашка троим своим соседям. - Князь-то наш совсем стыд потерял, говорят, полюбовницу себе заморскую завел.
  - Девку гулящую, что ли? - бойко осведомился худой красномордый парень с бельмом на левом глазу.
  - Какую гулящую? Жену купеческую.
  - Вот это грех, так грех. Ведь в писании даже сказано, что нельзя желать жены ближнего своего. Да уж, это грех, так грех. Но только князьям и боярам все можно, им закон не писан. Что хочу, то и ворочу. Нам вот такого нельзя, а им все можно. Они же князья.
  - Да разве так настоящий Великий князь поступает? Настоящий никогда так не поступит. Он должен для подданных примером быть, а не по чужим женам шастать.
  - Много князь в последнее время нехорошего сотворил, - вмешался в разговор подошедший мужичок в грязной рубахе. - Меня вот совсем разорил. Жил я в избенке своей, небогато, но жил. Горшочки для масла делал да продавал их на базаре. Плохо мои горшочки брали, но мне на жизнь хватало и до тех пор хватало, пока наш князь подати разумные брал. Можно жить было, а в последнее время князь словно взбесился, почти каждый день подати повышать стал: то на то, то на это. Не успеешь за одно расплатиться, уже за другим бегут. То князю отдавай, то боярам. Совсем житья не стало. Всего обобрали и из избы выгнали. Мотаюсь вот теперь как пес бездомный без угла своего. Чего твориться?
  Мужик еще хотел пожалиться на свою незадавшеюся жизнь, но тут вдруг у костра наступило гробовое молчание. Беседы оборвались на полуслове, и все напряженно сжались, глядя на подошедших людей весьма разбойного вида.
  - Сомище приперся, - чуть слышно прошептал кривой парень. - Сейчас кого-нибудь бить станет. Непременно станет, он без битья никак не может. Без битья его ехидна из нутра душит.
  Иван поднял глаза и стал разглядывать пришедших. Вид у тех был довольно-таки неприятный и весьма не безобидный. Круглая физиономия вожака стаи с заплывшими глазами очень была похожа на морду престарелого сома, только глаза на этой морде сверкали разбойным блеском, хищной лисицы. Сомище был на редкость огромен и видимо, безмерно силен. Эта уверенность в своей силе побудила в нем полнейшее презрение ко всему роду людскому и желание давить этот презренный род, как беспомощную букашку на обеденном столе. Сомище обвел презрительным взглядом присутствующих у костра, неторопливо выбирая жертву на сегодняшний вечер, и уперся глазами в батюшку.
  - Гляньте-ка браты мои, кто к нам пожаловал, - довольно улыбаясь и видимо гордясь сделанным выбором, пробасил разбойник. - Монашек благообразный посетил наше скромное обиталище. Что же ты монашек в монастырях не ночуешь? Может быть, вынюхиваешь здесь кого? Так ты скажи, не бойся. Мы здесь все свои. А не скажешь, я сейчас ряску с тебя стяну и над костром потрошки твои подлые рассмотрю.
  Тать небрежно отшвырнул со своей дороги двух лежащих на земле калек и направил стопы свои к обреченной жертве. Спутники татя поддержали его порыв громким смехом, и другие обитатели поляны тоже засмеялись, но не громко, а так для виду, только стараясь угодить злому верховоду. Сомище горой надвинулся на батюшку и схватил его огромной рукой за шиворот.
  - Ну-ка, ну-ка, покажись нам тварь божья. Давненько к нам сюда людишки святые не заглядывали, потому, как место здесь отнюдь не святое, поганое здесь место. Здесь все московские отбросы собираются. Все, кого отбрасывают от себя люди, сюда к нам идут, а вот ты человек не отброшенный, по глазам вижу, высматривать кого-то пришел, наверное, по повелению бояр московских. Да только оступился ты, и живым я тебя отсюда не отпущу. Всё, что ты выглядел, здесь у костра и останется.
  Иван хотел, было огрызнуться, потягаться силенкой с забиякой, да только сделать этого не успел. Втиснулся между ними хромой калика, словно храбрый мышонок против злого кота и оттолкнул батюшку с места, едва не начавшегося ристалища. Сомище изумленно глянул на неожиданно возникшее препятствие и удивленно крякнул. Таких наглецов он давно не встречал, а те, что встречались раньше, были гораздо крупнее по размерам. Тать мотнул головой, прогоняя остатки изумления, и размахнулся, чтобы пришибить наглую тварь. Да только не успел. Замер он с поднятой рукой и задрожал как-то странно. Отчего Сомище задрожал, батюшка понять не успел, потому, как схватил его калика за рукав и потащил от костра в темные заросли крапивы. Да так быстро потащил, что Иван только ноги успевал переставлять. Но, несмотря на быстроту передвижения, успел он оглянуться и узрел, как местный гигант, с торчащей из живота рукояткой ножа, рухнул в костер. Батюшка головой покачал, но не остановился и продолжал бежать в том же темпе, который на удивление споро задавал его хромой товарищ.
  Бежали они быстро и долго. Калика был хотя и хром, но бежал, к великому удивлению сыщика достаточно быстро. Удивляются люди всегда, только часто сами своих удивлений не замечают, но батюшка столько наудивлялся на своего товарища, что как только нырнули они в копну сена для передышки, сразу к расспросам приступил.
  - Как это ты сумел, так быстро Сомищу уделать?
  - Жить захочешь и не то сделать сможешь, - поглаживая свою больную ногу. - Многому меня жизнь научила и научила хорошо. Почему хорошо? Потому что если бы плохо научила, то давно бы и жизни у меня не было.
  - А звать-то как тебя? - вдруг впервые за все время знакомства поинтересовался Иван.
  - Как мать с отцом назвали, я уж и не помню, а так все меня Ноздрей кличут. И ты так зови.
  - Ну, Ноздрей, так Ноздрей, а меня Иваном все называют, - устало потянулся сыщик и хотел, было залечь на боковую.
   Однако Ноздря неожиданным вопросом эти приятные планы нарушил.
  - А куда ж ты Ваня завтра идти собираешься? Скажи если не секрет?
  - Какой уж тут секрет? Мне поручение настоятеля выполнять надо, поэтому я завтра опять в Высокопетровский монастырь пойду, ельцовские следы искать.
  - А не боязно, после сегодняшнего угощения?
  - Да здесь бойся, не бойся, а дело-то делать надо, так значит, и идти надо. Только честно тебе скажу по правде, как на духу - боязно. Опять ведь отлупят ни за что.
  - То, что отлупят, это точно, а главное при том и ничего не скажут. Ты уж подумай получше, ходить туда или нет, а если надумаешь не ходить, то спроси меня, где Ельца искать. Я скажу.
  - Где?! - прямо таки благим матом заорал батюшка и при том резко вскочил, порушив изрядную часть копны.
  - Где, где? Вот слушай: как тебя вчера за ворота-то потащили, я смекнул, что дело здесь не совсем чисто. Пойду, думаю еще хозяев избушки порасспрошу, может, чего нового про твоего Ельца узнаю. И узнал.
  - Чего? - опять всполошился сыщик, нанеся очередной урон копне.
  - А вот чего. Оказывается, уж больно подружились ельцовский парнишка и сын хозяйки. Вроде и вместе-то пробыли недолго совсем, а подружились крепко. Так вот, мне хозяйский сынок и сказал, что пошел Елец с какой-то важной посылкой в Чухлому. В эту тайну его новый дружок посвятил. Под большим секретом посвятил, только я к любому секрету походец найду. Талант у меня такой. Выведал я тайну. В Чухлому они отправились.
  - Куда? В какую такую Чухлому?
  - Да есть один монастырь дальний, я даже бывал около него. Если хочешь, отведу туда, мне все равно в Москве оставаться теперь ни к чему.
  - Конечно, отведи. Прямо сейчас и пойдем, - вновь засуетился Иван, почуяв близко ниточку своей, вроде бы уже пропавшей удачи.
  - Сейчас не время идти, - успокоил его Ноздря, - а вот с первыми петухами и двинем. Путь-то туда отнюдь не близкий.
  На том они и порешили.
  
   Глава 11.
  Не успели первые петухи отхлопать крыльями, аплодируя себе после утренней спевки, а Иван с Ноздрей уже брели по окраинам Московского посада к Владимирской дороге. Шли они сначала молча и медленно, разминая, затекшие во время сна в копне ноги, но с каждым шагом движения путников становились все быстрее и целеустремленнее. А цель, к которой они так стремились, была одна - поскорее покинуть пределы Московские. Тяготили они сегодня Ивана и Ноздрю. Одного, отдаленностью от нужной ему Чухломы, а другого, близостью дружков поверженного Сомища.
   Дорога, выйдя из посада, увлекла путников под густые кроны деревьев и путаные заросли кустов, с блестевшими на них крупными каплями утренней росы. Нырнув, в зеленое многообразие буйной растительности дорожное полотно стало извиваться, то, приближаясь к речному берегу, то, отдаляясь от него. По таким берегам было проложено большинство русских дорог и тропинок, потому и города строились у рек, чтобы к ним дорожки проще торить было. Если в Древнем Риме говорили, что все дороги вели в Рим, то во Владимирской Руси ко Владимиру вели все реки. Владимирская дорога была одной из самых важных на Руси. Хотя бывшая русская столица сильно сдала свои позиции после монгольских разбоев, но по старой привычке все еще служила многим путешественникам ярким ориентиром. Вот и Ноздря решил двигаться к далекой Чухломе именно через Владимир, наверное, есть и более короткие дороги, но путь был избран знакомый, через бывшую столицу.
  Сначала ходоки шли молча, вдыхая полной грудью свежий утренний воздух. Ноздря весьма часто оглядывался в надежде, что нагонит их какая-нибудь попутная телега. Однако по причине слишком раннего утра ни попутного, ни встречного транспорта не было.
  Иван, широко шагавший сзади быстро семенящего проводника, некоторое время строил мысленные планы отъёма иконы в Чухломе. Чего он только не передумал: и силой решил брать и хитростью, а может еще, как-нибудь. Продумав в голове все способы, решился сыщик немного поговорить. Он нагнал попутчика и как бы между делом и весьма нехотя спросил:
  - Ловко ты Ноздря вчера этого наглеца ножом пырнул. А что давненько ты ремеслом татя промышляешь?
  - А почитай всю жизнь, - обрадованный прекращением долгого молчания ответил бывший тать, а ныне вроде как нищий калика. - Как юнцом редкоусым в ватагу попал, так все время с нею и ходил. Вернее не с одной ватагой, а со многими. Ведь век ватаги недолог: её то дружина какая-нибудь рассеет, то сама разбежится от споров горячих из-за добычи. Вот мы и ходили из ватаги в ватагу, встречались, расставались и опять встречались. По многим лесам я поплутал, и где только не был, рассказать, не поверишь.
  - Почему же не поверю? Может, и поверю, - отозвался батюшка, окончательно поравнявшись и каликой. - Я-то всему поверю, только ты мне сперва скажи, зачем ты в разбойники полез? Разве мало на свете других ремесел, более богом и людьми уважаемых? Ведь не мало?
  - Да полез я в это ремесло потому же, почему и все туда лезут. Из-за зависти и злобы. Вот эти две душевные занозы все ватаги разбойные и собирают. Не было бы их у людей, так бы и разбоя не было бы.
  Ноздря вдруг задумался и пошагал молча и, причем пошагал быстрее, чем шел прежде. Иван хотел, было продолжить разговор, но вдруг глянул по сторонам и залюбовался многоцветием заливных лугов. Они раскинулись расписным ковром из-под ног путников в сторону далекого темно-синего леса. Каких только красок не было на лугу, все цвета радуги собрались, и каждый прихватил с собой несколько разнообразных оттенков.
  - Лепота, - утирая со лба мелкую испарину и счастливо улыбаясь, молвил чуть слышно калика, обратив внимание на взгляды своего попутчика.
  - Истинно красочная картина, - со знанием дела и очень важно подтвердил батюшка. - Не забывает все-таки господь землю русскую и дарует нам за зиму суровую исключительно благодатные места.
  Путешественники, зачарованные картиной заливного луга, имели огромное желание продолжить обмен мнений о природной красоте, но такой возможности им не предоставил противный скрип приближающегося обоза. Обоз состоял из трех телег и более, чем десятка сопровождающих. Видимо не бедный купец вез в Москву товары. Кто победней, тот в одну телегу все грузил, а тут три. Раз не одна, значит богач едет. И сопровождающих богач немало прихватил, не пожадничал. Сразу видно - опытный купец. Иной пожалеет денег, сопровождающих мало возьмет, а к середине пути своего, локти кусает да испорченный товар жалеет, который, если не разбойник пограбит, так грязь и ухабы растрясут да подпортят. На русских дорогах за обозом зоркий пригляд нужен да рук крепких поболее. Без этого далеко не уедешь.
  - Здоровы будьте, страннички, - весело крикнул, густобородый мужик, важно шагавший во главе процессии. - До Москвы далече осталось?
  Страннички неопределенно пожали плечами и переглянулись, дескать, кто его знает, далече или не далече. Это кому как. Любопытный мужик перегляд понял и поблагодарил за безмолвный ответ, причем поблагодарил, не останавливаясь, а прямо на ходу.
  - И на том спасибо, - все так же весело подмигнул он, ведя за собой безмолвных товарищей.
  - Не на чем, - откликнулся Иван в след обозу, ступая на освобожденную дорогу, чтобы продолжить прерванный на немного путь.
  Скоро скрип обоза стих в лесной чаще, а дорога опять огласилась более приятным слуху многозвучием птичьих голосов и жужжанием разнообразных насекомых.
  - Хорош обозец, - на ходу рассматривая отпечатки тележных колес, рассуждал деловито Ноздря. - Вот, попался бы он мне немного поранее, когда я здесь с ватажкой промышлял. Уж мы бы его так не пропустили. Ободрали бы купчишку маленько. Вот попался бы. Эх, было времечко!
  - Не пойму я вас татей, - прихлопнув на плече кусачего слепня, снова вступил в разговор Иван. - Не пойму. Чем вас так разбои различные привлекают? Грех ведь.
  - Может и грех, но только жизнь сама каждого в ватагу приводит отдельной тропой, а тропу ту судьбинушка торит. А с нею голубушкой не поспоришь, она ведь тоже от бога.
  - Да, как же она от бога-то? От дьявола она, судьбина твоя. Моя вот от бога, а твоя точно от дьявола.
  - Я спорить не буду, может оно и так, но схватила меня судьбина за шиворот и швырнула в ватагу, да не просто швырнула, а привязала там крепко. Нас ведь у отца с матерью много было, пальцев на руках не хватит, чтобы всех перечесть, а как стали у меня усы прорастать, так я один остался. Все сгинули, всех земля сырая прибрала: кто от болезни помер, а кто от случая несчастного. Остался один я. Вот так вот начала меня судьбина к ватаге подталкивать. Толкнула и смотрит, что дальше будет, а дальше отец занемог. Да не просто занемог, а занемог крепко. Ударило его лесиной по ноге, и охромел мой батюшка, а как охромел, все у нас кувырком покатилось. Подлою тварью оказалась моя судьбинушка, ой подлою. Как она только надо мной не поиздевалась? Только батюшка вроде оправляться стал, тут матушка захворала и померла. Быстро так. Отец погоревал немного, а потом храбриться начал. Выпьет к вечеру медовухи с полведра и давай орать, что, дескать, молодую жену сватать хочет. Да только какое сватать? Чах он день ото дня все больше и больше, а с ним чахло и хозяйство наше. Хозяйство чахнет, а я расту. По девкам заглядываться начал и выглядел одну. В избе напротив тоже подрастала. Хороша на диво, и сейчас глаза прикрою, так мороз по коже. Стал я вокруг ее дома гоголем ходить, а она на меня никакого внимания. Я и так, я и эдак, а она не смотрит. Попросил я как-то батюшку хмельного посвататься к ней сходить. Сходили. Вся деревня над нами потешаться стала. Смеялись в крик. Эх, Ваня, знал бы ты, сколько в душе моей злобы клубилось. Никто не знает, один я знаю. Скрутила меня черная ненависть и бросила по лесам шатуном носиться. Только в темной, непроницаемой солнцем чаще покой я находил. Только там. Сяду, бывало на лесину гнилую и успокаиваюсь: дрожь проходит, в голове ясность наступает, а стоит лучику солнечному пробиться сквозь кутерьму веток, опять злобой пылаю. Один раз проплутал я по лесам несколько дней, подхожу к своей избенке, а там меня две беды ждут, дожидаются: отца схоронили и зазнобу мою сосватали за соседа нашего, к свадьбе готовятся. Крутанулся я у порога в злости и зависти и опять к лесу, в чащу дремучую. Упал там, на прогалинку мшистую да давай выть подвывать и мох зубами, словно пес бешеный рвать. Так зашелся, что думалось и не успокоюсь никогда. Вдруг чую, кто-то меня за плечо схватил. Обернулся мужик - высокий широкий, с волосом смоляным. Я в исступлении на него. Хочу всю злобу на род людской на одном этом мужике выместить. Схватились. Рвем друг друга. На землю упали и стали кататься там, в гневе и ярости. Одолел меня мужик. Одолел, по щекам сильно отхлестал и стал я послушен ему, как щенок из реки выловленный. Слезами залился и обо всем своем сокровенном поведал. Мужик посмеялся немного над моими бедами, а потом велел пойти и сжечь избу, где свадьба идет, чтобы, дескать, никому девка мною любимая не досталась. Я так и сделал. Дождался, когда в свадебной избе все успокоились, обложил я ее охапками сена сухого, дверь колом подпер и поджег. А мужик мне помог и с собой взял в ватагу разбойную. Вот так оно все и было.
  Батюшка рассказ прослушал, хотел что-то сказать, но только головой замотал, так мотая, и шел, ни слова не говоря.
  Замолчали путники, задумались о своем и к речушке светленькой да быстрой подошли. Перешли по скрипучим мосткам и решили в тенечке привал сделать. Калика торбу свою открыл, водицы студеной в плошки набрали, попили, сухарики помочили и, утолив слегка голод, прилегли в тенечке, вытянув усталые ноги и прикрыв в полудреме глаза.
  
   Глава 12.
  Долго думал князь Московский, как бы подать позамысловатей новую назвать. Уж вроде горожане за все платят, за что только можно. Что бы еще помудреней придумать. Конечно, можно и просто так еще подати повысить, да как-то хочется все по-хорошему сделать, чтобы каждый понял, за что надбавку платить надобно. Не хотелось ему плохого чего-нибудь для народа своего делать.
  - Только вот народ ныне непонятлив стал, - уже в который раз за последние дни подумал князь.
  Не нравился ему в последнее время народ московский. Говорить много возжелал народец этот, а разговоры лишние до добра никого еще не доводили и москвичей до него не доведут. Точно не доведут.
  Дмитрий Иванович прошелся по светлице, крякнул пару раз и сел к окну за свою привычную работу - думу творить. Подпер ладошкой подбородок и вздохнул тяжко: не желала сегодня дума твориться, вернее, твориться-то, творилась, да все какая-то не та, не государственная.
  - Эх, бросить бы всё это, - потерев правый глаз пальцем, прошептал Дмитрий Иванович. - Уйти бы от суеты этой в монастырь, какой-нибудь дальний. Конечно, постригаться - то не надо, рано еще, не время. Просто пожить в тишине и покое хочется. Как хорошо проводить дни свои на берегу речки тихой, слушая птичье щебетание да гуляя по лугам цветущим. Вот где красота, так красота и суеты никакой.
  - Князь, послушай меня, - раздалось над ухом замечтавшегося властителя. - Князь, там дружинники твои в Литву уходить собрались.
  - Как в Литву? - аж подпрыгнул от неожиданности Великий Князь, и прямо-таки прожег своим испепеляющим взором, принесшего неприятную весть боярина Бренка. - Какую такую Литву? Для чего?
  - Говорят, платят там поболее нашего и лучше говорят там. Собираются, короче.
  - И много уходят, - пытаясь взять себя в руки, стал уточнять Дмитрий Иванович.
  - Человек сто, поди.
  Дальнейшее уточнение неприятности проводилось уже на ходу, и через короткое время князь сурово рассматривал, готовившихся к выходу из кремля перебежчиков.
  Перебежчики при появлении Дмитрия Ивановича весьма не мало потупились и стали старательно уводить свои взгляды из под княжеских очей.
  - Куда же вы браты мои собрались? - вскричал Великий Князь Московский. - Чего же вам здесь-то не хватает? Скажите уж мне, не таитесь.
  - Да все хватает Дмитрий Иванович, - выступил из плотного потупившегося ряда Ефимка Грач. - Только другой жизни посмотреть хочется. Нам тут на днях старикашка один рассказывал, как у них там все хорошо, не то, что у нас здесь. Там у них все получше нашего. Он же нам сказал, к кому в Литве подойти, чтобы на службу хорошую устроиться. Там Карла какая-то дружины собирает, обещая плату приличную. Да и по чести сказать, платишь ты князь Великий, все-таки маловато, побольше хочется за труд наш ратный.
  - Где тот старикашка? Где эта тварь подлая? Подать его под очи мои! - грозно рыкнул Московский князь.
  Дружинники затолкались, затоптались, плечами пожали, но под очи княжеские никого не подвели. Не было сегодня старикашки в кремле, ушел куда-то, не дожидаясь расплаты за свое смутьянство.
  Вместо старика выскочил перед князем молоденький вертлявый дружинник, который должно быть находился слегка навеселе и потому говорил смело, но немного не связанно.
  - Уходим мы Дмитрий Иванович от тебя. Ты уж нас за это не обессудь. Пойдем другой доли искать, та доля получше нашей будет. У них там мясо так вкусно жарят, что тебе и не снилось. Ешь его и вкуснота такая, ну прямо не знаю, как сказать. И девки там не чета нашим. Ой, какие там девки смачные! Точно не чета. Эхма, где наша не пропадала!
  - Цыц, Веретено, - закричали в один голос несколько строгих дружинников. - Спрячься, покуда по ушам не получил. Не мешай разговору серьезному. Цыц!
  Веретено свои уши видимо весьма уважал, поэтому мгновенно спрятался в гущу родной ему толпы, а Грач продолжал переговоры с князем.
  - Мы с тобою князь давно ходим и потому тебе плохо делать, у нас желания нет. Не убежали мы темной ночью, а уходим прилюдно и расстаться с тобой хотим по-доброму. Ты уж не обессудь на нас, но служить у тебя мы больше не будем. Пошли мы.
  - Постой, постой браты! - опять закричал Дмитрий Иванович, но тембр его голоса резко изменился, обратившись из грозного в вопрошающий. - Как же это вы так просто уйдете? Мы же с вами не в одной переделке плечом к плечу стояли. Вспомните Вожу реку, вспомните поле Куликово. Да разве после такого можно уйти. Я вам платить больше стану, в поход скоро пойдем. Выбросите вы дурь из головы и оставайтесь.
  - А что нам с платой твоей делать? - опять выскочил из толпы Веретено. - Зачем она нам здесь? По холмам и пустырям московским с нею лазать? Чего у нас купить-то можно? А вот у них там...
  Закончить мысль хмельному юноше не дали и опять затолкали в толпу, которая угрюмо ждала дальнейшего поворота событий, и все крепче сжимала рукояти своих мечей. Почувствовали они вспыхнувшее в душе князя желание поучить перебежчиков повиновению, силой и строгостью, потому и затаилась дружина в тревожном ожидании дальнейшего поворота событий. Князю действительно захотелось схватить меч и срубить пару голов для острастки, но выработанная годами правления мудрость удерживала его от такого опрометчивого поступка. Мечом можно поучить, когда взбунтовались двое - трое, а когда непокорных много, меч в руке быстро обращается из помощника во вредную искру для большого пожара. Нельзя было сейчас мечом махать. Не та ситуация. Если бы Дмитрий заметил беспрекословную поддержку хотя бы в одном взгляде, то он мгновенно пошел бы на обострение сложившейся ситуации, но такого уверенного и всеподдерживающего взгляда не было. Каждый взгляд был отравлен ядом сомнения. Еще раз обвел он, теперь уже немного растерянным взором дружинников и как-то совсем безнадежно спросил:
  - А может, все-таки останетесь? Про чужие края только рассказывают красиво, а рассказы от жизни всегда далеки. Вы же не дети малые. Вы же это все понимаете. То, что еда у них лучше, это правда, но помоев там, на улицу льют гораздо больше, чем на Руси. Обольют вас помоями с ног до головы, не отмоетесь. Останьтесь.
  - Отмоемся, - почуяв, что князь не решится удерживать их силой, загалдели отступники. - Нам, это дело привычное. Нас часто помоями с ног до головы обливают. Привычные мы. Не обессудь нас князь.
  Бывшие теперь уже дружинники князя Московского, закинули на телеги мешки с не хитрым своим скарбом и пошагали прочь из русской столицы в столицы другие. Уходило в поход из кремлевских ворот гораздо поболее сотни воинов, причем были те воины отнюдь не из последних рядов.
  Не дождался Дмитрий Иванович, когда выйдут дружинники за ворота, плюнул он смачно на пыльный камень и в светелку побрел. Крепко озадачила его очередная неприятность. Давненько носился слушок, о том, что будто не довольны дружинники службой своей, но князь этим слухам не верил. Куда дружиннику московскому податься? Некуда. То, что они в Литву, или какую другую страну могут уйти, Дмитрий Иванович совсем не верил. Могли в Орду уйти, но в Литву никогда. А вот, на тебе, ушли.
  У крыльца расписного поджидал князя его давнишний поверенный в делах сердечных, купец Весяков. Он, как всегда широко улыбался и усердно подмигивал обоими глазами. Недели три назад купец сильно опростоволосился, не сведя быстрого знакомства с нужным князю человеком, и теперь всеми силами старался выправить свое пошатнувшееся положение. Чего он только в последние дни не придумывал для княжеской забавы, никому такого не придумать. Вот и на сегодня была готова новая забава, с катанием на закате по Москве реке на лодке с крытым верхом. А под верхом тем был подарочек для князя укрыт весьма занимательный и желанный.
  - Все готово, князюшко, - любезно проворковал Весяков. - Тебя одного ждем. Вернее, не тебя, а решения твоего к началу отплытия нашего. Мы сразу пойдем или ты еще делами государственными позанимаешься?
  - Сразу! - буркнул Дмитрий Иванович и, вскочив на коня, помчал к заветному причалу.
  Катание удалось на славу. Огромная лодка рассекала своим могучим носом не торопливые московские воды и уносила веселую компанию вверх по течению далеко от города. Там, вдалеке, на веселой цветочной поляне был устроен небольшой пир в сопровождении песенников и плясунов, которые заблаговременно были приведены пешим способом, подручными Весякова. Грусть князя, вызванная нехорошим поступком дружинников, сперва слегка, а потом окончательно рассеялась. Разгулялся князь. Песни слушал, вино ковшами пил и других подзадоривал. Даже один раз сам в плясовую пошел, да такие коленца выкидывал, что его спутница, жена купца иностранного, аж взвизгнула от удовольствия и неожиданности. Хорошо погуляли и к Москве подплывали уже при свете неполного месяца. С приближением столицы, возвращалась к Дмитрию Ивановичу и грусть государственная. Не видел он приближение городских берегов, лишь понимал это чувством каким-то неведомым. А когда близко подплыли, совсем стало князю невмоготу, ослабил он жаркие объятья и зашептал своей спутнице:
  - Ох, устал я Христина от народа своего. Уехать бы вот с тобой подальше от этой суеты и жить там, в тишине, спокойствии и любви. Эх, уплыть бы к морю теплому да островам цветущим.
  - Так, давай князь, уплывем. Сегодня же уплывем. За чем же дело встало? - зашептала в ответ иностранка. - Уплывем и все тут. Пусть они локотки свои покусают, что не берегли тебя. Пусть покусают. Проучи их, неблагодарных!
  - Нет, не могу я уплыть. Москву не на кого оставить. У меня пока один наследник, Василий, но он молод еще. Его бояре в два счета облапошат. Знаешь сколько желающих на Москве править? Уж я-то их подлую натуру хорошо знаю, так хорошо ее никто не знает. Точно облапошат. Нет уж, не повторить им того, что они со мною вытворяли.
  Дмитрий Иванович тряхнул головой, строго отстранил от себя женщину и, откинув тяжелый полог, зычно крикнул:
  - А ну к берегу быстрее, дармоеды! Разленились на харчах пригожих! Ух, ужо я вас!
  Бездельники!
  
   Глава 13.
  Крупные капли дождя неожиданно и разом ударили по пыльным листьям ольхи, а вслед за ними с запоздалым предупреждением рявкнул гром. Дождь просыпался из небольшого темного облачка, которое проплывало рядом с солнышком, и застал врасплох московский люд. Люди, не ожидавшие ничего подобного от солнечного неба, засуетились и побежали в укрытие, но никого блестящие капли не рассердили, а наоборот, многих обрадовали. В городе уже с неделю стояла жара и сушь, предвещающая какое-нибудь бедствие, и те многие подумали, что небо решило сжалиться над Москвой и послало ей, какого - никакого, а все-таки защитника.
  Укрылись от непогоды, и купец Густав со своим гостем, но они, сидя на крылечке про дождь не говорили, у них была другая, более серьёзная тема, от которой их не смогла отвлечь, даже дивная, разноцветная дуга широкой радуги.
  Гость купца, изрядно пожилой лысоватый мужчина, был крепко рассержен и выговаривал свою злость хозяину:
  - Почему ты мне сразу не сказал, что нашего посланца по Москве ищут?
  - Я сам недавно узнал и хотел быстро этого любопытного приструнить. Молодца одного нашел, да только зарезали его темной ночью, но самое главное, монахи меня здорово подвели. Они этого любопытного словили, в подвал посадили, и я уж думал всё. На всякий случай следы помёл, да только монахи взяли, и пленника этого освободили. Глупцы.
  - Зачем?
  - Не знаю, говорят, попросил их игумен Троицкого монастыря, и они в просьбе этой отказать не смогли. Правда, то или нет, не знаю.
  После этих слов сердитый гость стал еще сердитее и даже вздрогнул.
  - Как, разве в Троицкой обители против нас?
  - Да, нет, Данила Александрович, успокойся. Я все разузнал. Послали этого послушника по торговым делам, а наш посланник обещал его в Москве встретить и показать, где товар выгоднее купить. Вот потому он его искал. Да только вот потом послушник странно себя повел, не успокоился, когда ему все объяснили, торговать не стал, а опять за поиски взялся. Вот и хотел я его приструнить, да только он не прост оказался, перехитрил меня и исчез. Может спознал чего?
  - Говорил я тебе своих пошли, - затряс указательным пальцем старик, - а вы постороннего привлекли. Ох, и неслухи вы у меня. Ох, рассердите вы меня скоро. Смотрите, рассержусь, поздно будет. Не надо было чужака посылать.
  - Да он надежнее любого нашего, вот только монах любопытный меня забеспокоил, - жарко успокаивал старика Густав. - Я пошлю, кого-нибудь, они найдут и поучат его от любопытства. Хорошо поучат и под очи твои обязательно приведут. Ты не сомневайся во мне Данила Александрович. Всё сделаем как надо.
  - Только ты этого "кого-нибудь" понадежней пошли, нам ведь сейчас рисковать никак нельзя. Время нужное на подходе. Только бы Патриарх согласился. Скоро все готово будет, только бы согласился, уж мы тогда широко развернемся, так широко, что никто нас остановить не сумеет. Как я долго этого времени ждал.
  - А, ну как не согласится?
  - Должен согласиться, обида его гложет. Великая обида на князя Московского, а от обиды люди на многое идут. Согласится. Только давай-ка, еще к нему гонцов пошлем. Сегодня же надо послать. Всё-таки зря вы постороннего к такому важному делу подключили. Зря.
  Гость поднялся и прошелся по скрипучим ступенькам крыльца на улицу. Дождливое облачко куда-то унеслось, и солнце быстро сушило падшую наземь влагу. Старик прошел до забора, потом обратно, погладил свою изрядно седую бородку, пошептал что-то и опять подошел к Густаву.
  - Зря ты постороннего подключил, знал бы ты, как он мне покоя не дает. Ведь немного еще осталось и если у нас в этом году не получится, то другой такой возможности, вряд ли представиться. Уж больно год-то хорош.
  - А чем же он так хорош, Данила Александрович? - почтительно, немного склонив голову, спросил Густав.
  Старик поправил, рубаку из крашенного ольхой холста, задумчиво посмотрел на молодого собеседника, видимо решая, открыть ли тому тайну, чем же так удачно нынешнее время, но, махнув рукой, задал вопрос на другую тему.
  - Как Алена, не дурит больше?
  - Нет, Данила Александрович, все как надо делает. Вчера почесть всю ночь с Великим князем на лодке каталась. Она хотя и не очень довольна своим делом, но все выполняет, как ты сказал. Он к ней часто ходит. Я в отъезд, а он, как стемнеет здесь. Так часто ходит, что скоро тропинка от Кремля к нашим хоромам, проторена будет.
  - Ну, дай бог. Это хорошо, это то, что нам нужно. Пусть чаще ходит. А за девкой ты все-таки посмотри, с норовом она. Помнишь, как упиралась, когда мы ей о деле её поведали.
  В памяти Густава, тут же возникла лесная избушка, разъяренный старик и бледная Алена. Старик схватил её за косу и, прижав к столу, стал бить девушку наотмашь левой ладонью. Как она бедная плакала и кричала, а мучитель взирал огненными глазами и шептал ей между ударами в самой ухо.
  - Ты, что милая, думала, я тебя просто так у твоего отца выкупил? Ты думаешь, я тебя просто так кормил, поил и одевал в наряды дорогие? Ты думаешь, что просто так, тебе ни в чем отказа не было? Нет, всё не просто так было. Готовил я тебя, к делу нужному готовил. Будешь делать, все, что я тебе скажу, я тебя только для этого дела растил. У меня все одной цели посвящено. Всё!
  Не устояла Аленка, покорилась и делала она теперь всё, что её просили. Все она теперь делала, что старик велел, и делала беспрекословно, хотя глазом строптивым часто сверкала.
  Гость присел на сырую еще лавку и жестом пригласил присесть рядом хозяина. Густав тут же присел, почтительно склонил голову и опять стал добросовестно внимать старику, а тот назидательным тоном продолжал задавать свои вопросы, и тотчас же строгим взглядом требовал ответа.
  - Старцев давно не встречал?
  - Я их почесть каждый день вижу, когда в Москве бываю. Они по торгам ходят, милостину просят и слова нужные говорят.
  - Народец словам-то верит, или как?
  - Кто как. Кто верит, а кто и нет. Только боязно мне за старцев, поймать ведь их могут людишки княжеские, а как схватят, так тяжко старичкам на дыбе придется.
  - Не схватят, старцы у меня ушлые. Они со мною с лет младых и такое мы вместе прошли, что вам молодым в страшном сне не присниться. А сам ты, как, с купцами нужные беседы ведешь? Веди, но с оглядкой. Вот тебе-то поосторожней надо быть. Поберегись. Смотри, а то мне без тебя тяжело будет
  - Да я уж и так стараюсь вовсю, - кивнул гостю Густав, верь мне Данила Александрович, не подведу.
  Старик посидел еще немного молча, потом встал, взял прислоненный к стене посох, кивнул хозяину, и вдруг как-то сразу обратившись из старца повелителя в убогого старичка, неторопливо вышел за плетень. Хозяин проводил гостя почтительным взглядом и облегченно вздохнул. Не любил Густав этого человека, но боялся и уважал. Боялся за жестокую силу, которую несколько раз видел сам воочию, а уважал за то, старик этот спас Густава от голодной смерти, потом вырастил и воспитал сильным человеком. Много городов они вместе прошли, купцов изображая. И не только изображая, а торгуя по всем правилам. Большое богатство было у Данилы Александровича, вот только никто этого богатства не видел. Знали о нем многие, но видеть, никто не видел. Уж очень он бережлив был. Тратился если только для дела нужного, а чтоб на себя, никогда. Для других, было. Вот и на Густава немало Данила Александрович потратил. Выучил старик парнишку нищего, воспитал, торговать научил. Вот если бы самому делом купеческим заняться, но боязно. Всё для дела есть: и деньги и умения, вот только страх не пускает, уж больно страшен старик в гневе. У него много таких, как Густав: женщины есть, старики седовласые, мальчишки безусые, все есть. Они в разных городах сидели, а сейчас Данила Александрович всех в Москве собрал. Зачем никто не ведал, но приехали все. Если позвал, значит надо, этот человек просто так ничего не делает, а если возьмется за дело, то всегда его исполнит и всех мешающих делу этому, словно мошек к ногтю прижмет.
  - Вот бы уйти от него и самому торговлю начать?
  Густав выглянул за плетень, торопливо перекрестился и прошел к себе в светлицу.
  
   Глава 14.
  Каждый знает, как не приятен уху человеческому резкий шум во время сладкой полудрёмы. Вот и Иван вздрогнул всем телом, когда услышал яростное чертыханье со стороны мостков речной переправы. Он поднял голову и узрел двух мужиков, пытающихся вытащить, застрявшие в грязи, все четыре колеса своей телеги. Мужики крутились вокруг завалившегося на бок возка, пытались помочь лошади, но возок засел крепко. И вырваться из грязного плена мужикам с лошадью было явно не по силам. Грязная лужа сегодня была посильнее. Вообще грязь на русских дорогах имела весьма большой вес. Её все путники ненавидели и в то же время ненавидя, уважали, стараясь попочтительней обойти стороной. Да только не всегда это удавалось. Вот и этим двум бедолагам не повезло. Как говорят на Руси - вляпались. Батюшка, как только перестал вздрагивать, так сразу же поспешил на помощь неудачникам и без лишних слов вступил в борьбу с дорожной стихией. Не усидел на месте и Ноздря, бросив в густой траве палку, он тоже схватился за колесо. И не выдержала чавкающая стихия дружного напора и нехотя отпустила свою добычу. Армия, из четырех мужиков, во главе которой стоял конь победила. Победители быстро отряхнулись от липких остатков противника и приступили к знакомству. Познакомились быстро: возницу звали Федором, а его помощника - Шмельком. Во время знакомства Шмелек молчал, как попавшийся в сеть налим, лишь изредка зачем-то открывал рот, не издавая при этом никаких звуков, а все разговоры вел только Федор. Ехал Федор из Москвы с базара, на котором медом торговал, а Шмелек ему в той торговле помощь чинил. После этих сведений батюшка крепко стукнул себя по голове ладонью и закричал весело:
  - Ну, наконец, же. Вспомнил я, где Шмелька твоего видел. Он в Москве на базаре медом торговал. А то я все стою и думаю, где же этого рыжего детину встречал. Всю голову сломал. Теперь вот вспомнил, точно, в Москве. Торговал ты медом, Шмелек?
  - Хороший медок, возьми. Лучше нигде не найдешь. Возьми медок, - забасил рыжий верзила, доставая с телеги плошку с медом. - Возьми, хороший медок.
  Иван отпил пахучей сладости из плошки и хотел вернуть ее радушному продавцу, да только тот, возвращаемую плошку вроде как не заметил и продолжал твердить свое, как заведенный:
  - Хороший медок, возьми. Лучше нигде не найдешь.
  - Убогонький он, - опять вступил в разговор Федор. - Вообще говорить не умеет, только научился мед хвалить и кроме этого ничего не говорит. Хотите верьте, хотите нет.
  Рыжий, после этого сообщения, все восхваления меда прекратил и, усевшись на телегу, стал опять беззвучно открывать рот. Батюшка с Ноздрей с нескрываемым удивлением еще раз посмотрели на рыжее чудо и обратили свой слух к вознице, а тот, заливаясь соловьем, рассказывал о своем удачном медовом промысле и через каждые три слова хвалил себя за ум и сметку. Ноздря слушал неутомимого рассказчика в стойке охотничьей собаки. Ждал он в этой стойке удобного момента для обращения. Момента не было долго, говорил Федор так быстро, что его мысль за языком часто не успевала, поэтому повторял он несколько раз одно и то же. Наконец в рассказе появилась крошечная пауза, и калика своего шанса не упустил:
  - А далеко ли ты путь держишь, Федор? - обратился он в разговорчивому вознице и, не дав ему ответить, попросил разрешения присоединиться и получить два места на телеге.
  Разрешение было получено и не просто получено, а получено с радостью. Лишняя пара рук в пути никогда не помеха, а две пары полезны вдвойне.
   Ехали не спеша, но гораздо быстрее, чем шли бы пешком. Одно плохо - тишины не было. Федор оказался на редкость говорливым собеседником, а вернее рассказчиком. О чем он только не поведал своим спутникам: и о погоде, и о меде, и о разбойниках, и о колдунах, и обо всем, о чем только можно было поведать. Многое бы узнали спутники говоруна, да только вот беда, внимали они ему без интереса, а вернее говоря, совсем не слушали и витали их мысли где-то в стороне от слов торопливого рассказчика. Иван неотрывно думал об иконе, а Ноздря мысленно пытался определить то место, куда Федор спрятал кошель с выручкой. О чем думал Шмелек неизвестно, но то, что он не слышал Федора - это точно. И стелился над извилистой дорогой хор из человеческих слов, скрипа телеги и тяжелого дыхания лошади, вплоть до заката. На закате путешественники остановились на привал, спрыгнули с телеги, развели костер и стали вечерять. И тут вдруг Иван заметил, что Шмелек привязан к телеге за ногу. Вернее не за ногу, а за хитроумный ошейник с острыми шипами, который был укреплен на щиколотке рыжего великана.
  - Слышь-ка, Федор, - обратился батюшка к вознице. - А чего это ты парня на привязи держишь?
  - А, как же его, убогонького не держать? - отозвался говорливый мужик. - Не будешь держать, в миг к лесу убежит. Уж сколько раз бегал. В городе, ничего, смирный, а как лесок увидит, так и рвется туда.
  - Ну и отпусти его, коли он рвется, - вмешался в разговор Ноздря.
  - Да, как же его отпустить? Пропадет он в лесу. Есть-то, чего он там будет? Убогий ведь. Жалко. Вы знаете, как он к нам попал? Так, я вам сейчас расскажу. Мы у деревни яму - западню сделали, для охоты. Как обычно все сделали, вырыли поглубже, пару колов затесали, ну и прикрыли сверху, чтоб не так заметно было. Зверь туда не часто, но попадался. То лосенок, то медведь, а один раз кабан - секач, здоровенный упал, просто жуть. Полезная ямка оказалась. И вот в ямке, как-то рано утром мы и нашли этого рыжего черта. А то, что он черт, я вам мужики точно скажу. Уж очень он ловок и силен. Для него из той ямы выбраться, было пара пустяков, да только на колышек он там налетел, потому и остался. Мы его, конечно, вытащили, выходили и у себя жить оставили. Только он нашим стараниям не внял, как стал поправляться, так все в лес да в лес норовит сбежать. Первый раз убежал, так мы с мужиками его еле отловили. Поймали и сразу для острастки в погреб посадили. Думали, поймет заботу нашу. Не понял, опять в побег пустился. Пришлось его веревкой привязать. Так он стервец, ее перегрыз. Мужики ему после этого по зубам хорошо съездили и веревку покрепче просмолили. И вот только после этого он немного успокоился, но все равно, глаз да глаз за ним нужен. Ну а как успокоился, стали мы его речи человеческой учить. Учили, учили, да все без толку. Ничего не понимает, а может просто понимать не хочет. За две зимы, он только мед научился хвалить и больше ничего. Правда, мед хвалит знатно и продает хорошо, поэтому и вожу его с собой на базар московский. Вот и решайте после этого, привязывать его или не привязывать.
  Ноздря, дослушав повествование о Шмельке, покосился на него, вздохнул тяжко и вроде, как для себя, но чтобы другим слышно было:
  - Ой, беда с заботой нашей людской. Все беды от нее только.
  Иван же ничего не сказал, а только закачал головой в большом раздумии и сожалении. Так он и уснул.
  Утром тронулись еще до восхода солнца. Восход встречали уже на телеге под торопливый голосок Федора. Болтал он опять без перестатья. Батюшка, уставший думать об иконе, решил сосредоточиться на повествовании возницы. Как оказалось, тот вел подробный рассказ о своей семье:
  - А деревня наша состоит из шести дворов и каждый хозяин в доме друг другу брат. Раньше в деревне один двор был. Батюшки нашего двор. Теперь я там живу, как брат самый младший. Остальные братья отдельные избы отстроили. Как отец наш мед по окрестным лесам добывал, так и мы теперь добываем. А еще мы колоды у деревни поставили и теперь пчелы туда мед сами несут. Старший брат Данила его собирает, мы продавать возим. Во Владимир возим, в Суздаль возим, в Юрьев и Переславль возим, а я вот все больше в Москву торговать ездил. Только теперь больше не поеду, наверное. Боязно, говорят, князь Московский басурманам продался за полтину серебром.
  - Кто так говорит? - аж заорал Иван. - Да у кого язык на такую клевету повернулся. Дмитрий Иванович на поле Куликовом так басурман бил, что от них пух и перья летели. Ишь, ты, продался. Чего только бездельники не удумают.
  - Я вот тоже, как ты думал, - продолжал свою мысль Федор, - а мне один старичок на базаре пояснил, что к чему. Оказывается, у татар поспорили между собой два хана: Тохтмышка и Мамайка. За власть поспорили. Наш же, князь Московский давай перед ними похваляться, дескать, кто даст больше денег, за того и вступлюсь, а за кого вступлюсь - того и победа будет. Тохтамышка поболее пообещал и вот за это обещание повел Дмитрий людей русских кровушку проливать. За деньги, обещанные и за гордость свою. Вот, так вот и такие дела. Хочешь верь, хочешь не верь, а люди знающие сказывали.
  - Да, как ты осмелился так говорить, - опять заорал Иван, спрыгнул с телеги и потянул за собой возницу. - Что же ты языком мелешь, поганец эдакий. Это же надо такое сказать, как только бог тебя на земле за это терпит. Как же ты в такую гадость поверил? А еще русский человек.
  - А я и не верил сначала, да только не один я там был. Не один не верил, а все не верили. Не верили и молчали, так значит, правда в словах старика была. Мы с этой правдой и разошлись. Может быть, был бы ты там, так и правда другая была бы, а тебя не было, значит и правда не твоя. Ты ее слушай, а меня не замай, а будешь задираться, так я и говорить ничего не буду.
  Федор на самом деле обиженно замолчал и к огромному удивлению своих спутников не разговаривал до заката. Так и проехали в молчании целый день. Из всех приключений было в тот день пять грязных луж глубоких да три помельче. Когда остановились на ночевку Ноздря незаметно отвел Ивана в сторонку и зловещем шепотом спросил:
  - А может, порешим ночью Федора-то, да телегу себе возьмем, на ней добираться гораздо быстрее будет. А?
  - Да что же ты бесовское отродье предлагаешь мне? Ишь, чего удумал. Порешим. Это же грех и грех не маленький. Да как же у тебя язык повернулся сказать мне такое, прости меня господи. Да что же это такое-то?
  - Ладно. Не хочешь, как хочешь, - примирительно зашептал калика. - Я как лучше хотел. Если не хочешь убивать, давай телегу с лошадью украдем.
  - Ох, отстань от меня бесовское отродье. Ой, связался я с тобой на свою шею. Ох, отстань. Выбрось из головы мысли грешные, да давай спать укладываться. Господи помилуй меня грешного. Как же у тебя мысли в голове такие возникают? Что же это за мысли у тебя? Связался с тобой не к добру. Ой, не к добру.
  Утром возница опять разговорился, будто и не было вчерашней обиды и обещаний. Опять он стал вещать обо всем. Только Иван решил в разговоры не вникать.
  - Меньше вникаешь, спокойнее живешь, - решил он про себя и стал думать о голубом небе.
  Так с этой думой и забылся. Разбудил батюшку Ноздря:
  - Слышь, Ваня. Федор спрашивает, мы тут сойдем или к нему в деревню завернем переночевать. Она, говорит рядышком. А если не свернем, так пешком прямо идти надобно.
  - Федор, а ты нам повозку с лошадью не продашь? - не очень уверенно спросил Иван, а неуверенность эта происходила из-за полного отсутствия денег. Все деньги, взятые в дорогу, потерялись во время монастырского плена.
  - Да, конечно же, не продам, - громко засмеялся Федор. - У нас, что продавать Данила решает. С ним и говори.
  - Тогда мы едем к вам, - подвел итог переговоров батюшка.
  "Рядышком", оказалось не близко, и в деревню телега въехала в кромешной тьме.
  
   Глава 15.
  Проснулись Иван с Ноздрей, когда солнышко уже приподнялось над лесной кромкой, и деревенские жители успели немного утомиться от утренних трудов. Батюшке и калике даже весьма неудобно стало за свое долгое лежание на боку, причем неудобно стало, сразу обоим. Они покраснели чуть-чуть от легкого стыда, и пошли на розыски своих знакомцев. Первым был найден Шмелек, который тоскливо смотрел на небо из-за решетчатого окна, сделанного прямо над завалинкой избы. Иван попытался выяснить у рыжего, где найти Федора, но в ответ услышал только небольшой рассказ о хорошем меде.
   Федора нашли сами. Он чистил коровий хлев и, встретив своих попутчиков с вилами наперевес, тотчас же приступил к рассказу о достоинствах и недостатках деревенского стада. Все, что хотел, Федору сказать не дали, потребовав вместо этого, рассказать, где находится старший брат, ведающий вопросами купли и продажи. Тот находился в соседней избе, и не спеша, плел лапоть. Был брат Данила невысок, но крепок. Имел он широкие плечи, жилистые ладони и бороду весьма широкую и достаточно длинную. На просьбу о продаже лошади, после оглашения предлагаемой цены, был получен отказ, причем отказ весьма в обидной форме, и путники тяжело вздохнув, направили свои взоры к пешеходной тропе. Только решили они вслед за взором сделать первый шаг, как Данила сделал им довольно таки неожиданное предложение:
  - Слышь-ка монах, я дам тебе лошадь. Даже две дам. Если ты мне икону напишешь. Доска у меня есть, только образ написать некому. Возьмись.
  - Да я бы рад взяться, но только не писал икон никогда. Благословение на это дело нужно. Боюсь, не справлюсь, - пожимая плечами, ответил батюшка.
  - Какой же ты монах, коли, икон писать не можешь. Не монах ты после этого. Не ожидал я от тебя такого услышать. Странно как-то. На вид вроде монах, а икон писать не умеет. Странное дело. Может, ты хламиду свою с чужого плеча снял?
  Батюшка очень обиделся, что его упрекнули в несоответствии, пусть даже несуществующему сану и неожиданно для себя согласился, поставив при этом ряд условий.
  - Давай мне место спокойное для писания, горшков глиняных с десяток, воску поболее, показывай какие ягоды сушеные у вас имеются, молока пару кринок, яиц куриных десятка два и определи место, где я костер жечь смогу.
  - Брось, Ваня на икону рядиться, - зашептал на ухо батюшке Ноздря. - Найдем мы лошадь скоро. Здесь же и найдем. Брось, не рядись. Не справишься, только время потеряем.
  Однако Иван, охваченный внезапно родившейся идеей, своего попутчика не слышал и мысленно уже приступил к письму.
  Для работы отвели ему просторную горницу в недостроенной избе. Осмотрев внимательно рабочее место, приступил Иван к приготовлению красок. Если бы кто его спросил, как он это будет делать, то он бы не ответил. И не потому, что скрывал что-то, а просто сам пока не знал. Конечно, в монастыре батюшка часто наблюдал за иконописцами, но чтобы самому, вот так сразу святые лики писать, так он такое и в помыслах не держал. Бывает так иногда, в помыслах не держишь, а за дело возьмешься.
  И вот, так, взявшись, стал Иван что-то тереть, смешивать и варить. Делал он это все, не думая, а наугад отдавшись удаче и зрительной памяти. Краски получились. Хорошие или плохие, сказать сложно, потому, как оценить было некому, но получились. Приготовив краски и нанеся на доску светлый фон, принялся новоявленный иконописец острой палочкой контуры образа чертить. Контуры получались плохо, и пришлось их горячей рукой раза четыре переделывать. Под эту же горячую руку попались два местных мальчишки, которые пытались подглядеть за творением иконы. Они забрались на завалинку и подтянули свои грязные носы к оконцу. Лучше бы они этого не делали. Батюшка ожег их таким строгим взглядом, что юные соглядатаи, кувырком скатились с завалинки и с ревом бросились к отцу, который им добавил по оплеухе за излишнее любопытство. Да, что там ребятишки, уж, на что у Ноздри душа закалена трудностями и невзгодами, да и та встрепенулась под мрачным глазом Ивана. Усмехнулся калика, пожал плечами и пошел от греха подальше, а там, стал он обозревать красоты деревни и выглядывать, что, где плохо лежит. Хуже всех лежал жбан с ядреной медовухой в одном из глубоких погребов. Ноздря не удержался и откушал хмельного напитка, да так хорошо откушал, что проспал в обнимку со жбаном до следующего утра.
  А батюшка творил. Позабыв про отдых и пищу, неустанно повторяя молитву, он всецело отдался великому таинству. Не заметил Иван, как на землю опустилось ночное покрывало тьмы, но и это не остановило его, он зажег лучину и продолжал писать. При первых лучах солнца показалось творцу, что блеклы красные краски на образе. Заметался Иван по горнице, помчался из угла в угол в великом размышлении, постоял, помчался еще раз. Потом глянул он в окно и вышел на улицу походкой хитрого кота, там подобрал камень да прибил им, не ожидавшую такого оборота, птицу. Принес Иван свою добычу в горницу, надкусил ей горло и выжал несколько капель крови на глиняный черепок, а то, что осталось от птицы, выбросил в окно. На этот раз колор пришелся по душе, только краска быстро закончилась. Была убита еще одна птица. После этого краски хватило, и творение продолжалось под размеренное мурлыканье кота за окном, которому нежданно-негаданно свалилось два хороших угощения. Кот поглядывал на голову батюшки за окном, тер лапой розовый нос и думал:
  - Бывают же на свете хорошие люди, вот только мало их очень, но хорошо, что они есть.
  А Иван про эти мысли не ведал и продолжал работать, накладывая мазок за мазком на нарисованный лик. И вот образ завершен. Творец осмотрел его вблизи, издалека и опять же неожиданно для самого себя остался доволен. Образ получился, как настоящий. Батюшка вытер о рясу, испачканные в красках руки и вышел из горницы. Он постоял на крыльце, огляделся по сторонам и глубоко вздохнул от восторга. Было чему восторгаться: ясное голубое небо, изумрудная зелень травы, яркое солнце золотило соломенные крыши деревенских избушек. У избушек важно гулял петух, обозревая суровым глазом ищущих себе пропитание кур. Недалеко от кур играли детишки. Они гонялись за шустрым котенком, который, приняв условия игры, носился от погони, подняв трубой свой тощий хвост. Ребятишек было трое: двое постарше, а третий вообще малец, но он тоже старался не отстать от своих старших товарищей. Котенку надоело носиться по земле, и он ловко запрыгнул на крышу довольно таки высокой постройки. Мальчишки полезли за ним. Двое старших забрались на конек и поманили к себе младшего, и тот, не долго думая тоже пополз по крыше. Полз он не быстро, но уверенно и дополз бы до цели, если бы не огромная бабочка диковинной красоты. Распахнула бабочка крылья и присела на крышу, а мальчуган, как увидел ее, так сразу про все забыл: и про товарищей, и про котенка, и про то, что он уже не по земле ползет. Стал малыш на ноги вставать, чтобы бабочку изловить, да поскользнулся и на край крыши покатился. Как Иван успел добежать и поймать падающего мальца сам не понял, а как осознал, что поймал, под ноги себе посмотрел и ужаснулся. Лежала под ногами батюшки борона, причем лежала острыми шипами вверх. Не поймай он мальчишку и все, не быть бы тому живому. Не иначе, бог решил мальчонке в последний момент жизнь спасти и подослал сюда Ивана.
  - Вот чудеса, да и только, - пронеслось в мыслях батюшки. - Дьявол бабочку - красавицу, чтобы дитё уморить подослал, а бог перехитрил его и доброго человека над бороной подсунул.
  Хотел батюшка еще размышлениям о суетности жизни предаться, но не успел, подбежала к нему молодая женщина, выхватила мальчишку и убежала с ним. Иван посмотрел ей в след и хотел было к своему творению возвратиться, да только остановил его громкий окрик здешнего хозяина - Данилы:
  - Ой, спасибо тебе монах! Ты даже не знаешь, какую мне услугу сотворил, поймав мальца, с крыши падающего. Это же сынок мой был. Долго я его ждал, долго мне господь счастья этого не давал. И вот наконец-то он у нас народился. В нем вся моя жизнь. Проси монах, чего пожелаешь. Все отдам.
  - Да мне всего-то не надо. Мне только две лошадки и все, - медленно приходя в себя от удивлений, задумчиво промолвил батюшка. Вот и все желания мои, больше мне ничего не надобно.
  - Как же это не надобно? - влез в разговор, неизвестно откуда взявшийся Ноздря. - Очень даже нам надобно. Ты нам Данило дай-ка еще припаса на недельку и телегу с соломой да медку жбанчика три. Вот дашь это, тогда и все наши желания исполнятся.
  Иван хотел остановить своего излишне корыстного напарника и порассуждать о вреде излишеств в дальней дороге, но чувствительный толчок под ребро разрушил эти намерения. Хозяин же лишенный даже малейшего желания вести торговлю, быстро махнул рукой в знак согласия и подтвердил свой взмах словами:
  - Завтра с утра все получите.
  - Нет, - не унимался неугомонный калика. - Завтра с утра мы путь выйдем, готовиться сегодня давай. Ты нам дай все, что наобещал, чтобы нам утром вас не беспокоить.
  Данила согласился с этим условиям и хотел, было идти по своим делам, но батюшка его остановил и, сбегав в избу, преподнес с глубоким поклоном, ещё не просохшую, как следует икону. Икона хозяину понравилась, он погрозил иконописцу пальцем и хитро подмигнул:
  - А говорил, не умеешь? Я по глазам увидел, что сможешь и ведь смог неплохо. Проси еще чего хочешь.
  После этого предложения встрепенулся Ноздря, но Иван строго шлепнул его по плечу и сурово подвел итог переговоров:
  - Ничего нам более не надо, ты нам и так лишнего дал.
  К закату солнца все обещанное было готово и собрано в одном месте, а именно около сеновала, отведенного под ночлег гостям деревни. Кроме обещанного был еще дан весьма неплохой пир, на который собралась вся деревня. Жители деревни приготовили своим гостям много разных угощений, в основе большинства из которых лежал мед. В ряде угощений присутствовал хмельной дух, поэтому скоро развязались языки, как хозяев, так и гостей. Завязались беседы, и стали все друг другу хвастать обо всем. Каждый старался рассказать о своих успехах, особенно часто слышалось об искусстве продажи меда. Батюшке тоже захотелось, кому-нибудь поведать о своем искустве, и он поймал за рубаху, сидевшего по соседству мужика и стал ему ведать о своем:
  - А, знаешь ли, сегодня вот икону написал. Да такую неплохую, что даже и сам не ожидал, а вот ведь смог. Вроде и не знал, как это делается, да руки сами написали. Видно божья благодать на меня сегодня спустилась. Вот ведь как.
  - Да, что икону, ты вот попробуй десять горшков меда за день продать. Сможешь, ли? А я смог. В Суздале смог. Продать ведь оно, не собрать. Там дыму напускал и бери руками, сколько хочешь, а продавать так нельзя, здесь голова нужна. Без головы никак.
  - Непривычно писать образ было, ой, как непривычно, но когда получился, я обрадовался. Честно признаюсь, обрадовался. Может это и грешно, а у меня душа пела.
  - Никто до меня десять горшков в день не продавал, многие пытались, а я вот смог. В этом деле без головы никуда. Без головы два - три горшка продашь, а десять ни в жизнь.
  - И образ-то, как мастером писанный. Чудеса.
  Иван хотел что-то еще добавить и продолжить интересную беседу, но его кто-то потянул за рукав. Он обернулся и увидел ту самую женщину, которая выхватила днем у него из рук спасенного ребенка. Она улыбнулась, опустила к земле глаза и чуть слышно промолвила:
  - Спасибо тебе еще раз монах за спасение сына. У нас ведь никого дороже нет и если бы не ты, то не было бы у нас сокровища этого. Я тебя отблагодарить хочу. На тебе самую ценную вещь, которая у меня есть.
  С этими словами, женщину сунула в руку батюшки маленькое золотое колечко.
  - От матери оно мне досталось, а ей от её матери, - шепнула она и быстро ушла в темноту.
  - Да на что оно мне? - развел руками новый обладатель кольца. - У меня на руках такого пальца нет, куда это кольцо оденется.
  - А, ты на ноге такой палец поищи, - ответил на поставленный вопрос, как всегда, неизвестно откуда появившийся Ноздря. - Там на ноге оно тебе больше пригодиться. Дорогая вещь, когда она хорошо спрятана, вдвое дороже становится, а колечко это не дешевое. Да и за ногу свою не бойся, скоро привыкнешь.
  Иван воспользовался советом своего друга, а потом опять пошел пировать. В пылу веселья к неудобству на ноге привык он быстро и скоро вообще никаких неудобств не замечал, даже тогда когда в присядку плясал. Стыдно вспомнить, но ведь было.
  Гостеприимную деревню покинули до рассвета. Столь раннее отбытие организовал калика. Он довольно бесцеремонно растолкал своего попутчика, посадил того на телегу и повел лошадей к дороге. Батюшка, пропавший в эту ночь очень мало времени, на телеге быстро укачался и задремал, но как следует уснуть, ему не позволил оживший вдруг воз соломы. Вся солома с телеги резко поднялась вверх и из нее выскочил, улыбающийся Шмелек. Он скатился в придорожные кусты, отбежал от них к стене елок и помахал оттуда путешественникам рукой.
  - Беги, беги! - крикнул ему в ответ Ноздря.
  - Ты, зачем его отпустил? - еще не совсем понимая, что случилось и широко зевая спросил Иван.
  - Да пусть на свободе погуляет. Знаешь, как тяжело в клетке сидеть?
  - Знаю, - ответил батюшка, и они молча поехали по плохо наезженной дороге к своей цели.
  
   Глава 16.
  Над ухом Дмитрия Ивановича тревожно зазвенел наглый комар.
  - Откуда он появился? - прошептал Великий князь, стараясь сбить рукой невидимого мерзавца. - Вроде вечером все палаты протравили можжевеловым дымом, а этот гад всё-таки остался, и теперь спать не дает. Вот нечисть поганая. С виду тварь тщедушная, а великому человеку покоя не дает.
  Дмитрий Иванович хотел крикнуть стольника и поручить ему ловлю насекомого, но быстро передумал, решив сам совершить этот подвиг. Князь затаился и даже перестал дышать.
  - Ну, давай же, давай, - мысленно подсказывал он врагу, выставляя поверх одеяла голую руку, - подлетай, чего боишься. Садись на руку-то. Садись.
  Однако враг, видимо почуяв что-то неладное, к княжескому телу не спешил и ушел куда-то в дальний вираж. Дмитрий Иванович убрал под одеяло руку, сладко зевнул и хотел уже слегка забыться в легкой дремоте, но тут же над ухом зазвенел кровопивец. Князь мгновенно выхватил руку и ударил себя по уху, стараясь припечатать туда звенящую тварь. Не получилось. Комар, отлетел немного в сторону и стал двигаться там спиралеобразными кругами.
  - Вот сволочь, - мрачно подумал Дмитрий. - Ну, ни дать, ни взять тверской князь. Тоже также жужжит и жужжит на границе, а стоит отвернуться, так и лезет в предел. Хоть сейчас вроде немного остепенился, а лет десять назад никакого сладу не было. Сейчас всюду полегче стало: рязанцы притихли, с Ордой какое - никакое понимание наметилось, литовцы утихомирились. Вроде как благодать, вот только новгородцы, как бельмо на глазу. Отказались данниками быть. Сами стали все решать да землями своими распоряжаться. Нам, дескать, Москва не указ. Обнаглели. Ну, ничего - ничего, скоро они у меня запляшут под медвежью дудку. Надоело с ними шутки шутить. Много воли взяли.
  В это время комар сделал резкий враждебный выпад и пронесся так низко над носом московского владыки, что задел ногами княжескую кожу. За такую наглость князь решил уничтожить врага в лёт, и достаточно прилично смазал себя по носу. Комар, наверное, сильно заулыбался столь неудачному нападению и ушел куда-то в сторону. Шлепок по носу вместе с комаром прогнал и легкую дрему, пригласив на место её приличный рой государственных дум.
  - Надо, наверное, с тверскими построже быть, - подумал еще раз Дмитрий Иванович, - а то они в последнее время что-то подозрительно притихли. Непременно замышляют чего-нибудь. Вот всегда так, не могут люди жить тихо и спокойно, все им какие-то приключения подавай. К; примеру, новгородцы, к чему от меня отреклись, я ведь всё-таки князь Владимирский и не просто князь, а Великий. Это не каждому дано. А Новгород мне, ой как нужен, через него со многими великими государями отношения наладить можно. Хотя, какие они великие, мы с ними теперь ровня. Правда, у них там порядка побольше, да вещи кое-какие покрасивей, но и мы не лыком шиты. Тоже можем кое в чем с иноземцами сравниться, очень даже можем. Да, кстати, давненько я Христину не видел, дней уж, наверное, с десять. Вот ведь, как в свете бывает все женщины вроде одинаковые: те же руки, те же ноги, ну и все остальное прочее, а вот попробуй Христину с нашими сравни. Никак не сравнишь, конечно же, она лучше, одно слово иностранка. А впрочем, такая же, как все баба - дура. Давай, говорит, уплывем отсюда. Да, как же я уплыву, здесь без меня мгновенно все развалится. Бояре все, то старые, то глупые. На таких никакой надежды. Без меня здесь и подумать и порешать не кому, все здесь вокруг меня вертится. Не будет меня, сразу все в болото обратится. Тверские, они так и ждут, чтобы я отвернулся. Хорошо бы Тохтамыш согласился в Новгород пойти. Получилось бы там, а годика, глядишь через три и с тверскими покончить можно было. Посажу в Новгороде сына своего, Василия, ему давно уж пора привыкать к власти. В Твери Юрия посажу, ему тоже пора приходит. Эх, если бы не литвины, но мы и на литвинов управу поищем. Тохтамыш вроде всю Орду к рукам прибрал. Это хорошо, мы с ним всегда договоримся. Правда, он хитер на редкость, но и я не такой уж промах. Посмотрим кто кого.
  К уху опять приближался звон. Князь снова затаился, дождался самого высокого звука и ударил. Сразу наступила тишина. Дмитрий Иванович потер свои пальцы и почувствовал на них останки побежденного врага, вытер руку об одеяло, повернулся на другой бок, зевнул пару раз и забылся.
  Следующий день выдался у князя на редкость неприятным. Болела голова, правое плечо и ныла поясница, поэтому в делах он был строг и придирчив. А дел, как всегда было не в проворот. Кто только к князю московскому не шел, у всех до него дело. Чтобы пройти первыми в княжескую светлицу, занимали очередь у кремлевской стены пораньше первых петухов, а кто ко вторым приходил, те уж к князю попадали после обеденной трапезы. Первыми в тот день пришли два купца, которые попросили князя стать третейским судьей в одном запутанном вопросе. Стали купцы в Москве сапогами торговать. Момент к торговле весьма верный угадали, уже многие москвичи могли позволить дешевые лапти на добротные сапоги заменить. Хорошо торговля у купцов пошла, но что-то у них меж собой не сложилось, кошка какая-то между ними пробежала и пробежала как раз в тот момент, когда они прибыль торговую делить стали. Что это за кошка была, князь вникать не стал, не по чину ему это, его дело судить, а если он во все вникать будет, то в голове места для судейских решений не останется. Поэтому Дмитрий Иванович болтовню купеческую не слушал, а только ждал, когда они высказываться закончат. Закончили купцы быстро, закончили и на князя смотрят, решения ждут, а тот стольнику правым глазом моргнул. Стольник сразу же купцам по мешку дает, дескать, продолжайте спор, кто в мешок денег поболее положит, тот и победитель. Спор вскоре был решен, пусть не по справедливости, но правильно и на место купцов пришли другие ходоки. Эти ходоки просили городские пошлины на торговлю по Москве дегтем немного поменьше сделать, просьба была такой весомой, что стольник на прямой руке удержать не смог, и потому снижение пошлин было разрешено. Потом приходили суконщики с просьбой поднять пошлины на фряжские товары, но подошли они к этому делу как-то не нормально, без должной подготовки и с пустыми руками, потому их и попросили зайти где-то после Петрова дня. Так бы оно и дальше продолжалось, но внес в княжеский распорядок сумятицу боярин Тупик. Он пришел жаловаться на своего соседа за потраву огорода, а уж между делом рассказал про вчерашнюю драку на рынке.
  - Ярославские купцы с нашими дрались, - беспрерывно усмехаясь, ведал боярин. - Крепко подрались. Из-за чего не знаю, но забор у Квашни на колья быстро разобрали. Представляешь князь, моду взяли на Москве кольями махаться. Раньше такого не было. В наше время все больше кулаками, а уж колом только по большим праздникам. Сейчас же, чуть где драка, так сразу в колы. Я про драку-то чего разговор завел, там один купчишка нехорошо про тебя поминал. Пусть он пьяненький был, но все равно поминал нехорошо.
  - И что же он про меня не хорошего ведал? - живо поинтересовался Дмитрий Иванович, радостно отвлекаясь от государственной работы.
  - Сказать совестно, но сказать надо. Кричал, что ты не по праву верх в Москве держишь, что якобы дед твой не по закону княжеский титул присвоил. В общем, ерунда, но народ слушал внимательно.
  - Это как так не по праву? - рыкнул князь. - Да как у тебя язык повернулся такое сказать? А ну вон отсюда!
  После побега Тупика прием посетителей был остановлен и под очи Дмитрия был приведен Федор Кошка.
  - И что же, Федор народ обо мне в городе говорит? - прямо у порога был строго спрошен Кошка. - Расскажи-ка мне друг милый о разговорах тех. И говори всё, ничего скрывать не смей!
  - Да, чего говорит? Ничего особенного не говорит. Всё, как всегда.
  - Как всегда, значит? - начинал кипятиться князь. - Значит, то что про деда моего напраслину кричат и при чем напраслину весьма страшную, это у тебя, как всегда? Люди ко мне в палаты приходят и начинают, говорить, что я не по праву правлю, это у тебя, как всегда? Что-то мне не нравится твое " как, всегда", Федор. Так не нравится, что я даже не знаю, что мне делать-то с тобой. Или на дыбу повесить, или сразу голову срубить?
  - Бог с тобой Великий князь, какую дыбу? За что? - не на шутку испугался боярин. - Кричал вчера пьяный какую-то ерунду о том, что якобы вместо тебя в Москве другой князь должен быть. Да только кто ему поверит? Ты у нас един и нам другого никого не надо. А крикуна того мы взяли. На дыбу его подвесили и очень хорошо расспросили. Оказалось, что говорил это вранье старик какой-то на базаре, а парню спьяну, покричать чего-нибудь, захотелось, вот он и покричал на свою шею. После крика этого, шея у него осталась, а вот кричать уже нечем. Язык мы ему вырвали.
  - Что за старик? Кто таков? Откуда? - немного смягчившись, всё-таки не унимался Дмитрий Иванович.
  - Долго мы парня пытали, но выпытать ничего дельного не смогли. Всех примет у старика плешь да палка. Наверное, крикун не знал больше ничего, а если б знал, то точно б сказал. Палач руки в мозоли о кнут истер и ничего больше не выведал. Да ты не обращай на дураков - горлопанов внимания своего драгоценного Великий князь. Не стоят они внимания твоего.
  - Стоят, не стоят, но ты мне всё - таки старика этого найди. Сроку тебе неделя.
  Принимать посетителей уже не хотелось, и Дмитрий Иванович пошел посмотреть новое пополнение дружинников. Стояли эти дружинники тесной неряшливой кучей и вида, нужного для успокоения княжеской души не имели. Не задался сегодня день у Великого Московского Князя Дмитрия Ивановича, которого в народе пока еще изредка называли Донским. Не задался.
  
   Глава 17.
  Несколько дней батюшка со своим спутником скакали, можно сказать без передыху. Как сделали передых во Владимире, продавая подводу с медом, так после этого нигде и не останавливались. Конечно, ночевали на земле, а кроме ночевок все в седле и седле. Сторонились путники и людей, и все населенные пункты. Такое поведение предложил Ноздря. Он на выезде из Владимира почесал затылок и глубокомысленно промолвил:
  - Всё у нас теперь для спокойного путешествия в наличии есть, только бы люди не мешали. Поэтому, давай-ка Ваня стороной их сейчас объезжать. Мало ли чего, а нам с тобой время терять ни к чему. Ты мне, хотя про свое дело не говоришь ничего, но я чую, что дело это особых отлагательств терпеть не будет. Важное видно у тебя дело раз ты мне про него ничего не говоришь. А раз дело важное, то и спешить надо непременно.
   Целодневная езда верхом дело непростое и тяжелое, поэтому батюшка, как только слезал с седла, так сразу же засыпал. Ему казалось, что он засыпал, не успев головой земли коснуться. Даже молитву сотворить не успевал и только на третий день одумался, покаялся немного и стал молиться, а на пятый день, до того привык скакать, что решил даже по исихастскому способу помолиться. Утомило Ивана однообразие путешествия, и решился он немного в облаках разноцветных попарить. Сел у костерка на колени, уголек на свечку похожий приметил и к молитве своей особенной приступил. Ноздря сунулся, было к нему с вопросом каким-то, но сразу же, был, отвергнут полнейшим пренебрежением. Не до попутчика батюшке было во время совершаемого таинства. А свершилось таинство в тот день на удивление быстро. Не успел Иван опомниться, как очутился в уже знакомой зале с высокими потолками и сразу же попал под допрос наставника.
  - Так Иванов, доложите нам результаты оперативной работы по делу о хищении иконы из православного монастыря. Вы, надеюсь, не забыли, что подготовка данных входит в ваше задание по самоподготовке.
  - Никак нет. Не забыл, товарищ подполковник, разве можно такое забыть, - бодро ответил курсант Иванов.
  - Раз не забыли, так приступайте к делу товарищ курсант. Мы ждем от вас доклада про проведенные оперативные мероприятия с обязательными выводами о мотивах преступления.
  - Осмотр местности, опрос свидетелей, а также несколько проведенных следственных экспериментов помогли выявить главного подозреваемого. Это некто Ельцов Николай Петрович, 1970 года рождения, русский, ранее не судимый, образование неполное среднее. Он работал по устному договору на скотном дворе монастыря и имел при себе племянника десяти лет по имени Иван, который и влез в окно часовни, совершив там хищение имущества. В ночь хищения Ельцов отбыл из монастыря. Его объявили во всероссийский розыск, и сейчас предположительно имеются сведения о том, что гражданин Ельцов в одном из районов Костромской области. На поимку подозреваемого направлена оперативная группа. Других подозреваемых в деле нет.
  - Что ж, хорошо. Примем к сведению ваш доклад, - кивнул головой подполковник. - Но только вот, что меня в нем настораживает. Уж больно вы курсант Иванов узко на дело смотрите. Я не услышал от вас никаких сведений о подготовке преступления. Предположим, что икону выкрал Ельцов, но ответьте мне. Зачем она ему, с его то неполным образованием? Вы об этом думали Иванов? А самое главное, где выводы о мотивах?
  - Конечно же, думал, товарищ подполковник. Скорее всего, икона была похищена с целью продажи, а значит, мотивом стало желание гражданина Ельцова обогатиться, продав похищенную материальную ценность.
  - А почему других икон не взяли? Раз влезли, то вытащить можно было не одну, а уж минимум десяток. Нет. Здесь что-то другое. Как вы думаете курсант Макаршанов?
  - Я думаю, икону крали на заказ, - быстро вскочив, отозвался невысокий юноша с большими ушами.
  - Вот это, пожалуй, верно, хотя и нельзя принять эту версию стопроцентно действительной. Фактов пока маловато, - подняв к потолку, указательный перст подытожил наставник. - Итак, Иванов, кто может быть заказчиком на хищение и куда заказчик икону повезет?
  - Вопрос заказчика мною проработан не был, а икону, скорее всего за рубеж повезут. Надо, конечно же, таможенников слегка поднапрячь.
  - Вот она, главная ошибка в вашей работе, Иванов. Нашли правдоподобную версию и вокруг больше ничего не замечаете. Насчет таможенников вы, верно, сказали, вот проработка заказчика была из рук вон плохая. С кем контактировал Ельцов в последние две недели? Кто интересовался иконой, и каким образом? Были ли попытки посягательств на эту икону ранее? Если были, то когда? Можете ответить мне на эти вопросы?
  - Нет, товарищ подполковник. Не готов.
  - Вот это плохо. Вы вместо работы по широкому фронту сосредоточились на узком направлении, а направление очень вероятно может оказаться не верным. Побежали по пути наименьшего сопротивления, но легкий путь не всегда верный путь. В этой истине я лично уже не раз убеждался. Часто мне казалось, что нашел я верное решение, которое на поверхности лежит, а оказывалось, не на ту поверхность смотрел. Запомните, товарищи курсанты, чем шире будет фронт ваших оперативных действий, тем больше вероятность раскрытия преступления. Не зацикливайтесь на одной версии, прорабатывайте многие и прорабатывайте до тех пор, пока фактами не докажете правильность выбранного пути. Это тяжело, долго, мастерство в любом деле обретается только после изнурительной работы. Запомните это, и не ждите легких успехов.
  Наставник, продолжая говорить свою речь, схватил Иванова за рукав и стал сильно дергать. Иван испугался за сохранность рясы, схватил дергающую руку и откинул ее прочь от одежды. Рука отлетела с криком, и крик тот вырвал батюшку из потустороннего мира, вернув на лесную полянку, к догорающему костру и к черному звездному небу.
  Около Ивана сидел Ноздря, тёр ушибленную руку и приговаривал:
  - Что же ты Ваня делаешь? Зачем же по рукам так хлестать? Я думал уж не заболел ли ты часом. Сидишь с закрытыми глазами, качаешься, как ботало на коровьей шее и бубнишь чего-то непонятное. Хотел тебя в чувство привести, а ты меня по рукам. Не справедливо.
  - Ладно, Ноздря, не бурчи. Сам вижу, что виноват. Не со зла я тебя обидел Ноздря. Видит бог не со зла. Только теперь ничего уж не сделаешь. Прости ты меня грешного, уж коли так получилось. Не хотел я тебя обидеть. Ты руку-то у костра погрей, и спать ложись. Пройдет все к утру. Поверь мне пройдет. Прости еще раз и давай спать ложиться.
  Подтвердив свои слова личным примером, батюшка свернулся калачиком и прилег у костра. Только уснуть сразу не получилось, размышления сонливость прочь гнали. А вдруг и, правда, что не Елец икону умыкнул. Что делать тогда? Время-то сколько потеряно. Да и кому же эта кража выгодна. Что там настоятель-то говорил? Кто иконой интересовался? Эх, если бы сейчас в обитель попасть, то все совсем по - другому бы обернулось. Уж тогда-то Иван бы всех по подробней расспросил, и уж выяснил бы, кому иконка понадобилась. Ведь действительно Ельцу эта икона ни к чему. Помолиться иконку и попроще найти можно. Хотя настоятель и говорил, что Ельца попросили, а вот кто просил узнать бы. Надо было поподробней узнать, кто и как иконой в последнее время особенно интересовался, да покрутить бы этих интересующихся, как следует, а еще интересно, если она ценная такая, то не пытались ли её ранее воровать. Вот в обитель бы сейчас. Сколько вопросов интересных и нужных созрело.
  Не отпускали мысли об упущенной возможности разобраться в деле и весь следующий день, и только падение его лошади прогнало назойливые думы.
  Лошадь споткнулась при переправе через заросший высокой травой ручей. Около ручья валялось много поваленных деревьев, а дно его было буквально выстлано разнообразными корягами. Вот промеж этих коряг и попала лошадиная нога, да так неудачно попала, что Ноздря, видя мучения животного, выхватил нож и перерезал лошади горло. Батюшка, конечно же, воспротивился бы этому скоропалительному решению, но ему было некогда. Он свалился в воду, запутался там в корягах и самоотверженно боролся за свою жизнь. Когда Иван одолел водно-коряжную стихию, ручей окрасился алым цветом, и с лошадью его было покончено. Батюшка немного повздыхал о безвременной гибели своего коня стоя по колено в красной воде, перекрестился и пошел на берег продолжать жить. Первым делом они развели костер, обсохли и решили здесь же у костра и заночевать.
  
   Глава 18.
  На следующий день решили путники встретиться с людьми. Нужна была лошадь. На одной лошади путешествие сильно замедлялось, а набранную скорость совсем терять не хотелось. Проехали они, по словам Ноздри две третьих нужного пути, и потому лошадь была нужна очень. Пришлось после этого решения с малохоженных тропинок на проезжую дорогу выбираться. Выбрались, а людей-то на дороге нет. Подевались все куда-то. Вот когда не нужны были, толпами по дорогам шли, а сегодня ни души, только зверье дикое то там, то сям дорогу перебегает. Скорость передвижения, как и ожидали товарищи, упала. Шли медленно. Вернее Ноздря-то верхом ехал, а вот Иван рядом шел, держась за стремя. И дорога как назло из ровной превратилась в холмистую. Она то ныряла в болотистые низины, то выпрыгивала на поросшие соснами холмы и оттуда опять сразу же бросалась вниз. Однако какой бы трудной дорога не была, идти-то надо и путники шли. Шли, поднимая ногами и копытами пыль на холмах и меся грязь в низинах. Солнце тоже решило над путешественниками поиздеваться: побыв немного с утра ласковым, к полудню превратилось оно в очень злое.
  Однако, всем известно, что после любой, пусть даже самой черной полосы наступает светленький просвет. Таким просветом для путников стала соломенная крыша приземистой избушки.
  - Жилье! - в один голос заорали Иван с Ноздрей и буквально со всех, имеющихся в наличии ног, бросились к долгожданному месту обитания человека.
  В избушке их радушно встретила состарившаяся и оттого сгорбленная женщина. Может быть, когда-то она была красавицей, но годы потрудились над ней изрядно и превратили её в сухонькую и весьма неприглядную старушку. Старушка заволновалась, увидев гостей, и сразу же пошла им навстречу, вытаскивая из бочонка холодную кринку с медовой бражкой. Торговля хмельным напитком было излюбленным ремеслом бабушки. Эта любовь передалась ей от покойных родителей, и держала её, старушку железной хваткой всю свою долгую жизнь. Ноздря, хорошо знавший порядки на дороге, сунул хозяйке медную монетку и сразу же припал к кринке. Иван же, не уверенный в правильности своего выбора долго отворачивался от напитка, но все-таки не сдержался и тоже предался прохладному искушению. Утолив жажду, калика приступил к расспросам и рассмотрам, в результате которых выяснил, что здесь им лошадь не найти. У старухи были козы с козлом, куры с петухом, а лошадей в наличии не было. Глубоко вздохнув по поводу сделанного открытия насчет отсутствия лошади, путники выпили еще по кринке медовухи. Идти дальше после этого не захотелось, и они, взяв еще по одной, прилегли в тенистых кусточках. Как хорошо было вытянуть натруженные ноги, и не торопясь пить мелкими глотками терпкий прохладный напиток. Благодать. От этой благодати стали закрываться глаза, но спать было еще очень рано, и батюшка постарался прогнать подбирающуюся дрему, а та вместо того, чтобы испугаться человеческого решения, подобралась с другой стороны и вцепилась в веки мертвой хваткой. Иван сладко зевнул и отдался ангелу сновидений. Сновидения в эту ночь были какие-то странные и совсем не понятные. Снилось батюшке что-то огромное и блестящее. Это блестящее окутало попа со всех сторон и потащило, а куда потащило, он никак не мог понять куда, только чувствовал, что тащат его в хорошее место, которое потом вдруг оказалось плохим и неприятным. Схватили его черные руки, стали гнуть, крутить и привязывать к чему-то. Сыщик сопротивлялся, но руки с ногами вдруг перестали его слушаться, и он беспомощно покорился неизвестно чьей воле.
  Когда Иван проснулся, вздрогнув в очередной раз от утренней свежести, он сразу подниматься с лежанки не стал, а лежал тихо и думал, стараясь разгадать смысл непонятного сна. И даже очень может быть, что сон вскоре был бы разгадан, но возник на пути к разгадке не торопливый разговор незнакомцев по ту сторону кустов.
  - Еще денек и доберемся мы Митрий до этой самой Чухломы, - проговорил первый собеседник, который, судя по сопению, выполнял какую-то работу средней тяжести.
  Батюшка, услышав название знакомого населенного пункта, хотел вскочить, чтобы набиться к говорившим в попутчики, но был остановлен словами второго незнакомца.
  - Ты, чего Тимоха языком, как помелом мелешь. Сказано ведь было ни словом, ни намеком не упоминать место, куда мы с тобой направляемся. Так вот и не упоминай. Помни, кто тебя послал, и что он тебе наказал.
  - Так здесь же нет никого. Сидел мужик один, да и тот по дороге ускакал, а если бы кто услышал слова мои, так я бы того сразу же на нож посадил бы. Я за Данилу Александровича любого на куски разорву. Веришь ли, Митрий, как услышал я его, так таким уважением проникся, что кажется, никого так ранее не уважал, даже отца с матерью. Хотя и грешно это говорить, но вот тебе крест, так оно на самом деле и есть. Вот уж голова у мужа этого, другой такой во всем свете не найдешь. Как он это придумал здорово, чтобы Пимена тайными тропами в Москву привезти и объявить в нужный момент. Жаль, что тот с первого раза не согласился, но ничего, уж мы то с тобой его уговорим, а не уговорим...
  - Кончай Тимоха разговоры пустые вести. Не доведут они тебя до добра, ой не доведут. Да и ты, наверное, понимаешь, что Пимену кроме уговоров мы ничего сделать не сможем. Не по зубам он не только нам, но и самому Даниле Александровичу. Поэтому прекращай пустую болтовню и поскакали. Спешить надо.
  Батюшка, проводив взглядом из под густых веток разговорчивых незнакомцев, поднялся со своего ложа и вышел на дорогу. На дороге уже кроме него никого не было. Дорога была пустынна и равнодушна. Не было также никого и вокруг дороги, а ведь должен быть здесь обязательно кто-то, например Ноздря. Ну, с остальными-то ладно, а попутчик-то где? Иван постоял немного, поозирался и двинулся к избушке, поискать там хозяйку. Хозяйка копошилась около полуразрушенного строения, отдаленно напоминающего погреб. Что это было на самом деле, батюшка выяснять не собирался и потому задал вопрос, совершенно отвлеченный от непонятной постройки.
  - Слышь, хозяйка, а попутчик мой где?
  - Уехал твой попутчик, - не отрываясь от какого-то своего дела, хотя и не охотно, но отозвалась старушка. - Встал ни свет, ни заря, походил кругами вокруг коней постояльцев моих, потом ко мне подошел и спросил, где село ближайшее. А как я ему дорогу рассказала, так он и уехал.
  После этого сообщения, у Ивана сразу от сердца отлегло, понял он, что Ноздря в соседнее село за лошадью подался. Все - таки заботливый он товарищ, ничего не скажешь. Батюшка опять вышел на дорогу и стал ждать. Но скоро ждать ему надоело, и он решился, чтобы немного скоротать время еще холодной медовухи испить. Вся окружающая обстановка способствовала исполнению данного желания:: и свидетелей мало было, и жарко уже становилось, и к тому же все равно надо вчерашний грех замаливать, ну а за одно и о сегодняшнем помолиться можно будет. Хозяйка, услышав просьбу гостя, резво метнулась в развалины и мгновенно вынырнула оттуда с кринкой в руке. Когда кринка уже почти переместилась в ладонь Ивана, бабка вдруг задала каверзный вопрос об оплате за напиток. Денег с собой у батюшки не было, вся наличность осталась у Ноздри. После выяснения этого факта кринка переместилась за костлявую старухину спину и только после длительных переговоров сошлись на том, что порция медовухи должна быть отработана. Батюшка, отличающийся от многих других исключительно честной душой, особенно в вопросах его касающихся, порцию напитка отработал честно. Он нарубил изрядную поленицу дров и вырыл в указанном месте столь же изрядную яму. Солнце уже подошло к зениту, но напарник не возвращался. А вот противные мысли в голову полезли. Уж не улизнул ли Ноздря со всею наличностью? И вспомнилось батюшке, как калика всячески старался убрать в свои карманы деньги, вырученные от продажи подводы с медом, как сокол зайца вырвал Ноздря мешочек с монетами из Ивановых рук. Ох, не к добру все эти воспоминания. Неужели обманул калика? Вроде сдружились за время пути, но чужая душа потёмки. Ох, неужели обманул хромой злодей. Что же делать? Иван напряженно, до слез в глазах смотрел на дорогу, но попутчик не появлялся. Когда солнце, перевалив через точку своего зенита, медленно покатилось на закат, батюшка решился и подошел к хозяйке с вопросом:
  - Слышь, хозяюшка, а далече ли до села-то?
  Хозяйка оторвалась от своих трудов, потерла тыльной стороной ладони спину, пристально поглядела на дорогу в одну сторону, в другую, подняла глаза в небо, потом посмотрела опять на дорогу и только после всего этого ответила:
  - Сначала до развилки дойди, потом до второй, а уж там совсем рядом будет.
  Иван кивком головы поблагодарил старуху, развернулся и пошел по дороге в указанную сторону. Шел он долго. Сначала быстро, потом помедленней и вскоре нашел удобную для себя скорость. К развилке он подошел уже к вечеру, подошел и остановился в глубоком размышлении, решая для себя задачу, по какой из двух дорог двинуться. Дорога раздвоилась, образовав из одной хорошо наезженной, две, но наезженных похуже.
  - Ох, и дурья у меня голова, - негромко зашептал батюшка, покачивая той самой головой, о которой он не очень лестно отозвался, из стороны в сторону. - Что же я у старухи не спросил, в какую сторону на развилке повернуть. Вот ведь незадача какая. Обратно бы вернуться, да далеко очень. Да и старуха-то хороша, не могла предупредить. Ведь знала, что мне самому не догадаться, куда повернуть. Точно ведь знала. Вот душа подлая, прости её господи.
  Иван еще немного поворчал, поругав себя, старуху, Ноздрю, Ельца и еще кого-то, кто под горячее слово попался. Затем попросил у бога прощения за слова нехорошие, потом опять ворчать стал. Только ворчанием делу не поможешь, и надо было выбор дороги делать и чем быстрее, тем лучше. Уже ночь стала потихонечку выпускать своих разведчиков в образе вечерней туманной дымки. Чтобы сделать правильный выбор батюшка помолился с стал ждать какой ни будь приметы. Должен же кто-то подсказать правильный путь. Не может быть, чтобы никто не показал. Не бывает так. Иван стоял, чесал левой рукой бороду и рыскал глазами то направо, то налево. Никаких особенных примет не было. Все было, как должно было быть летним вечером: жужжали насекомые, пели птицы, шелестела трава от легкого ветерка и где-то в стороне, радостно квакали лягушки.
  - Вот ведь незадача какая, - грустно прошептал путник и вдруг с обочины правой дороги взметнулись вверх две птицы средних размеров, взметнулись они и полетели вдоль наезженного пути.
  - Слава тебе господи, - радостно промолвил батюшка и уверенно пошагал по дороге вслед за улетевшей парой пернатых проводников.
  Шел он теперь по дороге весьма скоро, надеясь как можно быстрее добраться до второй приметы, а уж оттуда и до села. Однако вместо желаемой развилки вывела дорога пешехода к берегу широкой реки.
  - Видно не господь, а дъявол мне тех птичек подослал, - пробормотал Иван, разочарованно глядя на широкую водную гладь, на которую медленно, но верно опускалась вечерняя мгла.
  Он постоял в раздумьях о дальнейших своих похождениях и решил, что возвращаться к развилке, на ночь глядя не следует, а следует сейчас поискать где-нибудь поблизости место для ночлега. Батюшка двинулся дальше по дороге, которая нырнула в темную ложбинку, пропетляла там немного и вывела путника на очередной взгорок. И ждала на этом взгорке Ивана нечаянная радость, заметил он в кромешной тьме сияние костра рукотворного. Рядом были люди, а с людьми и ночлег более спокоен и приятен. Люди встретили пришельца настороженно и успокоились лишь тогда, когда убедились, что он пришел один. Батюшку посадили к костру порасспросили о том, о сём, а после расспросов предложили выпить изрядную кружку ядреного кваса. Квас был немного хмельной и оттого привел Ивана в благодушное настроение. Ему хотелось делать только добрые дела, хотелось обнять рыжебородого мужика, который был видимо главным у костра, но сделать батюшка ничего не смог, а вместо добрых дел поддался легкой дреме, которая, не долго думая, передала его в руки крепкого сна.
  - Все-таки хорошо, что есть на свете добрые люди, - уже засыпая и улыбаясь, подумал Иван. - Хорошо-то как с добрыми людьми в трудной дороге повстречаться. Хорошо.
  
   Глава 19.
  Молодая лосиха испуганно покосилась черным блестящим глазом, тряхнула головой и подумала:
  - Что это сегодня случилось с людьми? Зачем они бегают по лесу и шумят? Что им сегодня не хватает? Странные существа эти люди, то проходят мимо, не обращая никакого внимания, то вот, как сегодня, начнут шуметь, пугая всю лесную живность. Надо убежать от греха подальше и пощипать сочную травку на той дальней лесной поляне, которую вчера разыскала. А эти пусть бегают и шумят. Если им так хочется и если делать больше нечего. Странные существа. Удивительно странные.
  Лосиха припала слегка на задние ноги, готовясь сделать первый прыжок бега от неугомонного людского племени, но вдруг ее шею пронзила резкая боль. Животное застыло в недоуменном страхе, помотало головой, пытаясь прогнать боль, но та не ушла, а наоборот стала мешать дышать, обхватив горло с режущие тиски. Лосиха все-таки, несмотря на боль, попыталась сделать прыжок, но он стал для нее последним. Последнее, что почувствовала она в своем угасающем сознании, еще один укол в шею.
  Из-за лохматых елок к упавшему животному вышли вооруженные люди. В руках у них были луки, пики и самострелы. Люди окружили убитое животное и стали громко рассуждать.
  - Умело, ты Великий князь Дмитрий Иванович стрелу в шею пустил. Ничего не скажешь, умело, - начал говорить один. - Не каждый так сможет, даже если точнее сказать, редко, кто так сможет. Одно слово - умело. Вот, что значит умелая рука, вот, что значит настоящий охотник.
  - А вторая стрела, как точно вошла? - вторил первому говорившему другой. - Ровно на полторы ладони правее. Все как надо сделал. Только знатному стрелку такое по силам.
  Пока двое говорили, третий рассек лосихе горло и нацедил оттуда в медную чашку горячей дымящейся крови:
  - Отведай Дмитрий Иванович богатырского угощения, как славные предки твои его ведали. Возьми чашу победителя. Заслужил ты сегодня напитка этого.
  Подскочил тут же к поданной чаше, княжеский стольник Иван, хвать ее, из руки в руку перекинул, вокруг князя обежал и с правого плеча подает.
  Дмитрий испил из поданной чаши и решил, что надо непременно стольника Ванюшку, чем-нибудь стоящим наградить: или шубу со своего плеча дать, или еще чего. Молодец Ваня. Ловко он в чашу винца плеснул, чтобы князю пить поприятнее было. Конечно, предки, отчаянными людьми были, да только время другое наступило. Что они раньше знали-то: коня под седлом, да меч в руке, не то, что нынешние поколения. Всякому времени свой напиток и свое угощение, что было раньше вкусно, то не всегда сегодня приятно.
   Обо всем этом думал князь, утирая с усов алые капли, а как утер их, так сразу же на своих подданных строго глянул и громогласно изрек:
  - А теперь пусть каждый боярин богатырского пития испробует! А ну-ка дружиннки налейте крови подданным моим!
  Мгновенно, неизвестно откуда появилась еще одна лосиха с рассеченным горлом и глиняные чаши, которые дружинники наполняли теплым напитком, поднося его, каждому члену княжеской свиты. Первым испил чашу молодой воин в ярко синем плаще, он опрокинул ее в рот единым махом и, утирая подбородок, весело улыбнулся.
  - Молодец, Ерема, - решил похвалить богатыря Дмитрий Иванович, но выполнить до конца задуманное не успел. Тронул его за локоть боярин Бренк и зашептал в самое ухо:
  - Великий князь, Тутша вернулся из Сарая. Вон он там тебя под сосенкой ждет в большом нетерпении. Ты уж давай князюшко, подойди к молодцу, а то здесь не следует разговоры с ним вести. Ушей много лишних.
  Князюшко кивнул, к молодцу подошел и стал выслушивать подробный доклад о посещении ордынской столицы.
  - Не доехал я до Сарая. Татары уже у Волги стоят, с булгарами разбираются. Однако меня хан сразу к себе велел допустить, а как допустил, выслушал, так сразу ругаться начал. Не хотел Тохтомыш сначала твое предложение принять, Дмитрий Иванович. Не хочу, говорит к Новгороду идти, хочу рязанцев побить. Все твердил мне, что, мол, Рязань рядом, побить ее труда никакого, а к Новгороду пока дойдешь, река пота с войска вытечет, да и укреплен, наверное, город посильнее рязанских. Ну, я уж и так и эдак к нему. То с одного бока, то с другого. Сам ему в ответ твержу, что, дескать, у рязанцев и взять нечего, что издавна там народ с голым пузом ходит, а в Новгороде богатство и богатство не малое, есть, чем поживиться. Про купцов иностранных много ему рассказал. Уговорил. Не на первый день, не на второй, но уговорил. Посла к тебе хан прислал для дальнейших переговоров и уточнений. Он в Москве сейчас. Я его в своих палатах пристроил. Сюда звал, так он со мною не поехал. Не хочу говорит в поле важный разговор вести, хочу вести его за столом добрым.
  - Да пообещал бы ты ему здесь стол, - улыбнулся Великий князь, - здесь бы и переговоры поскорее провели.
  - Да, я обещал и стол, и все остальное, но басурман на своем настоял. Не хочу, говорит по лесам вашим плутать, в столице княжеской говорить буду, почета здесь больше. Вот так вот.
  - Ну, в столице, так в столице. Завтра поутру приедем туда и переговор проведем. Раз татарин так хочет. Пусть так оно и будет. А сейчас пойдем Тутша попируем в честь охоты славной. Около меня сядешь и честь эта тебе за службу для других примерную. Молодец!
  На следующий день, когда солнце покатилось на закат, вернулись охотники в Москву. Везли они с собой немного добычи и множество рассказов о своих охотничьих доблестях. Разговоров было много, но выговориться до конца никому не давали. Разве, что князь Великий мог любую мысль словами завершить, а остальные друг друга такого удовольствия не доставляли. Все шумели, галдели, перебивая рассказчиков, причем перебивая часто. Каждый хотел побольше о себе поведать, да свои доблести как-нибудь по особенному выпятить, пусть словами, но все же выпятить. Всей галдящей гурьбой въехали добытчики на кремлевский двор и сразу же устремились к накрытым столам, чтобы там свои дельные разговоры продолжить. За стол-то сели, а к трапезе приступить не могут. Дмитрий Иванович с татарином в своей светлице уединился, какие-то важные разговоры говорят. Охотники недовольны задержкой жданного пира, но особо это не показывают. Не принято на Руси на князя сердиться, вернее, сердиться-то принято, а вот показывать это на людях всякому не прилично. В сторонке где-нибудь, в углу темном, пожалуйста, а прилюдно грех. Так кое-кто между собой пошептались, но все это делалось скромно и с частой оглядкой.
  Пока народ томился в предвкушении пира, Великий князь беседовал с татарским послом. Посол был сердит и несколько не дружелюбен. Он с утра ждал возвращения князя и никак не ожидал, что тот так долго на охоте задержится, зная, что в Москве его ждет посыльный самого великого хана на свете. Уже к полудню в голове татарина сложился весьма неприглядный доклад для своего владыки об отсутствии у русских уважения к своим властителям и безобразном пренебрежении к важному послу. Того, что скажет Тохтомышу, посол сейчас не говорил, но всем своим видом недовольство показывал. Князь же Московский, сделал вид, что все идет, как надо и стал рассказывать посланнику свой план похода на обнаглевший Великий Новгород, старательно обходя свой вклад в эту операцию. Поговорили они, поговорили и решили, что подойдут ордынские отряды к Москве на исходе августа, а уж отсюда и двинуться вместе москвичи с татарами новгородцев уму разуму учить. Посол попытался кое-что уточнить, но как-то у него это не очень получилось. Замялся татарин, а Дмитрий Иванович воспользовался заминкой и к столу гостя дорогого пригласил.
  Пировали в тот день на лужайке около княжеских палат долго и весело. Песни пели, плясунов смотрели да гусляров слушали. Некоторые гости друг с дружкой поспорили, не без этого. Однако большой бузы не получилось, и уж хотели все при свете смоляных факелов по своим дворам расходиться, но прибежал к княжескому пиршеству растрепанный мужик, упал перед князем на колени да заголосил благим матом:
  - Спаси нас князь Великий от басурман лихих! Христом богом прошу, спаси! Губят поганые русский народ! Ой, как губят!
  Дмитрий Иванович к мужику подбежал, за рубаху его схватил и спросил сурово:
  - Чего блажишь окаянный? Кто кого губит?
  - Да вон в посаде у реки татары наших бьют, - уже шепотом ответил князю крикун. - Бьют поганые. Бьют без зазрения совести!
  Все рванули в указанное место, за столом остался только татарский посол. Он уткнулся лицом в чашу с чем-то пареным и, стуча кулаком по столу, ругался на своем языке. Больше сил у него ни на чего не было.
  Когда шумная и разудалая толпа подбежала к реке, она застала там весьма любопытное зрелище. Около сотни бедовых парней в незаправленных рубахах и с кольями в крепких руках прижали к стене повидавшего виды сарая с десяток охранников ордынского посланца. Охранники ощетинились саблями и пытались отбиваться от трехметровых жердей. Отбивались татары весьма неудачно. Молодые москвичи уже повыбивали из рук соперников половину сабель, и теперь старательно метились безоружным по зубам. Подбежавшая хмельная ватага, напала на парней сзади да с кулаками, и это сочетание быстро рассеяло буянов. Они разбежались по окрестностям, оставив у сарая только обиженных татар с щербатыми ртами да поломанные жерди. Народ на пиру у князя в тот день был довольно грамотный и потому скоро разобрался в причине потасовки. Оказалось, что охранники, не приглашенные к столу, обиделись и пошли искать по московскому посаду приключений, которые, конечно же, скоро нашли. Приключения были крепкие и длинные, а не подоспей во время Великий князь со своими гостями, то стали бы те приключения еще и зубодробительными. Спасенных охранников, рьяно плюющихся кровью, повели за стол и попировали еще, делясь живописными воспоминаниями о прошедшей драке и своими доблестями в ней. Закончился пир уже под утро и без князя.
  
   Глава 20
  Пробудился Иван от грез ночных внезапно, почувствовав весьма болезненный укол в области шеи. Батюшка схватился рукой за болезненное место и открыл глаза. Оба этих действия породили в душе проснувшегося крепкое недоумение. Во-первых, на шее рука нашла холодный колючий обруч, а пред открывшимся взором предстали цепи, прикованные к кольцам на запястьях Ивана. Он несколько раз поморгал, стремясь прогнать непонятное наваждение, и потряс головой. Наваждение не уходило, а наоборот становилось все реальнее и реальнее. Окончательно в себя пришел батюшка от резкого окрика, сидевшего рядом с ним человека.
  - Ну, что проснулся монах, теперь за работу! Хватит бездельничать, пора ужин с ночлегом отработать! Поднимай весло, а то худо будет!
  Иван встрепенулся от крика, еще раз поморгал глазами и осмотрелся. Сидел он на большой лодке прикованный цепью к веслам. Таких прикованных на лодке было еще пятеро, но они видимо смирились со своей участью давно и теперь любопытно взирали на мучения новичка. Новичок, все никак не мог взять в толк, чего же от него хотят, он, несмотря на боль вертел головой, пытался чего-то спросить и никак не понимал, что от него требуется только одно - работать веслом. Для того чтобы гребец быстрее понимал свои задачи, одели ему на шею колючий ошейник. Подергав несколько раз за него, надзиратель добился, чтобы батюшка начал грести веслом, причем в нужном направлении и темпе. Ворочая взад - вперед тяжелую рукоять, Иван пытался разобраться, что же с ним все-таки случилось. Он вспомнил вчерашний день, свою погоню за Ноздрей и хороших людей, потеснившихся у костра и гостеприимно угостивших путника. Сегодня хороших людей вокруг не было. Лица-то вроде немного знакомые, да только люди уже не хорошие, а весьма дурные. И как же он опытный человек, совсем вроде не дурак, попал в такой переплет. Для чего сунулся к этим кострам. Ведь говорил же Ноздря, что к людям надо подходить с опаской и как можно реже. Не было же необходимости подходить к костру, не было. И не надо было. Прекрасно мог в одиночестве переночевать. Не послушал опытного человека.
  Злость на себя самого кипела в душе батюшки, кипела так сильно, что даже страж заметил злой блеск в глазах узника.
  - Что монах не по нраву общество наше? А ты привыкай, теперь долго с нами ходить будешь. Сначала все гребцы вот также глазами сверкали, а потом привыкли и смирные стали. Ты тоже скоро привыкнешь. Вот немного шею натрешь и привыкнешь. Помяни мое слово, привыкнешь.
  Страж еще что-то хотел сказать, да не успел. Загорелся на головной лодке соломенный сноп, и все гребцы на своей шее почувствовали приказ по ускорению движения. Лодка рванулась вперед по течению, потом вдруг повернула обратно. Целый день лодка совершала различные движения, но о цели их Иван не задумывался. Не до этого было. Все жилушки его тела ныли от тяжелого монотонного труда. Единственное, что он успел осознать за первый день своей неволи, это количество лодок во флотилии. Было их шесть: четыре больших, на которых сидело по шесть прикованных гребцов и около десятка вооруженных людей и две маленьких по два гребца. На маленьких лодках сидели передовые разведчики. Они уплывали вперед, возвращались назад, что-то кричали, обращаясь к первой большой лодке, отчаянно жестикулировали руками и опять куда-то уносились
  Вечером гребцов свели на берег, посадили вокруг костра, привязав за ошейники на длинные цепи. Цепи позволяли пленникам немного отойти в сторону для совершения некоторых личных дел, но о побеге с такой цепи даже и думать не хотелось. Вообще после дня проведенного за веслами ни о чем, кроме отдыха не думалось. Батюшка упал на землю, вытянул ноги и стал отрешенно смотреть на прыгающие языки пламени. Ничего больше не хотелось. Хотелось только лежать и молчать.
  - Господи Иисусу Христе помилуй меня, - прошептал сыщик чуть слышно и забылся тяжелым сном.
  
  На следующий день лодки опять совершали непонятные передвижения по речной глади, изматывая силы гребцов монотонным трудом и непредсказуемостью очередных приказов. Второй день своего нового злоключения Иван перенес полегче. Вечером, лежа у костра, он уже стал внимательно разглядывать своих товарищей по несчастью и даже завел разговор с кудрявым соседом:
  - Ты откуда будешь, добрый человек?
  - С реки я, - не поворачивая головы к батюшке, ответил мужик.
  - А сюда как попал? - не унимался сыщик.
  - Пришли тати в деревню и забрали насильно, - очень нехотя ответил кудрявый и отвернулся, показывая собеседнику, что продолжать разговоры он совершенно не намерен.
  Иван попытался разговорить соседа с другой стороны, но тоже безрезультатно, вернее результат в виде хлесткого удара кнутом по плечу всё-таки был получен. Вместе с ударом было получено строжайшее предупреждение о том, что излишняя говорливость у вечернего костра не приветствуется.
  В последующие два дня сыщик привык к своей тяжелой участи основательно, и стали появляться в его голове посторонние мысли. Эти мысли хороводом кружились вокруг желания обрести свободу с досадой за задержку выполнения розыска иконы. Стали всплывать из этого хоровода планы побега. Сначала этих планов было немного, но по мере привыкания к новой участи они стали множиться и кружиться в сознании, полностью занимая его. Только планы эти были подобны мыльным пузырям, которые в Москве мальчишки с крыш боярских теремов пускали. Они были также легки и не стойки. Мгновенно исчезали парящие задумки, столкнувшись с жесткими препятствиями реальности. Однако самое удивительное было в том, что, несмотря на их безудержное крушение, планы не исчезали бесследно, а возрождались в новом обличии, но опять существовали в нем весьма недолго.
  А лодки всё продолжали рыскать по широкой реке, выискивая неведомую гребцам цель. Судя по тому, как изменялись темп и направление движения лодок, цель постоянно ускользала. Исчезать вовсе, не исчезала, но и близко к себе не подпускала. И решили разбойники сменить свою тактику. Они прекратили поиски, и устроили засаду в густых прибрежных зарослях. Несколькими ударами бичей был наведен нужный порядок, и повисла над местом засады мертвая тишина. Батюшка, посидев некоторое время в безмолвном покое, вдруг вспомнил о том, что не молился он уже дня три. Вернее, молиться-то молился, как же без молитвы-то, но творилась молитва наспех и лишь по давней привычке, а чтоб по настоящему и со всею душой, не получалось. Он расслабился, нашел в воде отражение солнечного луча, немного прикрыл глаза и зашептал нужные слова. Молитва закрутила сознание, намереваясь оторвать его от неприятной действительности, но сознание, цепляясь, то за неудобный ошейник, то за тяжелые вздохи соседа - гребца, никак не хотело никуда улетать. Первая неудачная попытка молитвы только раззадорила Ивана, и он стал молиться все неистовей и неистовей. Сознание покапризничало, покапризничало, поддалось усердию сыщика, а, поддавшись, оно уже не смогло остановиться и понеслось в сверкающую даль.
  Снова очутился батюшка в неведомом ему, но уже знакомом помещении в другом образе. Ничего в том помещении не изменилось. Вот только седовласый наставник между рядами не прохаживался, а сидел вместо него за столом тщедушный мужичок с какими-то стеклами на глазах. Мужик посмотрел через те стекла долгим взглядом на отроков и начал говорить:
  - Итак, друзья, приступим к нашим занятиям. Я в вашей школе человек новый, поэтому для начала хочу представиться. Зовут меня Петр Ильич, но фамилия моя не Чайковский, а можете представить себе, Рубахин. Преподаю я в местном университете общую психология, а здесь прочту ряд лекций по практическому применению знаний по психологии личности. Чувствую, что многие мысленно заворчали, предчувствуя скучную тягомотину, а некоторые даже выразились нецензурно. Что ж, я вас понимаю. Сам часто встречался со скукой разных там, так называемых прикладных дисциплин, когда после слов практическое применение, начинались скучные теоретические разглагольствования да нескончаемые ряды глупых примеров из какой-то нереальной жизни. Однако я надеюсь, что мои занятия будут вам интересны. А начнем мы с вами друзья вот с такой фантастической ситуации.
  Наставник подошел к черной доске и очень быстро изобразил на ней чем-то белым унылого человечка прикованного цепью к какой-то палке, потом сделал два шага назад, полюбовался своим произведением, почесал ухо и снова обратился к слушателям.
  - Представьте, что вас захватили в заложники, приковали к батарее и из хороших новостей только та, что ваша жизнь представляет какую-то ценность, иначе для чего вас здесь держат. Итак, вы в неволе. Главный вопрос настоящего момента "Как освободиться?" Отбросим в сторону пути самостоятельного освобождения, и будем искать помощника. Кандидатур на эту роль мало и все они, как правило, имеют цель совершенно противоположную вашей. Чтобы не слишком усложнять задачу, предположим, что охранник у нас один.
  Рубахин прошелся между рядами, оглядел своих слушателей и, выбрав одного из них, самого высокого, внезапно спросил:
  - Скажите молодой человек, по каким причинам охранник Вас сможет освободить?
  - Да ни по каким не освободит, - удивленно пожал плечами белобрысый молодой человек. - С чего это он меня освобождать будет? Так не бывает. В этом случае все надежды на освобождение туфта полнейшая. Какие уж тут причины?
  - Логично, - кивнул наставник, - но все-таки давайте поищем возможные причины. Вы уж мне на слово поверьте, что есть такие. Пусть теоретические, но есть. Итак, что же это за причины? Ну, во-первых - обыкновенная человеческая доброта.
  При этих словах все без исключения слушатели захмыкали, а самые бойкие даже закричали:
  - Что Вы говорите? Какая доброта? В заложники только беспредельщики берут, а они и слова такого не знают. Смешная у Вас причина получается.
  - Слова то они может, и не знают, но доброта у них в потаенном уголке сознания наверняка есть, - вступил в спор наставник, правда тут же из него и вышел. - Но здесь я с вами согласен, это причина очень маловероятна. Вторая причина - это страх. Страх он есть у всех, даже самых отпетых беспредельщиков. Уж вы мне поверьте - есть.
  По поводу второй причины аудитория промолчала, а значит, согласилась, что страх у каждого есть и если охранника запугать, как следует, то он может и отпустит. Только чем его напугаешь, сидя на цепи, словно провинившийся Бобик?
  Приняв молчание за одобрение своей версии, Рубахин продолжил:
  - Третья причина - это желание крепко насолить кому-нибудь из тех, кто поставил его охранять. Согласитесь, что из чувства мести можно такое сотворить, что и разум не сразу разберет. Четвертой причиной может стать материальная заинтересованность.
  - Вот это точно, - с места крикнул высокий белобрысый отрок, явно желая реабилитироваться за свой первый неудачный ответ, - если побольше бабок зарядить, то из любой неволи выскочить можно. Только вот где бы их еще взять, особенно сидя на цепи у батареи?
  - Я рад, что данное мое предположение нашло такой откровенный отклик, - удовлетворенно закивал груглоглазый наставник. - Действительно материальная заинтересованность, это один из самых простых и действенных способов воздействия на нашего охранника, да вот, к сожалению, не у всех эти самые бабки имеются, а если и есть, то в большинстве случаев их на хороший заряд не хватает. Поэтому оставим работу по этой причине тому, у кого денег много, а сами перейдем к пятой возможной причине - это уважение к вам, причем такое уважение, которое заставляет идти на всё. Конечно, добиться нужного уважения сложно, но при умении это сделать можно. Замечу далее, что можно найти еще ряд причин, способных побудить охранника, освободить свою жертву, но пусть это будет вам домашним заданием к следующему занятию. Я же на этом ограничусь, но хочу все же упомянуть шестую причину, которая наиболее таинственна и наименее вероятна. Это внушение охраннику желаемого действия, например при воздействии гипноза.
  В аудитории наступила мертвая тишина. Все взоры были устремлены на лектора, и каждый ждал, что тот раскроет сейчас волшебные секреты побед над психикой другого человека посредством таинственной силы внушения. Очень захотелось всем сразу же научиться управлять себе подобными, причем научиться быстро и бесплатно. Однако преподаватель делиться опытом в этом вопросе не стал и совершенно неожиданно перешел к другой теме.
  - Вторым вопросом, который я хотел бы сейчас рассмотреть, - сказал он после минутного раздумья, - будет вопрос о зачатии причины в сознании охранника и помощи в ее рождении. Сама по себе причина вашего освобождения, у охранника не появиться. Даже если он вас ни с того ни с сего освободит, знайте, что в его сознании или подсознании какие-то факторы причину освобождения зачали. Итак, что же надо сделать, чтобы причина начала зарождаться в душе нашего вымышленного охранника.
  Петр Ильич обвел взглядом слушателей, выискивая жертву для своего коварного вопроса, и обратился опять к белобрысому гиганту.
  - Как вы думаете, молодой человек?
  - Наверное, поговорить для начала, - медленно выдавил из себя курсант.
  - Вот здесь Вы немного ошиблись товарищ курсант, прежде чем поговорить, вы должны вступить с охранником в контакт или, как говорят психологи, добиться атракции.
  Аудитория оживилась, послышались легкие смешки и на лицах появились язвительные усмешки, но наставник, презрев смену настроения своих слушателей, продолжал говорить.
  - Это не тот контакт, о котором большинство из вас подумало. Такие контакты, хотя и имеют место, но всегда только после достижения атракции. Итак, добиваемся, чтобы он обратил на вас внимание, а когда он это сделает, можно начинать его заинтересовывать. Это, как в боксе: заставляем противника раскрыться, и наносим удар. Обратить на себя внимание можно действием, словом или взглядом. Если придется, можете попробовать все варианты, а можете придумать и свои, главное, привлечь к себе внимание. Ещё раз повторяю: это можно сделать словом, жестом или еще как-то. Например ...
  Рубахин неожиданно нагнулся и стремительно полез под свободный стол. Аудитория на минуту замерла, а потом вытянула шеи в сторону стола, и все медленно стали к нему приближать. Петр Ильич посидел молча секунд тридцать и продолжил из-под стола незаконченное предложение.
  - Я показал вам сейчас способ обратить на себя внимание действием, и уверен, что цели своей добился.
  - Умнейший человек, - подумал батюшка, наблюдая, за поднимающимся с пола лектором. - Умнейший, а главное говорит всё по делу, пусть немного не понятно, но по делу. Слово к слову прилагает, будто клетку городит. Бывают же светлые головы на свете.
  - Теперь, ищем пути, как заинтересовать охранника. Вот я сейчас своим действием интерес у вас возбудил, то есть необычность моего поведения привлекла внимание и одновременно заинтересовала, теперь надо развивать успех. Чтобы развить его, обратимся к двум важнейшим инстинктам. Что же это за инстинкты? По версии австрийского ученого Зигмунда Фрейда всё поведение человека подчинено двум инстинктам: инстинкту жизни и инстинкту смерти. Первый ведет человека к продолжению рода, а второй к уничтожению этого же рода. Вот именно в борьбе этих гигантов рождается человеческое поведение. На основании этого знания обратимся к охраннику либо с вопросом об отношении к нему женщин, либо о его победах над мужчинами.
  Наставник повернулся к Ивану, уставился на него не мигающим взором и строго спросил:
  - Вот вы должны сделать выбор. Делайте, давайте.
  Батюшка опять от неожиданности растерялся, заморгал глазами и мог выдавить из себя не то что слова, а даже звука. Он хотел собраться с мыслями, но не успел, потому, как преподаватель схватил его двумя пальцами за кожу на шее и заорал благим матом:
  - Давай! Давай! Хватит спать! Давай! Живее! Давай!
  
   Глава 21.
  Охранник дергал цепь ошейника, брызгал слюной и требовал начинать работу. Этими действиями он быстро добился, чтобы Иван очнулся от глубокой задумчивости и сам, еще не понимая, что делает, стал грести. Лодка понеслась к середине реки наперерез небольшому купеческому каравану. Лодки разбойников летели к добыче, как стая чаек на косяк рыбы, окружая караван со всех сторон. Силы были явно не равны, но попавшие в беду путешественники решили сразу не покоряться своей печальной участи. Они закрылись щитами, сплетенными из ивовых прутьев, ощетинились пиками и стали пускать в сторону, плывущих к ним врагов, стрелы. Летящие с купеческих лодок стрелы нельзя было назвать тучей, но некоторый урон от них разбойники все-таки понесли. Одна стрела вонзилась в рукоять весла, которым работал батюшка, а другая прошила шею его соседа - гребца. Это был тот самый кудрявый парень, с которым сыщик пытался заговорить у вечернего костра. Парень удивленно, во всю ширь раскрыл светло серые глаза, развернул свою широкую грудь для последнего вздоха и рухнул в воду. Ошейник парня от резкого толчка разорвался, и на лодке осталась только прикованная к веслу рука. Из-за падения гребца лодка накренилась и стала терять скорость. Мертвое тело висевшее на цепи мешало движению и охранник остервенело ругаясь, рубанул по белой неподвижной руке острой саблей. Лодка сразу выпрямилась, а обрубок руки скатился под ноги к Ивану. Он оттолкну его в сторону, но лодка еще раз качнулась и безобразный обрубок, вернулся обратно.
  - Видно судьба, - прошептал батюшка и, повинуясь уколам в шее, стал грести. Его погибшего напарника заменил злой охранник.
   Пусть недолгой была остановка лодки, но приплыли тати в ивановой лодке уже к исходу скоротечной схватки. Разбойнички уже вовсю хозяйничали на купеческих ладьях, добивая раненных и связывая сдавшихся в плен. Разобравшись с противниками, потащили тати свою добычу к берегу. Скоро там были разложены костры, и пошла гульба в честь очередной победы разбойного оружия над вольными торговцами. Гуляли разбойники весело и потому немного ослабили надзор за своими пленниками. Некоторые из новоиспеченных полонян попытались сбежать, но их быстро поймали и в назидание другим весело обезглавили, зашвырнув всё, что осталось от людей в реку. Сыщик, с дрожью во всем теле посмотрел на дикую расправу и уронил голову на руки в великой тоске. Из тоски его вывел легкий толчок в бок.
  - Слышь, добрый человек, ты давно у татей в полоне? - вслед за толчком зашептал, новый гребец, которым разбойники заменили погибшего напарника Ивана.
  - Недавно, третий день, - чуть слышно ответил батюшка.
  - А где тебя эти нелюди полонили?
  - Да я сам к ним подошел. В Чухлому я путешествую по делу особенному. Под вечер вышел к реке. Вижу люди. Подошел к ним. Они меня усадили и угостили, да так славно угостили, что очнулся я наутро в ошейнике и к веслу прикованный.
  - А меня вот видишь, с ладьи купеческой сняли. Как мне не хотелось в этот поход идти, да денег купцы хороших пообещали, а они мне ой как сейчас нужны. Я к осени жениться наметил. Вот как. Васята меня зовут, а тебя как?
  - Меня Иваном кличут.
  - А ты Иван вроде как на монаха чуть-чуть похож, особенно по одежде или может ошибся я.
  - Я не монах еще, я послушник, но скоро постригусь, если конечно бог даст. Устал я от людских безобразий.
  - Согласен с тобой, безобразий много, да только в монастырь я не пойду. Зачем запирать себя в стенах каменных? Посмотри сколько всего чудесного и прекрасного вокруг.
  - Где же ты Васята сейчас чудеса с красотой видишь, посмотри вокруг безобразия одни. Люди бьют друг друга, как будто не люди они, звери. Да они хуже зверей, не один зверь так себя вести не будет.
  Иван, истомившийся по человеческому общению, хотел еще многое поведать Васяте, но тут просвистел над его головой бич, напоминая, что, несмотря на некоторые послабления говорить-то много нельзя. Не для разговоров людей на цепи посадили. Батюшка замолчал и стал смотреть на прыгающие языки костра.
  - Хорошо дыму с искрами, - подумал он, - никто их в неволе сдержать не сможет. Вот бы сейчас вспорхнуть над Землею грешной и полететь, куда глаза глядят, а потом оглядеться, как следует и в Чухлому.
  Он вздохнул потихонечку и перевел глаза на соседний костер. Там сидели сегодня плененные с купеческого каравана. Это были люди, которые представляли для разбойников великую ценность, потому что за этих людей можно было выручить деньги, причем деньги неплохие. У костра испуганно жалить три мужчины в богатых одеждах и четыре женщины. Иван скользнул взглядом по мужским нарядам и стал рассматривать других плененных. Особенно заинтересовала его худенькая девушка с огромными черными глазами. Она была небольшого роста, гибкая и очень красивая.
  - Не обошлось здесь без булгарской крови, - подумал сыщик и несколько раз мысленно перекрестился.
  Девушка действительно была хороша: белое лицо, большие глаза, алые губы и густые волосы.
  - Вот только худощава и росточка невысокого, но это ничего, со временем выправиться, - продолжал размышлять сыщик.
  Батюшка пристально стал всматриваться в сторону, понравившейся ему девицы и вдруг показалось ему, что у неё тоже к нему некоторый интерес проявился. Даже более того, она вроде и улыбнулась несмело. Иван хотел улыбнуться ей в ответ, но не успел, а вместо улыбки, почуяв толчок в бок, повернул голову к соседу. Васята лукаво улыбнулся и зашептал в самое ухо:
  - Хороша черноглазая, но только не по моему вкусу. Тебе бы монах мою Василису посмотреть, вот тогда бы ты точно глаза сломал, а эта уж больно худощава, не выйдет из неё жены хорошей. И вот, что тебе еще скажу, мне дед всегда так говаривал: жену не глазами выбирай, а ушами. На иную посмотришь, хороша, слов нет, а послушаешь, как про нее говорят, сразу ругаться хочется. А вот про Василису никто слова худого сказать не посмеет. Повода не давала такого. Как в Нижний Новгород вернусь, женюсь на первой же неделе.
  Васята хотел еще что-то рассказать, но вновь звонкий щелчок хлыста мгновенно призвал его к установленному разбойниками порядку.
  А на утро черноглазая девица исчезла, будто и не было её вовсе, но в душу сыщика она крепко запала. Так нередко с людьми случается, увидит кто-то в темном ночном небе, как огромная светящаяся звезда падает и на всю оставшуюся жизнь картину эту помнит. Вспоминать не будет, а помнить будет всегда. Иван посмотрел еще раз на то место, где вечером сидела, приглянувшаяся ему девушка, злорадно усмехнулся в душе бестолковой ругани разбойников между собой и пошел работу невольную выполнять.
  Через несколько гребков красавица окончательно покинула ум батюшки, а на освободившееся место прилетела мысль о том, как охранника заставить, чтобы он побег помог совершить. Вот запала такая блажь в Иванову голову. Никуда уж от неё не деться. Так и сверлит, так и сверлит.
  - Чего теряю, - подумал он, - вдруг, кто поможет ошейничек-то открыть, а уж со свободной-то шеей, из любой неволи вырваться можно. Эх, мне бы только ошейничек приоткрыть.
  Перво-наперво решил сыщик, определить с каким из охранников переговоры начать. Кандидатов было двое. Они попеременно садились между двумя невольниками - гребцами, брали в руки свободные концы цепей и вершили с помощью их управление. Остальные разбойники на гребцов даже и не глядели и, конечно же, от них помощи не добиться ни какими, даже самыми хитрыми способами. Для претворения в жизнь хитрого замысла выбрал Иван упитанного татя с копной спутанных волос соломенного цвета. Показалось батюшке, что у этого парня есть где-то в душе крупинки того самого добра, которое ему нужно для начала переговоров и чем-то он ему даже понравился. Второй же кандидат, бойкий чернявый мужичонка, был, отвергнут по причине неприятно хитрого взгляда, суетливости движений и отталкивающей наружности.
  - Уж больно на вид чертяка хитер, с таким свяжешься, себе дороже обойдется, - подумал сыщик, окончательно принимая решение обрабатывать толстого охранника.
  Целый день, без отрыва от гребной работы наблюдал сыщик за своим стражем, одновременно раздумывая, чтобы такое сделать для привлечения к себе внимания. Возможности этого крепко и больно ограничивал ошейник с цепями, но с ним надо было мириться, а может быть и привлечь его к своей задумке. Только вот задумки хорошей никак в голову не приходило. Весь вечер думал, да всё без толку. Всем существом своим в думы ушел, от Васяты несколько раз отмахнулся, но ничего дельного не придумал.
  На следующий день страж сменился, но Иван все равно продолжал наблюдать за соломенноволосым увальнем, благо тот пересел на корму и теперь там нес свою разбойничью службу на виду у сыщика.
   В результате двухдневных наблюдений никакой задумки так и не пришло, а только запомнился один жест. Очень часто, наблюдаемый тать, потерев кончик носа, проводил пальцами по переносице и брови правого глаза. Решил батюшка со своим охранником в дразнилки поиграть. Решил он тот жест за разбойника повторять постоянно. Почему так решил, никому не ведомо, но решил и всё тут.
  На утро как задумал, так и делать стал. Дотронется тать до носа и Иван то же самое делает, разница только в том, что у гребца вместе с жестом еще и цепи звенят. Разбойник сначала передразниваний не замечал, но все чаще стал на сыщике свой взгляд останавливать и даже пару раз в течение дня улыбнулся. Батюшка этой улыбки очень подивился, и даже зажмурившись, помотал головой. Следующий день Иван не спускал с увальня глаз и повторял всё тот же жест, а тот всё чаще свой взор на гребца обращал. Словом они ни разу не перемолвились, но искра какая-то между ними проскочила. На следующий день пришло время разговоров.
  - Любят тебя, наверное, девки? - неожиданно обратился к своему стажу подневольный гребец. - Видный ты парень, такие девкам нравятся.
  Страж от неожиданности дернулся своей светлой головой, но приглашение к беседе принял, передернул плечами и как-то неопределенно ответил.
  - Да любят, наверное, только я с ними давно не встречался.
  - А что так? - постарался покрепче ухватить нить разговора сыщик.
  - Да, где же здесь встретиться. На реке девок не водится, а я по деревням не хожу. Вот потому и встретиться не где. А тех, которых на лодках купеческих хватают и сразу же к атаману ведут, те не про нашу честь.
  - Так уйди с реки и живи как все добрые люди, - быстро повертев головой по сторонам, предложил Иван.
  - Не куда мне пойти, - с тяжелым вздохом промолвил соломенноволосый великан, - а на пустом месте жизнь разве обустроишь.
  - А ты отпусти меня сегодня вечером, - с превеликим жаром зашептал батюшка. - Как отпустишь, я тебе потом денег дам. Вернее не денег, а вещь одну, за которую ты много денег выручишь. Так много, что на любое обустройство хватит. Отпусти меня.
  Охранник здорово опешил от такого неожиданного предложения. Он раскрыл глаза до максимально возможных размеров и удивленно уставился ими на разговорившегося гребца. Сначала соломенноволосый обозревал говоруна молча, а потом его слегка прорвало.
  - Да, что же ты мне такое говоришь образина цепная. Да, как твой язык смог повернуться, чтобы родить в твоем поганом рте такие безобразные слова. Да откуда у тебя мысли-то такие взялись? Я перед атаманом на образе в честной службе клялся, а ты мне "отпусти". Твое счастье, что вместо тебя сейчас к веслу некого посадить, а то бы я тебя отпустил в омут глубокий. Ишь ты, что такое предлагать вздумал, да у нас за такое знаешь, что бывает? Ух, ты отродье бесовское. Ишь, чего удумал.
  Охранник разошелся не на шутку. Он говорил и говорил. Как он только Ивана не обозвал. Чем он ему только не пригрозил. В другом бы месте да в другое бы время батюшка бы его уж поучил уму - разуму, а сегодня приходилось терпеть. Терпеть-то сыщик терпел, но охранник ему нравился всё меньше и меньше и вскоре совсем разонравился. Охранник скоро успокоился, и остаток дня прошел у них в обоюдном молчании. Значит свершиться планам батюшки о побеге, видно была не судьба. Иван смущенный сидел у костра и корил себя за поспешность своих действий по организации бегства. Не надо было спешить, надо было получше этого увальня поизучать и вот с этой грустной мыслью стал он засыпать. Вдруг сыщик почуял, что кто-то дернул его за рубаху. Он приподнялся на локте, обернулся и увидел того самого чернявого и несимпатичного охранника, тот хитро подмигнул и зашептал в самое ухо:
  - Давай-ка мне вещь свою ценную, и я тебя от ошейника освобожу. Давай живее, пока спят все.
  - Эх, была, не была, - подумал Иван, снял сапог, достал кольцо золотое и сунул его чернявому.
  Тать перстенек с интересом осмотрел, довольно хмыкнул, умело снял ошейник и шепнул отползая:
  - Двигай-ка давай вон к той кривой раките, оттуда бежать поудобнее будет.
  Радостно застучало батюшкино сердце, и пополз он быстро к указанному ориентиру, но доползти туда ему, было не суждено. Наткнулся он на спящего разбойника и на беду свою разбудил его, а тот сразу же в крик, да ладно ба просто в крик он еще и пику схватил. Пришлось побежать в другую сторону. И от крика да бегства этого, весь лагерь разбойный зашевелился, но все-таки успел Иван в спасительные кусты нырнуть, а уж оттуда пополз на крутой берег. Ползет батюшка к кустам густым и слышит, как в лагере шум погони зарождается и чем он выше забирается, тем шум сильнее становится. Только сыщик духом не падает и еще быстрее карабкается. И убежал бы, кабы не прогалина между кустами. Уж больно на этой прогалине да на фоне лунного неба просматривался он хорошо, вот потому несколько татей и пустили в беглеца по стреле. Все стрелы, конечно в него не попали, а вот две своей цели достигли. Почувствовал Иван сначала один резкий укол с правого бока, а потом сразу же с левого и тупая боль крутанула всё его тело. Только не упал батюшка, а продолжал карабкаться и забрался в густые кусты. Оттуда, презирая боли во всей спине, пополз выше и очень скоро выбрался на ровное место, но радоваться этому было некогда, погоня была уже рядом, и побежал беглец дальше в лес. Бежать было тяжело, но еще тяжелее было подумать, что вот- вот нагонят тати и опять в неволю посадят. Презрел Иван боль страшную от стрел вражеских и бежал, бежал сцепив зубы и сжав кулаки. Хлестали по лицу ветки, ложились под ноги коряги, и хватала за пояс ползучая трава. Однако преодолел сыщик все напасти выбежал на поляну, и оттуда опять нырнул в лес. Не останавливался он ни на мгновение. Сначала бежал, потом шел, а потом, когда стало в лесу светать, пополз и так полз до первых лучей солнца. А как глянул на яркие лучи, которые прорвались сквозь лесную туманную мглу, так почувствовал, что уходит из него жизнь, да не просто уходит, а несется прочь, словно молодая лосиха от волчьей стаи.
  
   Глава 22.
  Решил сегодня Дмитрий Иванович один потрапезничать. Хотя и не по обычаю было такое решение, но захотелось вот так Великому Князю, и никто слова против этого не сказал. Раз князь захотел, значит, так оно и должно быть. Если так не будет, то какой же он князь после этого? Он уже не первый раз приказывал собрать себе маленький столик в светлице и потому особых недоумений этот приказ не вызвал. Трапеза было собрана не роскошная, но весьма достойная и употреблял ее Дмитрий Иванович, не спеша, рассматривая одновременно с едой, жизнь столицы своего государства из высокого окна терема княжеского.
  Только вот думы его в последнее время витали где-то в стороне от вопросов государственных. Сидела мысль в голове княжеской о его предках, как заноза глубокая сидела. Понеслись по столице слухи, что дед его, Иван Данилович не справедливо княжескими почестями завладел, что, дескать, не ему они предназначались, а другому. Ерунда, конечно, всё это, но в голову она лезла беспрестанно, словно муха к чашке мёда. Иван Данилович был великий правитель, и ни на какие козни он бы не пошел, а если бы и пошел, то следа от этих козней наверняка бы не осталось. Не то что-то в этих слухах, ой не то.
  Дмитрий Иванович отпил изрядный глоток вина заморского из кувшина серебряного и ударил несколько раз посохом о пол дубовый. Сразу же после второго удара скрипнула дверь светлицы, пропустив на порог княжеский стольника Ваню.
  - Ты, вот, что Ванюша, - задумчиво молвил князь, комкая в правой руке платочек шелковый, - покличь-ка ко мне сюда патриарха. Скажи, разговор серьезный имеется. Очень серьезный и даже скажи, что безотлагательный. Пошли, кого-нибудь в палаты его, пусть попросят ко мне явиться.
  - Не надо никуда посылать Великий Князь, - широко улыбаясь, отозвался стольник, - они здесь в Кремле, с княгинею Великой обедают, в светлице её. Я сейчас же быстренько покличу Патриарха. Рядом он, не изволь волноваться. Все сделаем, как велено, не сомневайся Дмитрий Иванович.
  - Ладно, иди, - опять же в большой задумчивости махнул рукой властитель, - да еще вели, чтобы Патриарху место за моим столом надлежащее подготовили, а то ведь я знаю вас, не подскажешь, вы сами-то и не догадаетесь.
  Стольник вылетел из светлицы, как стрела из самострела и, погрохотав чем-то на крыльце, убежал исполнять княжеский наказ.
  Патриарх Киприан пришел скоро. Он перекрестился сам, перекрестил князя, произнес полагающиеся слова благословения и, усевшись на приготовленный стул с выражением великого внимания, глянул на Дмитрия Ивановича.
  - Сон я сегодня ночью видел и сон весьма странный, - неторопливо завязал беседу Великий Князь. - Сон непонятный и пояснений требующий. Помоги мне в сновидении этом разобраться. Кроме тебя, наверное, и некому разъяснить, что к чему.
  Патриарх молча кивнул, давая понять князю, что готов сделать всё для разгадок ночных видений московского повелителя.
  - Так вот значит, - приступил к изложению сна Дмитрий. - Привиделся мне луг цветущий. Огромный луг, зеленый с цветами диковинными. Такие цветы пестрые и разноцветные, что дух перехватывало. Стою я, значит посреди этого луга, в красоте неописуемой, вроде на пригорке каком, да вижу, как вдруг разверзается земля черная среди гущи зеленой, и выезжают из той черноты воины в блестящих шлемах. Первый, вроде как отец мой, за ним витязи постарше. Едут они в мою сторону, и уж немного до меня осталось, но тут вдруг стая воронья из-за спины моей вылетает. Да такая огромная, будто туча черная. Я руками замахал, чтобы от нечисти этой отбиться и скоро прогнал их, а витязи-то смотрю уже от меня вдаль уезжают, только шлемы их золотые в травах сверкают. Я за ними бежать, и догнал уж почти, да только оказался уже не на лугу цветущем, а у пещеры каменной и отец мой в пещеру уходит. Бегу за ним и вдруг проваливаюсь в колодец сырой, упал на глину скользкую и вижу, что не один я в колодце. Поднимаю глаза, старик передо мною в одежде белой. Стоит, улыбается и вдруг спрашивает меня о том, как Москва живет. Я хотел ответить, но тут петух над ухом заголосил и разбудил меня. Пробудился я вроде как в тоске, что старику ответа на его вопрос не дал, грустно мне как-то стало. К чему сон такой? Не ведаешь?
  Патриарх задумался, посмотрел долгим взглядов на синее небо через оконце светлицы и через некоторое время произнес:
  - Испытания ждут тебя князь великие и должен ты соблюдать заветы предков своих, только они тебе помогут с честью из любых передряг выйти. Только я верю, что ты с божьей помощью все невзгоды свои преодолеешь. А мы, молитвою тебе в этом помогать будем. Не сомневайся, все силы приложим. Не сомневайся, наша вера крепкая.
  - Я тоже так понял, - сказал Дмитрий Иванович, поднимаясь из-за стола. - Не должен я посрамить память предков моих, не должен. А скажи мне, нет ли у тебя в монастырях московских старца мудрого, про старину много ведающего? Очень мне хочется про старину поговорить.
  - Отчего же нет? Конечно же, есть. Поезжай завтра в монастырь Данилов, там старец Иосиф много лет затворником обитает. Он много чего любопытного про старину знает, про настоящее он знать не хочет, а про прошлое целый день говорить может. Приходи завтра, побеседуй с ним. Приходи, не пожалеешь. Мудрый старец. Он и сон твой разгадать сможет. Не сомневайся, мудрость ему великая от бога дадена. Видно благословлен он на мудрость великую.
  Утром следующего дня Великий Князь с малой охраной подскакал к воротам Данилова монастыря. Охрана осталась у ворот, а сам Дмитрий Иванович проследовал за настоятелем в нужную келью.
  Старец молился, стоя коленями на жестком каменном полу. Он не обратил внимания на вошедших, и поставил их этим самым в очень неудобное положение. Две важные особы несмело топтались у порога, усиленно отыскивая выход из создавшегося неудобства. Настоятель немного потоптался и молча удалился за порог, а Великий Князь остался стоять и вскоре был вознагражден за это решение вниманием старца. Монах поднял на Дмитрия Ивановича красные слезящиеся глаза, пошамкал немного ввалившимся ртом и спросил на удивление сильным для своего вида голосом.
  - Что тебе надобно от меня, отрок?
  - Я князь Московский, - неуверенно ответил Дмитрий Иванович, весьма озадаченный столь простым к нему обращением.
  - Это ты в миру князь, а для меня вы все отроки, - промолвил старец, поднимаясь с колен и усаживаясь на неумело сколоченную лавку. - Садись к столу и расскажи, что же привело тебя ко мне юноша?
  Князь сел за стол и как завороженный приступил к рассказу о своих думах.
  - Покоя мне нет святой отец. Думы разные одолевают. Всё больше о происхождении моем. Слухи по Москве идут, что якобы не по праву мой дед в княжение московское вступил. Я, конечно, не верю ничему, но думы меня одолевают. Сновидения странные являться стали. Рассей сомнения мои. Прошу тебя ради господа нашего, рассей.
  - А кто дед-то твой будет?
  Дмитрий Иванович очень удивился поставленному вопросу и простоте старика, но, пожав плечами, сразу же ответил:
  - Как кто? Конечно же, Иван Данилович, которого еще на Москве Калитой звали. Это всякому на Москве известно.
  - Так вот оно, что, - пристально посмотрел старец на князя и покачал головой. - Значит Иван Данилович твой дед. Что ж расскажу тебе про него отрок. Расскажу. Добрым князем он был, радел за княжество, да вот только не было у него стати и доблести брата старшего - Юрия. Вот тот настоящим князем был, его многие страшились, а потому и уважали весьма глубоко. Если что вдруг не по его, он скор на расправу был. Я мальчонкой был, но помню, как князя Юрия Москва боялась. Да не только Москва, его многие боялись, вот, к примеру, рязанцы много от него настрадались. А Иван Данилович поспокойней был, похитрей. Он больше хитростью и чужими руками правление вершил. Больше всего Иван Данилович с деньгами любил управляться и добывать их он славно умел. Разгадал он душу порождения этого дьявольского. Искусен он в этом деле был, ой, как искусен. Одно слово - Калита.
  - Это я всё знаю, - нетерпеливо перебил старца Великий Князь, - ты мне лучше поясни, отчего мог слух возникнуть, что Иван Данилович не по праву княжение Московское занял. Вот о чем я распознать хочу.
  - Здесь всё с Юрия началось. Взыграла в нём гордыня несусветная, и захотелось ему презреть законы предков своих. Решил он, что на Москве будут править только его потомки. Только плоть от плоти своей он считал достойными правителями вотчины московской. Захватила его эта дьявольская идея, да только бог всё видит, не давал он детей Юрию. Тому бы покориться судьбе своей, а он от неудач только злее становился. Да большую толику зла на братьях своих вымещал, а те корить его стали, раздувая тем самым огонь злобный в душе пораненной. Вернее не все братья, а только Александр с Борисом, Иван-то он с юных лет азы хитрости постиг, может что-то, наедине с собою и думал, но только вслух дум своих никому не ведал, всё больше головой послушно кивал. Другие же братья часто супротив Юрия высказывались, и задумал он тогда нехорошее дело, но люди добрые Александра с Борисом предупредили, и те сразу же в Тверь побежали. Юрий их и там достать хотел, не получилось. Иван же в Москве остался и жил рядом со старшим братом своим, ниже травы да тише воды. Ничего против того не говорил, а всё по шерстке да по шерстке. Еще был у Юрия ещё один брат, но тот был слишком юн, чтобы свое мнение иметь, потому и Юрий на него внимания не обращал. Однако судьба над Юрием всё больше и больше насмехалась. Женился он на сестре хана, всё думал, теперь ему сам черт не брат, но жена молодая попадает в плен тверской и погибает там. Как она там погибла, не знаю, но в Москву ее бездыханной привезли. Слухов много разных было, но истина никому на Москве не ведома была. И тут Юрия как подменили, тихим стал, набожным и приветливым весьма. За братьями в Тверь грамоту покаянную послал. Те подумали: и решили всяк по-своему - Борис в Москву вернулся, а Александр покаяния принять отказался. Встретили Бориса с почетом. Однако Юрий попросил его отказаться от московского княжения и добился брату стола княжеского в Городце. Видно надеялся еще детей заиметь князь Московский. Уехал Борис в Нижний Новгород, а Юрий опять разошелся, только теперь весь гнев против тверичей направил. Недолго он смирным побыл, очень не долго. Князя тверского под смерть подвел и много другого зла сотворил.
  - А Иван что же? - задумчиво спросил Дмитрий. Он немного слышал про эту историю, но слышал об этих событиях немного по-другому, не как старец сейчас ведал.
  - А что Иван? Он все при Москве был, только в Орду, раз уехал, а оттуда опять в Москву воротился. Юрий-то стал княжество Владимирское под себя подминать, а Иван в Москве дела вершил: деньги добывал, да на эти деньги людей нужных к себе привлекал. Своего времени ждал. И скоро дождался его. Поехал Юрий в Сарай и был там убит тверским князем Дмитрием Михайловичем. Как тело князя Московского в город привезли, Москва забурлила. Она всегда бурлит, когда от строгой узды освободиться немного. Бояре московские на два лагеря поделились: одни кричат, что Иван Данилович законный наследник стола княжеского, а другие в Нижний Новгород гонца снарядили к Борису Даниловичу. Только Борис Данилович отказался, сказав что, не имеет он права занять стол поперёд брата своего старшего Александра.
  - Так Александр умер в Твери! - воскликнул князь, вскакивая из-за стола. - Я об этом ещё дитем неразумным узнал.
  - Это Юрий всем твердил, что умер, а молва народная твердила поперек князю, что жив Александр. Мне самому купец рассказывал, что встречался он с Александром в Литве и что не по праву Юрий брата своего на словах похоронил. Живым был Александр, когда Юрий погиб. Конечно, сам я не видел, но некоторые люди мне о том сказывали.
  - А что же дальше-то было? - спросил Дмитрий Иванович, вновь присаживаясь к столу.
  - Народ московский покипятился немного, но Иван Данилович несколько пиров закатил, кой кому подарки преподнес и всё, стал он князем Московским при всеобщем уважении. Про Александра в Москве поминать перестали, а ежели кто и поминал, то его быстро у нужному порядку призывали. Может быть, опять, кто про Александра Даниловича на Москве вспомнил и потому от этого камня памяти слухи пошли, как круги по воде. Не ведаю я сейчас и не хочу ведать суеты мирской. Тщета всё это, не достойна она внимания человеческого и ты не верь ничему.
  Монах опять вернулся в свой угол, а Великий Князь вышел из кельи вон. Выйдя из мрачного сумрака в ясную светлоту дня, Дмитрий Иванович глубоко вздохнул своей широкой грудью и подумал:
  - Много брехунов в Москве развелось. Надо Кошке наказать, чтобы почесал немножко столицу от говорунов, а то от них и до греха недалеко. И хватит, наверное, о безделицах думать, надо к походу на Новгород подготовиться. Срок-то уже недалече.
  Возле палат княжеских бросился навстречу князю купец Весяков. Он, как всегда широко улыбался и подмигивал поочередно обоими глазами. Склонившись в почтительном поклоне, он обратился к Дмитрию Ивановичу с торопливой речью:
  - Я для тебя князюшка забавушку сегодня приготовил. Поедем к вечеру на лодке кататься. Там тебя особа одна знакомая поджидать будет. Уж очень она беспокоится про тебя. Собирайся скорее князь, пойдем.
  Дмитрий немного замялся, обдумывая соблазнительное предложение, пощипал мочку левого уха, посмотрел на терем свой, на купца, глубоко вздохнул и молвил в ответ:
  - Не время мне сейчас на лодках кататься. Другие дела заполонили думы мои. Не поеду, а ты вот что купец: собери-ка завтра к вечеру со своих тысчонку рублей и принеси мне их сюда. Нужны мне деньги для дел государственных, а не принесешь, так уж на себя пеняй.
  Огласив приговор, Великий Князь поднялся по ступенькам крыльца и скрылся в дверном проеме. Весяков же остался стоять в великом недоумении и смятении. Вот как бывает, пришел за одним, а получил совсем другое да такое, чего и не ожидал сегодня.
  - Конечно, Христина женщина видная и оплатить услуги обещалась щедро, но лучше с нею дел пока не иметь, - подумал купец, медленно поворачиваясь спиной к княжескому крыльцу. - Вот ведь как, она только обещает, а князь уже мзду требует. Нет уж, лучше от княжеских палат подальше держаться. И голове спокойней и деньги целее будут.
  
   Глава 23.
  - Алена! Алёна! - слышался громкий шепот из-за двери. - Алена!
  Алена сразу и не сообразила, что это её кличут. Она за последнее время уже привыкла к другому имени, и слышать свое имя ей показалось даже немного странным. Её теперь все должны были звать только Христиной и никак по-другому.
  - Может быть, не меня зовут? - подумала женщина, но все же отвернулась от окна и подошла к двери.
  Звали её. Она еще раз внимательно прислушалась и с глубоким вздохом поняла, что это голос её мужа - Густава. Если сказать, что Алена не любила Густава, то это ничего не сказать. Она ненавидела его так, как только один человек может ненавидеть другого, а может быть и ещё сильнее. Никто не скажет, что Густав был плохим человеком. Даже наоборот, многие очень хвалили его, а Алена ненавидела. И причиной этой ненависти, был вовсе не Густав, а то, что её заставили поступить против воли. Жестоко заставили. Силой сломили сопротивление, не оставив никаких надежд. От этого в душе Алены зародился клокочущий пожар ненависти к самой себе и к окружающим. Этот пожар требовал выхода, и выход в образе Густава нашелся. Конечно, Алена не могла в открытую показывать свое отношение к мужу, истина этого отношения была известна лишь ей одной, но известна очень хорошо и подробно, а Густав же сталкивался с неприступной холодной стеной равнодушия.
  - Ты почему меня этим именем зовешь? - откликнулась Алена после некоторого молчания. - Нельзя ведь меня так называть. Христина - я, здесь для всех, а для тебя в первую очередь. Что надо? Чего кричишь?
  - Тебя Данила Александрович кличет. Он в горенке поджидает. Поговорить хочет. Иди скорее.
  Старика Алена боялась. Боялась крепко, но в тоже время и очень любила. Он сделал для неё много всего: и хорошего, и плохого. Он вырвал её из лап страшной болезни, многому научил, но и он же против воли заставил Алену идти к этому противному бахвалу, которого все называют Московским князем. Какой он князь? Так видимость одна. Вот Данила Александрович - это другое дело. Вот настоящий мужчина, способный стать кем угодно, в то числе и князем самым великим. Другого такого нигде на свете нет. Как жаль, что редко Данила Александрович появляется у них и так мало внимания Алене уделяет. Как жаль.
  - Садись рядом душа моя, - широко улыбнулся Данила Александрович, показывая Алёне место подле себя. - Садись и поведай мне об успехах твоих в деле нашем. Как давно с князем встречалась?
  Щеки женщины запылали ярким пламенем, взгляд уперся в строганые доски пола, по всему телу скользнула противная судорога страха, и губы через силу выдавили только одну фразу:
  - Больше недели уж не встречалась.
  - Как больше недели? - взревел старик. - Да ты представляешь себе, чего ты натворить можешь, тварь неразумная? Отвечай, чего ты князю сделала такого, что он тебя больше видеть не хочет. Чего! Отвечай!
  - Я не знаю. Я делала всё, как вы мне говорили. Последний раз мы на лодке по реке катались, долго катались, и ничего я в тот вечер плохого не делала, а он вдруг перестал ходить. Я уж купца Весякова к нему посылала, но князь в тот день зол был и Весякова так строго прогнал, что тот больше ни за какие деньги не желает весточку от меня в Кремль пронести.
  - Славно ты Алена оправдываться научилась, - уже чуть спокойнее сказал Данила Александрович. - Славно. Да только мне твои оправдания не нужны. Мне дело нужно, а ты его сейчас не делаешь и потому ты хлеб наш сейчас без пользы ешь. Понимаешь? Без пользы. Слышь-ка, Густав, кликни-ка сюда Семена, да побыстрей кликни.
  Густав убежал и очень скоро на пороге лысоватый мужичок весьма почтительных лет, но, несмотря на них в достаточно доброй силе. Мужичок молча склонился перед Данилой Александровичем и молча стал ждать указаний.
  - Я тебя сюда Семен позвал, чтобы дать тебе наказ строгий, - услышал Семен жданные указания. - Ты мне, что хочешь делай, но заставь князя Дмитрия опять к Алене страстью воспылать. Обязательно заставь. Должен он к неё ходить. Должен, иначе ничего у нас не получится.
  Семен внимательно выслушал указание и молча удалился, показывая всем своим видом, готовность и желание выполнить порученное дело, каким трудным оно бы не было. Данила Александрович проводил взглядом готового на всё Семена и неожиданно для Алены сменил гнев на милость.
  - Ну, что ты пригорюнилась девонька? - потрепал он Алену по щеке. - Знаю, что тяжело, да только потерпеть тебе надо. Вот задуманное дело сделаем, и тогда всем хорошо будет. Замуж тебя отдам и обязательно в руки хорошие. Вы ведь мне все как родные. Ты сейчас терпи да дело своё делай и тогда все хорошо будет. Поняла меня.
  Алёна улыбнулась и кивнула старику, но предательская слеза поползла из уголка глаза.
  - Ну, ладно, ладно - Потрепал её, теперь по плечу Данила Александрович. - Успокойся и иди к себе. Всё хорошо будет.
  Женщина ушла, а старик поманил к себе пальцем Густава, и сурово глядя в глаза, спросил:
  - Ты, что её приструнить не можешь? Смотри за ней, но помни, ты здесь находишься не только для того, чтобы за нею смотреть. Ты помощник мой первый и потому тебе надо построже быть, иначе с народом нашим не справиться. Уж очень он строгость любит.
  Купец, не выдержав взгляда старика, упер глаза в пол и молча кивнул:
  - Всё, как надо сделаю, Данила Александрович. Верь мне.
  Старец удовлетворенно кивнул, поднялся с лавки и двинулся к порогу.
  - Все собрались, - бросил он через плечо.
  - Все. Давно тебя ожидают, - быстро закивал головой Густав.
  Они вышли из темной горенки, и пошли в главную залу терема. А зале сидело с десяток людей различных возрастов и наружностей. Здесь было три седых старика, два купца, дружинник, ремесленники и монах. При появлении Данилы Александровича все присутствующие встали и склонились в почтительном поклоне.
  - Вот, что, други мои, - начал разговор старец. - Время нужное нам неумолимо приближается, а у нас еще не все готово и потому я первый раз вас всех вместе собрал. Каждый из вас, дело свое имел и если бы он сделал его подобающим образом, то нам и собираться вместе незачем было. Однако не всё у нас пока гладко получается. Вот ты Никитка....
  Данила Александрович строго посмотрел на одного из трех стариков, который сразу же заерзал на лавке и в готовности выслушать какой-то упрек, приоткрыл рот.
  - Ты должен был Москву слухами будоражить, так, чтобы только твои слухи на базарах говорили и говорили постоянно, изо дня в день.
  - Так я и будоражил, - тут же стал оправдываться Никита. - Уж сколько дней в Москве говорят, что князь не по праву место свое занимает. От кого это все пошло? От меня. Кто на базарной площади шептал, что на Куликовом поле русские воины не землю свою кровь лили, а за деньги татарские? Опять я. Несправедлив упрек твой Данила Александрович. Не справедлив.
  - Мало, мало слухов от тебя исходит. Больше надо, - замотал головой Данила Александрович. Еще что-нибудь придумай. Москва должна бурлить, как котел под крышкой на огне горячем. А ты Афоня, почему до сих пор колокол с колокольни не уронил, как тебе велено было.
  - Так, ты сам Данила Александрович велел особой команды ждать, - оправдывался один из ремесленников. - Вот я и жду команды твоей. Мы уже всё сделали: где надо подрезали, где надо подпилили, где надо подкопали. Ты нам теперь, только день скажи.
  - Ладно, жди пока. А что Густав, не ли вестей из Чухломы?
  - Нет, батюшка, да и не время еще им быть. Первый-то посланец пропал куда-то, а другим еще не время обернуться.
  - А если не согласится патриарх в Москву прийти? - неожиданно для всех пробасил из своего угла монах. - Что тогда?
  - Придет! - сердито топнул ногой старец. - А коли не придет, так ему и хуже будет. Мы тогда без него справимся.
  - Вы вина много заморского привезли? - отвернувшись от монаха, обратил Данила Александрович свой горящий взор на купцов.
  - Довольно привезли, - хором ответили те. - Самого забористого привезли и меда дурного в каждый кувшин добавили. Ты нам только поведай день, когда угощение начинать. За нами дело не встанет.
  Старец остановился в центре залы, обвел взглядом всех присутствующих, но никого больше ни о чем спрашивать не стал. То ли у него больше вопросов не было, то ли еще почему? Но махнул старик рукой, и от этого взмаха зала мгновенно опустела. Был ли Данила Александрович доволен советом, нет ли? Неизвестно, но, оставшись наедине с Густавом, он тяжело вздохнул и покачал головой.
  - Вот, что Густав, - еще раз вздохнув, молвил Данила Александрович, - вы с Семеном придумайте, как бы князя Дмитрия с боярами приближенными поссорить. Со всеми, конечно, не поссоришь, но хотя бы с одним, с двумя. Хорошо было бы. Придумайте, что-нибудь. И еще вот, что: если случится вдруг со мною какая беда, откроешь тот сундучок, который я тебе вчера передал и прочитаешь там грамотку, по которой и действуй. Понял? А теперь посланца черного приведи, я с ним здесь переговорю.
  Гость был приведен быстро. Был он абсолютно черен: черная одежда, черная борода и лишь лицо было не черным, темно смуглым, его скрывал черный капюшон. Густав, приведя гостя, сразу же удалился, оставив его наедине с Данилой Александровичем. Они немного посидели в молчании и стали говорить, но говорили не по-русски, и потому о чем был разговор, только им двоим и известно.
  
   Глава 24.
  Иван немного приоткрыл глаза и понял, что остался жив. Не может быть в царстве небесном, такого потолка из плохо обстроганных досок. Там, наверное, все блестяще сияющее или закопчено черное, это уж, смотря, куда попадешь за грехи свои. Конечно, и представший перед батюшкой потолок был изрядно закопчен, но в адских чертогах он наверняка закопчен покрепче. Хотя, кто его знает? Нечистая сила всегда на выдумку была хитра, и может быть за этим потолком, скрывается самая страшная преисподняя. Иван захотел привстать со своего не очень мягкого ложа, но со стоном прекратил едва успевшую начаться попытку. Страшная боль пронзила всю спину сыщика. Такая страшная, что лоб холодной испариной покрылся. Когда боль немного отпустила, батюшка опять приоткрыл глаза. И не успели его веки как следует разъединиться, в открывающееся между ними пространство ударил яркий солнечный свет. От этого удара пришлось вновь зажмуриться, но любопытство взяло верх над раздражающим светом, и глаза были открыты полностью. И узрел Иван своими широко открытыми глазами распахнутый дверной проём с лохматым чудищем посреди него.
  - Лешак, - вздрогнув всем телом и снова закрывая глаза, прошептал сыщик. - Значит, все-таки я умер и попал в гости к силе нечистой. Ох, за какие грехи мне испытание такое?
  Батюшка полежал немного с закрытыми глазами, но любопытство никак не хотело давать ему покоя, и он медленно стал размежать свои, крепко сжатые веки. Лешак стоял рядом с лежанкой. Был он высок ростом, сед и лохмат на удивление. Всё лицо его было заращено сивой растительностью, как огород у нерадивой хозяйки к исходу лета. Одет нечистый был в пыльно серую рубаху и штаны того же цвета, а волосы на лбу были прихвачены веревкой, сплетенной из чьей-то блестящей шерсти.
  - Ну, что, оклемался немного? - вылетел из-под растительности лешака, вполне человеческий вопрос.
  Сыщик кивнул, а нечистый вроде бы как улыбнулся и продолжил говорить.
  - А, я уж подумал, что не будет тебе жизни. Кровушки из тебя много вытекло. А ты молодец, хорошо с недугом справляешься. Я тебе сейчас помогу немного. На-ка выпей настоя целебного, он тебя быстро на ноги поставить сможет.
  Густой и слегка теплый напиток, очень похожий на кисель был вкусен, приятен и, наверное, очень полезен, потому что после него не захотелось ни о чем думать, а хотелось просто лежать в сладкой дреме. Глаза сами по себе закрылись, и раненый крепко уснул.
  Когда Иван вновь проснулся, что силы вернулись к нему почти полностью. Он быстро встал с лежанки, презрев ломоту спины средней тяжести, и вышел на улицу. Там было раннее - раннее утро. Солнце только, что выкатило из-за сосновых верхушек и засветило великим множеством огней росные травы. Травы весело заблестели, запели наперебой птицы, радуясь наступившему утру, и только и только клочья тумана в низинке за избушкой отвернулись от светлого праздника, пытаясь спрятаться пониже, но солнце нашло их и там.
  - Хорошо-то, как! - воскликнул Иван возрадуясь чему-то и хотел вздохнуть полной грудью.
  Только вздоха этого не получилось потому как, боль, подлой змеёй опять ужалила сыщика в спину. Он застыл на полу вздохе и, сцепив зубы стал бороться с предательской болью. Та покуражилась немного над человеком, а потом, хотя и с неохотой, но отпустила его. Как только боль ушла, за спиной появилось чьё-то дыхание. Батюшка быстро обернулся и узрел вчерашнего лешака, только сегодня утром он уже больше походил на человека, чем на представителя нечистой силы. Лицо хозяина избушки действительно было на редкость богато, спутавшимися волосами, но только в своей жизни Иван встречал людей и поволосатей и потому сегодня смотрел он на старика уже совершенно другими глазами. Может быть еще изменило мнение о хозяине то, что вчера сыщик больше думал о смерти, а сегодня только о жизни.
  - Ну, что, ты гляжу, уж совсем поправился? - ухмыльнулся старик невольному постояльцу. - И глаза блеском странствия загорелись. Неужто уйти сейчас от меня хочешь?
  - Пора мне в путь дороженьку, - утвердительно кивнул батюшка. - Дело у меня есть, отлагательства не терпящее, потому и идти я сейчас должен. А тебе, добрый человек спасибо огромное за помощь и дай бог тебе всего, что ты себе пожелаешь.
  - А если я пожелаю, чтобы ты у меня здесь остался, твой бог даст мне этого? - спросил старик, хитро сверкнув глазами из-под густых бровей.
  - Да, как же я могу остаться-то, мне ведь идти надо? - поморщившись, пожал плечами Иван. - Никак я не смогу остаться, если бы даже и хотел очень этого.
  Хозяин рассмеялся:
  - Значит, говоришь не останешься? А я вот бога твоего попросил, так как же мне быть-то.
  - Сказал не останусь, значит, не останусь, - сердито отрубил сыщик и даже для придания своим словам большей убедительности, притопнул ногой.
  А как притопнул, так ногу чем-то уколол. Глянул на уколотое место и обомлел. Стоял Иван на мягком мхе босиком и почти голый, потому как из всей одежды осталось на нем какое-то подобие юбки, которое и юбкой-то назвать язык не поворачивался, уж больно она коротка была. Засмущался батюшка, засуетился, пытаясь наготу свою чем-то прикрыть, а старик хохочет:
  - Как же ты в виде таком пойдешь? Тебя в первой же деревне если не собаки сожрут, так люди в холодный погреб посадят, как человека ума лишенного. И не дойти тебе до деревни, тебя комары в лесу со света быстро сживут. Они у нас злые здесь ну просто на удивление. Да, что я тебя уговариваю, иди если хочешь. А еще лучше попроси, чтобы тебя бог твой сейчас же одел. Ты, судя по твоей прошлой одежде, монахом был.
  - Не был я монахом, а только послушником, - машинально ответил Иван, решая в уме своем, как же ему сейчас поступить: пойти в таком виде по лесу, не зная дороги или остаться на время здесь.
  Немного подумав, он решил попробовать претворить в жизнь промежуточное решение и миролюбиво попросил хозяина:
  - Ты б мил человек дал мне сейчас рубаху со штанами, а уж я на обратном пути с тобой расплачусь, если ты того пожелаешь.
  - Нет! - загоготал лохматый старик. - Я в долг никому и ничего не даю. Хочешь одежку получить, так отработай её. Как отработаешь, так и получишь.
  Подумал батюшка немного и решил добыть себе одеяние трудом праведным и попросил хозяина показать то место, где потрудиться можно будет. Старик повел его за избушку свою, в низинку и показал кучу сваленных деревьев, которые надо было обратить в бревна и поднять к избушке. С великим жаром бросился Иван на работу, но скоро почувствовал слабость во всём теле, да и комарье действительно было в этих местах злое. Рано было ещё про раны телесные забывать, не пришло еще время. Руки сыщика задрожали, покрылись противным потом и не удержали топор как следует, а тот, почувствовав свободу, вместо бревно по ноге ударил. Хорошо, что топор туп немного был, а иначе охромел бы батюшка на веки вечные. Не очень острый топор скользнул по лодыжке и рассек её пусть не очень глубоко, но очень больно. Схватился сыщик за пораненное место и застонал. На этот стон явился хозяин с кувшином и питье, успокоив боль, опять погрузило Ивана в легкую дремоту, плавно переходящую в крепкий сон.
  Проснулся батюшка опять на своей лежанке, не помня совершенно, как здесь оказался. Однако тратить времени на воспоминания он не стал и, ухватив сильной рукой топор, который валялся, здесь же, у порога двинулся дальше бревна тесать. Но не успел сделать и двух шагов к месту своей работы, был ухвачен за плечо хозяином. Старик молча сунул ему в руки плошку, насыпал пол плошки какого-то порошка и тут же залил его водой из кувшина. Увидев, получившееся месиво, сыщик вдруг сильно захотел есть. Отдав лишь мгновение раздумью, он поднес плошку к губам и стал жадно пить густое месиво. Месиво напоминало ореховую кашу, но было в него что-то еще добавлено, а уж что это Иван не разобрал. Он опустошил до дна плошку, кивком поблагодарил хозяина и пошел к своим бревнам. Сегодня работа спорилась гораздо лучше, чем вчера и разные там насекомые перестали досаждать. Почему так было, батюшка не понял, да и понимать не собирался. Он трудился почти без перерывов до вечера и уже в темноте побрел к своей знакомой лежанке.
  Старик около избушки жег костер, и что-то на нем варил. Иван хотел пройти мимо, но что-то вдруг остановило его и заставило присесть на бревнышко у костра.
  - В баньку не хочешь, - не отвлекаясь от своего варева, поинтересовался хозяин.
  И сразу после этих слов зачесалось Иваново тело так, что не в сказке сказать, ни пером описать. Да и было от чего чесаться, сколько он вчера разных мошек на себе передавил, не счесть. Почесав себя сразу двумя руками, батюшка радостно закивал в знак согласия на посещение бани, озираясь и осматриваясь, где же она, банька-то. А та была совсем рядом, в неприметной землянке. Забравшись туда, Иван увидел большой костер и два огромных ушата с водой. Баня была славной, такой славной, что и словами опять же не передать. Намывшись от души, сыщик одел брошенные ему штаны с рубахой, выбрался из землянки и подошел к костру. Хозяин тотчас же подал ему огромный ковш кваса, и на батюшку снизошло блаженство. Он пил ядрёный квас и счастливо улыбался.
  - Ну, что, хорошо тебе? - подмигнул сыщику старик.
  - Хорошо, - честно ответил Иван.
  - Ну, вот и оставайся у меня - ласково зашептал хозяин. - Чего тебе в миру надобно, нет там ничего хорошего, а меня здесь всё есть чего пожелаешь. Главное - у меня здесь боги настоящие, а не придуманные на погибель Руси кресты. Мои же боги вот они, рядом.
  Старик зашипел с легким присвистом, и из густой травы выползли две огромные змеи. Они ползли на свист и в то же время опасались огня. Свист их манил, огонь отталкивал, и они извивались на месте до тех пор, старик не перестал шипеть.
  - Видел моих богов? - обратился он к батюшке. - А ты вот так своего сможешь позвать? Нет. Значит, не существует вашего бога, а у меня, их много.
  Хозяин вдруг поднял голову к небу и завыл по-волчьи. Сразу же зашевелились кусты, и на освещенную поляну выбрался матёрый волк. Он, также опасаясь огня, остановился и двинулся на вой старика не прямо, а боком и очень медленно. Хозяин же перестал выть и заухал, словно молодой филин, тотчас же ожили темные вершины окрестных елей, и над костром пронеслась туча сов.
  - Ты видел моих богов?! - заорал во всю мощь своей груди старик. - Это мои боги, а я их бог! Вот в чем жизни нашей сущность, а вы на доске картинку намалюете, и поклоны перед нею бьете, норовя лоб себе расшибить. Смех, да и только. Самим-то вам не смешна глупость эта? А мои боги вот они, рядом!
  Он вскочил со своего места, и издал страшный гортанно-шипящий крик. Как только этот крик понесся к небесам, всё вокруг зашевелилось, заухало, зашипело и завыло. Ивану стало страшно до леденящего озноба.
  - А старик-то - колдун, - подумал он, и весь сгорбился, стараясь сжать свое тело в как можно меньший комок.
  Колдун немного покричал и, успокоившись, присел опять на бревно подле сыщика, у которого веселое настроение сменилось на весьма тревожное. Ему захотелось отодвинуться от старика, как можно подальше, но двигаться было некуда.
  
   Глава 25.
  - Ты должен остаться здесь, у меня, - сипло зашептал колдун, схватив Ивана железной хваткой за плечо.
  - Почему я? - спросил также шепотом, и, пытаясь освободиться, батюшка. - Другого кого ни будь найди, а я не смогу здесь с тобой жить. Мне икону искать надо. Мне это настоятелем поручено, ослушаться никак нельзя. Ты уж пойми меня добрый человек, ради бога.
  - Это ты сегодня так говоришь, - продолжал старик ни чуть не смущенный отказом своего гостя, - а завтра, я тебя сведу к богам нашим, и ты сразу свое мнение переменишь. Помяни моё слово, переменишь.
  - Ты же мне уж сегодня своих богов показывал, - отбивался сыщик. - Да и зачем я тебе рядом с силищей такой? Куда я против них: ползучих и воющих?
  - То не боги были, а слуги их верные, обманул я тебя немного, - перейдя с шепота на нормальный голос, молвил старик. - А ты мне нужен, потому что приход твой мне еще прадед мой предсказал. Он всё как было, предсказал: и как деревню нашу сожгли, и как святыни наши потоптали, и как один я из рода остался, и как ты ко мне ранним утром израненный выполз. Он мне так и говорил: приползет к тебе утром туманным человек в одежде черной, стрелами пораненный и будет он первым помощником твоим, и установите вы с ним опять веру праведную на землю нашу исконную. Всё сходится, ты мой помощник и нам теперь суждено с тобой вместе шагать да дело благое делать. Завтра в святилище, ты всю жизнь свою прошлую забудешь и счастье истинное испытаешь. Потерпи до утра. Немного осталось. Потерпи.
  Иван молча кивнул головой и как белка испуганная, метнулся он под свой временный кров, упал там, на всё такую же жесткую лежанку, но только спать на этот раз не стал, а вместо сна, стал рассвета дожидаться. Не хотелось ему отправляться в святилище колдовское, там ведь его чего доброго и заколдовать могли. Очень даже просто могли. Наложат чары бесовские, опутают силами неведомыми и всё, пропала жизнь праведная. Ну, пусть не совсем праведная, но и не очень уж грешная. Особо вспоминать грехи свои не хотелось, и пленник стал думать о своем недавнем товарище Ноздре. Где же он сейчас бедолага? Вот он грешник, так грешник. Эх, был бы он здесь рядом, вместе что-нибудь придумали бы. Пусть он грешник, но товарищ в пути надежный. Только вот нет его, придется одному выбираться.
  Батюшка ждал первых признаков рассвета, чтобы вместе с ними пуститься в побег. Другого выбора у него не было, да и не могло быть. Сначала он хотел немного подремать, но когда веки стали слипаться, понял сыщик, дрема сейчас неуместна. Проспишь немного и времечко золотое утеряешь, а во время побега, ой как оно дорого будет. Продумав всё это, батюшка трижды ущипнул себя за бедро и уставился в крохотное оконце. В начале он хотел с наступлением рассвета бежать просто так, без плана, но, маясь в вынужденном безделии, решил немного попланировать. Прикрыв глаза и периодически щипля себя за ногу, сыщик стал вспоминать окрестности избушки колдуна. Вспомнилось немного из полезного, а именно, только одна плохо утоптанная тропинка. Вот как раз по ней Иван спланировал свой побег. Он с самого раннего детства запомнил завет своего деда, который часто наставлял несмышленого ещё тогда мальчонку:
  - Коли заблудишься в лесу Ваня, тропинку ищи, а уж по ней всегда, либо к жилью, либо к речушке, какой-нибудь выберешься, а там и до людей недалече. Люди они всегда к реке жмутся.
  Иван часто дедушкиным заветам следовал, но надо честно сказать, что пару раз его тропинка в такие передряги вывела, что сейчас и вспоминать не хочется. Но что теперь это вспоминать? Что было, то давно уж прошло, а кроме тропинки здесь и пути другого нет, кругом болота, да чаща дремучая. Хорошо бы сегодня дедушкина мудрость не подвела. Сыщик прошелся несколько раз по своей тесной конуре, немного почесался и глянул в окно. Там светало. Осторожно открыв дверь, батюшка ступил на выбранную тропу. Легко ступая по сырому мягкому мху, кое-как прикрытому прелой прошлогодней листвой беглец сначала крался, а потом перешел на легкий бег. Сильно хлестали по лицу еловые лапы, часто бросались под ноги узловатые корни, но ничего не остановить недавнего пленника. Однако бежал он не долго. Ранение быстро напомнило о себе. Незаметно подкралась к сыщику липкая слабость и чуть не уронила его на сырую дорожку. Только изловчился Иван и не дал себе упасть, схватившись за молодую березку, неизвестно как попавшую в еловую чащу. Потемнело в глазах, заломило грудь и спину, да так крепко, что жизнь показалась не мила. Однако могучий организм сыщика не поддался подлой боли и, презрев ее, прогнал темноту из глаз. Батюшка огляделся. Кругом стояли мохнатые елки да муравейники различной высоты. Иван мысленно поблагодарил березку за помощь и потихоньку поплелся по дорожке. Не успел он пройти и десяти шагах заметил весьма приличный просвет между деревьев.
  - Ну, вот, слава богу, и дорога торная нашлась, - пробормотал себе под нос батюшка и значительно ускорил ширину своего шага.
  Только вот вместо дороги увидел сыщик очень знакомую избушку. Он даже глазам своим не поверил: как же так? Бежал, бежал и опять к колдовскому пристанищу воротился. И лишь стоило про колдуна вспомнить, как тот тут, как тут. Из-за избушки вышел и стал осматриваться. Искал чего-то.
  - Меня ищет, - подумал Иван и стал потихоньку пятиться в заросли молодых, но уже почему-то порыжевших ёлок. - Нельзя здесь больше по тропинкам ходить, все к одному месту ведут. Заколдовано здесь всё тут. Это лешак меня кругами водит. Спаси Господи душу мою грешную. Пошли избавление мне от чар колдовских.
  Батюшка пятился спиной до тех пор, пока избушка с глаз не скрылась, а как скрылась, он развернулся и попёр, по бурелому, словно лось сохатый. Бежал он опять до полного истощения своих сил, которое на этот раз наступило гораздо раньше, чем в прошлый. На этот раз беглец рухнул с ног на небольшой полянке. Когда он немного перевел дыхание и поднял голову, то узрел красоту трудноописуемую. На изумрудной траве, поднявшееся уже достаточно высоко солнышко, рассветило огромное множество самоцветов, среди которых блестели огромные ягоды земляники. При виде аппетитных ягод сыщик вдруг понял, что он очень голоден. Рот наполнился слюной, а руки сами потянулись к алому угощению. Иван срывал ягоду за ягодой и никак не мог насытиться. Казалось, что он не наестся никогда, но это только казалось, и скоро зверский аппетит пошел на убыль. Вместе с аппетитом потихоньку убывала и усталость. Спокойным стало дыхание, прошла дрожь в ногах, и потому батюшка решил уйти с полянки в чащу для продолжения своего побега. Он выпрямился во весь рост, осмотрелся кругом, как бы прощаясь с гостеприимной полянкой, и вдруг увидел справа от себя на самой опушке россыпь диковинно крупных ягод. Хотя и есть уже не хотелось, но пройти мимо такой красоты никак нельзя было. Ягоды были так велики, что Иван помотав немного удивленной головой, решил потрогать это чудо, а может быть потом и попробовать чудесные плоды. Это уж как получиться. Только тут случилось совершенно неожиданное: почва под ногами сыщика провалилась и он упал в глубокую яму. Правда, упал Иван в яму достаточно благополучно, без какого либо ущерба для своего не такого уж крепкого после последних событий здоровья. Он сразу же вскочил на ноги и посмотрел вверх, надеясь увидеть там путь к свободе, но там такового не было. Глубина ямы была не менее двух ростов сыщика, а боковые стенки скользки и не прочны на вид.
  - Что же это такое твориться со мною, господи? - зашептал батюшка. - Неприятность за неприятность. За какие же прегрешения мне невзгоды все эти. Чего же я такого совершил, что господь мне испытание за испытанием посылает. Да что же это такое-то?
  Он посмотрел еще раз наверх и решил подойти к стенке, чтобы попробовать ту на прочность, может ступенек каких накопать получится. Однако добраться до стенки не пришлось. Замерла нога Иванова на полушаге, остановился он, узрев у стены леденяще шипящее шевеление. Рядом со стенкой, в сумраке поднялись в боевую позицию две змеиные головы. Две огромные змеи, напрягая свое гибкое тело, готовились броситься на человеческую ногу. Сыщик осторожно вернул ногу в исходное положение и замер. Змеи тоже замерли, но быстро успокоились и из боевой позиции вышли. Медленно - медленно поворачивая головой, батюшка стал оглядывать свою очередную западню, и чем дольше он её оглядывал, сильнее шевелились от ужаса его волосы. Яма была полна змей различных размеров. Они таинственно шевелились около стенок ямы, охватив ядовитым кругом, попавшего к ним пленника.
  - Вот так да, - пронеслось в голове сыщика. - Вот попал, так попал. Теперь уже точно со света этого сгину. Жалко не узнает никто про подвиг мой великий, а если б узнали, точно меня к лику бы святых причислили. Ни один, наверное, мученик таких страданий не перенес? Ой, о чем это я? Прости меня Господи за гордыню грешную.
  Батюшке стало так грустно, что он сглотнул огромный комок слюны и вздохнул жалобно - жалобно. Так жалобно, что жалобнее, наверное, и не вздыхал никто прежде.
  - Что же ты, милый человек, не попрощавшись, ушёл? - раздался вдруг громкий глас над головой Ивана.
  Сыщик вздрогнул от неожиданного звука, вскинул голову вверх и увидел в рваном проёме яма лохматую голову, знакомого ему колдуна. Старик ухмылялся, качал головой и продолжал вещать:
  - Не по-людски ты поступил. Ой, как не по-людски. Разве добрые люди из гостеприимного дома уходят так вот молча и без благодарности? Нет, не уходят. Вот из этого гостеприимного дома тебе так не уйти, здесь хозяева построже, чем я. Один только у них недостаток: света солнечного не любят и боятся, а как солнышко зайдет, они тебя приветят. Хорошо приветят, только вот вспоминать тебе об этом не придется в жизни твоей земной. Не будет у тебя её к утру, точно не будет.
  - Выпусти меня отсюда, добрый человек, - взмолился батюшка. - Выпусти, век бога за тебя молить буду. Выпусти.
  - Да как же я тебя вытащу? Не я в этой яме хозяин. Вот в избушке моей, я для тебя все, что хочешь, сделать мог, а здесь не моя избушка. Здесь не могу. Хотя нет, постой. Кое-что я для тебя сделать всё-таки смогу. Я могу договориться с хозяевами, заплатить им и они тебя сейчас же отпустят, но ты за это должен поклясться мне, что в веру мою перейдешь, будешь жить со мной и помогать мне во всём. Поклянешься и тотчас же выйдешь.
  - Не могу я тебе поклясться, - продолжал молить колдуна Иван. - Мне прежде, чем другие обещания давать, надо ранее данное выполнить. Вытащи меня так, без обещаний и клятв.
  - Без клятв я тебя вытащить не смогу, - покачал головой колдун, - а вот насчет обещаний ты прав: то, что обещано, то всегда выполнять надо. Это я по себе знаю. Если обещания давал, то выполнять надо.
  Старик замолчал и как раз в это мгновение, на солнышко наползла неведомо откуда взявшаяся тучка. В яму упал сумрак, и она зашипела. Всё вокруг Ивана зашевелилось и он почувствовал, что со всех сторон к ногам его движется множество злобных гадов. Намерения у гадов были явно не добрые.
  
   Глава 26.
  - Поймали! Поймали Великий Князь смутьяна главного! - громко закричал боярин Кошка, прямо с порога княжеской светлицы. - Мы по всем базарам городским шарили, а он как в воду канул. Все говоруны, на дыбе повисевшие про седого лохматого старика с кривым носом рассказывали, только мы его нигде не видели. И вот тут Фимка Коряга удумал, наряжусь я, дескать, ремесленником простым да похожу по местам людным. Так и сделал: нарядился, походил и ты уж прости его князь, стал он про тебя немного неуважительно говаривать. Скоро нашелся старик, на окраине у костра вечернего к Фимке подсел, да давай тебя хулить. Такое про тебя князюшко говорил, что у меня и язык повторить это не повернется. Только Фимка ему особо разговориться не дал, свистнул, дружиннички подбежали и повязали смутьяна. Он сейчас здесь в кремлевском подвале, на дыбе висит. Только вот, что тебе скажу князь - дерзок старик и терпелив. Мы ему все жилушки вытянули, косточки поломали, а он молчит. Пойдем хочешь, сам посмотри.
  Дмитрий Иванович проворно слез с высокого стула и двинулся за счастливо улыбающимся боярином. Кошка шел рядом с князем, забегая то с одной, то с другой стороны и лились слова из уст его, словно сок из пораненной березы, ранней весной.
  - Вот ведь, бегал, бегал, а поймали мы его, - твердил боярин Дмитрию, то в одно, то в другое ухо. - И так поймали славно, что даже душа радуется. Теперь он у нас за все прегрешения перед тобою ответит, так ответит, что мало ему не покажется. Ишь чего удумал, слухи подлые, против князя Великого пускать. Вот уж подлец, так подлец. Его попытать надо еще немного, и на площади, какой-нибудь людной казнить, чтоб принародно и другим неповадно было. Вот так прямо голову и срубить на плахе. Пусть все знают, что значит, против князя Московского слова нехорошие говорить. Пусть все знают.
  Словоохотливость Кошки объяснялась огромной радостью, которую он испытал, выполнив приказание князя по поимке смутьяна. Еще вчера он был угрюм, молчалив и печален. Несколько дней сряду рыскали дружинники по городу в поисках неуловимого старца, а тот, действительно, словно в воду канул. Полгорода про него говорило, а где он никто не знал. Дмитрий Иванович же ежедневно справлялся о результатах поисков и, получив отрицательный ответ, строго ругался. Не доволен был князь обильным уловом ремесленников, не лестные слова в его адрес говоривших. Сначала конечно доволен был, когда первые уловы появились, а как услышал про того таинственного старика, так и ногами стал топать:
  - Доставить этого подлеца в подвалы пыточные и пытать там пыткою нещадною. Усердно пытать!
  И вот висит подлец с вывернутыми руками на дыбе с лицом изможденным. Висит и молчит. Князь оглядел смутьяна и опять остался, весьма недоволен. Он ожидал увидеть какого-нибудь страшного упыря, а тут висел худой изможденный старикашка, вид которого внушал не жажду мести, а великую жалость. Если бы князь не знал, что перед ним подлый преступник, то наверняка бы сейчас отругал палача за излишнюю жестокость.
  В подвале было жарко, дымно и душно. Изрядно вспотевший палач был также очень недоволен, но только не внешним видом старика, а результатами допроса. Никак ему не удавалось разговорить пленника, а сделать это ужасно хотелось. Намеревался палач, выведать у старика какую-нибудь страшную тайну и самолично доложить её князю, а как начнет князь хвалить за сведения нужные, так попросить у него землицы немного, для приданого дочкам. Подрастали девки одна за одной и уж замуж пора их собирать, а без хорошего приданого кому они нужны. Вот и хотел палач у князя земельки попросить. Просто так просить было как-то не с руки, а вот при вестях важных, тогда бы в самый раз было. Тогда бы князь, конечно же, не отказал. Только сведений старик, висевший на дыбе, никаких не говорил. Он вообще молчал, как истукан каменный, раздражая палача всё больше и больше. А раздраженный человек сил своих умерить не может, вот и перестарался палач. Переусердствовал в ударах кнутом и в жжении железом раскаленным. Сник пленник и вроде бы даже дышать перестал. Палач как раз хотел разобраться со здоровьем старика, но подошедшие важные посетители отвлекли его от задуманного дела.
  Князь присел на услужливо подставленный палачом стул и вопросительно глянул на заплечных дел мастера. Тот потупился, словно девка красная под взглядом отца строгого и смущенно пожал плечами, показывая этим жестом да всем своим видом, что никаких сведений от пленника он пока не добился.
  - Ну-ка спроси его, кто велел про меня слухи похабные по Москве разносить, - потребовал Дмитрий Иванович от палача.
  Палач хлестнул кнутом безжизненно висевшее тело ответчика и заорал, подойдя к тому вплотную:
  - Отвечай сейчас же князю, тварь подзаборная! Кто похабщину говорить подучил? А ну отвечай быстро!
  Пленник ничего не ответил, не пошевелился, а продолжал всё также безжизненно висеть на вывернутых руках. Князь повнимательней глянул на висевшее тело и понял, что ответа ему сегодня на свой вопрос не услышать. Пойманный старик был мертв. Хотел Дмитрий Иванович поругать палача за излишнее усердие, но, глянув на его виноватое лицо, молча двинулся к выходу из подвала. Вслед за князем пошел и Кошка, но тот молчанием не ограничился и кулак палачу показал. От этого показа палачу стало весьма не по себе и он, чтобы немного успокоиться стал с остервенением хлестать висевший труп тяжелым кнутом.
  Великий Князь, выйдя из подвала, глубоко вздохнул, потянулся и опять замер в раздумьях. Опять было о чем подумать. Надо теперь срочно решить, каким делом сейчас заняться, в какую сторону пойти. Дел было невпроворот. Все дела только и ждут княжеского решения.
  - Никто сам ничего не решает, все ждут, чего князь скажет. Только ведь, каким бы умным князь не был, одному всего не охватить, помощники нужны. А вот их-то как раз и нет. Скорей бы сын подрастал, одна на него надежда, - думал Дмитрий Иванович, - поднимаясь на высокое крыльцо своего терема. - Вот ведь как дело то повернулось. Был же один человек, которому, как себе доверял, был. И думалось, что навеки с ним буду. Да только вот кошка пробежала между нами. А может, кто подпустил эту черную кошечку по умыслу злому? Эх, братец, братец Владимир Андреевич. Эх, Владимир Андреевич!
  Великий Князь вдруг остановился, приведя тем самым в большое смущение юного стольника Ваню, который, задумавшись, весьма ощутимо ткнулся в княжескую спину. Юноша залился краской стыда и тут же потерял дар речи, от своей непреднамеренной дерзости. Однако князь этой дерзости не заметил, а, безразлично глянув на стольника, дал строгое указание:
  - Пошли-ка Ваня сейчас же гонца в Серпухов. Пусть передаст брату моему Владимиру Андреевичу для охоты приглашение. Жду я его через три дня на охоту роскошную, вепря дикого травить будем. Владимир Андреевич любит такие забавы. Мы с ним вместе уже не одного вепря на костер жариться отправили. Понятно?
  Стольник в мгновение ока умчался гонца в поездку отправлять, а Дмитрий Иванович дальше пошел и тут на глаза ему Степан Андреевич Бренк попался. Великий князь строго глянул на воеводу и потребовал отчета о том, как проходит обучение вновь набранных дружинников. Воевода слегка замялся и предложил князю самому посмотреть выучку, однако выражение лица Степана Андреевича, указывало, что смотреть-то там особо и нечего. Дмитрий Иванович в разные там выражения лика боярина своего вникать не стал и назначил смотр на следующее утро.
  Однако с самого утра смотр начать не удалось, и собрались дружинники на лугу, когда уже солнце подошло к зениту да стало неспешно осматривать путь к закату. Великий князь, несмотря на июльскую жару, был одет в военную кольчугу и сидел на вороном коне, словно готовясь к битве с сильным недругом. Перед князем нестройной толпой стояла дружина, держа своих коней в поводу. Вообще дружина изменилась весьма основательно, с тех пор, как часть богатырей ушла искать лучшей доли за русскую границу, и выглядела сегодня как-то не очень уверенно. Конечно, оставшиеся ветераны были заметны своей выправкой и статью, но было их немного, а остальные витязи, набранные из соседних сел и городков здорово тушевались, что не способствовало их боевой стати.
   Дмитрий Иванович немного поморщился и велел Бренку приступить к показу искусства пускания стрел из лука по цели. Пускать стрелы умели все, но точно попасть в невысокую чурку, которая сегодня служила мишенью, удавалось немногим. Попаданий было так мало, что вездесущие мальчишки, наблюдавшие за стрельбой из-за невысокого плетня, стали показывать в сторону дружинников пальцами и весело хихикали. А Великому Князю было не до смеха. С таким воинским искусством не то, что к Новгороду идти, а даже к соседнему селу для сбора дани не подступишься.
  - Что же ты Степан Андреевич так плохо дружину мою содержишь, - повернулся Дмитрий Иванович к Бренку. - Вот брат твой, царство ему небесное, такого не позволял себе. У него витязи всегда обучены были. А у тебя что? Не ожидал я от тебя такого.
  - Исправлюсь, батюшка, - виновато опустив глаза, забормотал Бренк. - Времени мало было. Не успели они еще к службе привыкнуть. Да и не все они неумехи. Сейчас тебе покажут стрельбу настоящую.
  Воевода ястребом ринулся в толпу дружинников и вытащил из недр её трех воинов. Те встали в боевую позицию, да стали крушить мишени одну за одной. И так у них это ловко получалось, что князь сдвинул шлем на затылок и воскликнул, прищелкнув языком:
  - Ловко!
  - Вот, ведь умеем, - радостно поддержал восторг князя Бренк. - Смотри Великий князь, как витязи твои стрелы кладут. Одна к одной. Залюбуешься.
  - Ты особо то не егози, - отмахнулся Дмитрий Иванович от радостного восторга боярина. - Чему радоваться - из всей дружины три стрелка отменных нашел. Здесь радости мало, печаль одна. А вон того белобрысого я вроде знаю, это он на пожаре бревна раскатывал. Молодец!
  - Точно он. Смышленый парнишка. Поболее бы таких. Его Андрюхой Волосатым кличут.
  - Точно, Андрюха. Покличь-ка его сюда, - быстро сменив радость на строгость, потребовал князь.
  Удачливый дружинник был быстро приведен под строгий взор Дмитрия Ивановича, который, не спеша осмотрел витязя и весьма скупо поблагодарил за отменную выучку.
  - И где ты так метко стрелять выучился, - спросил после благодарственного кивка князь.
  - Отец выучил, - потупив взор, как подобает рядовому дружиннику перед князем, ответил юноша.
  - А отца твоего я, почему не знаю? - продолжал разговор Дмитрий Иванович.
  - Ты его и не можешь знать, Великий Князь, - покорно отвечал юноша на поставленный вопрос. - Мой отец в Москве никогда не бывал. Я в Литве родился.
  Князь вопросительно посмотрел на юношу, а тот, приняв этот взгляд за требование продолжить рассказ о своей жизни, немного задумался, утер испарину со лба и опять заговорил:
  - Только погиб он давно. Медведь его на охоте помял и так помял сильно, что отец и оправиться не смог. Меня дед на воспитание взял. Только был я у него не долго, но много науки от него постиг. Потом пропал мой дед куда-то. Куда до сих пор не знаю, а я прибился к дружинникам новгородским, три лета с ними ходил. Потом услышал, что москвичи с татарином биться идут, и в Москву поспешил, да вот только опоздал я к походу. В Москве мне понравилось, и я решил здесь остаться. Да я уже князь тебе все это рассказывал, когда в дружину твою поступал, но ты, наверное, за делами важными позабыл рассказы мои.
  Дмитрий Иванович кивнул головой, развернул коня и помчал в сторону кремля.
  
   Глава 27.
  Тимофей Васильевич Вельяминов имел на Москве большой вес и уважение в палатах княжеских. А, как известно уважение в палатах тех даром не дается. Платить за него надо, и, причем весьма достойно платить. Всякий по-своему платит: один чистой монетой, другой совестью нечистой. Тимофей Васильевич отдал за это уважение брата родного. Не было у него другого выхода. Поставила перед ним жизнь на ребро вопрос: как быть, себя погубить или брата вызвать на тайную встречу, и там связав, дружинникам княжеским передать. Выбрал Тимофей Васильевич второе. Правильно он поступил или нет? Кто знает? Каждый по-своему рассуждает. У каждого своя правда. Жалко брата было, да только он сам виноват. Зачем надо было с князем Великим тяжбу затевать? Не благодарное это дело и таит оно опасности превеликие. Чуть сердце у Тимофея Васильевича не лопнуло, когда кудрявая голова брата Ванюши упала на зеленую траву, забрызганную алыми каплями. Чуть-чуть не лопнуло, но все-таки осталось целым сердечко. Брата теперь не вернуть, а жизнь продолжается. Князь на службу видную определил. Ласков безмерно. Вот и думай здесь, правильно поступил или нет. Наверное, все-таки неправильно? Бог-то он всё видит, вот и наказал он Тимофея Васильевича на поле Куликовом. Поранили его там татары, да так тяжело поранили, что слух прошел по Москве о гибели Вельяминова. Двое суток пролежал боярин под телами павших в ложбинке сырой. Внесли его даже в списки заупокойные, но Тимофей Васильевич выжил, назло судьбе своей злодейке. Может все-таки, не смертельно велик грех-то братоубийственный? Послал ведь бог монахов трупы убирать. Они и наткнулись на еле дышавшего Тимофея да выжить ему помогли. Сам-то он выжил, а жена вот померла с горя, как узнала о погибели мужа своего, с высокого берега в омут бросилась. Вот ведь как бывает. Никого теперь не осталось. Тяжелая эта доля - на свете белом жить одному.
  Когда Тимофей Васильевич оправился немного от ранения, так сразу к князю двинулся: службы просить. Дмитрий Иванович его приветил и определил старшим над угодьями охотничьими, а угодья те у князя весьма великие. Догляд и догляд за ними нужен. На важное дело Вельяминова поставили, а главное от людей подальше. Опротивели они чего-то Вельяминову. Чего с ним случилось, неизвестно? Да только стал он ненавидеть город с его вечной суетой. Все чаще в лесу оставался. Деревеньку себе небольшую в глуши построил и жил там, презрев страсти людские. Вернее презреть все не смог - осталась одна. Любил Тимофей Васильевич лошадей, да так крепко, что заходился мелкой дрожью при виде коня статного. Из каждого посещения столицы обязательно привозил в свою деревеньку понравившуюся лошадку. Уж и табун в лесу приличный собрался, а он всё вез, вёз и вёз. Никак остановиться не мог. Уже и в Москву-то ездил только за одним - конька хорошего присмотреть. Покажется для порядка в палатах княжеских, с боярами парой слов перебросится, к князю зайдет вместе с ними, если надо конечно и бегом по базарам московским шататься. Все ряды, где лошадьми торгуют обойдет и обязательно для себя что-нибудь да присмотрит.
  Вот и сегодня двинулся Тимофей Васильевич по базару очередную покупку присматривать. Подошел он к первому лошадному ряду и обомлел. Сразу же с краю, у самого входа стоял и нетерпеливо тряс гривой вороной красавец. Видел такого конька боярин, только разве, что во сне. Вороной был хорош во всех отношениях: и мастью, и статью, и силой, и грацией. Такие скакуны были большой редкостью в русских краях. Как только оцепенение первого впечатления отпустило Вельяминова, он сразу бросился к продавцу.
  - Сколько за коня хочешь?
  Кудрявый мужик с черной, как смоль бородой и золотой серьгой в ухе ощерился белозубой улыбкой и развел руками:
  - Не могу боярин коня продать. Другим обещал, да и пригнал я его сюда по заказу. Другого возьми, вон у меня их сколько. Один к одному. Бери, не прогадаешь. Бери дорогой!
  - Мне других не надо, - наступал на мужика боярин. - Ты мне вот этого продай. Три рубля серебром даю.
  - Ну, здесь ты боярин продешевил. Буян много больше стоит. Мне его купеческая жена за пять рублей заказала, а ты три.
  - Хорошо, будь по-твоему. Шесть рублей даю! - всё больше и больше распалялся Тимофей Васильевич.
  - Шесть рублей, конечно деньги хорошие, - зачесал бороду торговец. - Только не могу я тебе боярин коня уступить. Не могу, для других его привез. Ты сходи к ним договорись, если откажутся, бери, а коли не откажутся, то я ничего сделать не могу.
  - Куда идти-то?
  - А вон в тот терем купеческий шагай, - мужик указал на одну из высоких крыш московского посада. - Спросишь там Христинку, купеческую жену. Это она для мужика своего коня заказала.
  Вельяминов махнул рукой и быстро зашагал в указанную сторону, бормоча себе под нос:
  - Вот ведь времена настали бесовские. Бабы коней для мужиков покупают. Вот чудеса-то. А всё ведь не наши, не русские придумывают, всё из-за границы везут греховодники поганые. Это же надо такое удумать, чтобы баба коня мужику покупала. Ох, время бесовское. Это же надо, баба удумала коня мужику купить. Сказали бы мне раньше такое, в жизнь бы не поверил.
  Не успел Тимофей Васильевич поругаться про себя от души, как очутился около нужного крыльца.
  - Где хозяева? - строго спросил он у грузной бабы в холщовом сарафане непонятного цвета.
  - Хозяин в отъезде, а хозяйка дома, - обстоятельно ответила та и жестом указала боярину на лестницу, ведущую на крылечко терема.
  Вельяминов резво взбежал по ступенькам, открыл дверь в светлицу и замер. Перед ним стояла женщина бесподобной красоты. Солнце, сиявшее в окне за её спиной, золотило пышные волосы, которые, свисая до плеч, обрамляли белое лицо с огромными серыми глазами. Похлопав немного своими длинными ресницами, хозяйка удивленно спросила чуть-чуть коверкая русскую речь:
  - Что надобно Вам господин хороший в моем доме?
  - Я значит, это, вот чего хотел спросить, - смущенно залепетал Тимофей Васильевич, сам не понимая, что это такое с его речью случилось. - Мне хозяйку здешнюю спросить о деле одном важном. Как бы мне сейчас поговорить бы с нею. Вот дело-то, какое у меня значит.
  - Я Вас внимательно слушаю любезный господин, - чуть кивнув своей прекрасной головкой, ответила на речь боярина красавица. - Я хозяйка этого дома.
  - Так вот оно что, - зачесал затылок боярин, - вот оно значит, как повернулось-то. Значит, к тебе я боярыня пришел. Вот ведь, как оно повернулось-то. Никак не ожидал такое увидеть, однако раз пришел, ну тогда ладно.
  - Что же Вам всё-таки надобно, любезный господин в моем доме? - еще раз попыталась уточнить хозяйка.
  - А я вот тебе боярыня и сказать-то не знаю, что мне надобно? - шумно вздохнул Вельяминов и набрал полные воздуха легкие, словно намереваясь прыгнуть с высокого берега в студеную реку. - Уступи мне коня, боярыня. Век бога за тебя молить буду.
  - Какого коня?
  - Ну, того, что на базар для тебя мужик чернявый привёз.
  - Вот Вы о чем любезный господин, - еще раз лучезарно улыбнулась красавица. - Только никак нельзя мне коня этого уступить. Это подарок мужу моему. Я получила немного денег с родины от отца моего и хочу мужу приятный подарок сделать. Он у меня очень красивых коней любит.
  - А ты ему другого подбери. Не обязательно же этого надо. Или вот что, слушай: приезжай ко мне в деревню и бери любого коня на выбор для мужа твоего, а этого мне уступи. Очень тебя об этом прошу.
  - Ох, и озадачили Вы меня любезный господин, - закачала своей красивой головкой хозяйка. - Ох, и озадачили. Вижу, очень уж Вам конь понравился, только он и мне по нраву пришелся. Что же делать?
  - Так может, другого подберешь. Я тебе его за так тебе отдам.
  - Нет за так мне конечно не надо, но очень вы мне понравились любезный господин, давно я таких мужчин опытных и видных не встречала. Хочется мне Вам приятное сделать, но и от подарка мужу своему любимому отказаться не хочу. Может мне и на самом деле приехать и посмотреть ваших коней.
  - Конечно, приезжай боярыня. Завтра же и приезжай. Ко мне дорогу тебе в любой деревне покажут. Спроси " Как к Вельяминову Тимофею Васильевичу проехать?" и тебе всякий на Москве скажет.
  На том они и порешили. С утра следующего дня стал Тимофей Васильевич готовиться к встрече прекрасной гостьи. Он одел новую рубаху, подпоясался поясом с каменьями дорогими и стал ходить взад - вперед у околицы. Ходил он долго. Несколько раз боярин порывался снять рубаху, но, почесав правое ухо, крепко обуздывал этот порыв. Красавица приехала, когда он почти потерял всякую надежду. Она величаво сошла с телеги, отказалась от предложенного ковша кваса и пошла смотреть лошадей. Замену, вороному красавцу с базара, выбирали долго, но все-таки нашли. Женщина согласилась купить у Вельяминова белого скакуна за полтора рубля и уступила боярину право покупки понравившейся ему лошади. Когда дело свершилось, красавица заторопилась восвояси, но боярин предложил ей остаться, предупредив об опасностях ночной дороги. Чужеземка подумала, подумала и согласилась. Тимофей Васильевич, весьма обрадованный её решением, разжег в центре деревни костры, велел поставить столы и закатил довольно-таки приличный пир. Пировали, как это водится: долго и весело. В пылу пира договорились о встрече завтра в Москве и совместном путешествии на базар за конем. Боярин еще хотел, о чем-нибудь договориться, да только не успел, гостья спать засобиралась.
  Поздней ночью деревенская баба Агафья терла песком на речной отмели закоптевшее блюдо и что-то бубнила себе под нос.
  - Чего ты там лопочешь, Агафья, - окликнул бабу с берега деревенский сторож Ерошка.
  - Да вот говорю, и двух лет не прошло, как боярыня преставилась, а боярин уже молодух в терем водит, - ответила женщина, распрямляя затекшую спину.
  - Ну а, сколько ему по твоему ждать, он же не старик еще. Два года погоревал, да уж и хватит, поди. По мне: ему уже давно пора ожениться.
  - Может и хватит, может и пора, только уж больно она худа, молодуха-то эта.
  - Ей не в поле работать. Для боярина и так сойдет.
  - В поле, не в поле, а все равно худовата. Боярская жена покрепче должна быть. В теле должна быть, а эта на лицо красива да тела нет.
   - О чем спорите? - поинтересовался, подошедший псарь Еремей.
  - Да вот боярин жениться задумал, - пояснил псарю Ерошка. Скоро боярыня новая в деревне будет.
  - Да, ну, - заломил на затылок шапку Ерема.
  - Вот тебе и да ну, - почти хором ответили Ерошка с Агашкой
  Они еще немного пообсуждали достоинства и недостатки боярской избранницы и скоро перешли на другую тему.
  - Слышь, Ероха, - поинтересовался псарь, - ты говорят, завтра в Москву едешь?
  - Еду, - гордо ответил Ероха.
  - Ты, вот что. Узнай там почем коровы нынче. Боярин мне корову обещал, и я свою продать хочу.
  - Узнаю, - пообещал Ероха, и собеседники разошлись, каждый к своему сеновалу.
  
   Глава 28.
  Солнышко немного сжалилось над Иваном, пробило тучку и осветило батюшку, отпугнув злобно шипящих хозяев ямы. Они недовольно отползли в сумрак и встали там, в боевые позы.
  - Ну, что не передумал! - закричал сверху колдун.
  - Нет, не могу я, - отозвался хриплым голосом батюшка. - Икону я должен добыть, обещал ведь. Сам знаешь, обманывать грешно очень. Какая бы вера не была, обман ведь в любой грешен. Сегодня я настоятеля обману, завтра тебя. Куда это годиться?
  - Это ты прав, - кивнул сверху головой старик. - Обманывать грех великий. Любые боги за это наказывают. Только мне жалко тебя, смотри, тучка к солнышку опять подбирается. Тучка не маленькая. Ты после неё вряд ли живым останешься. Подумай, немного осталось. Может, все-таки передумаешь и останешься со мною. Жалко мне тебя. Солнышко-то сейчас закроется.
  Сыщик метнул настороженный взгляд к небу и понял, что колдун на этот раз сказал чистую правду. Жить Ивану оставалось немного, и спасти его может только чудо великое. Батюшка принялся судорожно молиться, но уйти от страха реальной действительности никак не удавалось. Черный край тучи уже наехал на солнечный диск.
  - Прощайте люди добрые! - закричал батюшка во весь голос. - И ты белый свет прощай! Не поминай меня лихом! Прощай! Господи Иисусу Христе помилуй меня!
  - Слышь-ка, - вдруг он вновь услышал над своей головой голос старика, - а если я тебе помогу найти икону твою, пойдешь потом в леса со мной. Будешь в вере моей жить? Пойдешь ко мне от веры вашей окаянной? Если икону твою найду, пойдешь тогда?
  Как раз в этот момент туча совсем застила светило, и яма злобно зашевелилась. Иван почуял жуткую возню возле ног и понял, что всё. Всё, прошла его жизнь. Умрет он сейчас от гадов ползучих. Не просто умрет, а навсегда и не увидеть ему больше никогда ни солнышка ясного, ни облачка легкого в небе голубом.
  - Пойду! - неожиданно для самого себя заорал сыщик.
  - Вот это другое дело, - радостно отозвался колдун и засвистел противно шипящим свистом.
  Яма замерла, шевельнулась несколько раз, и батюшка понял, что ядовитые враги куда-то пропали. Тут же перед ним упало сучковатое бревно. Он выбрался на волю и попал в объятья старика.
  - Ну, вот давно бы так, - радостно хлопотал он вокруг Ивана. - А то, не останусь и не останусь. А так вот по-доброму, совсем другое дело. Только смотри, не обмани меня. Тебя ведь за язык никто не тянул, сам решил в мою веру перейти. Я это просто так говорю, знаю, что не обманешь ты меня. Не тот ты человек. И я тебя не обману: завтра же с утра пойдем твою икону искать, а уж как найдем, так опять сюда вернемся. Молодец. Правильно решил. Главное ведь сам этот выбор сделал, без принуждения. Молодец. Что и говорить, молодец!
  Однако выйти с утра на поиски иконы не получилось. Еще затемно ливанул дождь и спутал людям все их намеченные планы. Дождь лил тяжелыми струями, будоража падшую листву, и растекался бесчисленными лужами вокруг лесной избушки. Все живые существа попрятались от него в укрытия, и, затаившись там, наблюдали разгул стихии, изредка вздрагивая от таинственных раскатов грома. Хотя, если сказать по правде пугались грома не все. Пугались только те, кому кроме как пугаться и делать больше нечего было. Вот Ивану, к примеру, на гром было глубоко наплевать. Его терзали очень тяжелые мысли, вызывая смутное беспокойство души. Что там громишко какой-то, перед скрежетом душевным?
  - Вот переплет, так переплет, - размышлял батюшка. - Вот угораздило, так угораздило. Как же я на предательство веры-то своей смог пойти? Как же так? Люди за веру на такие мучения шли, а я змеюшек каких-то испугался. Нет мне после этого прощения. Нет, и никогда не будет. Как же в обитель теперь вернуться можно? Как же? Как же мне теперь в глаза настоятелю глянуть? Вот подлец, а ещё настоящим монахом хотел стать?
  Иван поднялся с лавки и прошелся по скрипучим половицам. Потом выглянул в окно и опять вернулся к лавке. Только не сиделось ему в покое, все тянуло его куда-то. Будоражили мысли душу Иванову, не давая ей ни на миг покоя. Всё внутри переворачивали мысли колючие.
  - Ох, беда, беда, - думал он, опять вскакивая на ноги и метаясь по тесной избушке. - Как же я так опростоволосился? За что же я жизнь свою погубил? Как жить-то после греха такого? Как жить?
  Колдун наблюдал за мечущимся гостем и потихоньку ухмылялся в свою лохматую бороду. И чем больше сыщик суетился, тем ехиднее становились ухмылки хозяина.
  Однако поглощенный своими тяжкими думами батюшка не замечал поведения старика и словно плененный зверь, не видя ничего, ходил из угла в угол.
  - Слышь-ка, - наконец-то решил обратить на себя внимание колдун, - как кличут-то тебя?
  - Иваном, - отмахнулся батюшка, не прекращая своих терзаний.
  - Иваном, говоришь, - покачал головой старик. - Ох, не наше это имя. Колдовством от него несет. Неужели нельзя нашим именем было тебя назвать. О чем только твои родители думали. Всем хитрые монахи головы задурманили. Всем. А во всем этом князья пришлые виноваты. Вы их правителями считаете, а они разбойники с большой дороги. Их отовсюду гнали за злодейства жестокие да хитрость великую, вот они и пришли в леса наши добрые, порядки свои устанавливать. Наши предки, вместо того, чтобы прогнать их поскорее прочь, объятья свои дружеские распахнули, а разбойники во время объятий ножи острые достали. Если б не они, да разве б мы жили так. Вот и тебе колдовское имя придумали, неужели нельзя было тебя по нашему назвать. Ну, хотя бы как меня - Лелем. У тебя и судьба бы другая была. Ничего, вот вернемся из поисков твоих, мы тебе другое имя придумаем. Потерпи. Немного осталось.
  Иван кивнул хозяину головой, хотя, увлеченный своими терзаниями, не понимал, чего тот от него хочет. А старик, замолчав, всё так же продолжал качать головой. Так они и коротали ненастную пору: один по избе бегал, а другой головой качал.
  Наконец колдуну наскучило мотание головой, а может, просто шея устала и, поднявшись с лавки, он крикнул сыщику:
  - Кончай бегать Иван. Пошли твою икону искать. Я уж так и быть помогу тебе, раз обещал.
  Батюшка на миг остановился, осмотрел старика весьма смутным взглядом и, пожав недоуменно плечами спросил:
  - Куда идти-то? Ты на улицу глянь, видишь, что там делается. Куда идти-то в непогоду такую? Всё смеёшься надо мною, старик.
  Однако на улице уже ничего плохого не делалось. Ветер прогнал прочь дождевые тучи и очистил место для яркого солнышка. Иван сразу осекся, ясно увидев ошибочность своих утверждений, и молча вышел на крыльцо.
  Выходили из владений колдуна долго и в основном болотами. Ступая вслед за стариком Лелем на смачно чавкающие кочки, сыщик понял, что ему одному из этой глуши непролазной выбраться было бы не под силу. Как только колдун смог его сюда затащить? А тот, будто прочитав мысли Ивана, принялся рассказывать о том недавнем утре, когда, путешествуя по болоту, набрел на раненного незнакомца. Как вытащил его из коварной трясины, дотащил его до своей избушки и стал выхаживать. Батюшка попытался пропустить тот рассказ мимо ушей, но маленькая искорка благодарности колдуну все-таки засветилась в дальнем уголке измученной души сыщика.
  - А у меня тут в одежде вещицы кое-какие были, - стараясь изгнать из себя позывы благодарности, поинтересовался сыщик. - Не подскажешь, куда они деться могли?
  Колдун пожал плечами, хмыкнул и указал перстом на карман батюшкиных штанов. Иван хлопнул себя по указанному месту и с облегчением обнаружил, что улики были при нем.
  Пройдя болото, сухой еловый лес выбрались путники к берегу реки и, наткнувшись там на дорогу, побрели по ней в нужном направлении.
  Шли они так, шли и вошли на околицу большого села. Состояло оно из десятка приземистых избушек, в которых, судя по множеству разбросанных вокруг лодок, жили рыбаки. Селяне, коротавшие начало сумерек у большого костра гостеприимно приняли ходоков в свой круг и угостили их в этом круге ароматным рыбным варевом. Уже в который раз испытывал батюшка истому приветливого вечернего костра и всякий раз он оттаивал здесь душой, забывая свои невзгоды среди добрых людей. Даже сегодня он отвлекся от своих тяжелых раздумий и, расслабившись, стал валиться на прогретую добрым огнем землю. Правда, мелькнули черной тучкой недавние воспоминания о таком же вот приятном костре, но добрые лица селян быстро прогнали её прочь. Последнее, что решил выяснить Иван этим вечером, перед тем, как предаться заслуженному отдыху, это было место, где же сейчас находится Чухлома. Где же она теперь?
  Молодой парень, рьяно хлебавший варево из медного котла, пожал плечами и внес некоторую ясность:
  - Дойди сначала до Костромы. Это завтра за день можно сделать. А там уж и Чухлома недалече будет.
  
  
   Глава 29.
  Однако парень немного просчитался, за день добраться до Костромы не получилось. Ночевали в лесу. Правда, как потом выяснилось, совсем недалеко от города, но это выяснилось только потом. В Кострому пришли ранним утром. Зашли в город молча, точно так же, как прошли весь предыдущий день. Лель, разговорчивый в лесах и болотах, на проезжих дорогах стал, скучен и угрюм. Иван даже грешным делом подумал несколько раз, что помощи от колдуна в поисках иконы вообще никакой не будет, а будет только морока одна. Так оно будет или не так, сказать было сложно, но подозрения в бесполезности старика для сыскного дела были огромные.
  Город встретил путников веселой суетой пробуждения после сна ночного: мычали коровы, кричали петухи, беззлобно переругивались соседки и кряхтели мужики, почесывая затылки и составляя планы трудовых подвигов на предыдущий день. Иван толкнул спутника локтем и спросил:
  - Ну, что на базар сходим? Работки, какой-нибудь, на пропитание поищем?
  Лель неопределенно пожал плечами, и они двинулись искать базар. Он оказался недалеко, в центре города. Рядом с монастырской стеной были поставлены кривые столы, на которые торговцы начинали выкладывать товар. Батюшка подходил к каждому из них и предлагал услуги, пока даже не договариваясь об оплате за них. Но торговцы, будто сговорившись между собой, как один отрицательно мотали головой. Заработать пропитание честным трудом как-то не получалось. Потолкавшись бесполезно возле прилавков, путешественники отошли в сторонку и, глотая обильную слюну, присели на травку возле зарослей бузины.
  - Ох, ох, ох, - зачесал затылок Иван, усаживаясь на слегка мокрую от утренней росы травку. - Никому наши с тобой труды Лель не нужны. Где же нам тогда пропитание взять? Голодными дальше идти, наверное, не следует, а то и до греха недалеко. Я же грехов в последнее время выше края, отмеренного мне, насовершал и лишние они мне сейчас совсем ни к чему.
  - Что-то я Иван не пойму раздумий твоих, - отозвался на слова попутчика колдун. - Зачем ты себе заботы лишние заводишь. Пойдем сейчас и возьмем, что нам надо. Возьмем и дальше пойдем.
  - Это как это, возьмем?
  - Да просто, возьмем, да и всё. Ведь людям всё боги дают, поэтому все вокруг каждому принадлежит и спроса не требует.
  - Это я тебя что-то старик не пойму? То ты меня одёжку потрепанную отрабатывать заставлял, а то вдруг - ничего спроса не требует.
  - Ну, когда я насчет одежки говорил, - заерзал колдун, вроде бы даже как, засмущавшись, - хитрил я немного. Я ведь тоже много хитростей ваших знаю. Долго пожил, а сам знаешь, что жизнь прожить, не поляну перейти. Много наберешься и плохого и хорошего. Конечно плохого побольше, но и хорошего не мало. А насчет взять, я вполне серьезно говорю, ты своему богу помолись и иди брать чего тебе надо. Если твой бог помощник, то возьмешь, а если нет, то я не знаю. Вот попробуй.
  Что с Иваном случилось, он, и сам сразу не понял, только поднялся сыщик с насиженной травы и двинулся к крайнему столу базара, на который торговец выкладывал аппетитные караваи пшеничного хлеба и золотисто-желтые куски брынзы. Торговец внимательно выслушал просьбу о бесплатном получении товара, зло сверкнул глазами и, выдав самые нехорошие слова русского языка, отказал. Пришлось Ивану возвратиться к своему попутчику с пустыми руками и в полном расстройстве чувств. Колдун хитро усмехнулся угрюмому виду товарища, и сам двинулся к невежливому купцу. Что он ему там говорил, батюшка не слышал, но то, что он увидел, потрясло его сознание до нервной икоты. Торговец, выслушав слова колдуна, ругаться, не стал, а молча взял каравай, уложил на него два куска брынзы и двинулся вслед за стариком к обомлевшему Ивану. Подойдя к нужному месту, купец низко поклонился и вежливо поблагодарил сыщика за предоставленную возможность угостить его. Хлеб съели быстро и молча. Батюшка несколько раз призывным жестом и открытием уст своих пытался начать разговор, но вымолвить ни одного слова не смог. Почему не смог - неизвестно, наверное, от изумления большого. Хотел после трапезы выяснить кое-что, но тут изумился опять. Так изумился, что глазам своим не поверил. По базарной площади, напоминая хромого кота возле горшка со сметаной, прогуливался Ноздря. Иван еще шире открыл глаза и стремительно бросился к своему московскому товарищу. Они обнялись, не замечая снующих вокруг костромичей, потом схватились за плечи и стали рассматривать друг друга, то и дело повторяя:
  - Ну, как же ты? Ну, куда же ты пропал?
  Когда кипение радости немного поутихло, друзья разговорились. Ноздря поведал, что, поскакав в село за лошадью, он попал в тяжкий передел. Селяне, обнаружив тайную попытку свести с их двора лошадь, очень обиделись, отобрали коня, и немного поколотив калику, посадили его в холодный погреб. Сбежал он из погреба только под утро. Узнав, что Иван двинулся в путь один, Ноздря поспешил следом, но скоро этот след потерялся. Пришлось вернуться. Возвращаясь, калика увидел на реке большие лодки и к своему огромному удивлению в одном из гребцов признал Ивана. Скоро, разобравшись, что к чему, Ноздря понял, что его друг попал в полон. Калика следил с берега за передвижениями лодок и строил планы спасения батюшки. План созрел на третий день, а на четвертый у проезжего купца было похищена небольшая сумма, позволяющая приступить к претворению задуманного в жизнь. Один из разбойников получил деньги и пообещал снять ошейник. А вот когда ошейник был снят...
  Тут сыщик удивленно перебил рассказчика:
  - Ты, Ноздря про какие деньги говоришь?
  - Да уж деньги не малые я чернявому татю за то, что он снимет с тебя ошейник, отдал. Очень не малые.
  - Подожди, подожди. Так зачем же я тогда ему перстенек драгоценный отдал?
  - Какой перстенек? - пришла пора удивляться Ноздре.
  - Ну, тот, что мне жена Данилы отдала. Помнишь?
  - Помню, - отозвался калика и задумался.
  Ноздря немного посидел в задумчивости, поскреб сивый лоб, и вдруг лицо его стало растягиваться в радостной улыбке. Когда ширина улыбки достигла предельных размеров, калика вскочил на ноги и радостно закричал:
  - Ну, молодец мужичок! Значит, он с меня деньги взял и с тебя перстенек! Молодец! Вот так да! Молодец! А ты Ваня ему сам предложил?
  - Да вроде, как сам, - задумчиво уточнил Иван.
  - А я ведь видел, как ты убегал из шайки. Мы со спасителем твоим договорились, куда тебе выходить. Ты сначала правильно пошел. Да тут на беду нашу один из татей зачем-то проснулся. Да так неудачно проснулся, прямо по ходу твоему. Ты в другую сторону бежать. В лагере шум, гам, погоня. Я сам еле ушел. На следующий день поискал тебя, да напрасно. Чуть в болоте не утонул, а тебя не нашел. Решил немного в Костроме отсидеться, и вот тут счастье вдруг привалило. Есть все-таки бог на сете. Есть.
  Собеседники еще раз похлопали друг друга по плечам, посмеялись и, наконец, обратили взор на Леля, который сидел во время разговора рядом, прикрыв глаза, и не мешал радостной встрече.
  - Это кто? Что за идол?- потихоньку спросил Ноздря, покосившись на молчаливого колдуна.
  - Так, товарищ один болотный, - нехотя ответил батюшка. - Это он меня тогда из болота вытащил, а теперь вот за мной увязался. Пристал, как репей к собачей ноге. Надоел хуже горькой редьки.
  - А давай его... - калика ткнул себя двумя пальцами в живот, договаривая жестом то, чего словами не хотелось говорить.
  - Да ты что Ноздря? Как можно? Грех ведь это великий.
  Ноздря пожал плечами и хотел продолжить расспросы, но почувствовал на своей шее чей-то жесткий взгляд. Случилось с ним такое впервые, до сего мгновения он таких ощущений не испытывал и почему подумал, что его шею сверлит взгляд, пока сам не понимал. Не понимал, но знал, что в шею его смотрит очень сильный человек. Калика поднял глаза и наткнулся горящие очи попутчика Ивана.
  - Не убьет он меня, как бы тебе этого не хотелось, - глухо промолвил тот. - Не такой Иван человек, чтобы лишать жизни людей, которым обещание какое-то дал. Не такой. Вот ты можешь, а он нет. У него предназначение другое. Смотри у меня, ой смотри разбойник.
  Больше в тот день Ноздря с Лелем не разговаривали. Они умело обходили контакт друг с другом, обращаясь вокруг Ивана. Батюшка почувствовал острую неприязнь, внезапно вспыхнувшую между его попутчиками, всемерно старался утихомирить их злобные настроения. Он зорко следил за колючими взглядами соратников и непременно вставал между ними, когда взгляды эти слишком напряженно соприкасались. Сначала вставать приходилось часто, потом как-то всё утряслось. Совместные сборы в дальнейший путь, слегка притушили зловещий огонь в душах неприятелей и даже более того, образовали в кипящем ненавистью сознании островки взаимной ответственности друг за друга.
  Вроде и путь-то до конечной цели Иванова путешествия был совсем уж близкий, но сборы к нему слегка затянулись. И причиной этой затяжки, было как это ни странно наличие у Ноздри некоторого богатства. Вот был бы он гол, как сокол, то подпоясалась бы тройка скромненькими поясками и пошагала по лесной дороге к граду Чухломе. Но вот на несчастье, а может быть, наоборот, на счастье приобрел калика не далее, как вчера избушку на городской окраине. От вопроса о происхождении средств на приобретение недвижимости, Ноздря умело ушел, но способ ухода давал понять, что происхождение это было не очень чистым и честным. Вскоре избушка была продана и судя по горящему взору калики весьма выгодно. Вырученные деньги были вложены в решение транспортного вопроса и после полудня уже к знакомому нам кусту бузины, прихромал, ведя в поводу трех лошадей, улыбающийся Ноздря.
  - Ну, что поехали! - весело заорал он, приглашая попутчиков осмотреть его выгодное приобретение. - Как лошадки? Ну, чистые скакуны на вид.
  Скакунами, конечно, этих лошадок нельзя было назвать, и доже подумать о таком названии честному человеку было совестно, но для последнего чухломского перехода лошади были в самый раз. Всё вроде бы хорошо было, всё по намеченному плану двигалось, но тут вдруг занервничал Лель.
  - Вы, как хотите, только я на это чудовище не сяду! - отчаянно завопил он, шарахаясь от лошадей, точно так же, как, наверное, черт шарахается от ладана.
  Иван с Ноздрей не на шутку испугались, такой реакции колдуна и в полном непонимании зачесали затылки и поясницы.
  - Это, - издалека начал батюшка, - оно, конечно, так может быть, да только не понятно мне, зачем всё это и самое главное, как же мы дальше поедем? Ведь верхом гораздо быстрее и легче.
  - Не подходите к чудовищам этим! - всё больше распалялся Лель. - От них все беды земли нашей, Кабы не они, так разве бы нас князья разбойные покорили. Человек, как на эту тварь сядет, так сразу же в чудовище обращается. Я сам на них не полезу и вам не советую, а если увижу, что вы на них уселись, то такую порчу напущу, что день проклянете, когда на свет появились.
  После долгих переговоров, Иван, уже изрядно поднаторевший в вопросах поиска взаимовыгодных решений, уговорил Леля сесть на лошадь с завязанными глазами, чтобы ему самому хотя бы позора, опять же своего, не видеть. Колдун, усевшись на лошадь некоторое время, кипел негодованием, а потом, видимо поняв выгоды конного путешествия, успокоился. После привала он от лошади уже не шарахался, а даже наоборот, вроде, как и стремился к ней. А через два привала, даже глаз уже завязывать не просил.
  
   Глава 30.
  - Совсем Вельяминов стыд с совестью потерял, - подобострастно докладывал боярин Кошка свои впечатления Великому князю. - Считай, во все тяжкие грехи пустился, ничего святого теперь для него нет. Нашел тут одну и крутится около неё, как кот весенний возле кошки.
  - Кто такая? - вскинув вверх величавую бровь, добродушно уточнил Дмитрий Иванович. - Боярская дочь или так, из простого народа?
  Князь, весьма любопытный по своей должности, очень любил различные уточнения, про тайные похождения своих ближайших сподвижников, особенно на любовной стезе. Хотя те особо не увлекались походами на сторону от своих жен законных, но всякое бывало. А уж если бывало, то князь подробности желал знать, уточняя похождения те со всех сторон и так и эдак.
  - И не из бояр и не из простых, - спешил внести ясность Кошка. - А стыдно сказать. Короче, с иноверкой схлестнулся Тимофей Васильевич. Вроде, как кругом и православных женщин нет, вроде, как обезлюдела Москва от бабского племени. Им, видишь ли, русских уже не надо. Они к ним три года не подходили, а как бабенку римской веры узрели, так сразу и растаяли. Да, уж ладно бы девка была, а то ведь мужняя жена и к тому ж костлява непомерно. Я б такой на выстрел из самострела не подошел, а он вокруг неё словно петушок молоденький топчется. Стыд, да и только.
  - Кто такая? - на этот раз более строго и неизвестно от чего зардевшись, уточнил князь.
  - Жена купца одного ганзейского. Густавом его зовут. Он к нам в град торговлю приехал налаживать и жену с собой прихватил. А она здесь от скуки в блуд пустилась.
  - А Вельяминов что?
  - А, что Вельяминов? Ходит по Москве с ней целыми днями без стыда и совести. Вся Москва говорит, что он на ней жениться собрался. Это при живом-то муже. Даже сказывают, она уж о разводе хлопочет. У них там за деньги хорошие говорят можно сделать. Говорят, заплатишь побольше их римский священник с богом договориться и уж как вроде бы и женаты не были. Представляешь князь, до чего у них там всё дошло? И вот говорят, Вельяминов задумал такое. Совсем греха не боится.
  - Как звать-то её?
  - А я почем знаю? Больно надо мне имена всяких там жен неверных запоминать. На лицо она хороша, только тоща очень. Не по мне. Мне бабы справные нравятся, а такие нет.
  - А что ты Федор опять Москву-то так распустил? - вдруг неожиданно сменил тему Дмитрий Иванович. - Глянь-ка в окно, как народ в посаде бузит. Сущий непорядок.
  Боярин подбежал к окну, выглянул из него, высунув почти половину своего тела, покачал головой на вольном воздухе и вернулся к князю ответ держать.
  - Так, праздник ведь Дмитрий Иванович. День Петра святого. Вот мужики и сошлись стенка на стенку.
  - Смотри Федор, как бы чего не вышло, - строго погрозил пальцем князь и поиграл желваками на своем белом лице.
  - Да чего выйдет-то? Окровенят друг другу морды, потом браги выпьют и довольны, словно в раю побывали. Москвичи - народ смирный. Однако всё равно пойду, гляну, чтобы тебе поменьше беспокойства было надёжа - князь. Праздник ведь все-таки.
  Боярин резво скатился с крыльца и бросился со всех ног от греха подальше, к месту веселой драки, а Дмитрий Иванович остался в великом раздумии и беспокойстве. Он ходил из угла в угол по своей светлице и бубнил себе под нос мысли различные, к тому ж весьма неприятные.
  - Вот так Христинка. Ну и ну. Как хвостом завиляла. И уж Великий князь ей не чета. По Москве, видишь ли, гуляет. А Вельяминов-то, каков. Вот старый мерин. Ишь чего удумал. За угодьями охотничьими догляду не ведет, только по Москве блудит. Ну и Христинка.
  Князь остановился, погрозил пальцем невидимым собеседникам и, позвав ближайшего стольника, зычно приказал ему:
  - Вельяминова ко мне вызови сегодня же! Скажешь по делу важному. Где хочешь его найди, но чтобы до темна здесь он был.
  Дмитрий Иванович хотел еще немного повозмущаться распутством пожилого боярина и иноземной купчихи, но перебил его голос стольника.
  - Боярин Бренк к тебе Великий князь просится. Пустить?
  Бренк степенно вошел, поклонился уважительно и неторопливо, погладил свою широкую бороду и степенно промолвил:
  - Отказный ответ Владимир Андреевич прислал. Не желает в Москву на охоту приезжать. Не здоровиться, говорит, но только это не так. К нему я Валуя младшего посылал, а он парнишка толковый. Всё, что надо выведает. Так вот Валуй и слышал, что сначала князь Владимир приглашению обрадовался, обязательно ехать хотел, но его бояре отговаривать стали. Не верь, говорят, московским. Не верь. Обманут обязательно, им не впервой. Сотворят с тобой, как с тверским князем Михаилом, заманят ласково да в темницу затворят. Въедешь гостем, станешь невольником. Короче, отговорили Владимира Андреевича бояре серпуховские.
  - А вы что же? Поезжайте к брату моему, поклянитесь в дружбе верной. Развейте бояр серпуховских происки.
   Бренк, сообразив, что повелитель сегодня не в духе, потихоньку удалился из светлицы, опять оставив Дмитрия Ивановича наедине со своими думами.
  - Никому верить нельзя, - метался по светлице князь. - Вот брат двоюродный, уж вроде, как ему доверял, а он. Не поеду, говорит по приглашению. Вот ведь плата за мою доброту. Все на неё плюют. Бояре ближайшие тоже туда же. С какой радостью я сегодня проснулся в честь праздника, с каким счастьем на Заутреней стоял, так нет же неймется им, всю радость попортили вестями своими черными. Ни одной верной души вокруг.
  - Бояре к тебе, - робко сунулся в дверь юный стольник. - И Вельяминов с ними. Сразу запустить или пусть подождут малехо?
  - Пускай.
  Бояре вкатили в светлицу дружной веселой толпой, и по их румяным лицам было видно, что начало праздника уже отмечено. Когда галдящая толпа немного успокоилась, вперед вышел Родион Ржевский, низко поклонился Дмитрию Ивановичу и радостно забасил:
  - С праздником тебя Великий князь! Будь здоров и весел. Приглашаем тебя за застолье великое. Столы уж накрыты у Москвы реки, только тебя ждут. Пойдем поскорее, порадуй народ.
  - Столы, говорите, - зло не по-праздничному блеснули княжеские глаза. - Всё празднуете, веселитесь, а что в княжестве твориться вам, никому и дела нет. Порядок рушится, а они всё за столами сидят, да на чужих жен глаза пялят. Где же ваша боярская мудрость? Где помощь ваша, князю Великому? Всё пропили, прогуляли. Эх, вы!
  Бояре, явно не ожидавшие такого ответа на душевные поздравления мгновенно замолчали и опешили. Вот так встреча. Они, боязно переглядывались меж собой, вращая головой и глазами, как филины в первом вечернем сумраке. Постояли бояре, постояли и выдвинули вперед самого уважаемого, по их мнению, представителя. Это был Тимофей Васильевич Вельяминов. Лучше бы бояре этого не делали. Князь, как его увидел, аж задрожал от возбуждения и через эту дрожь великую заорал благим матом:
  - А, Вельяминов! Подлая твоя душа! Ответь-ка мне перед народом честным, не все ли еще у меня леса разворовал? Не всего ли зверя потравил! Ты думаешь, я ничего не вижу! Ты думаешь, князь слеп и тебе все можно! Думаешь, не вижу, как ты себе коней самых дорогих на Москве скупаешь? Нет, ты хитрец, а я хитрее! Я тебя давно раскусил: в отца ты своего пошел! Уж он-то из Москвы много кровушки пососал, когда тысячным был. Думал, я юн годами, не замечу, а я заметил! Потом брат твой козни против меня плел, да и доплелся до топора. И тебя насквозь вижу! Вон с глаз моих тварь продажная! Чтобы с сегодняшнего дня ноги твоей в столице не было, замечу, на дыбу повешу!
  Тимофей Васильевич, судорожно всхлипывая, толкаясь локтями, вырвался сквозь толпу, к двери светлицы княжеской. За ним потянулись и остальные. Бояре недоуменно переглядывались и пожимали плечами, пытаясь понять причину княжеского гнева, но понять никак не могли. Когда они уже наполовину покинули хоромы Дмитрия Ивановича, в дверях образовался небольшой затор. Бояре потолкались, потолкались и пропустили к князю княгиню Великую Евдокию Дмитриевну. Она величаво прошла по светлице, подошла к угрюмо отвернувшемуся от всего света Дмитрию и ласково взяла его за плечо, заворковав в пылающее огнем ухо:
  - Что же ты всё сердишься, князюшко? Что же ты себя не бережешь? Отдохни от дел государственных, ведь праздник на дворе. Пойдем на реку, там народ радуется, и на тебя может быть, та радость снизойдет. Пойдем к столам праздничным.
  Своей жене, которая в ближайшее время готовилась одарить князя очередным сыном или дочкой, Дмитрий Иванович отказать не мог и потому покорно побрел за нею на праздничные гуляния. Народ встречал княжескую чету дружно, весело и по-доброму. Все улыбались, махали березовыми ветками и пели величальные песни. Кулачные бойцы оставили свои ристалища и, смешавшись с румяными девками, хлюпая разбитыми носами, радостно здоровались с княжеской семьей. Со всех сторон желали здоровья, счастья и славы различной. От таких обильных восхвалений и пожеланий Великий князь немного разомлел. Он подманил к себе стольника и шепнул ему на ухо:
  - Вот, что Ванюша, подготовь-ка грамотку завтра. Хочу люд московский порадовать за доброту его и верность. Хорошо мне с ним. Душа оттаивает. Радует меня простой народ. Обязательно надо ему приятное сделать. Только вот что? Какую мы подать последней повышали?
  - На лошадей Великий князь три дня назад подняли. На каждую лошадь в Москве подать ввели.
  - Ну, тогда отпиши в грамотке, что с завтрашнего дня одна лошадь у каждого московского жителя от подати освобождается. Тяжело казне будет, но ничего потерпим. Бояре пояски немножко подтянут. Очень хочется мне людям московским радость доставить в честь праздника.
  Радостная толпа проводила Дмитрия Ивановича со свитой почти до столов накрытых, но к столам подойти не смогла. Столь же радостные дружинники отсекли простой народ от знатного и потеснили немного назад, а уж оттуда прогнали кнутами. Гнали весело и со свистом. Однако народ обиды не таил и, огрызнувшись пару раз пошел петь да плясать, смеяться да лица друг другу портить.
  Только князь этого веселья уж не видел, у него свое веселье началось. Речи заздравные сыпались, одна краше другой. Славицы лились, как песни соловья летним вечером. Оттаяла душа княжеская, обниматься он с боярами стал и только пригляд Великой княгини не допустил излишеств в этом выражении княжеской любви.
  - Охолони немного Дмитрий Иванович, - прошептала она. - Ты же только их отчитывал, как детей малых, а теперь целуешься с ними. Будь построже. Не пристало тебе боярам уступа давать после строгости.
  Дмитрий Иванович махнул рукой, но предупреждению внял и от очередного объятия уклонился.
  Гуляли до луны. Потом Великий князь княгиню до палат её проводил, к себе пришел и уж совсем лечь хотел, да только бес его тут за ребро ущипнул. Потянулся Дмитрий Иванович от щипка этого и стольника позвал:
  - Пойдем-ка, Ванюша по граду ночному походим. Погулять мне что-то захотелось. Уж больно ночь хороша.
  Стольник попытался немного отговорить князя от этой затеи, рассказал случай разбоя ночного но, наткнувшись на строгий взор все попытки прекратил и кивнул кудрявой головой. Гуляли они не долго и как-то совершенно случайно сразу оказались у терема купца иноземного Густава. Потом ноги князя, исключительно против его воли, занесли на крыльцо, которое, как на грех было открыто, и попал он в объятия Христины. Вот ведь как бывает: и не думал Дмитрий, и не гадал о таком обороте, а вот получил его.
  - А все-таки, она меня одного любит и врет всё про неё молва московская, - подумал князь, теряя рассудок свой в объятиях красавицы и отрекаясь от суетной действительности.
  
   Глава 31
  Чухломской монастырь стоял на высоком берегу озера. Коней пришлось оставить, и добирались к монастырю на лодке. Ноздрю это обстоятельство очень расстроило, а еще больше его расстроило, то, что на берегу озера невозможно было продать коней, и остались они совершенно без присмотра. А из своего богатого жизненного опыта калика знал, что без присмотра кони долго не ходят и скоро их обязательно кто-нибудь да присмотрит. Ноздря пытался отговорить Ивана от поспешной переправы, но тот и слушать не хотел. Калика печально смотрел с лодки на оставленных и животных и где-то с середины водоема заметил их новых хозяев. Два мужика деловито вышли из кустов, заарканили лошадок и увели их в неизвестном направлении, наверное, навсегда. Грустно стало бывшему татю от такого оборота судьбы, до нужного берега было еще далеко, и он решил немного сорвать свою грусть на Леле. Тот неподвижно сидел на носу лодки и беззвучно шевелил губами.
  - Слышь-ка Лель, - толкнул колдуна под локоть Ноздря, - а чего ты так лошадей не любишь?
  - Чего надо, то и не люблю, - буркнул колдун, показывая всем своим видом полное отсутствие желания вступать в разговор.
  - Любить-то ты их не любишь, а два дня ехал на хребте лошадином и только покрякивал. Что вы за люди колдуны лесные? За что вы так вы так жизнь нашу не уважаете? Ничего не любите: ни коней, ни нас грешных, ни жизнь нашу.
  - А за что ее любить-то, жизнь вашу, - резко обернулся Лель. - Эту жизнь в наш край твари и злодеи принесли. Все похабство собрали и сюда принесли. Мы здесь спокойно жили, богам своим поклонялись, а они пришли и всё порушили. Ты сам посмотри, что с краем нашим стало: люди друг у друга воруют; друг друга обманывают и убивают. Разве у нас раньше так было. Чужого у нас не было, все общее было. Обид друг на друга не было, только радость была. Беды наши предки не знали.
  - Ты ври, ври да не завирайся - поудобней усаживаясь на лодочной скамейке, стал парировать выпад колдуна калика. - Как это всё общее? Вот жены ваши, например, как их поделишь?
  - Мы одной семьей жили испокон веков и жен на наших и ваших не делили. Ни к чему нам это было. Это ваши правители придумали запреты всякие, чтобы вас дураков в узде держать. Ты посмотри вокруг, кто первым запреты нарушает? Знаешь?
  - Все нарушают, кому не лень, - честно признался Ноздря. - Разве, что Иван вон праведник, а другие все одним миром мазаны.
  - Нарушают-то сейчас у вас все, - кивнул Ноздря, - а вот первыми правители начинают. Нет такого закона, который бы они не нарушили. Вот у нас все по-другому было. У нас ни одного запрета не было, потому и нарушать нечего было. У нас всё по-хорошему было.
  - Что же вы убивали друг друга, как звери дикие? - неожиданно вмешался в разговор Иван.
  - А это ты врешь, - погрозил ему пальцем колдун. - Звери дикие друг друга не убивают, они охотятся на других зверей, а вот друг друга не убивают. Только люди вам подобные, своих соплеменников ножами режут. И потому режут, что запрет на это имеют, а у нас вот запретов не было, мы и не резали друг друга. Мы поумнее вас были, только племя правителей ваших похитрей оказалось. Не смог наш ум против их хитрости устоять. Не смог. Обманули они нас, обещаний разных да клятв надавали, а потом сами эти клятвы и нарушили. Обманули они предков наших.
  - Нет, Лель, ты мне все-таки про жен ваших расскажи, - не унимался калика, стараясь найти слабое место в обороне старика.
  - А у нас нет своих жен, - твердо держал оборону колдун. - Мы все вместе живем и друг друга не стыдимся, как вы. У вас ведь как, на словах стыдятся, а на деле такое вытворяют, что сказать это у меня и язык не повернется. У нас такого из покон века не было.
  Он хотел продолжить восхваления своей вере, но в этот момент лодка ткнулась в илистый берег, и путешественники, оплатив перевоз гребцам, двинулись к монастырской слободе. В обитель их не пустили, и пришлось устраиваться за её стенами. Большой беды в том не было, потому, как народу здесь за стенами было не мало. На берегу у стены выстроились рядами шалаши и землянки. На них сверху посматривали несколько изб с соломенной крышей, в этих избах обитали старожилы здешних мест. Ноздря быстро обежал все избы и убедился, что на ночлег там устроиться не удастся. Все места в избах были заняты. То же самое калика узнал и в землянках. Пришлось строить шалаш. Строили его из ольховых веток и высокой травы, которой обильно был заращен берег. Строительство жилища закончилось уже под вечер, но Иван, сразу же, как освободился от забот строительных, так снова попытался проникнуть на монастырский двор. Однако, получив на призывный стук в запертую дверь волосатый кукиш, батюшка задумался и решил оставить дверь в покое.
  С утра в монастырь стали пускать желающих и все обитатели околостенного поселения покорной толпой двинулись молиться в храм. С ними пошел и Иван. Его товарищи, вместе решили остаться возле шалаша, но каждый со своей думой. Ноздря изучал близлежащие окрестности с какой-то ему одному известной и, скорее всего не очень праведной целью, Лель плевался.
  В храме батюшка, отстояв молитву, потихоньку приступил к делу. Он дернул одного из местных монахов за руку.
  - Любезный брат, а не знаешь ли ты где мне здесь Ельца отыскать?
  - Какого Ельца? - строго посмотрел на сыщика монах. - Здесь нет таких. Я всю братию наперечет знаю.
  - А где же мне его найти? - по привычке зачесал затылок батюшка. - Он здесь точно должен быть. Некуда ему отсюда деваться. Он сюда пошел.
  - За стеной поищи, - пожал плечами монах, - там много пришлых. После того, как владыка Пимен в нашей обители поселился, народу здесь собирается огромное количество. Идут и идут. Совсем покоя не стало.
  В это время забил колокол. Сразу же с первым его ударом неизвестно откуда появилось десятка три дюжих монахов, которые, встав полукругом, стали вытеснять гостей к распахнутым воротам, иногда применяя грубую физическую силу. Иван хотел сделать еще какие-то уточнения у своего собеседника, однако тот резво развернул сыщика и дал легкого пинка под зад. От ворот толпа стала расходиться по своим шалашам и землянкам. Иван поймал, опять же за рукав, какого-то конопатого мужика и поинтересовался:
  - А ты мил друг давно здесь обитаешь?
  - Давно, - почему-то радостно ответил мужик, - почесть с самого начала лета. Я сюда подлечиться пришел. Животом давно маюсь, а здесь икона чудотворная как раз от этой болезни. Я второй год прихожу. Только в прошлом году лучше было, народу поменьше. А теперь здесь патриарх томится, вот и повалил сюда народ. Многие пришли патриарха посмотреть, ну и заодно к иконке приложиться. Только патриарх никому не показывается. Обижен он.
  - А на что обижен-то? - искренне удивился батюшка, который мало интересовался политикой в любых её проявлениях.
  - Ну, как же на что? - развел руками мужик. - Князь его обидел, не признав за патриарха. Ты бы тоже, наверное, обиделся?
  - Я бы нет, - твердо не согласился с последним утверждением сыщик. - Меня этим не проймешь.
  - Ну, как хочешь, а я бы обиделся, - свел руки за головой рассказчик. - Я, конечно, не знаю, что там у них произошло, да только в Царьграде тоже не дураки сидят и знают, кого в патриархи производить. Там головы мудреные, не чета нашим. Они решили, а нам выбирать надо на чью-то сторону становиться. Здесь ошибиться нельзя. Ошибешься, себе дороже выйдет. Ты-то сам за кем пойдешь?
  - Вот уж не знаю, на какую мне сторону встать, - зачесал затылок Иван. - Князь-то он человек-то тоже не маленький. Я цареградских не видел, а князя Дмитрия Ивановича лицезреть довелось. Видный мужчина. Лицом строг, плечом широк. Короче, настоящий князь. Здесь крепко подумать надо.
  - Думай, не думай, а против закона не попрешь, - не унимался мужик и продолжал упрямо гнуть свою линию. - Много Дмитрий власти взял. Тут недавно мужики московские такое рассказывали про московское житье, что уши вянут. Прости меня господи. А ты сам, зачем сюда к нам пожаловал?
  Батюшка вдруг как-то сразу вспомнил цель своего прибытия и, потеряв интерес к судьбе патриарха, ухватив мужика за рукав, спросил почему-то сердито:
  - Ты здесь мужика с именем Елец не встречал случаем? Безотказный такой.
  - Как не встречал, знаю такого.
  - Где он?
  - Он в обители часовенку рубил. Там я его последний раз видел. Хороший мужик, чего его не попросишь, все сделает. У меня вот колесо разломилось, так он в один день починил. Добрый человек. Наверное, страдает из-за этого, бедняга. Вот только Елец ли он я тебе сейчас уже и не скажу. Засомневался чего-то. Может Елец, может Телец, а может Карпушка, но мужик добрый. Я добрее и не встречал нигде, хотя встречать пришлось многих.
  - Да, какой же он Елец, - вроде, как случайный прохожий. - Ёрш он прозывается, а не как уж не Елец.
  - Нет, - возразил ему, другой, - ошибаешься ты любезный не Ёрш он, Сомушка, а вот насчет того, что добр на редкость это уж точно. Ни к какой бабке не ходи. Точно он, Сомушка.
  Сыщик не стал дослушивать разглагольствования своих внезапных собеседников и в порыве вновь обретенного знания рванулся к монастырским воротам, но там его встретил опять тот же самый кукиш. Пришлось пойти на попятную и уйти не солоно хлебавши. Вернувшись к своему шалашу, Иван с огромным удивлением увидел своих подельщиков, весьма ласково беседующими. Подойдя поближе, батюшка узрел, что калика с колдуном не только беседовали. Перед ними стояли два запотевших кувшина, а еще два валялись у ног в траве.
  - Давай Ваня подходи к нам, - заметив сыщика, замахал рукой Ноздря. - Мы тут потрапезничать собрались. Присаживайся. Побеседуй с нами о премудростях ловли рыбной.
  Стоило только Ивану присесть, как около него раскрылась скатерть самобранка. Не ней лежала краюха душистого хлеба, изрядный шмат мяса и стояла точно такая же, как у товарищей кринка.
  - Что же Ноздря ты творишь-то? - вместо благодарности завелся батюшка, вскочив от негодования на ноги. - Возле обители святой хмельное пьешь. Здесь икона чудотворная рядом, а ты... Охальник. Где же ты медовухи-то отыскал? Как умудрился-то?
  - А чего тут мудрить? - удивился калика. - Я на пригорочек вошел и посмотрел, к какой избушке самая торная тропинка. Как тропинку нашел, так считай дело и сделано. Ты садись, чего на трапезу сердишься? А медовуху ты зря ругаешь, ведь даже Христос воду в вино обращал и пили все. Заметь, не ругались, а пили. Ты бы поучился мудрости народной. Кстати, Лель вот тоже не хотел сначала, а потом понравилось, да так понравилось, что за вторую кринку принялся и думаю я от третьей не откажется. Верно идол?
  Колдун важно мотнул головой и как бы в подтверждение слов своего нового товарища смачно отпил изрядный глоток зелья. Иван махнул рукой, перекрестился и тоже взялся за кринку. Как с таким товарищем праведную жизнь вести?
  Когда к Чухломской обители подобрались сумерки, и озеро затянуло дымкой тумана, батюшка оставил своих храпящих сотрапезников снаружи, а сам забрался в шалаш и приступил там к своей особенной молитве. Давно он так не молился, хотя и очень хотелось ему вновь унестись в ту странную волшебную страну, в которой обитают мудрейшие люди. Да только время все неподходящее было: то тишины нет, то покоя.
  Сегодня все это было, и молитва удалась сразу. Завертелось, закружилось все и вот батюшка уж вроде и не батюшка, а юнец русоволосый.
  - Ну, что Иванов, готов отвечать? - слышит он голос седовласого наставника.
  - Готов, - отвечает Иванов, правда сам, не зная к чему.
  - Раз готов отвечай, - улыбнулся седовласый.
  Батюшке очень хотелось зажмуриться, но курсант Иванов не зажмурился, а встал в полный рост и бойко открыл рот:
  - По вопросу темы сегодняшнего занятия хочу сказать, что планирование любой операции это наиболее важный этап оперативной деятельности. Планирование операции должно предусмотреть предполагаемые пути развития и возможные негативные последствия.
  - Постой, постой, - перебил бойкого курсанта наставник. - Это как же, по-твоему, планирование должно предусмотреть? Планирование- это не самое главное, главное увидеть корень проблемы. Вот это высшее искусство оперативной работы, если им владеешь, то можно горы свернуть. Однако не каждому такое счастье дано. Знал вот я одного опера, мудрейший был человек, только кончил плохо. Так, ладно, я отвлекся немного, а теперь к делу: составьте мне общий план операции по поиску подозреваемого, ну, например, в каком ни будь провинциальном городке.
  Курсант на минуту задумался, осмотрел притихших товарищей и, поняв, что помощи от них в данный момент не дождаться начал отвечать сам:
  - План операции должен состоять из следующих пунктов.
  Тут Иванов опять задумался, посмотрел на этот раз в потолок, который в данный момент тоже был солидарен с товарищами, и стал очень медленно выдавливать из себя фразу за фразой:
  - Во-первых, надо изучить связи подозреваемого в данном населенном пункте, во-вторых, изучить план местности, наложив на него адреса возможных контактов. Затем, найдя наиболее вероятный адрес провести проверку его.
  - Так, так, так, - заволновался седовласый, - вот здесь давай поподробнее. Как осмотреть? Взвод ОМОНа пригласить?
  - Нет, ОМОН не нужен, - замотал головой курсант. - Он, в данном случае только напортить может. Надо установить наблюдение, а после этого провести опрос возможных свидетелей, причем свидетелей постараться опрашивать не в лоб, а как ни будь издалека.
  - Например? - уточнил наставник.
  - Например, рассказать какую-нибудь жуткую, даже можно неправдоподобную историю преступления, и назвать приметы подозреваемого, совершенно не спрашивая напрямую о нем. Свидетель, если он подозреваемого видел, то сразу об этом скажет. Не захочет, а скажет. Вот если с подозреваемым должен быть ребенок, то, рассказав историю похищения и описав точные приметы ребенка...
  Иванов вдруг задумался, стукнул себя по лбу и закричал:
  - Мальчишку надо искать! Мужиков около обители много, а вот мальчишек мало, потому они заметны весьма.
  Батюшка вздрогнул, потрогал горящий лоб и осмотрелся. Свеча догорела, и в шалаше было темно. Его товарищи к ночлегу не возвращались и о чем-то спорили снаружи. Сыщик пару раз дернулся, покрутил головой и вдруг задумался. Думал он долго, а когда надумал чего-то, то чуть слышно и задумчиво произнес:
  - Мальчишку надо искать, ведь, правда, они здесь позаметнее будут.
  
  
  
   Глава 32.
  Патриарх Пимен ежедневно и неистово молился на чудотворный образ. Стоя на коленях перед иконой он просил у бога прощения и помощи. Прощения во всем, а помощи только в одном: просил Пимен образумить князя Московского, выгнать из него гордыню поганую и дать понимание в том, что новый русский патриарх назначен помыслом божьим, а не людским желанием. Всё на свете Бог делает и противится этому, даже князь Великий не должен.
  Патриарх прикрыл очи, и сразу зашумели в воображении его волны злые. Затащили они лодку широкую в свою круговерть, и давай там швырять её, как щепку в ручье весеннем. Вдоволь поиздевалась морская пучина над посольством московским. Много в тот день людишки страхов натерпелись. Вот где каждый молитву из самых сокровенных уголков души своей творил. Обо всем кроме господа забыли, все помыслы исчезли, только мольба одна: "сохрани и помилуй". Все тогда воедино были в помыслах своих. Сохранил их господь, помиловал. Прогнал прочь бурю подлую. Только она за горы ушла, а людишки опять за свое, опять каждый свою правду выпятить желает. Опять споры никчемные закипели. Беда. Прости Господи племя людское. Ладно бы в лодке простые смертные были, а то ведь были там главные блюстители веры христианской на Руси. Им бы в покое за народ русский молиться, а они споры меж собой затевают да такие жаркие, что гляди того, на кулачках сойдутся, словно мужики деревенские в праздник престольный. Особенно двое заходились: Митяй и Иоан Петровский. Митяй-то ладно, он всегда балагуром слыл, а вот Иоан, тот даже обет молчания в спорах жарких позабыл. Так голосил, что мачты сосновые на лодке дрожали. Спорили всё о том, как монахам жить: с землею или без земли да как с Царьградом вести себя: как с ровней или как с господином. Спор этот долгим был, не на лодке завязался. Еще в Москве Митяй с Дионисием Суздальским в княжеских палатах за грудки друг друга хватали. Никак разобраться меж собой не могли. Каждый свою правду перед князем гнул. Дионисий перестарался немного, не туда палку перегнул и пришлось ему из Москвы, как зайцу по первому снегу удирать. А Митяй после бегства того, в больших героях хаживал. Прости его господи. Мир праху его. Возлюбил его князь Московский за ум острый, речи гладкие да за нрав не занудливый. В патриархи Дмитрий Иванович Митяя снарядил. Только вот не судьба. Не добрался Митяй до Царьграда. Ушел в мир иной. Не сам ушел, но здесь дело темное. Ох, глаза бы не видели ту ночь звездную. Горе и ужас тогда под небом царьградским вершилось.
  Пимен покачал головой, пытаясь прогнать подлое наваждение, но тут почуял около уха своего чье-то дыхание. Патриарх резко обернулся и узрел рядом местного настоятеля.
  - Чего надо? - строго спросил Пимен.
  - Изволь святейший к трапезе пойти. Готово всё, только тебя ждут.
  Патриарх последовал в трапезную и по привычке, бездумно проглотил всё, что перед ним поставили. Пища никогда для него не была наслаждением, а только назойливой потребностью. Вот и сейчас, мгновенно позабыв вкус еды, он встал из-за стола и хотел идти опять в храм, но настоятель остановил у порога и зашептал, таинственно оглядываясь по сторонам:
  - Тут из Москвы троица странная прибыла. Не иначе что-то для князя вынюхивать станут.
  - Что за троица? - остановился Патриарх. - Кто такие?
  - Монах один и два его помощника. Только монах уж больно хитер: одежду свою спрятал где-то и в рубаху простецкую нарядился. Думал так звание свое скрыть, да только один наш брат, раньше в московской дружине обитал и часто этого монаха у Кремля видел. Вот он-то его и признал, а как признал, так мне сразу поведал. Я же сразу смекнул, что к чему. Следить за ними послал.
  - Может, прознал князь чего? - задумчиво вымолвил Пимен, опять усаживаясь на лавку. - Надо было сразу ему сообщить, как мне письмо из Петровского монастыря пришло, а я вот раздумывать стал. Прости меня грешного Господи. Надо было того мужика, который письмо привез в подвал заточить, а я его на четыре стороны отпустил, да и со вторыми посыльными никак ничего не решу.
  - Кстати, эта троица московская, как раз этим мужиком и интересуется. Ну, тем, который первым гонцом прибыл. Настырно интересуется.
  - А где он?
  - Не знаю. Всё здесь был, ответа от тебя ждал, а как я ему сказал, что ответа не будет, так он и ушел сразу. Наверное, в Москву. Куда ему еще пойти? Мне он не доложился.
  Настоятель немного помолчал, помялся, глядя на Патриарха, опустил глаза, затем опять их поднял и спросил чуть слышно, шепотом:
  - А может быть этих троих в подвал посадить? Не нравятся они мне, уж больно странны. Пусть посидят немного, а потом может быть, и вызнаем у них чего ни будь нужное.
  - Не надо, - махнул рукой Пимен. - Пусть за ними последят и выведать попробуют, там, на воле, а что же им здесь всё-таки надо? Интересно, неужели князь прознал про гонцов из Москвы. Интересно.
  Патриарх посидел немного, уставившись в тесовый пол, погладил бороду и, не говоря больше ни слова, двинулся всё же в храм. В храме было тихо и торжественно. В этой тишине совершенно не хотелось думать о чем-то суетливом и мирском, но назойливые мысли впились червями ползучими в голову и никак не хотели уползать прочь, уступая место светлым раздумиям о вечном.
  - Зачем же я сразу отказом не ответил на то письмо первое, - скрёб голову Пимен. - Ведь подлое письмо было. Против князя Дмитрия Ивановича подлое. Звало то письмо в Москву. Звало нарушить княжескую волю. Надо было сразу князю о письме этом сообщить, а теперь уже поздно. За что же Господи ты меня испытанию такому подверг? Чем провинился я перед тобой? На всё ведь воля твоя была, ты ведь нами во всём управляешь. Не своей волей я на обман с подложными грамотами пошел. Сам же видел, не своей. Собрались мы на берегу после похорон Митяя и стали думу думать. Как поступить? Москву ли вернуться или к Патриарху царьградскому пойти? Поровну желания наши разделились. Я в Москву хотел. Чувствовал, что ничего хорошего из другого не выйдет. Только посол Кочевин смуту большую ввел. Сказал, что нельзя нам в Москву возвратиться. Велел князь ему заем великий у купцов царьградских взять. Купцы же заема без клятвы Патриарха московского давать не решались. Отказом на просьбы княжеские отвечали. Никому кроме Патриарха законного не верили. Вот после этого и согласилось посольство московское на подлог пойти. Побоялись к князю без денег воротиться, потому и потравили свои души ложью неимоверной. Заполнили грамотки князем подписанные. Не хотел я к званию великому идти, уговорили меня. Против воли моей уговорили. Сам Кочевин в пояс кланялся и жертвы просил. Только князь Дмитрий Иванович жертвы этой не понял. А может, не захотел понять? Бог ему судья в решениях его великих. Он князь на Руси и против него пойти никак нельзя. Надо сегодня же в Москву гонца отрядить, пусть поведает Дмитрию Ивановичу, что заговор хитрый в Москве зреет. Да он, поди, и сам уж это заметил? Не зря сюда своих соглядатаев подослал. Повременить, наверное, надо с гонцом. Посмотрим, что дальше будет? А может самому в Москву поехать, да призвать горожан против князя подняться, как в грамотке описано было. Да о чем это я? Прости меня Господи, прости меня грешного. Что это за мысли бесовские в голову сегодня лезут. Никак нельзя против князя подниматься. Грех это великий. Князь, он ведь тоже Богом послан. Нельзя против него. Только князь и сам хорош, зачем он наперекор Царьграду вступает, да и не только Царьграду. Зачем он меня сюда упрятал? Может я ему где поперек дороги встал?
  За спиной Патриарха заскрипела дверь, и к нему неслышной тенью подступил высокий монах с бледным костлявым лицом.
  - Дозволь святивший побыть с тобой, - сказал он, опускаясь на колени рядом с Пименом.
  - Что тебе надобно, Дионисий?
  - Я завтра по утру в Москву ухожу. Может быть, и ты со мною пойдешь? К тебе ведь дважды гонцов присылали. Решайся. Ты должен, как Патриарх богом избранный в Москву войти. Не следует тебе в глуши скрываться. Пойдем. Покажи всем, что Богом избранный. Пойдем, ждут тебя люди. Ждут как светлого праздника, истомились они от самодурства властителя нынешнего. Пойдем.
  Пимен задумался. Он долго смотрел на робкое мерцание свечек, и тяжело вздохнув, выдавил из себя:
  - Не могу я против воли князя Московского идти. Грех это великий. Мой поступок может смутой злобной для Руси обернуться. Кровь широкой рекой польется. Нельзя мне против законного князя выступать.
  - Это кто же законный-то? - зло сверкнул очами Дионисий. - Он не может быть законным. Его дед, как крыса уволок княжеские почести. Не его черед был стол занимать. Все Юрий виноват. Околдовали его, и потому решил он истинных наследников уморить, но Бог всё видит. Выжили они, наследники настоящие и теперь явились к столу законному. Своё пришли брать. Им только помочь немного надо. Пойдем в Москву Великий Патриарх.
  Пимен опять долго - долго молчал, смотрел на свечи, иногда шевелил губами и, наконец, решившись, строго произнес:
  - Не пойду я. Один иди. Не смущай меня.
  В храме опять наступило молчание, даже дыхание люди затаили, только треск горящих свечей и слышался среди торжественного безмолвия. Дионисий постоял еще немного возле Патриарха, вздохнул тяжело и удалился.
  - Не пойду. Один иди, - донесся вслед ему тихий шепот. - Не хочу смуты великой, покой сейчас Руси нужен.
  
  
   Глава 33.
  - Ой, несправедливо поступаешь ты князюшко, - пал к ногам Дмитрия Ивановича Данила Белеут. - Нельзя так своих самых верных соратников обижать. Сам посуди, что получилось: у соседа моего одна лошадь, так он теперь совсем подати за неё вовсе не платит, а я как платил, так и платить продолжаю. Я со ста лошадей и не замечаю подати снижения, а чем я хуже соседа моего. Разве тем, что у меня лошадей поболее, так не моя в том вина. Все нам богом дадено. Если разобраться, то и пользы я тебе больше моего соседа в сто раз приношу. Не справедливо. Заступись князь за сынов своих верных! Наведи порядок, а то одни от ласки твоей жируют, а другим не вздоха, не продыха.
  - Не справедливо, - заунывным хором подтвердила плотная толпа бояр, от имени которой держал речь Данила. - Заступись!
  - Что-то не пойму я вас люди добрые, - удивленно пожал плечами Великий князь, - в чем же несправедливость-то? Я всем одинаково послабления дал. Для каждого жителя Москвы подать с одной лошади не беру. Я наоборот справедливости хочу, только за неё и радею. Приказал ведь я с каждого поровну брать, чтобы никому не обидно было.
  - Вот в том-то и беда, - наперебой заголосили бояре, - кто-то вообще теперь податей не платит, кто-то платит вдвое меньше, кто-то втрое, а кто-то, как мы вот горемычные, никакого послабления и не замечает. У нас оплаты большие и послабление с одной лошади для нас вообще не заметны. Восстанови справедливость: или нам послаблений больше дай, или вообще этот указ свой отмени. Чтобы нам не так больно было. Воздай всем по справедливости. Господом богом тебя просим. Помоги нам горемычным.
  - Ты понимаешь, что ни будь, Патриарх? - обратился Дмитрий Иванович к Киприану, когда галдящая боярская толпа, живо обсуждая меж собой результаты похода к князю, убралась из светлицы на крыльцо. - Хотел людям приятное сделать, а вышел один раздор. Вот уж я подумать такого не мог. Ничего не понимаю.
  - Да не мудрено здесь понять, - усмехнулся Патриарх, - про зависть ты забыл, когда добро творить решился, вот она и отплатила тебе. Завидуют люди друг другу и самое главное, чем человек богаче, тем у него зависти больше. Чем больше богатства, тем больше слюни от зависти текут. Завидно стало боярам, что не заметна для них благодать твоя, а другие радуются. И выходит так, что вышло твое благо многим на вред. Недаром мудрые люди говорили, что дорога в ад выстлана плитами благих намерений. Отмени ты лучше указ этот, а то совсем одолеют тебя бояре, да и над теми, кто победней измываться будут. Не отменишь, порушит змей зависти, устоявшийся годами порядок.
  Дмитрий Иванович почесал русую бороду, вздохнул тяжело, велел стольнику объявить народу об отмене послаблений в податях и сегодня же собрать их в прежних размерах. Усмехнулся князь чему-то про себя, покачал головой и хотел Патриарха к обеду пригласить да не успел. Заскрипели опять на крыльце половицы, предвещая очередную заботу. Вбежал в светлицу посланник хана Тохтамыша и завопил благим матом:
  - Распустил ты народ князь русский. До самого немыслимого предела распустил. Совсем москвичи стыд и совесть потеряли. Никого не уважают и не боятся. Любого обидеть норовят. Сладу с ними никакого нет. Ох, распустил ты народ, нельзя так узду ослаблять.
  - Ты, Ахмет не кричи, - погрозил пальцем татарину князь. - На вот, кваску холодного выпей, а потом расскажи по порядку: кто тебя обидел и чем, а то я в твоем крике ничего разобрать не могу.
  Татарин отпил пол ковша пенистого кваса, вытер усы, немного задумался и стал уточнять цель своего посещения княжеских палат:
  - Племянник ко мне погостить из Сарая приехал с дружком своим. Два дня, как уже приехал. Ну и сам понимаешь, князь, дело молодое, пошли они вчера по Москве вечерней погулять. Не подумай, что просто так без спроса пошли, нет, у меня попросились. Я с ними пяток нукеров послал. Всё, как полагается. Туда-то они хорошо пошли, а вот обратно вернулись не очень. У племянника синяки под обоими глазами, а у друга его пяти зубов, как не бывало. Про нукеров не говорю, они ко всему привычные, с ними и не такое бывало, но смотреть на них сегодня только со слезой можно. С суконщиками местными чего-то мой племянник не поделил. Я утром, как узнал что к чему, сразу в суконную слободу. Только там, доложу я тебе князь, народ совсем обнаглел. Сладу с ним нет. Хорошо со мною два десятка нукеров было, а то бы и я сейчас без зубов ходил. Обнаглел народ, всякое уважение потерял и всё это от доброты твоей. Спрашиваешь ты с народа плохо. Не должны быть великие вожди такими мягкими. Не должны.
  Не любил Великий Московский князь упреков в мягкости характера, считал он эту мягкость великим пороком для властителя и потому очень рассердился. Позабыл про обед, про Патриарха, крикнул дружинников своих и помчал в суконную слободу, расправу чинить. Драчунов нашли быстро, потому, как драка вчера вечером была великая и любопытная. Вся слобода на неё посмотреть сбежалась. Три парня скромно стояли перед князем, виновато опустив к земле свои испуганные глаза, и очень путано отвечали на вопросы о вчерашнем происшествии.
  - Ничего мы князь плохого не делали, - бубнили молодцы. - Татары сами пристали. Пришли и сразу давай девок наших лапать. Мы уж почитай две недели к ним ходим, а такого себе пока еще не позволяем. Обидно нам стало. Понимаешь, князь, какие-то бусы им показали, и лапать сразу.
  - А девки чего? - для чего-то решил уточнить князь.
  - Им то чего - смеялись. Вот это нас еще больше раззадорило. Подрались немножко. Со всякими бывает, чего теперь разборы-то чинить. Сегодня мы побили, а завтра нас побьют. Дело-то житейское.
  - Ничего себе немножко подрались, - вынырнул из-за княжеского плеча боярин Кошка. - Семерых человек изуродовали, это у них немножко называется, а если "множко", то вы всей Москве зубы выбьете.
  Дмитрий Иванович хотел еще о чем-то порасспросить драчунов, но за его рукав уцепился посланник и ядовито зашептал в ухо:
  - Много воли даешь князь. Ой, как много. Не должен себя так властитель вести. Построже надо быть. Доброта еще ни одну власть до добра не доводила. Сегодня этих простишь, а завтра они же против тебя чего-нибудь сотворят. Меньше разговоров надо, а дела побольше.
  Великий князь мгновенно посуровел, плечами широкими передернул и приказал бить провинившихся парней палками.
  - За что!? - закричали парни.
  - За что!? - эхом вторили им собравшиеся зрители.
  Однако князь строгим взмахом руки прекратил неудобные для него вопросы и стал одним глазом смотреть на расправу, а второй княжеский глаз наблюдал за лицом посланника. Как только на лице посланника появилось легкое подобие довольства, расправа над драчунами была прекращена.
  Сразу после окончания побоев князь со свитой и с довольными расправой гостями поскакал в Кремль, оставив на утоптанной площади охающих парней и весьма недовольных зрителей. Московские мужики долго качали головой в сторону поднявшимся клубам пыли и угрюмо переговаривались меж собой, робко высказывая неодобрения действиям князя. И тут же среди неодобрительных реплик появился хрипловатый голосок, который начал подводить итоги увиденного зрелища и делать выводы. Выводы были сегодня совсем не в пользу князя. Когда выводы были поняты собравшейся толпой, её легкий гомон обратился в недовольный гул.
  - Совсем нас князь за людей не считает! - кричали одни. - Где это видано, чтобы за кулачную драку палками били?
  - Скоро всех нас татарам отдаст, - вторили им другие.
  - Он вообще на русских плюет, даже в полюбовницы себе иностранку завел, - подливали масла в огонь третьи. - Не иначе продать Москву иноземцам хочет. Не иначе продать!
  Еще бы немного и двинулась бы толпа к Кремлю, но тут в ней несколько голосов за князя вступились, а как вступились, так сразу в драку ввязались и пошли москвичи друг друга лупить, позабыв князя, татар и причину драки.
  Дмитрий Иванович вернулся в свои палаты и опять хотел к трапезе приступить, да только не тут-то было. Примчался Ваня стольник с круглыми от чего-то глазами и зашептал таинственным шепотом.
  - Опять татары к тебе Великий князь, только теперь другие. Я их не пускаю, а они уж больно крепко ругаются. Чего делать-то?
  - Пусти, - махнул рукой князь.
  Тотчас после разрешения в светлицу явились два запыленных воина. Они молча, без поклона подошли к князю и сунули ему в руки свиток.
  Князь развернул послание и через некоторое время понял, что до прихода союзного войска осталось чуть больше десяти дней. Тохтамыш свои обещания держал строго.
  - Ну, погодите новгородцы, подошел ваш черед, - радостно подумал Дмитрий Иванович, но гостям радости своей не выдал, а, наоборот, с очень строгим челом пригласил их к пустому столу.
  Стол пустовал не долго. Хлопнул лишь князь Московский в ладоши, так сразу же скатерть появилась, лавки задвигались под тяжестью появившихся вдруг сотрапезников. Кроме приезжих татар к столу присели: татарский посланник с племянником, человек семь бояр, четыре купца да пара воевод. Мешкать за столом было некогда, поэтому никто и не мешкал. Так крепко за ушами у пирующих гостей затрещало, что спавший в глубокой щели таракан проснулся в испуге, засуетился, пытаясь укрыться от страшного треска, и не удержался на дрожащих лапках своих, упав чашу боярина Кошки. И сгинула среди обильной слюны еще одна бестолковая тараканья жизнь. Зазвенели чаши заздравные, зашипели напитки пенные, и зашуршал первый гомон застольной беседы. Только разговориться-то, как следует, за столом не пришлось.
  Вбежал радостно возбужденный стольник Ваня и закричал, перебивая все застольные звуки:
  - Дмитрий Иванович! Радость-то, какая! Вот уж радость, так радость! Разрешилась княгинюшка наша, Евдокия Дмитриевна еще одним сыночком для тебя! Только сейчас разрешилась! Радость-то, какая!
  - Ура! - заорали за столом все кроме татар, а те только глазами хлопали и медовуху пили, удивляясь в душе русским радостям, которых они совсем не поняли, а может просто не захотели понять по неизвестным причинам.
  Князь Дмитрий Иванович немного послушал поздравлений и решил подышать свежим воздухом. На улице было уже темно и потому княжеские ноги, как-то сами по себе направились терему купца Густава.
  
   Глава 34.
  Данила Александрович выбрался из дерущейся кучи суконщиков и присел на завалинку ближайшей избы, рядом с седым, как лунь стариком. Старик озорно блестел глазами и радостно наблюдал кулачное ристалище. Он несколько раз пытался встать на дрожащих от старости ногах, но всякий раз не удерживался и плюхался опять на завалинку, однако эти падения старца совершенно не огорчали, даже больше того, он, наверное, и не замечал их. Старик возбужденно дрожал всеми своими частями тела и радостно хлопал в ладоши, подсмотрев удачную оплеуху или увертку.
  - Что дедушка, давненько драться не приходилось? - толкнул старца в бок Данила Александрович.
  - Да, разве это драка, - отозвался дед, переводя взгляд с кулачного боя на любопытного незнакомца. - Вот мы в своё время дрались, так дрались. Нас суконщиков, почитай вся Москва боялась, а теперь что? Вчера татар полупили немножко, так сам Великий князь разбираться приехал. Видимое ли это дело? Что с Русью делается, не пойму?
  - Может, князья в твое время другие были? - с усмешкой еще раз толкнул в бок старика Данила Александрович. - Может покрепче нынешних были?
  - Да, уж конечно покрепче, - охотно принял приглашение к дальнейшему разговору довольный старичок. - Помню, помахались мы с кузнецами на речном бережку, Юрий Данилович, царство ему небесное, нам за победу, великую бочку медовухи выкатил, да и сам с нами выпить не побрезговал. Любил он на забаву молодецкую посмотреть, а уж, чтобы разборы чинить после драки, такого за ним никогда не водилось. Вот это князь был. Не чета нынешним. Да и в бою кулачном мы пошустрее были. Вот, помню, выйдет Никитка Плющ да как начнет махать: то направо, то налево. Все в рассыпную. Теперь таких богатырей нет. Разве так сейчас дерутся.
  Старик умолк, покачал головой, огляделся немного и крикнул пробегавшему мимо конопатому пацаненку:
  - Слышь-ка, Фимка сбегай к бабке Марье, да спроси кувшин браги нам выдать. Скажи, я велел, коли, противиться будет. Объясни, что потом расплачусь. Она мой характер знает.
  - А как звать - величать тебя добрый человек? - решил Данила Александрович поближе познакомиться со словоохотливым старожилом здешних мест.
  - Кирьяном меня кличут, - отозвался старик. - Это теперь меня мало кто знает, а бывало, вся Москва ко мне за сукном ходила. Были времена, теперь того уже нет. Не та Москва стала. Ой, не та.
  Данила Александрович хотел еще что-то спросить, да только не успел, подбежал к Кирьяну конопатый Фимка и сунул ему в руки достаточно объемный кувшин. Старик быстро и жадно припал к нему, потом передал питьё своему собеседнику, а сам, подскочив с завалинки, заорал, словно охрипший кочет:
  - Что ж ты Гришка мимо-то всё лупишь? Да разве так бьют! Эх, молодежь, молодёжь! Да куда вам против бывалошных богатырей! Да где ж вам! Эх вы сопляки!
  Огромный кувшин в руках Данилы Александровича как-то сразу привлек внимание еще нескольких жителей суконной слободы, которые по каким-то причинам не принимали участия в потасовке: были они либо стары, либо увечны. Однако ни одно из этих обстоятельств не мешало им интересоваться кувшином, а Данила Александрович решил еще подогреть этот интерес, послав всё того же Фимку ещё за парой кувшинов. Потом пришлось послать ещё и, причем не один раз. Кулачный бой как-то сам собой сник, и бойцы дружно уселись у завалинки. Сначала все слушали разбор боя, который решил провести Кирьян, но мере прибывания кувшинов нашлись и другие темы бесед, нашлись они, правда, не без участия Данилы Александровича. Все темы теперь, всё больше вертелись между словами "князь" и "несправедливость". Сильно местные мужики сегодня на князя обиделись. Знали ведь, что ничего хорошего обиды на властителей не приносят, однако всё равно обижались. Может быть, обида-то эта и угасла бы, как-нибудь, но Данила Александрович не позволял ей этого делать. Он то и дело вставлял меткое словцо, направляя им обиду народную в нужное ему русло.
  - Зря вы мужики на князя в обиде, - грозил всем пальцем Данила Александрович. - Он лучше вас знает за кого ему заступаться. От вас то ему, какая корысть, а с татарами дружить надо, без них-то ему никуда. Они-то его всегда в трудный день поддержать смогут, не то, что вы.
  - Зря ты так мил человек про нас, - хором отозвались мужики. - Да, разве мы когда князя нашего бросим. Мы ведь всегда за него. Позвал он нас с собой на поле Куликово, так все ведь пошли, никто не отказался. Мы князя никогда не бросим. Не такие мы люди.
  - Это вы так говорите, - продолжал гнуть свою линию Данила Александрович, - а князь по-другому на это дело смотрит, иначе не стал бы он за татар заступаться. За вас бы он лучше встал, но он встал за тех, кто ему роднее. Правильно я рассуждаю или нет?
  - И то верно мужики, - вскочил с земли парень с сильно опухшим носом, - против нас князь сегодня пошел. Все видели, как он Пронько с Серенькой, плетьми отходил.
  - Вот бывало бы князь так никогда не сделал бы, - решил влезть в беседу на правах старшего Кирьян. - Раньше князь нас уважал, потому и в обиду никому не давал. Где ж это видано было, чтобы русского человека за какого-нибудь татарина, лупцевали. Да ладно бы уж убили его, татарина этого, а то ведь только синяков и навешали да зубья посчитали.
  - А еще я слышал, - решил подлить масла в огонь Данила Александрович, - князь своё освобождение от подати на одну лошадь для русских отменил, а разным там иноземцам оставил. Русские у меня и так хорошо живут, а вот иноземцам надо послабление дать.
  - Да не может быть? - в несколько голосов изумились мужики.
  - Точно так и было, - вдруг подтвердил слух про несправедливую подать Кирьян. - Вот вам крест мужики, так оно и было.
  Он, конечно же, ничего не знал о последних решениях Великого князя, но желание быть на виду боевой компании, заставило его подтвердить слова умного незнакомца. Если бы сейчас кто-то спросил старика, что там точно было, он бы конечно не ответил, но никто не спросил, и все приняли слова Кирьяна на веру. Пусть он сейчас толковал все вкривь да вкось, но как приятно было находиться в центре всеобщего внимания. Галдели мужики долго и по избам расходились уже при полной луне.
  Данила Александрович постарался незаметно отойти от хмельной ватаги и двинулся к терему купца Густава. Шел он, не спеша по темным и узким улочкам и было ему как-то не по себе. Что-то непонятное беспокоило его. Он несколько раз оглянулся, но ничего подозрительного вокруг себя не заметил и только почти у самого крыльца, показалось ему, что мелькнула вроде бы за его спиной чья-то тень. Данила Александрович замер на мгновение и резко метнулся в ольховый кустарник и уже там услышал топот погони. За ним гнались несколько человек. Видимо люди князя были на попойке в суконной слободе и все речи смущающие москвичей слышали.
  Бежал Данила Александрович быстро, но преследователи бежали быстрее и скоро нагнали они его как раз на речном берегу. Нагнали, и окружать стали. Их с десяток, оказалось, было бы меньше, то может, и убежал бы ловкий старик, а от десятка не убежишь. Нагнали погонщики беглеца на крутом берегу, окружили в кольцо плотное и уж руки тянут, чтобы добычу схватить. Да только не так прост Данила Александрович, как преследователям показалось. Бросился он с крутого бережка в воду, нырнул и исчез под водой. Только погонщиков это не очень смутило, они по берегу растянулись, затаились и стали ждать. Ждали не напрасно. Зашуршала легонько осока у куста ракиты, и стал оттуда кто-то выползать. Тут-то его и схватили.
  Притащили Данилу Александровича в темный подвал и сразу же на дыбу подвесили, чтобы спрос строгий вести. Много народа возле него мельтешило, а мученья один доставлял. Огромный палач потянул за веревку и вскинул, висящее на вывернутых руках тело над грязным полом. Страшная боль резанула по плечам старика, заорал он страшным голосом, а мучителю его только этого и надо было. Засмеялся он глухо и еще веревку потянул. Взвыл пуще прежнего Данила Александрович, помутилось сознание его, слезы из глаз сыпанули и боль такая, что терпеть, силы никакой нет.
  - Что попался смутьян главный? - услышал старец сквозь мутную пелену боли. - Давненько мы тебя по Москве ловили, только склизкий ты был уж очень. Всё ужом от нас изворачивался, но мы тоже не лыком шиты. Не зря харчи княжеские едим и своё дело хорошо знаем. Ну, смерд поганый отвечай, кто тебя подослал: литвины или тверские? А может рязанцы? Отвечай.
  - Никто не подсылал, сам пришел - прохрипел подвешенный мученик.
  - Никто, говоришь, - засмеялся боярин Кошка, который из-за спины палача спрос вел, - у нас поначалу все так говорят. Давай-ка Петруша подпали ему спинку немного, чтобы память освежить. Подпали не стесняйся, авось он тогда посговорчивее станет.
  Палач взял с горна раскаленный докрасна штырь и в душную атмосферу подвала ворвался резкий запах паленого человеческого тела.
  
   Глава 35.
  Как только рассвело, прошелся Иван по лагерю возле монастырской стены. Лагерь только начинал просыпаться и люди, не спеша и потягиваясь, стали выползать из своих ночных укрытий на росную траву. Сыщик смотрел на заспанные лица и старался найти человека для расспросов об искомом Ельце, а вернее об его мальчонке. Спрашивать батюшка решил у самых юных обитателей лагеря, и вот теперь сравнивая возраста кандидатов на допрос, искал нужного.
  Он отбрасывал всех бородатых и особо длинноволосых, не желая тратить на них свое драгоценное время, а искал юнца, годков так на десять - двенадцать. Нашел он его не скоро, а как нашел, так сразу же и схватил за грязную рубашонку и стал спрос чинить.
  - Слышь-ка малец, я тут мальчонку одного московского ищу. Ты не встречал его часом или на днях?
  Малец повертелся немного, но, сообразив, что из рук этого мужика просто так не уйти, решился отвечать.
  - Не знаю я никаких московских, я их про это не расспрашивал. Ты у Петруни спроси, он любит, у всех чего-нибудь выведывать, а по мне московский - не московский все равно. Мне они все одним лыком шиты. По мне только бы не дрался и не дразнился, я с любым играть смогу.
  Петруню отыскали быстро, он как раз выползал из соседней землянки. Был Петруня юн, рыж и конопат. Он внимательно осмотрел батюшку, важно поинтересовался о месте его проживания, отметил, что москвичи последнее время немного задаваться стали, и пояснил, наконец, что в монастыре с плотниками был один мальчишка московский, но он с ним уже дней пять не встречался, хотя встретиться было надо. Обещал московский мальчишка свисток глиняный принести и взял вперед за это наконечник стрелы татарской. Вот как взял с тех пор и не приходит.
  - А какой такой свисток-то он тебе мил человек обещал? - радостно, но осторожно стал интересоваться Иван, чувствуя, что удача опять завертела перед ним своим блестящим хвостом.
  - Хороший свисток, - важно удовлетворил интересы сыщика Петруня. - Его дядька ему их делает. Славные такие свистки, соловьем свистят. Он мне показывал и даже посвистеть давал.
  Радостно вздохнул батюшка, зачесался, Петруню приобнял и стал просить побыстрее к тому мальцу проводить. Дескать, свисток спросим и еще кое-что, что спросить надобно. Только побыстрее пойти не получилось, схватила теперь сыщика сзади за рубаху чья-то сильная рука и к земле придавила.
  - Ты что здесь окаянный к мальцу моему пристаешь или чего недоброе задумал? Ну-ка отвечай, а то жизни лишу, как гада ядовитого. Всю правду говори, ирод хитроногий.
  Иван попытался объяснить, но в связи с тем, что правду говорить не хотелось, объяснения получились убогие и какие-то совсем уж неправдоподобные. Руке, они совершенно не понравились, но и не рассердили её больше того, чем она уже была рассержена. Даже, наверное, часть сердитости от неё и ушла, потому, как хватка рубахи немного ослабла. Батюшка, поняв, что свободы словами добиться труднее, чем действием рванулся в сторону, оторвался от назойливой руки и побежал к желанной свободе. Припустил скоро, но бежал не долго. Полсотни шагов сделать едва ли успел, как очутился у своей землянки и с разбегу попал в объятья своих же товарищей. Объятья эти сыщика остановили и заставили оглянуться, так как преследователи мчали по пятам, то оглядывался батюшка уже в плотном окружении слегка запыхавшихся мужчин. Они тоже остановились, чуть-чуть перевели дух и стали сжимать суровое кольцо.
  - Вы, это чего мужики тут стоите? - для начала поинтересовался Ноздря, догадываясь, что вопрос его напряженности не снимет, но время до надвигающегося мордобоя оттянуть, наверное, сможет.
  - А нам вот с этим поганцем разобраться надо, - ответил за всех крепкий дядечка средних годов. - Он к мальчонке моему интерес непотребный заимел, вот мы и хотим его поучить немного. Уж больно у нас руки по его наглому хайлу чешутся. Просто сил нет, как чешутся.
  - Да какой непотребный-то? - искренне возмутился сыщик, обращаясь сначала к мужику, а потом ко всей компании. - По делу я важному мальца вашего спрашивал. Можно сказать даже по государственному, а государственное никак непотребным быть не может. Это тебе любой подтвердит, кого не спроси. Верно ведь братцы?
  - Ишь, как повернул, - дернулась толпа. - По государственному. Да видели мы твое государственное, как ты к мальчишке руки-то тянул. Харю твою сладострастную тоже видели. Тьфу, да и только, прости нас господи. Всё от басурман пошло, всё от них. Да разве русский человек такого мог, когда замыслить, да ни в жизнь. Басурмане во всем виноваты. Они у нас всю воду мутят.
  - Что братцы стоим, - заскрипел кто-то в задних рядах. - Голову они нам морочат, не видно, что ли? Бей его, чтоб другим неповадно было! Его не ударим, так другие обнаглеют, так, что нам вообще никакой жизни не будет. Бей его!
  После этого призыва самый разговорчивый мужик размахнулся толстым ольховым колом, и батюшка прикрыл глаза, решив не противиться злодейке судьбе, которая измывалась над ним в последнее время, как хотела.
  - Ну, теперь, наверное, всё, - жалобно подумал он уже с закрытыми глазами. - Пришла пора проститься со светом белым. Вот он погибели час, вот она минута смертная. Интересно, куда меня божий выбор толкнет? В рай или ад? Наверное, всё-таки к раю поближе. Разберется господь, что грехов на мне по разумению нет, они всё больше по неразумности были. А, что Господь разберется, это уж точно. Если у него справедливости не найдешь, тогда вообще неизвестно, где её искать можно.
  Тут Иван вдруг почувствовал, что его мгновение прощания с земной жизнью слегка затянулось. Он решил выяснить причину задержки удара ольховой дубины и открыл глаза. Как только открыл, так сразу же узрел престранную картину, в которой стоял мужик с поднятой высоко вверх дубиной и дрожал всем телом. Видно было, что очень не терпелось мужику дубиной вдарить от души, но что-то его крепко держало. Сыщик быстро огляделся и понял, что вверху дубину держало внимание Леля, вернее не всё внимание, а только строгий упорный взгляд. Колдун смотрел на сердитого мужика и ритмично покачивал головой. Тот тоже смотрел на Леля и дрожал. Дрожала и вся остальная возмущенная компания. Все уставились на колдуна и забыли о своей жертве и о цели прихода в это место. Всё позабыли, отбивая дрожащими телами какой-то странный ритм. Батюшка хотел чего-то спросить, но его язык куда-то приклеился и, оставшись там, отказался повиноваться. Общая дрожь продолжалась не долго. Лель поднял руки в стороны и пошел прямо на толпу, та безропотно пропустила его и двинулась следом в великом недоумении. Ивану тоже захотелось идти следом, но его остановил Ноздря, крепко схватив за рукав.
  - Ты куда, Ваня? - заворковал тать. - Чего ты там забыл? Здесь посиди, пусть Лель сам ними хороводы поводит. А ты лучше медку хлебни.
  Батюшка присел рядом с Ноздрей, и уже было, поднес ковш пахучий к губам алым, да только испить не успел, колокол монастырский зазвонил. Все бросились к воротам, побежал туда и сыщик, вернув своему товарищу нетронутый напиток.
  Пройдя вместе с толпой в ворота, Иван подошел в церковному крыльцу, но в храм заходить не стал, а шмыгнул он вдоль стены да за угол завернул. Решил батюшка самостоятельно поискать в монастырском подворье плотницкую артель, в которой вроде как скрывался нужный ему человек. Однако свободного поиска не получилось. Сразу же за углом столкнулся Иван грудь в грудь с огромным иноком. Сам батюшка был роста не маленького, а этот инок вообще дальше некуда. А как столкнулись они телесами своими, так и беседа сразу меж них завязалась.
  - Ты куда прёшь? - проворковал густым басом чухломской монах.
  - Да мне здесь значит, по делу пройти надобно, - правдиво пробормотал сыщик. - Мальчонку одного московского ищу по делу важному. Он, понимаешь, утащил у меня кинжал каменьями самоцветными усыпанный, вот и ищу я его теперь. Сказывают, что где-то здесь с плотницкой артелью воренок тот ошивается.
  Рассказ, про драгоценный кинжал родился совершенно нежданно - негаданно. Иван даже сам удивился этому своему сообщению. У него и кинжала-то серьезного никогда не было, и тем более уж драгоценного. Ножи различные были, не без этого, но то всё для дела было, а вот кинжала для красоты да ещё с каменьями дорогими у него никогда не было. Но почему-то он про него сказал, и теперь уж надо было крепко за этот кинжал держаться.
  - Какого мальчонку? - искренне удивился великан в рясе. - Здесь отродясь никаких мальчонок не было. Это же обитель святая. Хотя нет, постой. Вертелся недавно один у плотников, которые часовню подрубали. Значит, точно тебе про плотницкую артель сказывали. Так значит, воришка был, а ведь совсем не подумаешь. Вот ведь как неисповедимы пути господние. Верно, говорят, что чужая душа потемки. А кинжал-то дорогой, наверное?
  - Да, уж не дешев, - мотнул головой батюшка. - Не дешев кинжалец, потому и мальца вот ищу я усердно.
  - Вот, так дела, - почесал монах затылок, посмотрел пристально на Ивана и, махнув на что-то рукой, повел его за собой.
  К нужному месту подошли скоро, монах опять же жестом велел сыщику ждать, а сам скрылся за кривой дверью какого-то полуподвальца. Пробыл он там не долго и вернулся с другим монахом, в таком же одеянии, но достаточно пожилых лет.
  - Вот келарь наш, - представил великан своего спутника. - Он в обители всеми делами строительными ведает, у него про плотников и спроси. Спроси, не тушуйся.
  Иван вежливо поклонился и торопливо изложил недавно придуманную причину посещения задворок местной обители. Как воспринял сообщение, келарь было совершенно непонятно, ничего не изменилось в его лице. Ни одна жилушка не дрогнула. Поверил он про мальчишку или нет, совершенно не разобрать было. Однако головой монах кивнул и пригласил сыщика в келью. В келье было сумрачно и прохладно. Жаркое летнее солнце пыталось прорваться сквозь крошечное окошко у потолка, но безуспешно. Победило хитрое оконце яркую силу дневного светила, размазав тусклые остатки солнечного луча по потолку. Келарь усадил гостя на лавку, а сам удалился за порог, плотно прикрыв за собой дверь.
  
   Глава 36.
  Сыщик остался один и снова задумался о своей судьбинушке в последние дни. Никогда он столько про жизнь свою столько не думал, никогда, а в последнее время, что ни день, но мысли беспокойные. Вот ведь как получается, жил да жил спокойно в монастыре и думал, что всегда в обители покой найдет, а оказывается, не знал истиной подноготной монастырского житья. В каждом монастыре свои тайны имеются. Вот и в этом монастыре что-то есть, если б не было то зачем людей в кельи зазывать да оставлять их там, в скуке и одиночестве.
  - А может быть, они меня здесь и заперли? - крутанулась коварная мысль в голове Ивана.
  Он вскочил с лавки и подбежал к двери, точно, дверь была заперта. Опять батюшка в неволю попал, и сразу келья совершенно поменялась, обратясь из прохладного помещения в таинственную сумрачную тюрьму. За что же все эти испытания такие? Чем же он бога прогневил? Наверное, из-за той иконы, когда пришлось кровь птахи безвинной в письме использовать. Нет, скорее всего, нет. Раньше несчастия начались. Вот бы узнать истинную причину гнева божьего, тогда и грех замолить несложно. А от неизвестности чего замолишь? Вот бы узнать и прощения как следует попросить. От души бы попросить, прямо бы от самого сердца. После прощения всегда в судьбе светлые деньки настают, а без них, без светлых деньков этих и жизнь никогда милой не будет. Вот бы сейчас про грех тот прознать, помолиться за него в храме, и всё, жизнь изменилась бы обязательно к лучшему. Несомненно бы, изменилась. Только вот узнать как в чем прегрешения главные. Все-то грехи в жизнь не замолишь.
   Тут вдруг заскрипела дверь, и знакомый уже сыщику келарь позвал его за собой. По тесному беленому коридору поднялись батюшка со своим провожатым в другой более темный коридор и из него вступили в просторную келью. Там, за широким столом сидел важный и строгий монах. Келарь сразу же куда-то пропал, а Ивану было указано место за столом, куда он смиренно и опустился.
  - Зачем тебя сюда князь Московский прислал? - после некоторой паузы вымолвил хозяин кельи.
  - Меня сюда князь не посылал, - честно признался батюшка и стал нести сущую околесицу. - Я здесь по другому делу. По другому совсем. По личному я сюда пришел делу, ну по торговому, значит. Кожами меня послали из обители торговать, вот я и попал к вам, а князя Московского я и в глаза никогда не видел. Даже вот честно тебе скажу мил человек, образа его не представляю.
  - Не лги! - неожиданно громко вскричал монах. - Ты знаешь, перед кем предстал! Патриарх я, не лги мне.
  Батюшка мгновенно вскочил с лавки и склонился в почтительном поклоне, а потом и вовсе на колени упал перед великим Пименом. Много был про него Иван наслышан, потому и уважал его безмерно. Схватило это уважение сыщика за горло, да так крепко, что лоб холодной испариной покрылся. Слово не смеет батюшка сказать грозному патриарху, только рот впустую открывает. И стыдно так стало Ивану болтовню пустопорожнюю, что хоть сразу в могилу ложись. А Пимен смотрит на него грозными очами, сверкает ими, словно зверь голодный в засаде и ждет и ждет ответа на своё обличение.
  - Не лгу я! - наконец смог взмолиться сыщик. - Вернее не совсем не лгу, а про князя только. Хотя и видел я его ликом, но не посылал меня к тебе князь Московский. Он меня вообще никуда не посылал. Меня настоятель Троицкой обители Сергий отправил икону чудотворную искать, вот я её и ищу
  - Какую икону? - всё так же строго спросил Пимен.
   Батюшка набрал полную грудь воздуха и рассказал всё о своем задании и связанных с ним приключениях. Рассказ получился коротким, но душевным и потому внятным. Поверил Патриарх батюшке и даже свою помощь предложил. Быстро был вызван келарь, который тут же под суровым взглядом Пимена рассказал всё, что ему было известно о проживании Ельца в Чухломской обители. Самое главное, что уяснил сыщик из этого рассказа, было то, что ушел Елец три дня назад опять в Москву. Где-то видно они в пути разминулись. Иван поклонился еще раз Патриарху и собрался уходить, но Пимен вновь усадил его к столу.
  - Посиди, - молвил Патриарх и жестом велел келарю выйти вон. - Подожди немного, сказать тебе ещё кое-что хочу. А ты келарь иди, нечего тебе здесь сидеть. Иди делами своими занимайся.
  Келарь с тяжелым вздохом повиновался. Когда дверь кельи захлопнулась, Пимен резко поднялся и со скоростью не подобающей для своего сана двинулся проверить, не остался ли келарь за дверью. За дверью никого не было. Тогда Патриарх вплотную подошел к Ивану и горячо зашептал ему в ухо.
  - Ты вот, что милый человек, Христом богом тебя прошу, пойди к князю Московскому Дмитрию Ивановичу и скажи, что напраслину великую на меня возвели. Не виновен я перед ним ни в чем. Это всё происки Киприана - злодея. Это он всё наперед задумал. Только он, больше некому. Он и сейчас злой заговор плетет. Хитрый он, ой хитрый. Скажи Дмитрию Ивановичу, чтобы выслушать, он меня соизволил. Скажи, тайну я великую знаю. Скажи ему, что беда вокруг него ходит. Самые ближние люди заговор против него плетут, как пауки зловредные. Беречь он себя должен. Дай мне слово, что передашь мои слова Дмитрию Ивановичу и в тайне от всех мою просьбу сохранишь.
  - Даю слово, - прошептал сыщик, изумленный столь откровенной просьбой самого русского Патриарха.
  Пимен хотел что-то еще сказать, но тут заскрипела дверь и в келью просунулась голова молодого монаха.
  - В трапезную Вас святейший батюшка зовут, - сладко улыбаясь, пролепетал монашек. - Поскорее велено прийти. А гостя вашего я провожу. Не извольте беспокоится.
  Патриарх грозно рыкнул на монаха, но тот не испугался, а продолжал ждать и всё так же сладко улыбался. Тут же к нему присоединилась ещё пара улыбающихся и незнакомых сыщику иноков.
  Ивана дернули за плечо и чуть-чуть подтолкнули к выходу. За дверью с ним уже обращались достаточно грубо и бесцеремонно. Его со скоростью испуганной белки опять протащили по узким лестничным пролетам и втолкнули снова в подвальное помещение, освещенное смолевыми факелами. Здесь ждал батюшку уже другой важный монах. Он резко схватил сыщика за рясу и прошипел ядовито:
  - О чем с Пименом договаривался сатанинское отродье? Какую измену затеял ты против князя Московского?
  - Ни о чем я не договаривался, - попытался отмахнуться батюшка неправдой от злого монаха. - Он это попросил привезти ему из Москвы новый отрез материи на рясу. Там сказал, материя покрепче здешней будет, да и понарядней. Привези, говорит материи для меня самой прочной. А насчет измены никаких разговоров не было. Про материю только говорили, только про неё.
  - Ты кого задурить хочешь, щенок? - подозрительно нагло засмеялся монах. - Я тебе сейчас устрою материю. Эй, Клешня заходи. Допросим отрока неразумного с пристрастием. Железом каленым допроси. Скрывает он от нас что-то. До седых волос дожил, а разумения не приобрел.
  Иван понял, что скоро, наверное, придется нарушить свое слово, данное патриарху, хотя и под пыткой, но все равно нарушить. Опять попался батюшка, как кур в ощип. Опять сейчас в темницу посадят, опять к неволе приговорят. Только на этот раз решился сыщик воспротивиться судьбе. Ну, сколько можно? Он делом серьезным занимается, а его всякий под замок посадить стремиться. Так дальше быть нельзя. Схватил Иван своего злого собеседника за воротник и лодыжку и вдарил им как тараном по входящему Клешне. Пока местные монахи в себя от столь неожиданного поведения гостя приходили, перепрыгнул батюшка через них и к воле бросился, сбив на пути еще пару человек. На улицу он в этот раз выскочил быстро и там сразу сообразил куда бежать, ворота в монастырь рядом оказались, да только вот беда заперты они были крепким и тяжелым засовом. Сыщик попытался отомкнуть засов, но в обители поднялась тревога. Изо всех щелей рванулись к воротам сердитые иноки, и пришлось Ивану вдоль стены рвануть. Он бы и в другое место рванул, но все другие пути перекрыты оказались. Сыщик бежал вдоль высокого частокола, преследуемый таинственно сопящей и злой толпой. Никто не кричал, все знали свое дело, и было самое страшное в той погоне. Живым после таких погонь обычно не оставляют. Батюшка это понял и потому решил вырываться на волю, да только вот воля была огорожена неприступным рядом остро заточенных бревен. Преследователей становилось всё больше и больше. Они выскакивали из-за всех углов и бежали к беглецу, оставляя ему всё меньше шансов на счастливый исход из местной западни. Все меньше становилось у Ивана возможностей для спасения. Их вообще уже почти не стало, все пропали, кроме одной. Подскочил батюшка к лестнице на сторожевую башню и за неимением другого свободного пути бросился сыщик к башне. Там наверху на его зыбкое счастье никого не было и открылось перед ним ширь озера да густые камыши под частоколом. Размышлять было некогда, и Иван бросился вниз, в воду, а уж там будь, что будет.
  - Господи Иисусу Христе помилуй меня, - перекрестился батюшка уже в полете и закрыл глаза..
  
   Глава 37.
  Весело отгуляла Москва по поводу прибавления в княжеском семействе. Душевно гуляли. С плясками с песнями да частушками забористыми, в которых князя часто добрым словом поминали. Два дня пили из бочек, князем выставленных, на третий за свое взялись, а вот на четвертый день похмелье наступило. Песни стихли, плясуны с площади ушли. Все до одного ушли. Грустно и обидно стало. Грустно оттого, что праздник кончился, а обидно, что жизнь после праздника лучше не стала, даже наоборот, потемнело как-то все вокруг. Да тут ещё слухи по городу опять нехорошие поползли и такие слухи противные, что даже иногда жуть брала. Шептались на каждом углу, что князя Дмитрия Ивановича, вроде даже и подменили. Страшно было про такое подумать, но люди шептались. Особо недоверчивым при этом говорили:
  - Да ты сам посмотри, что в Москве твориться. Татары одни кругом. Москвичам проходу от них не стало, а князь-то себе полюбовницу завел. Ладно бы нашу, русскую, а то ведь купчиху из дальней заморской стороны. И ладно бы она девка была, а то ведь мужняя жена. Вот грех-то, какой. Чудит князь. Вот и подумай, кто он после этого. Да разве настоящие князья так себя ведут? Нет, настоящие князья все заповеди божьи блюдут почище нас грешных, на то они и князья.
  А недоверчивый после такого разговора уже полностью рассказчику доверяет и свою мысль высказывает:
  - Верно, говоришь: не тот князь уже. Вон и послабления в податях отменил. Да разве бы Дмитрий Иванович, с которым мы на поле Куликовом татар били, пошел бы на это? Да ни в жизнь. Я вот на днях был на ярмарке, тоже слышал от купца одного рассказ замысловатый о том, что знамение скоро будет. Говорят, гневен больно Господь наш на князя.
  Загудела Москва, как разворошенный пчелиный улей. Заволновалась угрюмо, и тут вдруг на площадях опять бочки с вином стали появляться. Как по повеленью чьему-то по ночам являлись. Кто их ставил неизвестно, но бочек было вдоволь. Всем желающим можно было ковшами пить вино беспрепятственно. Повеселел народ от доброго угощения, вновь силу с удалью почувствовал, во весь голос заговорил, рубахи на грудях затрещали и решили московские жители для начала татар побить. Благо много их откуда-то в городе оказалось. Вот тут-то потеха и началась. Княжеские дружинники решили за гостей вступиться, досталось и им. И всё бы ничего, всякие драки по хмельному делу случались, но тут вдруг колокол с колокольни упал.
  - Знамение! - пронеслось по столице. - Про князя не настоящего знамение! Дождались братцы!
  - Великий князь! - истошно завопил боярин Кошка, бухаясь с порога на колени перед Московским князем. - Беда в городе! Народ бузит! Совсем страх и совесть потерял! Спасу от него нет!
  - А ты у меня на что? - спокойно отозвался на крик воеводы Дмитрий Иванович. - Ты у меня Федор для этого и на Москве поставлен, чтобы бузы не допускать. Надо если, то вон дружинников возьми, а то они от безделья скоро жиром зарастут. Иди и не мешай мне думать.
  - Послушай меня Великий князь, - не унимался боярин, - серьезная в Москве буза. Не успокоить мне её. Кто-то народ сильно мутит. Ты не представляешь себе, что в городе твориться. Всё бьют и рушат. Кричат, что ты не настоящий, что, дескать, подменили тебя татары!
  - Ну а бояре чего за порядок не вступаются? - строго вскинул брови властитель.
  - В обиде они на тебя.
  - Как так в обиде?
  - Говорят, что позоришь ты их перед всей Москвой. Так позоришь, что Вельяминов аж заикаться начал. Обиделись они. Молчат бояре, глаз прячут и дружинников своих из города вывезли. Один я у тебя остался, только мне не по силам бунт усмирить, честно тебе князюшко признаюсь.
  - Ты боярин кончай причитать да глупости несуразные мне тут говорить, - грозно рыкнул Дмитрий Иванович. - Иди, усмиряй народ. Смутьяна главного мы уж, поди, как пять дней поймали. Ты мне голову не дури. Возьми дружинников, да выпорите сотню самых отчаянных, остальные сразу успокоятся. Не получится выпороть, так голову срубите. Что я тебя учу уму разуму, как малолетнее дитё. Иди сам свою заботу справляй и не докучай мне. А боярам передай, что рассердили они меня, крепко скажи, рассердили, но ты меня ещё больше рассердил. Почему порядок не обеспечил? Мне сейчас недосуг твои дела разбирать. Если я каждую пьяную драку в Москве разбирать стану, тогда вы мне на что все здесь. Иди, иди и морочь мне голову, а не наведешь порядка, смотри у меня.
  Кошка опять дружинников собрал, наставления перед ними строгие произнес и повел отряд на площадь перед кремлевскими стенами. Неохотно шли дружинники, но шли. Дело-то служивое: куда покажут, туда и идти надо. Вышли на площадь, а там толпа пуще прежнего голосит.
  - Князя нам сюда давай! Пусть слово молвит! Почему столько татар в Москву допустил?! Пусть ответит! Не придет, мы другого позовем! Как в старину бывало, призовем! Нам теперь терять нечего!
  Кошка выхватил из ножен короткий меч, взмахнул им над головой, призывая дружинников последовать его примеру, и грузно переваливаясь с ноги на ногу, потрусил в сторону толпы. Дружинники пошли за ним скорым шагом, выставив наперевес пики. Однако толпа этому наступлению не смутилась, а сразу же ощетинилась кольями да оглоблями, а самые отчаянные даже в ответное наступление решились пойти. Боярин подскочил к бегущему на него лохматому парню и замахнулся на того мечом для острастки. Однако смутьян меча не испугался, а даже вроде наоборот, ещё распалился при виде боевого оружия и крутанул дерзко оглоблей, метя противнику в голову. Как Кошка увернуться успел, одному богу известно, но пригнулся он вовремя, и лишь шлем с его головы сшибла оглобля, не причинив больше никакого урона. Взвизгнул боярин то ли от радости, то ли от страха и рубанул парня по боку мечом острым. Раненый зарычал диким зверем, схватился за кровоточащий бок и осел на пыльную траву. И тут повисло вдруг над кремлевской стеной жуткое молчание. Застыли все, изумленно глядя на то, как корчится на земле лохматый парень. Кошка воспрянул духом от победы этой, развернул плечи и ухмыльнулся лукаво, дескать, "кто следующий?", но лишь мгновение смог он победой своей погордиться. Только мгновение одно.
  - Косаря убили! - визгливо заорал кто-то из толпы. - Убили! Бей их иродов! Гони их из Москвы! Пошли с князя ответ спрашивать! Пошли в Кремль!
  И озверела сразу толпа, сначала зашипела, а потом с воем бросилась на дружинников. На малую толику Кошку не порешили, Сема Брюхан его отдернул за щиты дружинников, тем и спас. Рьяно и бесшабашно пошли в атаку бунтовщики. Закрутились перед дружинниками кистени, затрещали колья и полетели на шлемы медные, увесистые камни. Так дерзко бунтовщики в атаку бросились, что не устояла передними дружина, пришлось ей ближе к терему княжескому отступать, да и там, несмотря на подкрепление из лучших княжеских дружинников, толпу к порядку призвать не удалось. Распоясалась она не на шутку.
  - Беда князь! - с криком ворвался к встревоженному Дмитрию Ивановичу Кошка. - Вот теперь точно беда! Обезумел народ! Уходить тебе надо! Уходи скорее Дмитрий Иванович!
  - Как так уходить?! - возмутился московский правитель, гордо разворачивая плечи. - Ты в своем уме боярин?
  - Так! - криком ответил князю боярин и силой подтолкнул его к потайной двери.
  
  
   Глава 38
  Упав в гущу камышей, батюшка сразу же попытался вскочить на ноги для дальнейшего побега, но ноги его крепко увязли в прибрежной жиже. С большим трудом Иван сделал несколько шагов из камышей в сторону чистой воды и вдруг почуял под ногами холодную пустоту. Потеряв опору, сыщик окунулся с головой и неимоверно испугался. Плавать-то ему в жизни особо не приходилось. Случалось пару раз, но были те случаи быстротечны и под присмотром, а сегодня дело повернулось из рук вон как плохо. Назад повернуть нельзя, там уже монахи с частокола слезают, а впереди глубина черная, от которой тоже ничего хорошего не дождешься.
  - Чего же лучше-то? - подумал батюшка, судорожно выныривая из зеленой воды и барахтаясь пока исключительно на месте.
  Невелик был выбор, но ничего уж тут не поделаешь, и решился Иван сгинуть в пучине водной. Приятней ему это показалось, чем испытание каленым железом и к тому же не было уверенности, что сумеет он противостоять жестокому спросу да не расскажет чего-нибудь, чего рассказывать не надобно.
  Бросился батюшка грудью в сторону сверкающей водной глади и вроде как поплыл, но поплыл тяжело, то и дело окунаясь с головой в воду.
  - Прости меня Господи за жизнь суетную, - пронеслось в голове сыщика во время очередного шумного вдоха. - Не по своей воле вел я её, а так получалось. Так что не обессудь. Встретимся скоро, там я оправдаюсь перед тобой как следует, а теперь не обессудь. Господи Иисусе Христе помилуй меня!
  Иван сделал ещё несколько судорожных движений и понял, что дальше он плыть не сможет. Кончилось его умение. И так ему страшно стало, что он и о выборе своем пожалел, а вдруг бы вытерпел железо каленое. Терпеть, не плавать. Терпеть дело более привычное. Вырвался с великим трудом батюшка из воды в последний раз, раскрыл широко рот и почуял, что тащит его кто-то за волосы. Крепко так тащит.
  - Вот как смертушка во владения свои тянет, за волосья, - усмехнулся про себя сыщик и решил покориться костлявой старухе. - Помилуй ещё раз Господи! Помилуй, если сможешь, конечно.
  Только зря он решил старухе покориться, не смерть его за волосья тянула, а девка в штанах. Она быстро помогла Ивану забраться в долбленую лодку и яростно заработала веслом, стараясь как можно быстрее уплыть от камышовых зарослей, по которым уже ползло с десяток монахов.
  По случаю своего чудесного спасения опомнился батюшка уже на другом берегу. Лежа в лодке, он никак не мог ясно осознать, что же с ним такое происходит: то ли правда чудо, какое случилось, то ли действительно в страну забвения всех возят на долбленых лодках девки молодые. Яркий солнечный свет с ясным голубым небом вроде бы отвергали второе рассуждение, но кто его знает, как люди в сторону того света путешествуют, никто ведь оттуда не вернулся, не рассказал.
  Как только лодка ткнулась в густо поросший кустами берег, спасительница торопливо схватила Ивана за рукав и молча потащила за собой. Бежали они долго, петляя средь зарослей елок да поваленных деревьев, и остановились только тогда, когда уж у сыщика ноги сводить от усталости стало. Остановились беглецы около поросшего светло-зеленой травой болота. Девка улыбнулась, ткнула тяжело дышавшего батюшку в плечо крепким кулачком и указала глазами на вросшую в зеленый мох избушку.
  - Прибежали что ли? - еле-еле переводя дыхание, спросил Иван.
  Спасительница кивнула головой и направилась к землянке. Сыщик поплелся за ней следом.
  - Кого ты мне опять Немуха притащила? - вместо приветствия заворчала вышедшая на скользкий порог старуха. - Я тебя, зачем посылала? Рыбу ловить, а ты мне монаха притащила. Пошто он нам с тобой нужен? А? Пошто я тебя спрашиваю. Никакого толку от тебя нет, забота одна. И чего они все в тебе находят?
  Девушка ничего не ответила старухе, молча проскользнула в избушку, оставив батюшку один на один с сердитой хозяйкой.
  - Ну, чего встал, проходи, - ворчливо проскрипела старуха, внимательно осмотрев слезящимися глазами нежданного гостя. - Гостем, стало быть, будешь. Чего приперся, девка понравилась? Ох, охальник. Все вы в монастыре такие. Только с виду набожные, а чуть что, так и зыркаете на нас грешных. Проходи. Плату, когда принесешь? С собой-то, поди, ничего нет?
  - Нет, - суматошно замотал головой Иван. - Ничего нет.
  - Вот все вы так, - махнула хозяйка лесной избы, - хорошо, если человек совестливый попадет. А ну как нет? Как там Захарий Кривой поживает? Что-то давно он ко мне не захаживал, уж не приболел ли?
  - Какой Захарий? - все ещё плохо соображая, что с ним происходит, часто моргал глазами батюшка. - Не знаю такого.
  - Как же не знаешь-то? Это же первый охальник среди ваших. Лохматый, глазищи черные, ну вылитый лешак. Как же не знаешь-то?
  - Не знаю.
  Старуха, подошла вплотную к сыщику и прямо впилась в его глаза строгим взглядом. Мигом с глаз её спала слезливая пелена, и приобрели очи зловещий блеск боевого клинка из дамасской стали. Видел батюшка такой клинок единожды, но не забудет на веки вечные. Задрожал Иван от злого взгляда да назад попятился, но старуха с неимоверной для её тела силой, схватила его за руку и швырнула к убогому столу о трех ногах, примостившемуся около тусклого оконца.
  - Так ты не из местных что ли? - подобно рассерженной гадюке зашипела хозяйка.
  - Я это. Да нет, - суетливо стал оправдываться неизвестно за что сыщик, - по делу я здесь. Человека нужного ищу. Он в этом монастыре был. Вот я туда и пошел. Баз злых мыслей я, без злых.
  - Ладно, - уже почти добродушно махнула рукой старуха. - Не местный, так не местный. Всё равно знаю, зачем пришел. На вот меду для начала выпей охальник. На, пей!
  Иван попытался отодвинуть от себя угощение, но хозяйка опять стала сверлить его очи ядовитым взглядом.
  - Неужто ведьма, - мелькнуло в голове сыщика, и он почувствовал, что теряет над собой власть.
  Рука батюшки сама по себе уцепилась за глиняную кружку и понесла емкость с пенистым напитком к губам. Сыщик уже почувствовал сладкий запах летнего медоноса, уже ощутил приятную прохладу питья, но тут дверь хижины противно заскрипела, и с улицы в избу просунулись две грязные лохматые женские головы.
  - Чего приперлись? - рявкнула на нежданных гостей хозяйка. - Не про вашу честь пришелец. Не про вашу. Идите в землянку свою, если надо будет, сама позову. Не созрел он ещё до вас. Не время.
  Однако простоволосые бабы, старухиного окрика не послушались и самовольно подошли к столу.
  - Молчи ведьма! - сиплым голосом огрызнулась одна из баб, протянула жилистую руку к кружке батюшки. - Мы сами с монашком поговорить желаем да и выпить нам сегодня не грех.
  - Ах ты, погань! - взвыла хозяйка, подскочив к грубиянке, схватила её за волосы и поволокла к порогу.
  И тут другая баба, потеряв интерес к Ивану, завыла пронзительно, набросилась сзади на старуху и стала царапать той морщинистую шею грязными ногтями. Старуха зарычала да ударила нападавшую локтем в лицо. Так удачно ударила, что хлынула у бабы из носа кровь пусть не бурным потоком, но весьма частой капелью, орошая алыми пятнами белую тряпицу, валявшуюся на грязном земляном полу.
  Изумленный неожиданной потасовкой батюшка задрожал всем телом и залпом выпил кружку меда. Не успел он почувствовать, как приятное тепло хмельного напитка стало растекаться по нывшему от переживаний животу, как в глазах его потемнело, и провалился сыщик в черную яму, такую черную, чернее которой вообще в свете не бывает.
  
   Глава 39.
  Злые москвичи с кольями подбежали к высокому крыльцу княжеских палат. С криками, с радостным улюлюканьем подбежали. Смяли первый ряд дружинников и полезли по крутым ступеням. Здесь для них преграда посерьезнее была. Встали на крыльце плечом к плечу витязи из личной княжеской охраны и охладили чересчур горячих бузотеров из первого ряда. Завизжал, размазывая по лицу кровь, тот самый мужик, который оглоблей боярина Кошку хотел приложить. Жалобно завизжал он, хватая ладонью то место на голове, где мгновение назад росло крепкое ухо. А сосед этого мужика, даже взвизгнуть не успел, рубанул острый меч его по шее, и хлынула из огромной раны кровь на дубовые ступени, унося с собой из тела молодую ещё жизнь. Засуетилась толпа, понеся первые потери. Ещё немного и назад бы повернула от греха подальше, но тут полетели в дружинников откуда-то со стрелы. Умелой рукой те стрела пущены были. Очень умелой рукой. Большинство из них сразу в цель угодили. Две в глаз попали, три в шею, а еще несколько в руки и ноги впились. Разорвался строй дружинников, и врезались в этот разрыв с десяток чернобородых молодцов с длинными ножами, а уж за ними и остальная толпа через порог княжеских хором повалила. Только вот князя там разбойники не нашли. Били, крушили они все подряд в безудержном браном веселье, но князя не нашли.
  Густав быстро увел своих бойцов с крыльца к мрачным подвалам. Пока буйные москвичи громили княжеские палаты, Густав искал своего благодетеля. Он, вооружившись огромной палицей, сбивал богатырскими ударами замки и запоры. Всё, что под руку попадалось, сбивал. Давно уже отстали бойцы, добивающие по углам не успевших сбежать охранников, а купец мчал вперед, расшвыривая все, что под руку попадалось. И вот, наконец, добрался до той ямы, в которой на охапке грязной соломы лежал измученный долгими пытками Данила Александрович.
  - Пришел, - прошептал старик, чуть приподняв дрожащую голову над соломой. - Я знал, что придешь. Я знал, что ты меня не бросишь. Знал.
  - Я пришел, - сухими губами прошептал Густав и вдруг, выхватив из сапога кривой нож, вонзил его в грудь старика.
  Всего мог ожидать старик, всё могло с ним случиться, но только не это. Не мог этот молодец, которого Данила Александрович когда-то из нищеты вытащил, поднять на него руку, но поднял.
  - Ты что милый? - прошептал старик, отчаянно цепляясь за жизнь. - Ты что? Как же это так-то?
  Однако Густав ему не ответил, вернее словам не ответил действием. Выдернул он нож из груди пленника и вонзил его, опять метя в самое сердце беспомощного старца. Вздрогнул Данила Александрович, и закатились глаза его теперь уже на веки вечные.
  - Хороший удар, - раздался внезапно голос за спиной убийцы. - Очень хороший. Можно даже сказать, что это удар мастера. Браво.
  - Ты кто? - испугано прошептал Густав и обернулся.
  Перед ним стоя бледный человек в черном монашеском одеянии иноземного покроя. Купец видел такие неоднократно во время своих многочисленных странствий, но в Московии подобной одежды не водилось.
  - Ты кто? - вновь прошептали сухие губы купца.
  - Я твой друг и твои действия одобряю, но только не пойму для чего ты это сделал? Какая польза тебе от этого?
  - Я не хотел! - вдруг заорал во весь голос Густав. - Я не хотел! Это наваждение! Поверь мне монах, не хотел!
  - Врешь, - прошипел в ответ на крик незнакомец. - Врешь, ты давно этого хотел, но боялся. Ты мечтал об этом, в снах видел, как вонзаешь нож в грудь старика. Верно ведь?
  - Нет. Я не хотел. Это наваждение, - также перешел на шепот купец. - Я не хотел, но я его ненавидел. Ненавидел, всегда ненавидел!
  - Всегда.
  - Даже тогда, когда он, рискуя своей жизнью спас тебя, тощего мальчишку от рук насильников в Кафе.
  - Нет тогда, я ему был благодарен, тогда я молился на него, а потом ненавидел. Только я не хотел, это наваждение. Не хотел я!
  Монах успокаивающе потрепал Густава по плечу, подмигнул ему своим коварным оком и повел прочь от трупа. Однако из подвала незнакомец купца не вывел, а, поплутав по темным коридорам, привел в тесное помещение, освещаемое смоляным факелом.
  - Так кто же теперь встанет во главе Москвы, - ухмыльнувшись, спросил монах. - Садись, чего стоишь столбом.
  Густава, затравленно озираясь на огромные камни мрачного потолка, присел на деревянную лавку.
  - Ну, так кто же теперь на Москве властвовать будет? - вновь повторил свой странный вопрос незнакомец.
  - А я почем знаю? - пожал плечами от неожиданного вопроса купец.
  - Как же ты не знаешь?
  - Не знаю.
  - Зачем тогда князя Данилу жизни лишил?
  - Наваждение это. И потом я не знал, что он князь. Я догадывался, но не знал. И убивать я его не хотел. Неужели он и вправду князь?
  - Князь. Отец его сбежал из Москвы, а вот сын решил вернуться и не просто вернуться, а стать князем здешним. Уж почти добился своего, вот только ты ему этого сделать не позволил.
  Монах вдруг так громко рассмеялся, что из крупных щелей каменного потолка кельи испуганно вылетели десятка полтора летучих мышей, только незнакомец не обратил на них никакого внимания. Он схватил Густава за отворот кафтана и, подтащив вплотную к себе, зашептал.
  - Теперь ты будешь князем. Князем Густавом. И будешь во всем слушаться меня. Понял?
  - Не Густав я, - хриплым голосом ответил купец. - Остеем меня звать. Остеем.
  - Ладно. Пусть Остеем. Иди князь Остей в Кремлевский двор, там тебя уже дружина поджидает.
   Монах громко крикнул что-то на незнакомом Остею языке и в келью вошел крупный воин с русой бородой.
  - Вот воевода твой князь. Остей его звать, - кивнул головой незнакомец. - Идите к дружине. Только переоденься князь. Не гоже князю Московскому в купеческом обличье ходить.
  Новоявленный князь испуганно оглянулся и узрел на лавке рядом с собой блестящую кольчугу, атласные порты и золоченый шлем.
  
   Глава 40.
  Кто-то назойливо затеребил батюшку за плечо. Есть же люди неугомонные на свете, для которых лишить человека покоя, как медку лизнуть. Кто бы только знал, как не хотелось сегодня Ивану просыпаться. Кто бы только знал. Намучился он в последние дни и душой и телом. Не было отдыха хорошего, проходил он, отдых этот, всё больше с неудобствами различными и вот только человек дорвался до отдыха настоящего, так и здесь ему покоя не дадут: непременно разбудят. Сыщик, наконец, открыл глаза и хотел строго отчитать возмутителя сладостного покоя, но не смог. Прикрыла теплой ладошкой рот Ивану та самая спасительница его, та самая девчонка, которая выволокла батюшку за волосы из водной пучины. Спасительница жестом подняла его с удобного ложа и крадучись повела из избушки, причем повела не через главную дверь, ясно видневшуюся в сполохах пламени коптящей лучины, а через какую-то убогонькую калиточку, скрытую за черной печкой.
  На улице было уже темно и свежо. Иван передернул плечами от вечерней прохлады, чуть остановился, давая глазу своему привыкнуть к ночному сумраку леса, и тут услышал недалеко от себя звуки неторопливой беседы.
  - А я сразу поняла, что странный он какой-то, - вещал кому-то женский голос. - Не с добром думаю пришел он к нам. По обличию поняла, что лазутчик, вот я и послала за тобой. Странное обличие у него: с одной стороны вроде бы не бедное, но с другой стороны всё грязное и сырое. Не блюдет себя человек. Не ошиблась я? Неужто из подлого племени тварь?
  - Молодец Лесуха, молодец, - похвалил кто-то за что-то, только что говорившую женщину, - важную птицу ты споймала. Это же подлый посланник бояр московских. Прислали его сюда, чтобы потраву нашей обители сделать. Бесятся бояре сейчас против князя Великого Дмитрия Ивановича, вот и гадят ему по всякому. Они ведь чего хотят: хотят Пимена - самовольщика в Москву привезти и бузу поднять да князя московского порешить. Князя порешат, всю волю себе заберут и начнут безобразные дела творить. Вот ведь чего задумали люди подлые. Ни креста, ни совести на них нет.
  Батюшка с интересом послушал бы и дальше о коварных замыслах подлых бояр, но девчонка крепко схватив его за руку, потащила куда-то сквозь густые кусты и скоро вывела к неширокой речке. Пробежав немного среди зарослей ивы, они увидели костерок, возле которого сидел на корточках лохматый мальчишка. Заметив беглецов, мальчишка быстро поднялся им навстречу, и, не прекращая что-то торопливо прожевывать, невнятно заговорил.
  - Вот тут всё как договорились, - шамкал он набитым ртом. - Все четыре. Кормленные. Знатно кормленные.
  Спутница Ивана нетерпеливо махнула рукой на слова мальчишки, бросила в его грязную ладонь серебряную монетку и пошла к стоящим недалеко от костра коням. Обрадованный щедрым подношением малец, торопливо обогнал её и стал быстро распутывать стреноженный копыта скакунов.
  Когда кони были готовы к походу, девчонка вскочила в седло и красноречивым кивком головы предложила батюшке сделать то же самое. Он же сразу этому приглашению не внял, захотел разобраться, что к чему, но тут услышал за спиной шум погони и злые крики:
  - Вот он! Держи его! Держи, а то опять уйдет!
  Мгновенно осознав, что для любопытства сейчас не самое подходящее время, презрев все сомнения, сыщик вскочил в седло, и помчали они в таинственную тьму туманного леса.
  Продолжалась стремительная скачка до рассвета. Девчонка, скакавшая впереди на своем скакуне, никак не хотела останавливаться, соответственно и батюшка мужественно терпел очередное приключение для своего тела. На рассвете они переменили лошадей и помчали дальше. К полудню Ивану стало не по себе от посланного неизвестно кем испытания. Нестерпимо ломило тело и жгло кожу в самых нехороших местах. Сыщик несколько раз призывно обращался к своей спутнице, но та его не слышала. Остановиться самовольно батюшка не решался, а с другой стороны он, наверное, и не смог бы остановиться. Опутан он был неведомой силой, которая тащила степенного человека за тощей девчушкой в даль неведомую.
  - Видно колдовство опять какое-то? - в который раз подумал о своей судьбе Иван. - Видно сила нечистая ко мне девку эту послала, а может и сама она ведьма? Как знать? Сколько же их на земле русской развелось? Господи Иисусе Христе помилуй меня! Такое в последнее время на земле твориться стало, что всего можно ожидать. Вот молишься в келье и думаешь, что покой везде с благодатью, а выйдешь в мир, так такого здесь насмотришься. Крепко нечистая сила за народец наш держится. Ох, крепко. Вот только за что непонятно?
  Хотел батюшка дальше поразмышлять о слабостях праведного мира, но спутница его решила сделать привал, и радостный Иван упал в густую траву уже совсем с другими намерениями.
  - Эх, перекусить бы ещё чего-нибудь подумал он, вытягивая измученное тело на зеленой постели. - Только вот встать, силы нет.
  И только он подумал про это, как спутница поднесла к его губам прокопченный кувшин с узким горлышком. Батюшка радостно отпил из кувшина несколько добрых глотков тягучей ароматной жидкости, почувствовал по всему телу приятную теплоту с истомой и провалился в темное небытие.
  Разбудила спутница сыщика на закате, и вновь помчали они куда-то по глухим лесным тропам, сбавляя темп бешеной скачки только возле водных преград. Остановятся немного, подготовятся к переправе, переплывут речку и даль вскачь.
  В следующий раз на привал остановились еще затемно в полуразрушенной избушке. Почему так остановились, сыщику было неведомо, не он сегодня праздник правил, он только выполнял, что велели. Однако в душе батюшки скреблась облезлая кошка, призывая восстать его против воли наглой девицы. Чего она это тут раскомандовалась? Во-первых, молода ещё, а во-вторых - баба. Куда лезет?
  Иван решительно отстранил от себя кувшин с целебным питьем, и тяжело охая, опустился на колени перед зажженной девчонкой свечой. Помолиться ему захотелось. Вернее не столько захотелось помолиться, сколько захотелось восстать против воли своей юной предводительницы.
  В неведомую страну опять улетел батюшка быстро, так быстро, что опомнился в той стране только от направленного к нему вопроса:
  - Итак, Иванов, - строго вопрошал батюшку седовласый, - в тупик зашло ваше расследование.
  - Так точно, - грустно ответил сыщик, - согласно Вашей вводной гражданин Ельцов пропал неведомо куда, а я соответственно остался на бобах. Других-то версий я прорабатывать не стал. Вы бы мне сразу сказали, что надо несколько версий досконально отработать.
  - Как не сказал? - погрозил юноше наставник. - Я не единожды вам намекал о том, что не следует одну ветвь расследования отрабатывать. Это же прописная истина дорогой товарищ..
  - Так, если б Вы мне напрямую сказали, да разве б я так себя вел?
  - Ладно, ладно Иванов. Если бы да кабы, но уж теперь назад ничего не воротишь. Не получилось у тебя в этом году. К следующему готовься. А это преступление перешло в разряд нераскрытых.
  - Так что же теперь товарищ подполковник и сделать ничего нельзя?
  - Не расстраивайся ты так Иванов. У нас в стране каждый год больше сорока процентов нераскрытых преступлений и ничего живет страна. Ты мысли дурные брось, ты лучше выводы сделай и постарайся научиться будущее предугадывать. Ты это можешь, поверь мне.
  - А как так?
  - Да вот так, - развел руками наставник и показал взглядом на окно.
  В том окне вдруг разорвалась голубая ткань летнего неба черной трещиной, и всплыли в трещине той белокаменные стены да тысячи воинов на низкорослых лошадях вокруг них.
  - Что это?! - вскрикнул батюшка, но никто на его вопрос не ответил.
  Некому было отвечать у ночного костра. Лес темный кругом, лошади ржут да немая девчонка рядом. Она усиленно трясла Ивана за плечо и кивком головы требовала продолжать путь.
  - Подожди, - добродушно осадил спутницу сыщик, - хоть отдышаться немного, а то ноги у меня от молитвы весьма затекли. Сейчас поедем.
  Иван стал, кряхтя подниматься с земли, и вдруг взгляд его остановился на поясе девчонки.
  - Вот те на? - зачесал затылок батюшка. - А откуда у тебя пряжка такая знатная? Подожди, подожди.
  Сыщик недоуменно передернул плечами под поношенной рясой, достал из кармана ту самую медную застежку, найденную во время обыска в часовне из которой икону чудотворную умыкнули. Застежка в руке Ивана и застежка на штанах девицы были похожи как два уха с одной головы. А еще больше озадачило сыщика то обстоятельство, что застежки то по всем приметам на портах девки должно быть две, но вместо одной торчала крученая веревка.
  - И откуда эта штучка у тебя красавица? - схватил за рукав спутницу батюшка, - а ну быстро отвечай, откуда штаны взяла, бесстыдница?
  Девчонка непонимающе замотала головой, улыбнулась и подала Ивану кувшин. Дескать, выпей сначала, а потом расскажу, и ведь как в точку попала, очень пить хотелось. Сыщик машинально сделал из кувшина глоток и провалился куда-то неведомо куда. Сразу так провалился.
  
  
   Глава 41.
  Опомнился Дмитрий Иванович от скорого бегства уже за воротами, в тенистом лесу. Он крепко тряс головой, хлопал себя ладонью по бедру, недовольно передергивал плечами и громко ругал боярина Кошку.
  - Куда это ты вытащил меня бесов сын? Где это видано, что Великий князь из столицы своей на таких рысях уносился? Что случилось?
  - Прости меня Великий князь, - клонил перед властелином повинную голову боярин, - не было у нас другого выхода. Уж больно разбушевался народец, уж больно. Прости князь, но выхода другого у нас с тобой не было.
  - Как так не было?! А бояре как же? Где же вы все у меня были? Быть того не может, чтобы ничего сделать нельзя было?!
  - Не может, - послушно согласился Кошка, - но ведь и не сделаешь ничего. Сорвался с цепи народ и к нему под горячую руку попадать не следует. И про бояр я тебе уже говорил, в обиде они. С тобой вот только мы, самые преданные остались. Нам лучше сейчас здесь переждать денька два, а потом они перебесятся и опять смирными станут, сами тебя позовут. Главное их сегодня не злить.
  Дмитрий Иванович гневно сверкнул очами на эти слова, плечами ещё раз зло дернул в желании боярина жизни поучить, но потом вдруг махнул рукой и предложил следовать за ним в сторону ярославской дороги.
  Может в другое время да при других обстоятельствах, Великий князь и не стал бы от возмущенной столицы прочь скакать, но сегодня он быстро смекнул положительную сторону народного возмущения.
  - Пусть побесятся немного, - решил про себя Дмитрий Иванович, - пусть побузят. Через неделю Тохтомыш к Москве придет и покажет им, где раки зимуют. Злой будет татарин, что военный поход его в это лето срывается. Вот пусть эту злость хан на москвичах и вымещает, а не разбирается со мной, почему я вместо пятнадцати тысяч воинов, пять никак не могу собрать. Пусть посмотрит Тохтомыш на своих подданных, пусть посмотрит. Может, поймет тогда, какое ярмо князь Московский для него тянет, а то все ему не эдак да не так. Всё чего-то он хочет того, что и сделать-то с нашим народом не всегда возможно. Пусть полюбуется. Вот смеху-то будет.
  Резво помчал княжеский отряд по лесной дороге, а потом вдруг опять остановился у поломанного недавней грозой дерева.
  - А княгиня где? - сердито и неожиданно спросил Дмитрий Иванович своих ближних подручных. - Куда семью мою дели ироды проклятые. Отвечайте, чего молчите?
  Бояре засуетились от столь неожиданного спроса, глазами по сторонам заметались и усердно вжали головы в плечи от этого каверзного предложения. Они про свои-то семьи забыли в горячке весьма неожиданного бегства из родных палестин, где уж тут о чужой семье помнить. Однако хотя семья это и чужая была, но помнить о ней надо было. Ой, как надо. Опростоволосились мудрые головы в пылу бегства.
  Посерел лицом Великий князь лицом, так крепко рукоять своего меча сжал, что на малость из той соки не потекли. Да и потекли бы, наверное, если бы Хрущ оторопь с себя не стряхнул.
  - Прости князь за недогляд нас, - застучал он кулаком по широкой груди. - Прости, исправимся мы сейчас.
  Боярин зычно изрек приказ для шестерки удальцов, стоящих по его правую руку и те поскакали обратно к Москве.
  Остальной же отряд изготовился к привалу. Быстро развели огни, настреляли мяса, отобрали всё, что бог послал жителям соседней деревни, и приступили к трапезе скромной.
  Трапезничали сегодня не шумно, без песен и плясок. Тревожно было у всех на душе. Не каждый день из столицы убегать приходится.
  Дмитрий Иванович без особого аппетита съел искусно прожаренную заячью ногу, отпил медовухи местного приготовления, отрыгнул не очень пристойный аромат и стал решать, чем бы еще себя побаловать. И тут вдруг затрещали кусты и на поляну выскочили на взмыленных конях посланные в Москву удальцы, только было их уже не шестеро, а четверо. Витязи соскочили с коней и упали перед князем на колени, уронив свои головы на сырую землю.
  - Прости повелитель, - начал первым каяться самый густобородый и потому, наверное, самый главный в отряде. - Пости не смогли мы княгиню из полымя вытащить. Обнаглел в Москве дерзкий народ, дружинников бьет почем зря. Мы только к воротам подскакали, а на нас тьма народа с кольями налетела. Мы в мечи да где там? Стали сбивать нас с седел жердями подлые людишки. Евсея с Фомой насмерть забили, а мы вот прорвались. Не губи батюшка.
  - Княгиня с сыновьями где?! - вскочил на ноги разъяренный Дмитрий Иванович и выхватил из ножен булатный меч. - Где?!
  - Не видел я её, - прошептал дружинник. - Не сумели мы в кремль пробиться, в посаде нас бить начали.
  На малость не слетела с могучих плеч покаянная голова провинившегося воина. На самую малость. Размахнулся уж Дмитрий Иванович, и только вниз осталось руку бросить, но остановил этот порыв княжеский Кошка.
  - Успокойся батюшка, - ласково прошептал он, подбираясь к разгоряченному князю. - Не все так страшно как кажется.
  - Как так не страшно! - не унимался Дмитрий Иванович. - Ты сам-то понимаешь, чего сказал?! У меня жена с сыновьями лихими людьми захвачена, а ему не страшно!
  - Патриарх в городе остался, он что-нибудь придумает.
  - Киприан?
  - Он самый батюшка.
  - Так вы его тоже на поругание толпе оставили?!
  - Да ты за него не волнуйся князь, - в один голос стали успокаивать повелителя бояре. - Он из любой потуги выскочит, рясы не замарав. Его жердью из седла не сшибешь. Будь спокоен надежа-князь.
  Сердито топнул Дмитрий Иванович ногой, но саблю обратно в ножны сунул и от распластанного на земле витязя отвернулся. А тут и боярин Хвост с кружкой пенистой браги подскочил и в горячую руку её насильно сунул. Успокоился скоро князь. Не совсем конечно, но саблей больше не махал. Поругался он ещё немного и велел Вельяминову придумать что-нибудь. Боярин этот в вопросах придумать чего-нибудь всегда на высоте был и тут не оплошал. Решили послать в Москву тайного лазутчика, чтобы он патриарху княжескую озабоченность передал. Лазутчика одели в мужицкую одежду, безвозмездно позаимствованную, опять же в соседней деревне и он пошел.
  А князь ещё немного потрапезничал на свежем воздухе и принял твердое решение посетить Кострому, где давно уж не был и куда всегда был приехать рад.
  
   Глава 42.
  А москвичи не на шутку разошлись, так разошлись, что и представить было невозможно подобного разгула. Вроде народ-то незлобный в городе живет и вот на тебе, какие безобразия творятся. Все лавки купеческие вскрыли да ладно бы только купеческие, на княжеское добро руку подняли.
  - Нам князь теперь не указ! - кричат. - Сами собой править будем по старинному обычаю. Вече соберем! Всё сообща решать будем! Все по совести!
  Носится народец по кремлю, и нарадоваться не может счастью своему. И есть чему порадоваться-то - теперь всё можно. Для начала княжеских дружинников, которые не сразу на сторону народа перешли побили, нападая на них, как свора голодных псов на медведя. Потом пошли мытарей по городу искать да спрашивать с них за их прошлый спрос. Десятка два на кол посадили, радуясь и смеясь. Здесь попроще было, чем с дружинниками-то. Каким бы не был мытарь строгим, а без княжеской власти он ничто. Так место пустое.
  Гуляла Москва первым вечером свободы своей так, что десяток изб в посаде на радостях спалили и в палатах княжеских отхожее место устроили. Только покои княгини не пострадали. Конечно, и туда людишки дернулись, но встретил их там строгий окрик патриарха да обещание проклятия на веки вечные.
  - Нельзя, так нельзя, - развел руками лихой люд, отворачиваясь от владений Евдокии Дмитриевны. - Нешто мы не понимаем! В другое место пойдем. Извиняйте ради Бога.
  Утром, как всегда наступило похмелье от вчерашней радости. Вместе с похмельем пришел стыд да страдания от грядущей неизвестности и если бы не горячие головы некоторых ещё не до конца протрезвевших горожан, то, скорее всего, было бы снаряжено посольство к великому князю Дмитрию Ивановичу от провинившихся подданных. Лучше сразу самим голову на плаху положить, чем ждать с нетерпением, что же там князь в отместку выдумает. Кроме того, говорят, что повинную голову меч не сечет. А вдруг, правда?
  Только не успели снарядить посольство поутру, а к полудню опять веселье началось, благо хмельных запасов в Москве было великое множество. Ходили всё утро меж хмурого народа незнакомые добрые люди и угощали от души всех прохладным пенистым напитком. Повеселел народ, расправил плечи и опять свободы захотел. Собралась около княжеского терема беспокойная толпа, и стали горожане к самоуправлению готовиться. Бочку в рост человеческий к крыльцу подкатили и пошли друг друга подзадоривать, чтобы на эту бочку влезть да речь народу сказать. Долго желающих не находилось. Наконец горшечник Кузьма на возвышение забрался. Забрался, почесал затылок и заорал благим матом:
  - Свобода братцы! Теперь мы сами себе указ! Эхма, добились всё-таки! Вот оно ведь как получается братцы.
  - Молодец! - кричат в поддержку Кузьме сотоварищи. - Правильно сказал! Так их всех! Наша теперь взяла!
  - А я вот ещё чего скажу, - не унимался горшечник, - мы же теперь всё сами решать будем. Всё за себя и для себя. Вот здорово-то как. Всё по справедливости теперь будет.
  - Подожди, - столкнул говоруна с постамента суконщик Адам, - здесь ведь вот какое дело, здесь ведь все по уму надо делать. Давайте всё обществом всё решать. Давайте что-то в первую голову сейчас решим, чтобы ясно было, что мы теперь власть.
  - Давайте в первую голову подати все отменим! - визгливо поддержала выступающего плотницкая вдова Авдотья. - Чего это нам деньги-то свои кому-то отдавать? Несправедливо это!
  - Молодец баба! - поддержали предложение вдовы сразу несколько разудалых голосов. - Дулю им всем, а не подать!
  - Постой, постой, - неожиданно для всех влез на бочку перешедший на сторону восставших дружинник. - Это как это подати не собирать? А нам как же платить?
  - А чего вам дармоедам платить? - опять закричала Авдотья. - Толку от вас никакого, только и знаете, что на стене кремлевской лежать да пузо толстое на солнышке греть. Проку от вас никакого!
  - Ты чего? - возмутился дружинник и прыгнул в сторону вдовы. - Ты ж нашей службы никогда не ведала, а туда же!
  До вдовы дружинник не добрался, по пути разборы о важности своего предназначения творить начал. И причем словами-то правды искать не захотел, на руки свои понадеялся. И зря. А на бочку в это время Гриня Грач забрался известный в городе огородник и любитель женской ласки.
  - Браты, - заорал он благим матом. - Давайте иноземцев из Москвы прогоним, татар там разных. Покоя от них нет. Все базары московские заполонили, москвичам и поторговать негде. Да и девки их наши дюже любить стали. Непорядок.
  - Это ты нам свою гнилую капусту с прошлого урожая нам впарить хочешь?! - с хохотом кто-то отозвался на призыв огородника.
  - Ага! - заорала толпа, - Знаем мы тебя Гриня и знаем, о чем ты сейчас хлопочешь! А иноземцев действительно гнать из города надо, только наперед давайте у них товары отберем. И про девок правильно огородник сказал. Молодец Гриня!
  - Я ему сейчас дам молодец! - неожиданно схватил огородника за порточину красномордый мужик. - Я ему сейчас покажу, как по чужим бабам шастать! Ишь князь, какой нашелся, тот тоже все по чужим бабам шастал! Девок им мало!
  Гриня упал с бочки, но быстро оправился и ввязался в драку с красномордым. Не на шутку размахались мужики, славно друг другу кровь из носов пустили, душевно себя показали, и народ разудалой потехой порадовали.
  Когда драчуны отошли к колодцу отмывать алые пятна на рубахах, когда радость народная немного поутихла, забрался на бочку сивый старикашка. Поднял он над головой корявый посох и закричал, обращаясь к неугомонной толпе.
  - Не о том мы говорим сейчас братцы! Ой, не о том! Мы же сейчас с вами все можем. Всё! Мы даже князя сейчас с вами сможем избрать!
  - И чтоб справедливого! - раздался чей-то одинокий голос в притихшей толпе. - Чтобы радел за нас!
  - Точно! - сразу же отозвалась на призыв толпа.
  - И чтоб по чужим женам не бегал! - крикнул, утирая из под носа кровь красномордый мужик.
  - И чтоб дружинников как следует содержал! - орал дружинник прикрывая ладонью опухший глаз.
  - Точно! - активно поддержала толпа выдвинутые требования к новому правителю. - И чтоб податей поменьше было.
  - Да только где возьмешь-то такого, - визгливо и ехидно поинтересовалась у старика вдовица Агафья. - Нет таких! Плохо на Москве с князьями стало. Был один и тот убег.
  - Есть князь, - громогласно возразил бабе старик с бочки, и указал перстом поверх голов в сторону северной стены. - Вот он! Остей его звать! Любите его люди и жалуйте.
  Народ обернулся и узрел доброго молодца в золоченом шлеме. Если бы молодец был бы один, то народ, скорее всего его бы просто узрел, но молодец стоял в окружении хмурых дружинников, крепко держащих руки на рукоятях боевых мечей и поэтому народ молодца сразу же зауважал.
  - Проходи князь на лобное место, - радостно заверещал старик, - народ тебя уж заждался. Покажи себя!
  Остей гордо проехал сквозь расступающуюся толпу и остановился около бочки со стариком. Народ притих.
  - Вот народ принимай нового князя! - не унимался глашатай перед притихшей толпой. - Вот он выбранный нами!
  - А рода-то он какого? - робко поинтересовалась мнущаяся у бочка вдова.
  - Хорошего рода, - успокоил вдову старик. - Княжеских кровей. Ольгерда внук. Помните Ольгерда?
  - Помним! - радостно зашевелился народ. - Это хорошо, что рода знатного. Это очень хорошо. Главное, чтобы он справедливым был!
  - Уж справедливей его вряд ли где найдешь, - радостно уверил всех оратор с бочки. - Давайте братцы ковши поднимем за князя нашего! За Остея! За радетеля нашего! Наливай, не стесняйся!
  И побежали сразу же меж людей шустрые молодцы, разнося наполненные хмельным напитком братины.
  
   Глава 43.
  - Ну что оклемался малехо? - радостно запричитал Ноздря, суетливо теребя батюшку за плечо. - А я уж думал всё: не сдюжить нашему Ване, да только вот оно как получилось-то. Слава тебе Господи! А я ведь честно скажу тебе Ваня, не поверил Лелю, что выходит он тебя. Честно скажу, не поверил. Вот хочешь, верь мне, хочешь, нет, а не поверил.
  - Где я? - недоуменно приподнял тяжелую голову Иван.
  - Да уж почитай в посаде Московском, - затряс бородой калика. - Вон он на холмах раскинулся. К полудню доберемся.
  - А девка где? - приподняв ещё выше голову, прошептал сыщик.
  - Кто?
  - Девка в портах.
  - Ты смотри Лель, - захлопал в ладоши Ноздря, - совсем Ваня поправился. Уж о девках размечтался. Ой, охальник. Ты посмотри Лель. Ой, молодец!
  Шагающий за телегой колдун хмыкнул и отвернулся от назойливого спутника, хромавшего рядом.
  - Да что же ты за идолово отродье, - не унимался калика, - тебе, что ответить мне по-людски тяжко. Что же ты бородой трясешь, как козел на Егоров день? Как же мне словечка твоего драгоценного удостоится, голуба ты моя? Вот уж идол, так идол. Как вас таких земелюшка наша носит?
  - Отвянь, - сердито огрызнулся Лель. - вон лучше монаху питья дай, а то он слаб ещё.
  - Вот смотри Ваня, как я от идола этого страдаю, - возмущался Ноздря, поднося кувшин к запекшимся губам батюшки, - так бы и прибил его при случае, но нельзя. Большого ума человек. Это ведь он тебя нашел. Уж почти бездыханного нашел. И выходил тоже он. Мне бы с тобой не справиться. А вот если бы не это всё, то давно бы я его прибил. Жалко, что мужик он временами больно хорош. Ой, как жалко!
  - А где он нашел-то меня, - еле слышно прошептал сыщик.
  - В лесу нашел. Мы как узнали, что ты из монастыря утек, так сразу следом за тобой пошли. Лель из пояса своего волос твой достал да давай на нем колдовать. Поколдует чего-то и идет, поколдует и идет, а я уж за ним. На третий день мы тебя и сыскали. Под елкой ты лежал: ну мертвец - мертвецом. Вон Лелю спасибо. Спасибо, что выходил тебя. Ну, что же ты молчишь все сычом, идолище поганое. Ну, скажи нам хотя бы словечко какое.
  Колдун что-то буркнул себе под нос, и Ноздря радостно заругался на него с еще большей силой, а батюшка под журчание голоса своего попутчика опять впал в забытье.
  Очнулся Иван от резкого визгливого крика над своей головой.
  - Спасайся братцы, кто может! Спасайся! - истошно вопил чей-то испуганный голос. - Татары на подходе. В кремль все, в кремль! За стены каменные!
  Телегу затрясло, и она понеслась во всеобщей суматохе. Сыщик несколько раз пытался заговорить со своими попутчиками, выяснить у них причину начавшейся паники, но те только отмахивались от него и сосредоточенно двигались вместе с толпой. У дубовых ворот образовалась давка, однако, Ноздря, проявив всю свою изворотливость и презрев сердитые крики других возниц, сумел провести колымагу за крепостной ров. И уже под защитой стен, найдя за сторожевой башней, среди зарослей гигантских лопухов относительно спокойное место, калика удосужился удовлетворить законное любопытство батюшки.
  - Говорят татары к Москве подошли, - сообщил он, поднося к губам батюшки емкость с целебным настоем.
  - Как так подошли? - не сразу понял сообщения Иван. - Как так можно, чтобы прямо к Москве?
  - Не знаю, - пожав плечами, отозвался Ноздря.
  - Почему не знаю? А сторожевые отряды, где были? Как так сразу к Москве можно пробраться?
  Вопросов у сыщика было множество, но калика на них не стал отвечать, он теперь уже молча напоил больного настоем и куда-то исчез, оставив батюшку под присмотром хмурого Леля.
  - Как же жить-то среди вас, среди людей таких можно? - беспрестанно бормотал колдун, вертя из стороны в сторону своей всклокоченной бородой. - Взгляды-то, какие у всех злые. Прямо мороз по коже. У самой страшной гадюки глаз добрее. Все толкаются, лезут куда-то. А спроси куда, так они, поди, и сами не знают. Как же жить средь вас людей можно? Крест солнечный на могилу ставят, вот чудаки. А во всем злые пришельцы виноваты, это их черная трясина низвергла и на добрых людей бросила. Зачем же вы им поддаетесь? Зачем? Как в лесной тиши все-таки хорошо. Век бы мне вас не видеть.
  - Ты чего ругаешься? - вдруг улыбнулся на заунывные причитания Леля Иван. - Оставался бы в своем лесу, коль наше присутствие тебе не по душе.
  - А предсказание как же? А видение?
  - Какое предсказание?
  - Насчет тебя предсказание. Мне ведь давно было предсказано коли, найду для тебя доску с мазней вашей, то приемником моим будешь. Я же сказывал тебе об этом. Мне ведь преемник, ой как нужен, я-то уж стар, а дело наше кто-то продолжить должен. Вот твои дела уделаем и домой мы с тобой вернемся, вот там уже и станешь настоящим приемником.
  - Как приемником? - стиснув зубы от боли, приподнялся Иван со своего мягкого соломенного ложа на скрипучей телеге.
  - Неужто забыл? - строго глянул на своего собеседника Лель, и озноб прошиб того от суровых очей кудесника. - Ты же мне клятву в яме змеиной давал. Помнишь?
  Батюшка весь передернулся от этого неожиданного спроса, и тихонько постанывая, сполз с телеги. Все тело его горело нестерпимым огнем, ноги дрожали, но страшные воспоминания не давали лежать.
  - Ты старик, это, - жалобно зашептал сыщик, обильно краснея за свою давнюю слабость, - ну, не говори никому, что я тебе из ямы змеиной кричал. Испугался я очень. Грех, конечно, но я отмолю. Надо будет, на горох коленями встану, или еще, какой обет дам, вериги повешу или власяницу какую. Только и ты забудь про мои обещания. Будь другом, войди в положение.
  - Как так забудь? - встрепенулся колдун. - А предсказания как же? А видения? Ишь ты, чего удумал, забудь.
  Иван неуверенной походкой обошел вокруг телеги и, подойдя к старику с другой стороны, весьма дружелюбно решил сменить тему разговора.
  - Ты вот что Лель, - устремив ласковый взгляд на изрытый глубокими морщинами лоб кудесника, поинтересовался сыщик, - ты лучше расскажи, как разыскал меня? Как вот смог, ведь не знал же какой я дорогой пойду, а разыскал?
  - Чего тут рассказывать? - пожал плечами колдун. - Достал твой волос, попросил богов наших, и они повели меня. Правда поплутать пришлось немного, но к тебе вышли мы верно. Главное, что я смекнул твой волос с головы срезать и засунуть его себе в поясок. Это меня Лешак надоумил. Остальное все просто.
  - Так уж и просто.
  - Конечно. Наши боги всегда нам помогают. Это ваши вам только обещают и веры в себя требуют, а наши нет, они всегда готовы на помощь прийти без условий разных там. Их только попроси, они и торговаться не будут. Надо, значит надо. Скоро сам узнаешь. В лесу хорошо.
  - Да ты погоди, погоди, - опять постарался Иван отвлечь кудесника от ненужных мыслей, - ты лучше мне скажи, вот, к примеру, я тебе сейчас вещь дам, так ты по ней человека нужного мне найдешь?
  - Да как тебе сказать? - слегка замялся старик, - попробовать надо. Найти человека дело не хитрое, вот с богами сговориться, здесь умение нужно, да и пожертвовать им бы чего-нибудь не мешало. Я ведь прежде, чем тебя искать, курицу с монастырского подворья увел и им всю сполна отдал.
  - Так значит можно всё-таки?
  - Ну, конечно можно.
  Сыщик хотел уже приступить к изложению своей внезапной идеи колдуну, но тут к телеге подбежал радостный Ноздря, и поставил перед взором батюшки весьма смущенного мужика.
  - Вот ведь привел, - ударив шапкой оземь, раскрыв в широкой улыбке щербатый рот доложил Ивану калика. - Вот Ваня, принимай Ельца. Вот он перед тобою весь тут. Забирай.
  
   Глава 44.
  - Что же мне делать-то теперь? - крепко стукнув ладонью по подлокотнику княжеского трона, вопрошал черного монаха новоявленный князь Остей. - Куда идти? Чего ждать?
  - Всё у меня готово, вот только татары не к месту явились, - задумчиво глядя в окно, держал ответ перед князем монах. - Со дня на день дружина к тебе подойдет для наведения в городе порядка. Вот только татары? И чего их принесло сюда? Они ведь на Рязань должны были идти. Странно, почему они здесь?
  Монах отошел от окна в темный угол, присел там, на широкую лавку и, опустив голову на руки замер, обратившись в холодный камень. Монах даже не шелохнулся тогда, когда резко растворилась дверь, и в княжескую палату ворвался возбужденный дружинник.
  - Беда князь! - вопил он, испуганно вертя головой. - Народ к тебе ломит! Так настырно ломит, что спасу от них никакого нет!
  - А чего ему надо? - оторопело поинтересовался Остей.
  Ответить дружинник не успел, он только успел в грудь воздуха набрать, а слова в горле его застряли, словно рыбья кость. Опять дверь распахнулась и через порог, протолкнув замешкавшегося дружинника почти вплотную к княжеской груди, ворвалась гомонящая толпа. Толпа быстро заполнила половину светлицы и немного замешкалась. Люди, видимо не ожидавшие столь простого проникновения в личные владения властителя, остановились и стали виновато переглядываться меж собой.
  - Мы вот что князь, - наконец-то откашлялся самый бедовый из толпы, - мы значит, тебя выбрали и ты это, давай с татарами разбирайся. Они там князя требуют. Наглые такие.
  - А они всегда наглые были, - подтвердил мнение товарища другой из незваных гостей. - Сколь себя помню, всегда они на нас свысока смотрели. Приедут в Москву и сам кум им не брат.
  - Я-то что должен сделать? - исподлобья глянул на подданных Остей.
  - Иди, переговори с ними, - как полагается, - радостно загомонила толпа, почувствовав, что цель похода в княжеские хоромы уже рядом. - Скажи им князь всё, как надо, чтобы знали наперед куда соваться, а уж мы тебя, если опять же надо будет, поддержим. Не бойся, точно поддержим. Пойдем.
  Князь бросил мимолетный просящий взгляд в темный угол, как бы взывая о помощи к таинственному покровителю, но тот сидел, не пошевельнувшись, будто его в углу вовсе не было. Остей отрешенно махнул рукой и двинул сквозь нестройные ряды просящих к выходу. Все просящие двинулись за ним. Вместе с просящими чуть было не ушла сабля заморской работы в золотых ножнах. На самую малость не ушла, уж почти всю её засунул за подол широкой рубахи подмастерье кожемяки Ерофейка, но тут из стены выскочило что-то черное и отобрало у подмастерья занятную вещицу. Долго после заката говорили на подворье кожемяки Федора о разной нечисти и уже во тьме кромешной решили, что новый князь с нечистой силой весьма на короткой ноге.
  На кремлевской стене было весело. Люди громко ржали хмельными голосами и показывали пальцами в сторону стоявших перед стеной всадников на коротконогих лошадях. Всадников было сотни три, и они крутились перед стеной, не решаясь почему-то спешиться. Всадники, искоса поглядывали на своего предводителя в красном атласном халате, то подскакивали вплотную к стене, то мчали от неё на расстояние полета стрелы.
  - Урусы! - громко заорал предводитель в красном халате, - князя зовите сюда! Говорить с ним буду! Я Адегей! Я послан Великим ханом Тохтамышем! Зачем ворота закрыли?! Зачем гостей к себе не пускаете?! Открывайся урус! В гости мы пришли!
  - Открывайся, говоришь! - ответил со стены плотник Ерошка. - Сейчас откроюсь! На, смотри!
  Плотник быстро повернулся к Адегею задом, спустил порты и наклонился вперед, показывая татарам неприличные места своего тела. Татары заплевались.
  - Что же ты делаешь наглец! - грозно заорал на чистом русском языке, подскакавший к стене воин в синем плаще. - Ты кому срамные места показываешь?!
  В ответ на его строгий вопрос люди на стене зашлись в безудержном хохоте и по примеру Ерошки более десятка мужиков, спустив порты, стали рьяно показывать те самые места, но уже не только сзади, но и спереди. И так весело стало москвичам, что от веселья этого даже стены белокаменные заулыбались. Как раз в самый разгар веселья на стену поднялся Остей.
  - Князь пришел! - пронеслось меж хохочущими людьми. - Он тоже сейчас татарам свой зад покажет! Давай князь, не тушуйся! Покажи им, чтоб мало не показалось! Покажи, если есть чего!
  Князь тряхнул головой, махнул рукой следующим за ним воинам и те сбросили пару самых веселых со стены. Хотя и бросали людей внутрь кремля, но всё равно счастья от этого падения было мало, поэтому смех быстро утих и народ настроился на серьезный лад.
  - Кто тут князя звал! - строго крикнул вниз Остей. - Я князь!
  - Я звал! - ответил ему предводитель отряда. - Только мне настоящий князь нужен, Дмитрий Иванович! Давай его позови!
  - Нет его! Я теперь князь!
  - Врешь! - не унимался переговорщик снизу. - Не ты князь Московский! Что же я, по-твоему, князя Московского в лицо не знаю? Настоящего позови и ворота отрывай! А уж наглецов мы сами накажем! У меня память хорошая!
  Остей обернулся к стоящему рядом начальнику своей охраной и велел собрать добрый отряд к вылазке. Однако, как только отряд был собран, из леса стала выходить боевая колонна ордынской рати. Воинов там было так много, что мысли о вылазке сразу же были похоронены, отряд распущен, а вместо него собрали военный совет. В совете участвовали все желающие, но завершился он на удивление скоро. Причем завершился с единым мнением готовиться к осаде. Чтобы удобнее было воевать, быстро создали отряды по ремесленному признаку. Отряд плотников стал налаживать метательные машины. Суконщиков отдали им в помощь. Отряд купцов занялся приготовлением кипящей смолы, а все остальные отряды стали помогать каменщикам и таскать на стену камни из всех уголков крепости.
  
   Глава 45.
  - Это ты что ли Елец-то будешь? - поинтересовался батюшка, опять присаживаясь на телегу.
  - Я, - ответил радостно улыбающийся чему-то мужик.
  - Ты значит? - яростно зачесал левое плечо Иван. - Вот оно как, получается: искал я тебя, искал и нашел все-таки. Чудеса.
  - А чего ты меня искал? - не переставая улыбаться, пожал плечами Елец. - Я вроде и не прятался ни от кого.
  Сыщик, морщась от какой-то внутренней боли, снова слез с телеги, взял мужика за рукав и повел к зарослям крапивы, отвоевавшим себе место для существования между крепостной стеной и пристройкой хозяйственного назначения. Там, у крапивы батюшка торопливо оглянулся и задал своему собеседнику вопрос в лоб.
  - Ты для кого икону из обители умыкнул?
  - Какую икону? - насторожился мужик, сразу перестав улыбаться.
  - Сам знаешь какую. Ту самую чудотворную. Говори, почто украл? Ведь кроме тебя некому было.
  - Не крал я ничего, - продолжал отпираться, изображая непонимание Елец. - И иконы не брал.
  - Как же не брал? - погрозил пальцем Иван. - А кто же, как не ты иконку вывез из Троицкой обители?
  - Ничего я не брал, - не прекратил настаивать на своем мужик. - Я на такой грех никогда не пойду. Напраслину на меня наговорили добрый человек. Как не совестно тебе, меня в таком грехе упрекать. Не брал я иконы, не брал.
  - Как так не брал? - уже менее уверенно, но все ещё напористо продолжал свой допрос сыщик. - Ты кончай отпираться. Нам все известно: твой малец Ванька забрался в окошко, вытащил икону, и вы тем же утром выехали в Москву. Если это не вы украли, то больше некому. Никто кроме твоего мальца в окошко часовни не заберется. Признавайся пока не поздно.
  Елец закачал головой, но ответить ничего не успел. Выскочил из крапивных зарослей щуплый пацаненок и с кулаками набросился на батюшку. Иван еле отмахнулся от столь неожиданного нападения, а мальчишка вновь бросился в атаку, опять присовокупив на этот раз к кулакам острые крепкие зубы чувствительно укусив сыщика в верхнюю часть бедра. Еле-еле оттащил Елец нападавшего от стонущего батюшки.
  - Ты чего Ваня так взбеленился, - погрозил он сопротивляющемуся мальцу пальцем. - Нельзя так на всех без разбора нападать. Грех это.
  - А ему врать про нас не грех? - ершился мальчишка, искоса поглядывая на Ивана. - Чего он про нас такое говорит?
  - А ты его не вини, - вновь погрозил мальчишке Елец. - Он же не по своей воле на нас думает. Его ведь послал кто-то. Беги лучше Ванюшка к нашему костру да похлебки нам набери, а то ведь сожрут всё, там народ простой и жрать гораздый. Беги мы сами тут разберемся, что к чему.
  Парнишка засопел дружелюбнее и уж собрался, было снова юркнуть в заросли крапивы, но сыщик изловчился схватить его за рукав.
  - Постой, постой милый друг, - отчего-то таинственно зашептал батюшка и сунул под нос мальца тот самый свисток, который он разыскал в часовне, обследуя её всяческими способами. - Не твоя ли игрушечка?
  Ванюша неопределенно замотал головой, захлопал глазами и тут же достал из кармана портов точно такой же свисток. Иван растерялся и озадаченный столь неожиданным поворотом событий отпустил рукав мальчишки. Паренёк, почуяв свободу, сразу же исчез, зашелестев где-то в крапиве возле покрытой зеленым мхом стены.
  - Ну-ка? Ну-ка? - вдруг заинтересовался игрушкой Елец. - Ну-ка покажи, что это за ерундовина такая?
  Он взял в руку свисток и громко расхохотался. - Моя работа! Я этих свистков столько переделал, что ни словом сказать, ни на бересте нацарапать. Люблю рукодельничать. Сызмальства люблю. Что хочешь буду делать, лишь бы без дела не сидеть, вот и свистульки эти вечерами лепил.
  - А это чей? - насторожился, опасаясь спугнуть удачу, сыщик.
  - Чей? - вскинул брови ко лбу рукодельный мужик. - Я уж и не припомню. Быстро я их делал, потому и одинаковые они для меня все.
  Иван тяжело вздохнул, сунул свисток обратно в карман, а оттуда достал свою вторую находку: пряжку медную.
  - Вот тоже в часовенке нашел, - удрученно произнес он, обращаясь к Ельцу. - Не ты потерял?
  - Нет, - пожал плечами мужик, - но чья пряжка знаю. Чинить мне её приходило. Вот здесь попотел, так попотел. Пряжку чинить не свистки лепить. Вот посмотри с обратной стороны, как змейка приклепана. Вот видишь здесь заклепано с узором. Я делал.
  - Для кого делал?! - радостно взорвался батюшка, ощутив в своем не совсем здоровом организме мощный прилив надежды.
  - Да там у нас возле обители три бабы поселились, - смущенно почесывая бороду, приступил к ответу Елец. - С виду вроде как монахини, а на самом деле вроде, как бы и нет. Грешили потихоньку. Ну да ладно бог им судья. Мне-то всё равно в адовом костре пылать, а уж как они там будут, не знаю. Уж больно одна там хороша была: весь день в черном смурная ходит, а ночью ишь развеселится. Все притворство свое сбросит и жизни радуется. Жалко мне её. Представляешь, какая судьбинушка бабе подвернулась?
  - Ты про бабу брось, - вновь загорячился Иван, - ты мне про пряжку давай. По делу говори, не отвлекайся.
  - Ну, чего тебе про пряжку. Была там девчонка с ними. Молоденькая и чудная. Целый день все у нее хорошо, все по-людски, а как тьма на землю упадет, так она сразу порты широкие надевает, будто мужик какой. Представляешь? Так вот на этих портах эта пряжка и висела.
  - Их там две было, - подтвердил рассказ своего старшего товарища, выползший из кустов Ванька. - Две пряжки на штанах у Зулейки висели. Смешная она, Зулейка эта.
  - Точно, и я видел эту пряжку на штанах бабьих, - аж поперхнулся свежим вечерним воздухом сыщик.
  Он усердно стал тереть сухими ладонями лицо и из тьмы в закрытых глазах явился образ верткой девчонки в ночном лесу. Вот ведь где он эту пряжку совсем недавно видел. И вот на тебе, запамятовал.
  - А ты Ванька чего здесь делаешь? - презрев последнее сообщение батюшки, изумился Елец. - Я тебя куда послал?
  Мальчишка хмыкнул по-взрослому и вытащил из крапивных кустов большой медный котел с похлебкой, установил его перед Ельцом, достал из-за пазухи три деревянные ложки, взглядом приглашая всех беседующих к трапезе.
  Елец приглашение принял радостно и сразу, а вот Иван стал хлебать варево в великой задумчивости, машинально, но часто поднося ложку ко рту. Хлебать все начали исключительно молча.
  - А уж не немая ли ваша Зулейка была? - поинтересовался сыщик, когда котел опустел на одну треть.
  - Да где там немая, - махнул ложкой Ванька. - Как возьмется щебетать, не остановишь. Только одно плохо, по-нашему она говорила не всегда понятно, а по-своему: то песни поет, то ещё чего-то лопочет.
  - А где ж она теперь-то? - поинтересовался Иван, ожидая своей очереди на запуск ложки в котел.
  - А кто её знает? - ответил на этот раз Елец. - Мы как ушли из обители в Москву, так этих баб больше и не видели.
  Варево в котелке закончилось быстро, и Ванька опять нырнул в крапиву, а Елец с батюшкой остались сидеть на подгнившем бревне. Сидели молча по той простой причине, что поговорить-то было не о чем. Все что мог сыщик у бывшего подозреваемого выяснил, пусть не все что хотел, но выяснил. Конечно, ожидал он от этого выяснения много, а получил один пшик, да только чего уж теперь об этом горевать. Хоть это-то получил и на том спасибо. Теперь надо опять в обитель скакать да про баб тех таинственных выяснять. Иван тяжело вздохнул и поднялся с бревна.
  - Спасибо за угощение добрый человек, - вежливо поклонился он Ельцу. - Дай Бог тебе счастья и здоровья.
  - Да чего там, - махнул рукой тот. - Лишь бы на доброе здоровье вам пошло, а мы все, что надо завсегда, пожалуйста.
  Сыщик вздохнул ещё раз и повернулся в сторону, где стояла его повозка, но тут Елец вдруг схватил за рукав и горячо зашептал на ухо:
  - Бойся Ноздрю. Ой, бойся. Коварный он человек. Ой, коварный. Я его знаю. Прогони его от себя, вы ягоды с разных полян. Прогони.
  
   Глава 46.
  Когда татары пошли на первый приступ, Остей был на стене. Он стоял там, в окружении своих молчаливых дружинников и дивился величине неприятельского войска, разбившего свой лагерь под стенами осажденного города. Войска было так много, что оно заполнило все обозримое пространство перед стеной. Князь нервно передернул плечами и велел немедленно приготовиться к отражению штурма, но стоящие рядом с ним горожане только недоуменно вскинули вверх брови на этот приказ. И чего волнуется новый князь? Ведь под стеной все спокойно, никто там биться сегодня не собирается. Неприятельская рать казалось жила своей обособленной жизнью, совершенно не предвещающей никаких враждебных действий и вдруг, под гортанные крики десятников к стене Кремля помчали сотни четыре всадников в кожаных шлемах. Москвичи с превеликим удивлением взирали на столь глупый маневр. Куда они прут конные-то на каменную стену? Вот глупцы. Разве так города берут? Однако всадники вовсе и не собирались биться лбами о холодные камни. Они на некотором расстоянии от стены все вместе по команде стали поворачивать по плавной дуге в стороны двумя колоннами и пускать стрелы в осажденных. Пущенные умелой рукой стрелы нанесли ощутимый урон любопытству москвичей и дали понять им, что война началась уже по-настоящему. Одна стрела попала в глаз суконщику, две в шеи плотников и десятка два впились в другие части тела защитников Кремля. Вой и проклятья взмыли со стены, а на неё уже летела вторая волна всадников. Эта волна, выполнив тот же самый маневр, пустила еще тучу стрел на стену, но теперь москвичи быстро укрылись за щитами и даже пустили вслед татарам несколько стел из своих луков и самострелов, но те до врага не долетели. Хотели осажденные ещё и камней во всадников пустить, но метательные машины к бою не совсем готовы были, и подготовка их под вражескими стрелами шла не очень быстро. После третьей конной атаки к стене побежала пехота с лестницами наперевес. Бежала пехота быстро да целеустремленно, и если бы москвичи еще немного замешкались, то самые бы отчаянные пехотинцы наверняка забрались бы на стену, а уж что дальше бы было, то одному богу известно. Однако осажденные теперь не замешкались, стали вдруг на редкость расторопными и оружие к бою, все-таки подготовили, как следует. Они сделали залп камнями из огромных катапульт в самый нужный момент. Да так удачно сделали, что десятка два атакующих не добежав до стены, упали замертво, а сотни две визжа, повернули назад, остальные же, добравшись до стены, попали под град каменьев, сбрасываемых вручную. Попавшие под каменную атаку воины хотя и понесли достаточно приличный урон, но разума не потеряли, и умело, прикрывшись щитами, пережидали свою временную неудачу. Москвичи же радостно бросились добивать горстку неудачников, суетливо метая в них всё, что имелось под руками, все бросились: и плотники, и суконщики, и медники. Короче, все позабыли свой военный долг настоящего времени, всем не терпелось камнем внести свою лепту в дело добивания остатков, попавших в западню врагов. Все старались показать себя героями и прозевали очередной приступ.
  Вновь помчала к стене кавалерия, но на этот раз всадники на скаку пустили стрелы, ловко соскочили с коней и, подхватив брошенные во время предыдущего штурма лестницы, побежали к стене. Вслед за ними рванула лава пехоты. Пока московские плотники перезаряжали катапульты, штурмующие по лестницам уже взбирались на стены. Конечно, большинство лестниц были сброшены со стены, но все-таки неприятель на стену забрался, и там завязалась кровавая рукопашная сеча.
  Иван, несмотря на слабость от недавней болезни тоже яростно отбивался от бесчисленных врагов. Сначала он подносил камни к катапультам, а как дошло дело до рукопашной, схватил валяющуюся палицу и пошел ею недругов крушить. Дерзко дрался, аки лев со стаей шакалов. Он сам для себя такое сравнение придумал. С чего он себя с заморским зверем сравнил? Неизвестно, но то, что сравнил - это достоверный факт, правда, ведомый одному батюшке. Глупость, конечно, сравнивать себя с кем-то в мгновения опасности для жизни своей, но сыщик на эту глупость пошел. Неизвестно почему, но пошел. Троих врагов он точно жизни лишил, а вот про судьбу остальных сказать точно не мог, хотя урон им нанес великий.
  Отбила Москва штурм первого дня. С трудом тяжким, но отбила. Отошел неприятель от стены, унося за собой стонущих от ран сотоварищей. Трусливо враги отбегали от крепости, а на стене опять ликование было. Народ радостно орал, празднуя победу и не осознавая пока полученного ущерба. Заслонила победа все горести. Ненадолго, но заслонила.
  - Видели, как я мурзу в золоченом шлему подшиб? - спрашивал всех подряд суконщик Адам. - Из самострела я его. Он лезет, а я стрелой. Прямо в шею попал. Замертво он с коня свалился. Хотите верьте, хотите нет, а свалился он замертво. Стрелой я его, из самострела.
  - Это что, - перебивает суконщика плотник Аким, - я-то из катапульты такой камень великий метнул, что сразу пятерых в землю вмял. Как мух ладонью на летнем столе, так и вмял. Может и больше, чем пятерых, но в землю так и вмял. Камень-то у меня пудов на пять был.
  - Да это что? - подлетел огородник Фимка. - Я саблей аж три головы срубил. Ей богу не вру!
  - Да мой мурза десятерых ваших стоит! - не унимался Адам и без малого не полез в драку со своими спорщиками.
  Многие про подвиги свои рассказывали. Угрюмыми были только дружинники князя. Они понимали, что ещё один такой штурм и о подвигах в Москве уже будет некому рассказывать. Одно только обстоятельство немного успокаивало их закаленные в боях души: это горы трупов неприятельских воинов под стеной. Не смогут татары завтра сразу с утра в атаку пойти, а это значит, что день жизни впереди еще есть. А там день пройдет и глядишь случится чего-нибудь.
  Вернулся батюшка к своей телеге уже на закате и сразу же узрел там угрюмого колдуна. Иван был очень возбужден победным боем и потому набросился на Леля с рассказами о своих подвигах. Только старик его слушать не стал, а отмахнулся как от надоедливой мухи и буркнул себе под нос:
  - Что же вы глупые делаете? Вы даже зверей хуже.
  - Почему хуже? - смутился столь неблагодарным ответом сыщик. - Я от врагов столицу нашу защищал, а ты говоришь зверя хуже.
  - От людей ты её защищал.
  - Да какие они люди?! - взъярился батюшка.
  Ничего не ответил ему на это колдун, а только отвернулся к огню и стол неподвижным взглядом смотреть красно-желтые всполохи костра. Зато появившийся неизвестно откуда Ноздря стал взахлеб восхищаться геройским поведением своего товарища на кремлевской стене. Сердце Ивана от достойного признания своего вклада в оборону города сразу оттаяло, и он радостно принял из рук калики увесистый ковш душистой браги. Колдун от хмельного напитка тоже не отказался. Потом у костра появился котел с вареным мясом и люди с жадностью набросились на долгожданную, но слегка забытую в горячке боя еду. После мяса распили кувшин вина и немного побеседовали.
  - А вот послушай Лель, - опять добродушно поинтересовался Иван у колдуна, когда взор того от сытной еды немного потеплел. - Вот как ты меня в лесу разыскал?
  - Как разыскал? - пожал плечами старик. - Разыскал и все тут. У меня клок волос твоих был, а дальше мне боги мои помогли. Я тебе уже рассказывал про это. Потерпи, скоро сам все делать научишься.
  - А ты только по волосам человека разыскать можешь? - лукаво ухмыляясь, продолжал задавать вопросы батюшка, пропустив мимо ушей упоминание о скорой смене веры.
  - Почему только по волосам? По другим вещам могу. Не всегда, но могу, если конечно недалеко человек. Не за тридевять земель.
  - А вот по этой сможешь, - подмигнул колдуну сыщик, вытаскивая из кармана портов медную пряжку.
  Лель взял вещицу в руки, повертел её, подул на неё, потом волосом из своей бороды зачем-то обернул, бросил в костер валявшуюся под ногами голову утки и, поднявшись, пошел от костра в сторону, ликовавшей от победы, главной кремлевской площади.
  
   Глава 47.
  
  - Как думаешь, выдержит Москва ещё один такой приступ? - ехидно ухмыльнувшись, спросил черный монах Остея, который, тяжело дыша от усталости, сидел на резном стуле у темного окна.
  - Должна выдержать, - протяжно вздохнул князь, разглядывая свои, еще дрожащие от браной работы руки. - Должна, хотя очень тяжело сегодня было. Крепко татары прут.
  - Не выстоять вам завтра, - махнул рукой монах. - И не надейся, не выстоять. Я одного не могу понять: почему Тохтамыш сегодня в бой все резервы не бросил. Не могу понять. Тысяч пять воинов в роще томились, а он их в дело не пустил. Задумал что-то.
  - Может, просто не решился? - вскинул глаза на монаха Остей.
  - Нет, он просто так ничего не делает. Он стратег опытный. Не то, что ты. Что-то он другое задумал.
  - А я что же?
  - Да какой ты стратег? Ты купец-неудачник. Ты подручный, ты для грязной работы. Где тебе до стратега?
  Остей сердито мотнул головой, встал со стула и стал подобно рассерженному зверю ходить взад-вперед по светлице.
  - Да ладно, сядь, чего расходился, - прикрикнул через некоторое время монах. - Думать надо, что дальше делать. Не выстоять Москве трех дней, а эти три дня нам с тобой как воздух нужны.
  - Почему три, - угрюмо поинтересовался Остей, обратно присаживаясь на княжеское место.
  - Витовт через три дня к городу подойдет с войском. Я ведь с ним давно сговорился насчет Москвы. Только татар больше, не одолеть ему их. Как бы не обманул меня литвин. Однако, как бы там не было, но нам с тобой время тянуть надо. В переговоры завтра вступай. А насчет честности Витовта, я Бога молить стану.
  - Это, который Витовт? Литвин что ли? Ой, как его Данила Александрович не любил, ты бы только знал, как он его не любил.
  - Он самый - литвин и точно, любить его не за что. Только уговор у меня с ним. Москву я ему должен был через три дня передать, а тут татары не ко времени явились.
  - Как так передать? - встрепенулся от неожиданных слов монаха Остей. - Данила Александрович ни о какой передаче литвинам Москвы не говорил. Он сам хотел на Москве княжить и не любил он Витовта за подлый нрав.
  - Да забудь ты об этом вздорном старике, - махнул черным рукавом монах. - Он лишь палка в моей руке. Глупый и бездарный старик. Представляешь, обещал мне разрешить на Москве Храм истиной веры открыть, но только один. Мне условия ставил, мне, тому, который силой своего разума менял правителей, заставлял народы возненавидеть друг друга, мне условия ставил. Мелкий человечишка. Мне Великому представителю Великой Веры условия ставил. И при этом ещё уточнял, что Храм на окраине стоять будет, дескать, невзлюбит истинную веру русский народ. Недалекий человек. Он не понимал, что народ возлюбит ту веру, какую ему властители дадут. Народ сам ничего не выбирает, он только подчиняется и помогает властителям встать над собой. Выбрось из головы этого старика, он свое дело сделал и ушел, так как было задумано.
  - Так что, он не стал бы князем русским?
  - Почему не стал бы? Стал бы, но только на три дня. Только до того времени, когда Витовт со своим войском к воротам подошел бы, а потом ему суждено было умереть. Судьба такая была у Данилы Александровича, но ты его судьбу по-своему повернул.
  Только монах успел вымолвить эти слова, дверь в светлицы приоткрылась, и в неё неслышной тенью ступили две фигуры с покрытыми чем-то черным головами. Пришельцы вышли к окну и скинули с голов широкие покрывала.
  - Кристина, - привстал со стула удивленный князь, - а ты, почему здесь? Я где тебе велел находиться? Почему нарушила приказ? Зачем Зулу сюда привела? Уходите к себе.
   Однако женщина презрела вопросы князя, и вплотную подойдя к монаху, спросила его еле слышным шепотом:
  - Так это ты выходит, Данилу Александровича погубил? Не отпирайся, я все слышала, и всё теперь знаю. Это ты ирод моего благодетеля с бела света извел. Ты поганый. Я теперь все знаю.
  - Да что ты знаешь? - засмеялся монах. - Не знаешь ты ничего. Тебе и не надо ничего знать. Ты вообще блудная женщина. Чего тебе здесь надо? Ты, почему хозяина не послушалась? Твое дело в постель по приказу к нужным мужчинам ложиться и находиться там, где прикажут, а не вопросы задавать. Вон отсюда! Хотя нет, постой.
  - Хочешь, скажу, как старик твой умер? Хочешь?
  - Скажи.
  Монах усмехнулся еще раз своей ядовитой ухмылкой и перевел взгляд на Остея. Князь вздрогнул от этого взгляда, будто очнулся от чего-то, стремительно выхватил из ножен саблю и резким ударом от груди рассек бледную шею монаха. Монах широко раскрыл рот, издал дикий вопль и упал к ногам Кристины.
  - За что ты его так Густав? - вскрикнула Кристина и отступила в угол, подальше от теплого ещё трупа.
  - Это он Данилу Александровича убил. Он и тебя убить собирался. Он всех нас хотел погубить. Мы ему нужны были только для того, чтобы восстание на Москве поднять. Подлый человек. А ты Кристина уходи, нечего вам здесь делать, я сам со всем разберусь. И с монахом этим, и с татарами разберусь. Ты иди.
  Женщина схватила за руку свою спутницу и двинулась к порогу, но от самого порога она вдруг отпрянула под натиском новых гостей княжеской светлицы. В широко распахнутую дверь вбежали сыщик с Лелем. Лель отстранил со своего пути Кристину и схватил за плечо её спутницу.
  - Она? - радостно завопил Колдун, поворачивая по взор возбужденного Ивана худенькую девушку.
  - Она, она самая, - изумленно прошептал батюшка и застыл на месте каменным изваянием.
  - Что вам здесь надо? - ринулся на защиту своих владений князь, вырывая из ножен окровавленную саблю. - Охрана!
  - Не ори добрый человек, - осадил властителя строгим пронзительным взглядом колдун. - Не к тебе мы пришли. Нам вот эта девка нужна. Мы её возьмем и уйдем с миром.
  - Точно она только нужна, - яростно закивал головой батюшка, - мы её только про икону спросим и отпустим. Ты уж нас не обессудь княже, раз так получилось. Я же не по своей воле.
  - Не знаю я не про какие иконы, - внезапно вырвалась из руки колдуна девица, но убежать далеко ей не удалось.
  Колдун схватил её за волосы, повернул лицом к себе и зловещим шепотом спросил:
  - Куда икону дела?
  Девчонка как-то вся сразу смутилась, сникла и рассказала, что действительно участвовала в хищении святыни.
  - Данила Александрович нам это поручил, - каялась бледными губами преступнице под строгим взором Леля. - Нужна она ему была, вот он нас и послал. Трое мы ходили: я, Марта и Василиса. Про то где хранится икона, нам монах один рассказал, а я достала. Монах в Василисе каждую ночь ходил. Околдовала она его, да видно не до конца, монах этот подлым оказался он следил за нами. Вдогонку бросился. Золота требовал за молчание. Зарезала его Василиса. Она безжалостная была.
  - А икона где? - наконец-то пришел в себя сыщик.
  - Она в посаде московском, в тереме осталась. Там подвал выкопан и в подвале том сундук стоит. Икону туда Данила Александрович положил. Она ему для обряда великого нужна была.
  - Не нравишься ты мне девка, - погрозил пальцем девчонке сыщик. - Не пойму чем, но не нравишься. Хотя постой, постой. Ты же немая. Это же ты меня зельем ядовитым опоила? Врешь ты, наверное, всё?
  Девчонка оторвала свои глаза от глаз колдуна и заливисто засмеялась.
  - Мне Данила Александрович приказал за тобой проследить, - обратилась она к батюшке. - Он думал, что ты нашего посланника к Патриарху выследить хочешь. Велел мне мой повелитель с тебя глаз не спускать. Вот я и не спускала. А то, что немой прикинулась, так это только для того, чтобы ты не спрашивал меня ни о чем. Мы же не знали, что ты Ельца из-за иконы разыскиваешь. Нам даже в голову такое не могло прийти, мы думали, что ты посланника нашего в полон хочешь взять. Мы думали, что ты князя Московского человек. В одном тебе повезло: Не разрешил Данила Александрович тебя жизни лишить. Только проследить велел и все.
  - Вот что девка, - махнул рукой батюшка, - всё я тебе прощу, только покажи, где иконка спрятана. Мне она ой как нужна.
  Девчонка оглянулась на князя, который неподвижно сидел на лавке, на Кристину, которая восхищенно смотрела на колдуна и кивнула девушке головой в знак согласия.
  
   Глава 48.
  За иконой решили идти этой же ночью. Ждать другой ночи было нельзя. В посаде начались пожары, и нужный терем тоже мог загореться и тогда, в головешках иконы уж наверняка не найти. И улетят тогда все надежды о благополучном исходе дела в тартарары, как россыпи желтых искр от костра в черное небо.
  Главной опасностью дерзкой вылазки, конечно же, была возможность встречи с неприятельскими воинами, которых в посаде собралось великое множество. Здесь на помощь пришла Кристина: она неведомо откуда вытащил два татарских халата да присовокупила к ним две мохнатых шапки. Сначала Иван подивился столь необычному беспокойству, но когда Кристина попросила заодно с иконой прихватить из тайного места в тереме ларец с драгоценными камнями, потаенные корни заботы прояснились. Купчиха несколько раз и притом в присутствие иконы Пресвятой Богородицы взяла с батюшки самое честное слово, даже не слово, а клятву по поводу доставки драгоценностей в целости и сохранности. Клятву Иван, конечно же, произнес, хотя и без удовольствия, но на полном серьезе.
  Со стены сыщик со своей юной напарницей спускались по веревке с речной стороны, выбрав там самый темный угол. Спустились быстро и без шума. Девица скользила по стене впереди, а вслед за ней полз батюшка. Он так был обрадован близостью цели своих розысков, что забыл не только о своей недавней болезни, но и даже о своих уже весьма преклонных годах. Ловко у него этой ночью всё получалось, так ловко, что он даже себя несколько раз похвалил еле слышным шепотом. Похвалил и тут же еще раз искренне подивился бодрости жизненных сил во всем теле. Ничего у него сегодня не болело, и слушались его руки с ногами так, как не слушались даже в далекой молодости.
  Пробираться к нужному дому пришлось ползком, часто останавливаясь, но эти обстоятельства сразу же позабылись, стоило лишь лазутчикам подобраться к широкому крыльцу купеческих хором. А вот здесь их ждала настоящая удача. Дом был пуст по причине основательного разрушения парадного крыльца шальным камнем из московской катапульты, а так же, наверное, из-за того, что на грязном дворе мирно отдыхало приличное стадо свиней. Откуда взялось это стадо неизвестно, но неприятельские воины его отчего-то сторонились.
  Зула первой, словно дикая кошка забралась на широкий подоконник и исчезла во тьме когда-то жилых помещений. Иван последовал за ней, и пусть значительно тяжелее ему дался этот подвиг, но отстал от девчонки ненамного. Однако этого "немного" той хватило, чтобы дойти до ведомого ей угла и ухватиться там за тяжелый сундук. Кованый медью ящик был громоздок да тяжел, и потому девчонка с ним не справилась. Она яростно толкала его плечом и беспомощно скребла ногами по гладким доскам пола, освещенным холодным светом луны. Сыщик без слов понял свое предназначение и, навалившись на сундук своим могучим плечом, отодвинул его в сторону. Под сундуком оказалось кольцо. Зула резво схватилась за него и будто вырвала из пола широкую доску, открывшую перед ней вход в таинственное подземелье.
  Спустившись по скрипучим ступенькам, батюшка очутился в тесной комнатке, пол, стены и потолок которой были выстланы тонкими ошкуренными жердями. Здесь тоже стоял сундук.
  - Сколько же здесь сундуков? - подумал сыщик, заглядывая через плечо своей спутницы под медленно открывающуюся крышку. - Сразу видно купеческий дом. Вот ведь народ - всё по сундукам прячут.
  - Зажги свечу, - прошептала Зула, сунув в руку Ивана два камня и связку сухого мха.
  Откуда всё это взялось у девчонки, батюшке было не ведомо, но камни оказались настоль хорошими, что огонь появился после первого удара
  Мерцающее пламя свечи высветило внутренности сундука, и сыщик радостно выхватил оттуда, лежавшую сверху икону.
  - Все-таки есть Бог на свете, - прошептал батюшка, прижимая к груди находку. - Нашел я её все-таки. Вот радость-то. Вот счастье. Слава тебе Господи.
  Икона была та самая: Георгий Победоносец со щитом, а на щите лик Богородицы. Не видел раньше Иван никогда такой, да и мудрено было такую видеть, образ-то чудотворным и редким был.
  - Положи на место, - вырвала из рук только что обретенное счастье противная девка. - Она для дела нужна. На, читай
  В руках сыщика оказался приоткрытый увесистый свиток. Батюшка тряхнул головой и, повинуясь приказу, стал читать вслух.
  - Открылось мне великое видение, - медленно начал он разбирать крупные буквы, - и сказано было мне тогда, что властвовать на Руси будет тот, кто соберет воедино икону чудотворную, меч Рюрика из серебра кованый и пояс златой с каменьями драгоценными. Разошлись эти святыни по Руси, не просто их собрать, но тот, кто соберет счастлив будет на веки вечные, Все желания его сбудутся, и ждет тогда род властителя счастье на тысячу лет. А чей род будет царить без святынь оных, сгинет, будет тот род проклят и прекратится он на веки веков.
  - Теперь ты понял, что это за икона, - прошептала Зула, показывая Ивану темный меч. - Даниле Александровичу только пояса не хватало. У Дмитрия он, у поганого. Кристинка его должна была выкрасть да вот не смогла.
  - А ты почем это все знаешь?
  - Я дочь Данилы Александровича. Он мне все говорил.
  - А кто он такой?
  - Как? Ты не знаешь? Он князь настоящий. Это у его отца, у князя Александра право владения Москвой выкрал Ивашка Калита. У деда моего он выкрал, у Александра. Даниловича. Выкрасть-то выкрал, но не было счастья ему и потомкам его счастья не будет и городу не будет. А мы пришли, чтобы справедливость восторжествовала. Чтобы счастье в Москву вернулось. Ты понял кто я?
  Батюшка хмыкнул, от столь наивных рассуждений, хотел ещё что-то уточнить, но тут сверху послышалась суета чьих-то ног.
  - Здесь они должны быть, - хрипел чей-то весьма знакомый сыщику голос. - Я видел, они сюда прошмыгнули. Вот он вход в подвал. Вот он!
  Вновь жалостливо заскрипели ступеньки, и в подвал скатился Ноздря, а за ним два дюжих монаха. Монахи деловито отшвырнули к стене противоположной от сундука батюшку с Зулой, а калика нырнул под крышку сундука и издал оттуда торжествующий крик.
  - Вот они рядышком лежат! И икона здесь и меч! Вот порадуется теперь Витовт! Вот порадуется! А я ведь грешным делом не верил, что икона эта существует, и насчет меча сомневался. Чудеса. Все здесь.
  Ноздря взял в руки меч и стал с нескрываемым удовольствием любоваться им, и тут вырвалась из-под руки грузного монаха юная княжна, прыгнула на калику и вцепилась зубами в его грязную шею. И уж кровь засочилась по шее, и уж захрипел Ноздря, и уж жить ему осталось совсем ничего, но монах подручный монах пришел на выручку своему хромому товарищу. Размахнулся монах коротким копьем да пронзил им худенькую спину дерзкой девчонки. Упала бездыханная Зула на грязный пол подвала. Жуткая тишина повисла над остывающим телом. Жуткая. Только треск свечи слышался в ней. Лишь слабый треск и больше ничего.
  - Татары! - громом грянул в этой гнетущей тишине чей-то испуганный голос. - Татары дом окружают! Бежим!
  Ноздря со своими спутниками суетливо выхватили из сундука нужные вещи и проворно рванули наверх. Иван рванулся за ними, но, получив болезненный укол в плечо откуда-то сверху, свалился с шатающейся лестницы.
  - Добить его? - услышал он над собой чей-то озабоченный голос.
  - Не надо, - крикнул уже сверху Ноздря, - мужик-то уж больно Ваня хороший. Полюбил я его. Пусть поживет. А впрочем, чего он в этой жизни имеет? Добивай!
  Батюшка открыл рот, чтобы послать самые жуткие проклятья на голову своего недавнего товарища, но тут что-то с треском порвалось в его груди, стало трудно дышать, и он стал проваливаться в какую-то черно-красную яму.
  
   Глава 49.
  Было жарко и душно. Так жарко, что казалось еще чуть-чуть и все тело поплавится, словно восковая свечка. Батюшка попытался утереть со лба рукой пот, и тут в груди его так крутануло от резкой боли, что захотелось охнуть от души, но охнуть не получилось.
  - Да что же это за наказание такое? - попытался прошептать сыщик и понял, что он ещё жив.
  Странное это было понимание. Во-первых, было непонятно, с чего это оно вдруг появилось, а во-вторых, зачем оно, понимание это явилось? Чего ему ещё надо от несостоявшегося монаха? Поиздеваться, наверное, напоследок решило? Ишь чего удумало. Вот ведь сволочь, какая. Чувствует, что человеку невмоготу и шепчет так ехидно.
  - А ты ведь жив ещё. Жив.
  Помучайся, дескать, ещё маленько. Вот ведь какая жестокая тварь, знает, что в последнее время человеку счастья никакого нет, и не будет, а издевается.
  Иван, превозмогая страшную боль, оперся руками о землю и присел. Это усилие сразу же закрутило в глазах его разноцветные круги на жутком черном фоне. Батюшка попытался вздохнуть поглубже и ему стала ещё хуже.
  - Что Иванов? - услышал он вдруг сквозь ухающий колокольный звон в ушах знакомый голос. - Снова в западне?
  - Снова товарищ подполковник, - мысленно ответил сыщик на поставленные вопросы. - Не везет мне в последнее время.
  - Это как это тебе не везет? Такое дело распутал и вдруг не везет. Ты брось эти бабские мысли насчет "везет - не везет". Ты добивайся своего, тогда всегда везти будет. А насчет дела молодец.
  - Какого дела?
  - Дела об иконе.
  - Да это разве я распутал? Повезло просто, да и колдун помог. Разве бы я без него до Зулы добрался?
  - Ты брось себя принижать. Это ты упорством своим всего добился, а то, что экстрасенса к делу привлек, то тоже толково. Благодарность тебе от лица командования училища объявляю.
  - А что мне толку в Вашей благодарности товарищ подполковник. Что толку раненому да еще в подвале горящего дома. Мне жить-то осталось, может быть одно мгновение. Так что мне сейчас благодарность ни к чему, мне бы сейчас водички глоток. Вот это бы была награда, так награда.
  - Эх, молодежь, молодежь, - укоризненно покачал головой наставник, - какие же вы все меркантильные все-таки. Если бы мне в училище благодарность объявили да ещё от лица самого большого начальника, я бы от радости до потолка прыгнул, а ты благодарность хочешь на глоток воды променять. Что вода, выпил, и нет её, а благодарность в твоем личном деле на всю жизнь останется. В карьере бы она тебе подспорьем была бы. И зря ты сдаешься раньше времени. Стыдно тебе скоро будет за поведение твое упадническое. Не по-нашему, не по-русски ты себя ведешь. Бороться надо в таких ситуациях, бороться до самой последней возможности, а ты уж вроде, как и нюни распустил. Стыдно товарищ курсант.
  Иван усмехнулся, хотел возразить, но тут в углу рухнуло что-то, Затрещало ужасным треском, запылало огнем и дохнуло оттуда адовым жаром.
  - Прощай товарищ подполковник! - крикнул батюшка, и захотелось ему от страха перед пламенем вжаться спиной в стену. - Господи Иисусе Христе помилуй меня! Помилуй, ну что тебе стоит! Прошу тебя! Или на самом деле тебя нет! Или прав был колдун, что выдумали тебя пришельцы из трясины!
  Батюшка ещё больше напрягся после этих слов и вдруг провалился куда-то в пыльную бездну, ударился там спиной обо что-то острое и догадался, что надо ползти, куда глаза глядят. А глаза его глядели во тьму. Вот туда сыщик превознемогая боль и пополз, оставив за спиной дымный проем.
  Сколько Иван полз, никому было не ведомо, даже его самого спроси - не скажет. Сознание он несколько раз терял, в небытие проваливался, выбирался оттуда и снова полз.
  Выполз сыщик в густые заросли бурьяна, когда на улице было уже светло и солнечно. Он полежал немного, наглотавшись свежего воздуха, раздвинул сухие стебли и узрел перед собой блестящую гладь реки.
  Каким-то неведомым чувством батюшка осознал, что спасение его сегодня только в воде и ещё очень хотелось пить. Он еще раз собрал, теперь уже на самом деле последние силы и пополз. Полз сыщик почему-то с закрытыми глазами и остановился только тогда, когда ладони слегка захолодели от мокрого песка. Открыв глаза, Иван увидел прямо перед собой прозрачную воду, он сразу же припал к ней и стал лакать водицу подобно какого-нибудь зверю.
  - Стыд-то, какой, - мелькнуло в сознании батюшки, - что же я твари неразумной уподобляюсь? Прости меня Господи. Хватит лакать, надо сесть по человечески.
   Мелькнувшая мысль о прекращении питья была безжалостно изгнана прохладным вкусом речной воды и сыщик пил до тех пор, до каких хватило сил. Потом он упал лицом в песок, полежал чуть-чуть, попил ещё и огляделся.
  Лежал Иван на изрядно заросшем высокой травой бережке, где-то далеко сзади слышался шум людской браной потехи, а впереди на воде качалась старенькая лодочка. Сыщик добрался до челна, грузно перевалился через борт в лодку и оттолкнулся рукой от полузатопленного дерева, поплыл по течению.
   Иван лежал на дне мерно покачивающейся лодки с открытыми глазами и смотрел на яркое солнце. В душе его вдруг настал покой и какая-то ранее не ведомая благость.
  - Не выполнил я приказа настоятеля, и уж не выполню теперь никогда, - почему-то улыбнулся он и, почувствовав от этой мысли еще большую легкость, закрыл глаза.
  Батюшка немного полежал во тьме, немного испугался почему-то и опять решил убедиться в наличии солнышка в небе голубом. Только на этот раз вместо солнца улыбался сыщику наставник из его видений в шитом золотом кафтане.
  - Ну что Иванов, пожалел, небось, что благодарность от командования принять побрезговал? - ухмылялся подполковник. - Благодарность на воду решил променять. Вон сколько воды вокруг тебя, а благодарности уже нет. Хотя зачем она тебе? Дело-то ты оказывается провалил. Зря я тебя хвалил, информации у меня тогда недостаточно было. С треском дело провалено. Не будет теперь тебе хорошего распределения. Курсант-то ты вроде дельный, а вот не везет тебе. Ну, хоть ты тресни, не везет. Только не в судьбе здесь дело, сам виноват. Ничего, участковым немного поработаешь, а там глядишь и проявишь себя в чем-нибудь. В общем, дерзай, не сдавайся и главное носа никогда не вешай.
   Батюшка улыбнулся наставнику, попытался махнуть рукой на его слова и прикрыл веки. И только он их прикрыл опять наваждение. Какие-то голубые всполохи по тьме пробежали, а за всполохами человек в белом одеянии явился и что интересно, над главой его нимб светился. Как настоящий светился. Присмотрелся Иван к явлению и понял, человек-то с нимбом ему знаком. Это же Лель был. Ну, точно Лель, только вот бледен очень, так бледен, что не приведи Господи.
  - Что Ваня, - прошептал колдун, - пойдем со мною жить. Обещал ведь преемником стать. Помоги мне, перейди в мою веру и пойдем со мной.
  - Куда в лес что ли? - решил уточнить батюшка.
  - Теперь уж не в лес, - махнул рукой Лель, - теперь я в другом месте.
  Говорил колдун все это с закрытыми глазами и даже вроде с закрытыми губами. Неведомо как говорил.
  - Ты Лель глаза-то открой, увидишь, что не смогу я пойти, вода кругом, - прошептал Иван и хотел подергать колдуна за рукав.
  Только подергать не получилось, свалилось одеяние с собеседника сыщика и предстало перед ним изрубленное саблями человеческое тело. Сквозь красно-черную шевелящуюся плоть пробивались белые с голубым отливом осколки костей, а чуть ниже выкатывались в наружу почему-то изрядно парящие внутренности. К горлу сыщика подкатил ком, и бросился Иван бежать от страшного тела.
  Долго бежал батюшка, он бы и дольше бежал, но столкнулся грудь в грудь с настоятелем монастыря, со старцем Сергием.
  - Стой, - прошептал старец, - убежал ты уже от судьбы. Повезло тебе. Вот только не смог ты отрок повеления моего исполнить и потому не быть тебе теперь настоящим монахом, но я тебя прощаю. Слаб ты, оказался, но это не твоя вина. На все воля божья: одним она дает великое смирение с ежедневной молитвой, другим желания с грехами. Живи в миру спокойно. Ты же ведь старался, я видел, а в монахи тебе нельзя, слаб ты, чтобы от мира уйти. Живи. Только молись чаще и повторяй ежечасно "Господи Иисусе Христе помилуй мя".
  Настоятель перекрестил сыщика и исчез, оставив после себя легкую дымку и покой. Сладостный покой. Такой сладостный, какого у Ивана никогда на душе не было. Он хотел молитву в благодарность совершить, но и этого ему делать не захотелось, а добиваться сейчас чего-то от своей души Иван не пожелал, боясь нарушить сладость покоя. И так ему хорошо стало, что только райские птицы не щебетали вокруг него.
  
   Глава 50.
  - Да как же мы его здесь бросим? - растерянно спрашивал кого-то чей-то ласковый голос. - Он ведь живой еще, он же дышит. Нельзя его бросить, медведи ночью раздерут. Вон как у него рана кровоточит. Пожалей его Фролушка, пожалей. Сгинет он один в лесу, и похоронить его некому будет. Пожалей.
  - Ты Сорока брось свои причитания, - послышался строгий голос. - Куда мы с ним по лесу? У нас путь не близкий, он нам только мешать будет. Лошадей-то мы уж под самую завязку загрузили.
  - А может и вправду взять? - поддержал ласковый голос, голос жалостливый. - Сорока уж вдовой третий год ходит, а в лесу кого ей найти? А этого ещё и выходить можно. Мужик ведь. Может, возьмем?
  - Очень он на моего Гаврюшеньку похож. И телом и лицом ну прямо на удивление похож.
  - Вот бабы, вот бабы, - немного подобрел строгий голос. - Что же у вас за мысли такие. Вы посмотрите на него: он дышит еле-еле, а они его уже в мужья определяют. Смех мне на вас. Смех. К тому же и на Гаврюху он совсем не походит, Гаврюха рыжий был, а этот сед, как лунь.
  Иван открыл глаза и увидел над собой на удивление много народу. Пришлось помотать головой и вновь закрыть глаза для осознания увиденного.
  - Смотрите! - завизжал кто-то над его ухом. - Он глаза открыл. Смотрите. Открыл ведь, вот это да, открыл ведь!
  Пришлось открыть глаза ещё раз. На этот раз батюшка уже более детально смог разобраться с теми, кто над ним стоит. Стояли над ним два мужика, три бабы и несколько ребятишек, сколько точно их было сказать трудно, ребятишки не стояли на месте и перемещались между ногами взрослых весьма резво.
  - И в правду глаза открыл, - удивленно покачал головой чернобородый мужик и обратился уже прямо к Ивану. - Ты, чей будешь мил человек?
  - Я ничей, - прохрипел сыщик. - Я сам по себе. Теперь вот сам по себе. Судьба у меня видно такая.
  - Идти сможешь?
  Батюшка попробовал пошевелить ногой, застонал протяжно и замотал головой.
  - Ослаб я чего-то. Не смогу сам, наверное, пойти.
  - Да и как тебе не ослабнуть, - засуетилась рядом с Иваном светловолосая женщина, лицо которой было сплошь покрыто мелкими рябыми пятнами. - Смотри-ка, грудь-то у тебя аж в двух местах поранена. Как уж тут не ослабнуть?
  Батюшка приподнял голову, чтобы глянуть на страшные раны своей груди, однако вместо них обозрел он белые льняные тряпицы с ярко красными пятнами крови.
  - Значит, нашелся добрый человек, перевязал меня, значит не совсем я ещё пропащий, - удовлетворенно подумал он и, собрав все силы, попытался присесть.
  Садиться было очень тяжело: ноги с руками не слушались, в голове стучало, спина покрылась липким потом, но Иван не сдался и, скрипя зубами, довел задуманное дело до конца. Он присел, тяжело дыша, оперся о землю, переждал, когда перестанут мелькать в глазах цветные круги, и попросил жалобно стоящих вокруг него людей.
  - Возьмите меня с собой люди добрые. Только сначала водицы попить дайте. Горит всё нутро нестерпимым огнем.
  Чернобородый мужик сердито махнул рукой, и сразу же после этого взмаха обрадованные чем-то женщины, напоили Ивана, приподняли с земли и посадили на тощую рыжую лошадь. Посадили заботливо и ещё привязали, чтоб он ненароком не свалился из седла.
  Ехали они по лесу долго. Батюшка раза два сознание терял, но с седла не свалился и лишних забот спутникам своим не доставил. Пусть тяжело ему было, пусть кричать криком от боли хотелось, но он зубы сцепил и терпел. Терпел в пути, терпел, когда его с лошади на привалах снимали, долго терпел и вытерпел. Добрались путники до нужного им места и стали там обустраиваться. Обустраивались они в глухом лесу, на высоком берегу неширокой речушки, среди трудно проходимой чащи колючих кустов и вековых деревьев. Трудно здесь было обосноваться, но люди не испугались и, засучив рукава, вступили в схватку с дикой природой. Все за дело принялись, для всех работа нашлась, даже батюшка, уж, на что больной был, но и он старался посильную лепту внести, очищая от веток мелкие хворостины, которые ему в изобилии подтаскивали смеющиеся ребятишки. Для чего нужны были эти хворостины, сыщик не знал, но работу делал с великим старанием. Через два дня стало ему значительно легче, и тогда он постарался расспросить обо всем ту самую рябую бабу по имени Сорока, которая совсем недавно приняла самое горячее участие в его судьбе.
  - Фрол, брат мой старший решил из Москвы уходить, - шепотом рассказывала Сорока историю ухода людей в лес. - Мы же в посаде Московском жили. Хорошо жили, ничего не скажу, а потом вдруг беды на нас посыпались. Сначала муж мой Гаврюша с князем в поход пошел да не вернулся, потом разболелась я, да ладно бы только я, а то ведь у меня трое ребятишек было. Все примерли. Всех, как одного сырая земля забрала. Стала я у Фрола, у братца моего старшего жить. Он хороший, только строг вот больно. Ой, как строг. Ты от него лучше подальше держись, а то пришибет ненароком. Дерзкий он на руку, как в работе, так и в драке. Так и жили мы одной семьей, а когда рядом с нашими огородами монастырское подворье построили, то Фрол ещё строже стал. Уж вроде куда строже? Но все равно стал. Половину огорода у нас монахи отхватил. Брат куда только не ходил жаловаться, где только правду он не искал, а всё без толку. Даже к боярину Кошке обращался. Уж на что человек в Москве большой, но и он не помог. Не могу сказал ничего против святой церкви сделать. Ох, и рассердился Фрол на весь белый свет, ох и рассердился, а тут татары как раз к Москве скачут. Все в кремль прятаться, а мы в лес, свою деревню решили построить, чтобы не кланяться никому. Подальше решили уйти. Сначала у реки встали, даже землянку одну выкопали, но тут татары на нас, на самую малость не наскочили, и решил тогда Фрол дальше в лес идти. В самый говорит, дремучий пойдем. В тот день мы и тебя нашли.
  Скоро три землянки были построены, и Фрол со своим младшим братом оседлали поутру лошадей и ушли к городу пропитание на зиму искать, а оставшимся наказали орехи трясти да сушить их на солнышке.
  Иван по орехи решил не ходить, не мужское это дело деревья трясти. Он нашел на берегу речушки красной глины и стал кирпичи лепить. Он их ещё в Троицкой обители наловчился делать. Когда кирпичи подсохли, стал батюшка печки в землянках складывать. Неказистые они на вид получились, но запалил Иван в них пламя, окрепли кирпичики, и получилась печь, как печь. Конечно, не полежишь на такой, но погреться около неё и сварить чего-нибудь в зимнюю пору в самый раз будет.
  Когда вернулся Фрол, все три печи были, как следует, обожжены и очень они Фролу понравились. Он удовлетворенно покачал головой и подмигнул Сороке, дескать, молодец баба, вон какой в лесу отыскала.
  Вместе с тремя мешками зерна привезли мужики и белобрысого хроменького мальчишку. Батюшка присмотрелся к нему и ахнул. Это же был тот самый Ванька, ну тот малец, который с Ельцом ходил.
  - Ванюшка, ты что ли? - взмахнул руками Иван. - Меня-то не признал?
  - Признал, - буркнул мальчонка. - Это ты к дяде Ельцу с вопросами приставал.
  - А где Елец-то?
  - Убили его.
  - Как так убили?
  - Как всех так и его. Три дня Москва в осаде сидела, а на четвертый решил князь на переговоры пойти.
  - Это князь Дмитрий что ли? - неожиданно уточнил у мальчишки, подошедший к огню Фрол.
  - Нет, князь Остей, - покачал головой Ваня.
  - Это кто такой? - приподнял удивленно брови мужик.
  - Это новый князь Московский. Храбрый князь. Неужели не знаешь? Его теперь все на Москве знают.
  - Так чего же он храбрый и знаменитый такой на переговоры пошел?
  - Обманули его. Сказали татары, что восхищены мужеством воинов русских. Мира запросили и предложили дарами обменяться. Князь Остей им наши дары снес, а они ему взамен столько предложили, что нашему посольству и не унести. Сто воинов татарских сзади князя нашего на подносах дары эти несли, до самых ворот несли, а как вошли в ворота, выхватили с поносов сабли кривые и напали на воинов ворота охранявших. Пока воины наши с ними бились, к воротам конница вражья прискакала. Ворвалась она в город и пошла всё там крушить. Мы с дядей Ельцом на стене были, мы с ним на речную сторону пробивались, но и туда скоро татары добрались. В дядю три стрелы впились, но он сильный был и пока его татарин сзади саблей не ударил, Елец крепко стоял. Кровью истекал, но стоял, а когда падать стал, меня со стены в реку бросил. Я в воду упал, за бревно уцепился и уплыл от Москвы, а потом по лесу скитался, пока ваших мужиков не встретил.
  - Значит, погиб Елец, - тяжело вздохнул Иван. - Царство ему небесное. Добрый человек был. Мало сейчас таких.
  Ванюшку поселили в землянку Ивана с Сорокой и так дожили они до первого снега. Батюшка ложки стал из дерева вырезать, а потом задумал икону написать.
  - Пусть мне в монахи нельзя, - думал он строгая вырубленную доску острым камнем, - но молиться всё равно надо, а без образа какая же молитва?
  Он даже уже и образ мысленно представил. Будет на его иконе Богородица лицом похожая на Сороку и младенец такой, чтобы Ванюшку напоминал. Все сыщик продумал, все взвесил и доску уж речным песком до блеска натер, теперь писать лишь красками на ней осталось.
  Вот только закончить задуманное дело не получилось, когда доска была уже почти готова, Сорока поинтересовалась о задумке Ивана, и он ей всё рассказал. Всё подробно рассказал: и как образ на доске расположен будет, и какие краски он для него возьмет, всё расписал, как положено. Однако женщину эти сведения не особо обрадовали, она тяжело вздохнула, положила батюшке руку на плечо и тихо сказала:
  - Может не надо икону писать, Ваня? Может, без неё обойдемся, а то Фрол уж больно церковников не любит. Если он узнает про твою затею, то обязательно ругаться будет. Может, проживем без неё, а доску ты мне отдай. На ней лепешки очень хорошо месить. У соседки нашей, у Парашки такая было, очень хорошая штука, в хозяйстве полезная, а без иконы может все-таки, как-нибудь проживем?
  - Проживем, - вздохнул батюшка, отдал доску Сороке и вышел из землянки на улицу.
  Там шел крупный снег. Снег был уже не первый, наверное, потому ложился на землю по-хозяйски и надолго.
  - Ну, вот и опять зима вернулась, - грустно прошептал Иван, сгребая широкой ладонью с поваленного дерева снег.
  
  
   Конец.
  
  
  
  
  
  
  
 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
С.Артюхин "На прорыв времени! Российский спецназ против гитлеровцев" В.Михальчук "Вернуть себе клыки" С.Бадей "Свободный полет" Г.Ли "Своя дорога" А.Тепляков "Черные небеса. Заповедник" Н.Воронков "Эрийская маска" М.Палев "Повелитель прошлого" А.Скорняк, В.Михальчук "Полный дом смерти" В.Горъ "Шаг в преисподнюю" А.Авраменко, О.Тонина "Товарищ император" Е.Белова "Сам дурак! Или приключения дракоши" В.Выставной "Контрабанда" К.Беленкова "Все сюрпризы осени" (подростк.) К.Баштовая, Вик.Иванова "Что выросло, то выросло" О.Шовкуненко "Сезон огненных дождей" А.Сухов "Тайные боги Земли" Э.Катлас "Право на поражение" Д.Казаков "Падение небес" Ю.Набокова "Вампир высшего класса" Ю.Иванович "Выбор Невменяемого" Н.Бульба "Охотники за диковинками" Д.Удовиченко "История бастарда. Реквием по империи" А.Величко "Канцлер Империи" А.Фред "Лис Улисс и клад саблезубых" (детск.) Е.Шашкова "Цвет моих крыльев" В.Тарасенко "Молнии над Кремлем" А.Левицкий, А.Бобл "Джагер" С.Зверев "Крестовый перевал" С.Палий "Плазмоиды" Ф.Люциан "Чужая земля" А.Гончар "Прапор и его группа" А.Ясинский "Ник. Админ"

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"