Фрадкин Константин Борисович: другие произведения.

Варианты Доблести

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Оценка: 8.42*4  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Давно уже интерсовался - за что приложили Иова и его детей?


   ВАРИАНТЫ ДОБЛЕСТИ
  
   Сегодня удачливый подбомжик дядя Витя был в авторитете. Назвать его лицом без определенного места жительства и занятий было бы неверно. Все же комнатушку в коммуналке он за собой сохранял. Стало быть, место жительства определено. Да и занятия вполне определенные: как правило, бутылки собирал и сдавал. Был он щербатый, с неаппетитно сломанным носом, неизменно одетый в растянутые тренировочные штаны и коричневую от грязи клетчатую рубашку. Зимой еще несколько свитеров и драное пальтишко натягивал.
   Выставив мужикам несколько упаковок пивасика и нехитрую закуску, дядя Витя обеспечил себе внимание таких же, как он, местных забулдыг. Периодически приговаривая: "эх водочки бы", "баловство одно" и "пиво без водки - деньги на ветер"- обтрепанная компания расположилась у разбитой скамейки в равномерно загаженном скверике. Все по очереди степенно, сдабривая рассуждении нехитрым матерком, отпивали темный пивасик из двухлитровых пластиковых бутылок. Вальяжность навевалась не только весенним позднеапрельским солнышком, от которого у всякого мякнет душа и тянется к нежно зеленеющей травке подобрюзгшее тело, но и непривычным ощущением того, что всем хватит. Тридцать двухлитровых бутылок - это же шестьдесят литров! Более чем достаточно для пяти ханыг.
   - Спортсмены, раскудрить их жестянку, люди хорошие, - вещал дядя Витя. Большинство людей всю жизнь мечтает о том, чтобы их рассуждения кто-то послушал. А уж замухрышистому пьянчужке совсем нечасто выпадали дни, когда ему, пусть и снисходительно, внимали, и он наслаждался.
   - Так вот, - хорошие они, - для солидности водя перед носом обгрызенным пальцем, повторил он, - и нальют, и работку непыльную подкинут. Вон там, в зале, у них уберешь, так полтинник дадут. А еще можно на поле к ним, где из лука стреляют, сходить, покосишь там траву - стольничек.
   - Угу, - степенно кивнули мужики,- а если там стрелу потерянную найдешь, то пол-литра пивасика выставляют, такса такая.
   - Раньше так было и на Спартаке, - отозвался дядя Витя, - счас там поле распахали, пейнтбольшики там, раскурить их жестянку, у них там охрана злобствует, гоняет.
   -Счас тяжело, до чего сволочи страну довели, - с горечью согласился самый пожилой в собравшейся компании, Василий Степанович. Для форсу он иногда пренебрежительно пропускал букву "о" и лениво не выговаривал окончания слов. Руки были украшены не особо авторитетными, полустертыми зэковскими наколками.
   Мужики, не отрываясь от закуски, важно кивнули.
   - Но непонятно ничего с эт спортсменами, раскудрить их жестянку: то появятся, то опять пропадут. Вт вроде Кстантиныч. Нормальный мужик был, скока лет знакомы, а уехал не попрошался. Вт с утрясь зашел к нему, он обычн в зале уже крутится. А седня зал закрыт, замок, раскудрить его жестянку, висит. Тотось, а ведь с девяностых знакомы, - укоризненно покачал плешивой головой Василий Степанович, - утомленный столь длинной речью, он, пренебрегая стаканом, присосался к горлышку бутылки.
   Дядя Витя, не мешкая, поднял пластиковый стаканчик:
   - Будем живы, мужики. За сбычу мечт.
  
  
   Его имя забыли моментально. Вообще-то назвался он Михаилом Константиновичем Семыкиным. В паспорте было записано то же самое, но уж очень долго выговаривать "Михаил Константинович". Народ склонен к экономии в языковых средствах, и он сразу стал Константинычем. Если Константин переводится как "постоянный", то Константиныч можно понимать как "постояныч". Звучит неплохо, хотя и содержит некоторые полунеприличные намеки. Ему подходило.
   Константиныч появился в самом начале лихих девяностых. Кто-то говорил, что приехал на старом РАФике. Некоторые из мальчишек, с пеной у рта, азартно доказывали, что сами видели велосипед "Кама", который тот прислонил к облупленной стене у дверей жилконторы.
   Врут они все. В этом окраинном районе не то что "Каме" - любому "Орленку", оставленному без присмотра, за пять минут колеса приделывают. А тут "Кама"... скажут тоже. В общем, пришел он пешком, нормальный такой плотный мужик с некоторой азиатчиной в чертах спокойного лица. Но кто из настоящих русских, хоть немного не татарин? Невысокий, но кость широкая и не поймешь возраст. Вроде седой, а двигается с вкрадчивой плавностью. Будто у него у него внутри хорошо отлаженный дизель тарахтит, а он должен обороты движка понижать.
   Перетер в жилконторе. Зашел в правление беспорядочно раскрадываемого завода, ранее, секретно от супостатов, штамповавшего приборы для танков. Обсудил что - то с директором завода, сорокалетним лысиком, постоянно глотающим валокордин в вечной трясучке ожидания то ли проверки прокуратуры, то ли дружеского визита неулыбчивых ребят в дешевых кожаных куртках,
   Ну, а потом занял небольшой спортивный зал. В нем дети работников завода в советские времена должны были заниматься спортом. Вычистил его от мусора, подогнал грузовик с разным непонятным спортивным оборудованием, матами, шведскими стенками, конями. Сгрузил, расплатившись с грузчиками деньгами и спиртом "Royal". От помощи пацанов, крутившихся поблизости, отказываться не стал, но и сам работал, прихватывая наиболее тяжелые грузы короткопалыми широкими ладонями.
   Затем Семыкин на месяц заперся в зале. Выходил только закупить поесть и строительные материалы. Привел помещение в божеский вид, побелил, покрасил, застелил матами. В маленьких каморках оборудовал раздевалки, тренерскую и склад. Душевую тоже заново облицевал. Все сам. Явно из нужного места у него руки росли. Недурственно получилось.
   Жил в дворницкой.
   -Деньжата у него водятся, - неоднократно выражали общее мнение бабульки, зорко озиравшие округу с покрашенных им же скамеек. Но он нанялся в той же жилконторе дворником и стал ежедневно мести двор, который приобретал все более культурный вид.
  Ребятня, со скрытым вызовом, "по взрослому" располагалась попить пива, забираясь на скамейки с ногами. После того, как новый дворник скамьи покрасил, стали потреблять алкоголь, сидя на скамейках тощими попами.
   Назюзившиеся мужички, возвращаясь после аванса к своим благоверным за ожидаемой порцией скандала, старались, заходя во двор, держаться прямо. Они испытывали плохо осознаваемое неудобство от одной мысли сплюнуть мимо урны.
   Раскормленные сериалами целлюлитные мамаши более спокойно смотрели криминальную хронику. В том числе, и сладострастно повторяемые сообщения о похищении и убийстве маньяками детей. Знали, что Константиныч проследит.
   Откуда бралась эта уверенность, простая и убедительная, как гвоздь в стене, никто не знал. Взглянет человек на метущую асфальт прямую невысокую фигуру, из-за который многие, гадавшие о прошлом Константиныча, связывали его с военной службой, и чудо. Сразу пытается выправить спину и, стесняясь этого (человеки склонны скрывать хорошее в себе), старается заслужить одобрение, которое иногда можно было угадать во взгляде спокойных серых Семыкина.
   В общем-то ничего, чтобы получить "уважение в обществе", Константиныч не делал. Не пил, не давал в долг, не показывал свою силу и удаль. А чем еще можно заслужить уважение в простом рабочем районе?
   Силу вообще никогда не применял. Даже когда отловил, тогда еще не дядю, а просто Витю, только вернувшегося из армии и с похмелья кинувшего несколько камней в сторону окон спортивного зала. Спокойно усадил на скамейку хорохорившегося недомерка. Проникновенно, ласково, как мелкой шкуркой по дереву, поинтересовался:
   - Тебе же не понравится, если тебя будут бить в печень и в голову? - ох, и голосище был у Семыкина, прямо оперных пропорций.
   - Неа, - помотал Витя головой, - а чего они блестят? Как и многие, воспитанные в позднесоветской традиции люди, он был жаден и по-мелкому жесток, но трусил перед теми, кто был сильнее его. В этот момент он мучительно переживал, что Клава из соседнего подъезда, может увидеть его позор. А ведь бомбардировку окон, мудро пытаясь в них не попасть, он и начал, чтобы впечатление произвести. Ну не умел он, не умел иначе плотской взаимности домогаться.
   - Тогда поправься, - скупо усмехнулся Константиныч, вытаскивая из старой дерматиновой сумки волшебно булькнувший мерзавчик. - И больше так не делай
   - А чего они блестят, - еще раз, невпопад, не желая оставлять за фраером последнее слово, буркнул Витя, почти заглатывая вожделенное горлышко.
  
   Но это было потом. А вначале Константиныч повесил у входа в отремонтированный спортивный зал колокольчик "музыка ветра" - несколько повешенных в хоровод полых трубок и язычок посреди них. Язычок, раскачиваясь и задевая трубочки, издавал мелочный звон. Каждый раз, когда кто-нибудь открывал дверь, разносилось бесконечно затихающее "дилинь -дон-дон".
   Следующим делом он расклеил по всему району отпечатанные на матричном принтере объявления, мол, дети приглашаются в спортивные секции. Занятия карате, кендо, иайдо и дзедо.
   Большая часть названий была неизвестна, но люди пошли. Вначале только посмотреть. "Что такое дзюдо знаем, а дзёдо - это что за хреновина?". В итоге выяснилось, что дзё это палка длиной метр двадцать с гаком. Хитрые японцы удумали, как ей весьма лихо от меча и прочих членовредительных предметов отмахиваться. Соответственно, дзе-до - путь палки, скорее даже искусство. По нашему дрыномашество.
   Ну, а иайдо тоже японцы исхитрили. Довольно подлая штука, в самый раз для кабацкой драки. Учат, как быстро обнажить меч из ножен и зарубить всех супостатов, не успевших подготовится к схватке.
  
   Разные люди приходили.
   Приходили родители с детьми. Колокольчик - дилинь -дон-дон
   - Вы не возьмете позаниматься моего? Только вы, пожалуйста, подобрее с ним, у него очень ранимая психика. Я вообще не понимаю, зачем это нужно, но он так хочет, - причитали заботливые мамы.
   - Возьму, а нужно ему или нет, он сам решит, - отвечал Константиныч, и потом, повернувшись к отчаянно краснеющему за мать сыну. - Переодевайся и давай в строй.
  
   Приходили не обремененные рассудком ребята в кожаных куртках. Колокольчик - дилинь -дон-дон.
   -Ты вот один живешь, дык делиться бы надо.
   Михаил Константинович вежливо соглашался и договаривался о встрече со старшим.
   - Я вас уважаю, - говорил он Толяну, бригадиру местных накопителей первичного капитала. Сидели они за столиком в дешевом оформленном в багровых тонах кафе, месте встречи для "деловых". - У нас общее дело, чтобы в районе был порядок.
   - Ну, дык, - уверенно кивал бригадир. Этот уже посмотрел "Крестного отца" и, на пути к достойному костюму, сменил турецкий кожан на красный пиджак.
   - По справедливости будет, чтобы мы делились.
   - Ну, дык, - недоумевающий Толян явно не привык к такой покладистости.
   - Посмотрите, вот мои доходы, - Семыкин вытащил из недавно ставшей модной поясной сумочки и положил перед собеседником два листочка с расчетом его заработной платы как дворника и тренера. - А вот мои расходы.
   На свет появилась толстая бумажная папка с накладными за ремонт зала и счетами за коммунальные платежи. Когда Толян с неожиданным сметливым проворством, ставящим под сомнение носимую им маску недалекого районного бугра, сноровисто пролистал бумаги, Михаил Константинович вкрадчиво продолжил.
   - Со всем уважением. Прошу вас учесть, что с тех пор, как я работаю здесь, у трех точек, которые вы держите, выросла прибыль. Никто не бьет окна, не ворует с прилавков продукты. - Михаил Константинович спокойно, но без вызова поймал взгляд Толяна и с едва уловимым нажимом добавил, - Анатолий Степанович, наверное, мы можем сотрудничать?
   Толян, уже не помнящий, когда его называли по имени отчеству, для солидности сделав вид, что размышляет над услышанным, важно кивнул: "Нормальные люди всегда договорятся".
  
   Приходили спортсмены. Колокольчик - дилинь -дон-дон.
   В то время каждый второй был каратистом и искал случая проверить свою каратэсостоятельнось.
   Проверяли. Чаще всего проверка заканчивалась быстро. Приличный боец и так все о себе знает, да и о других тоже. Некоторые оставались заниматься.
   Хвала Брюсу Ли и "MGM"! Пока ни гонконгский, ни голливудский кинематограф не сняли фильм, где мускулистый секс-символ одерживает победы над прекрасным полом и прочими противниками, отзанимавшись дзёдо и иайдо. Потного вала учеников не было.
   Искусство определяет жизнь. А главным из искусств, пока массы неграмотны, является кино. Насмотревшись боевиков, все хотели быть каратистами, а если брать в руки оружие, то крутить нунчаки (хотя, на самом деле, как оружие, нунчаки - тьфу, одно позорище).
   Скорее всего, из-за этого тренировки по карате Михаил Константинович почти свернул. Также прекратил и преподавание кендо, когда уже в начале двадцать первого века оно вошло в моду.
  
   Была у него еще одна странность. Не любил он, если его ученики на соревнованиях бились. Многие, кому хотелось показать свою удаль, из-за этого от него уходили.
   Некоторые оставались. Хоть и давно война окончилась, а все же часто у нас дети живут с одной мамой. Как будто и нет у них отца. Вот такую ребятню он привечал особо. Старался устроить на какую - нибудь работу, чтобы не болтались по улицам. Видимо, считая, что не иайдо единым жив человек, отправлял их заниматься другими видами спорта. Смотрел, кто во что горазд, и давал неожиданные рекомендации, например, в тяжелую атлетику или в стрельбу из лука.
   Когда кто-то из его птенцов, увлекшись бьющейся в ладонях живой мощью блочного лука или давящим прессом штанги, реже ходил на его тренировки, Константиныч не обижался. Продолжал нормально с ними общаться.
  
   Не уважают в России людей, работающих руками, но чаще всего из-за того, что они сами собой пренебрегают. На лицах многих тружеников метлы и лопаты, не говоря уже о тех, кто стоит за прилавком, написано, что эта работа у них временна и они с минуты на минуту ожидают сказочного предложения, приняв которое отбудут в сверкающее далеко. А у Семыкина этого не было, он всегда был всем доволен. Казалось, он твердо определил, что ему надо от жизни, получил это, и теперь не стремится ни к чему иному.
  
   Милиция тоже к нему приходила. Колокольчик - дилинь -дон-дон.
   - Гражданин Семыкин, ваши документы? - бдительно (отсутствие у вас судимости не ваша заслуга, а наша недоработка) интересовался участковый.
   Оказавшись в центре официального внимания, люди начинают нервничать. По крайней мере, должны нервничать. Этому учат на милицейских курсах.
   Милиционер не смог отследить и малейших вазомоторных реакций. Тщательно проверил паспорт и справку о работе, строго козырнул и откланялся. В те времена за людьми без московской регистрации не гонялись с неистовой оглашенностью.
   Участковый тоже понимал, что на его земле, благодаря Константинычу, стало спокойней. Как и смежник Толян, мудро сочтя, что от добра добра не ищут, не стал вымогать обычную мзду. Не спешите его осуждать - маленький человек на маленькой должности, а жить и кормить семью надо.
  
   Приезжали японцы, которых рисом не корми, а дай изучить какое- нибудь боевое искусство с труднопроизносимым названием. Колокольчик - дилинь -дон-дон.
   -Сумимасэн, - низко кланялась на пороге пара увешанных фотокамерами улыбчивых азиатов. (*)
   - Хай, нан дес ка? - удивил их Константиныч ответом.
   - Хадзимамаситэ. Ватаси тачи ва Уэсуги то Едзи. Додзо ероси о нагаэ симас. Ватаси тачи ва Семыкин самма но додзё ни нараитай то омоимас. (**)
   - О хадзимэ кудасай. Хадзимамаситэ. Ватаси ва Семыкин дес. Додзо ероси о нагаэ симас, - ответил Константиныч, указав на дверь раздевалки.
   Сперва жители страны небесного корня планировали всего один день провести в "Семыкин самма но додзё", однако, застряли на тренировках на всю неделю, отпущенную им для поездок по России.
   Прощаясь, обещали рассказать в Японии о великом сенсее, техника дзё которого по простоте и изяществу не уступает Мусо Гонносукэ Кацуёси, а иайдо заставляет вспомнить о Оэ Масамити и Накаяма Хакудо. (***)
   Слушая их, Семыкин, почему-то нехорошо мрачнел и просил не превозносить его столь высоко.
   Азиаты еще более восхищались его скромностью, - "домо аригато гозаимасита", -и почтительно кланялись.
   До итасимасита (****), - отвечал им сенсей, хмуря и без того сросшиеся над переносицей брови и потирая круглый подбородок. При его обычной сдержанности, это выражало крайнюю степень озабоченности.
  
   Майский вечер. Жарко. Темнеет. На скамеечке у входа в спортивный зал долго сидит невысокий человек. Недружелюбно смотрит на лежащий рядом камень. Не шевелится. Проходи мимо, не задерживайся.
   Ан нет, выныривает из зала крепкий рыжий парень. Дверь скрипнула, а сидящий и бровью не повел, даже не покосился на усевшегося на ту же скамейку рыжего. Лет двадцать восемь. Апрель на дворе, солнца еще толком нет, а морда уже вся в веснушках. Наверняка, в школе конопатым дразнили или рыжиком, интересовались, сколько дедушек лопатой пришиб. С лопатой он не очень, перехватывать ее неудобно, вот синай или дзё ему привычней. Еще бы, больше десяти лет отмахал ими в этом зале.
   Сначала помогал Семыкину инвентарь в зал затаскивать, а потом и приохотился. Отца нет, дома неинтересно. А тут такое. Втянулся. Но вначале горячился очень. Так Семыкин, по каким-то знакомствам, его впихнул еще и стрельбой из лука заниматься. Очень это занятие, по его мнению, успокаивало. И впрямь успокоился Павел, парня то Павлом звали, точнее Павлом Алексеевичем Рыжиковым (очень фамилия к его огнистой масти подходила). Может, и возраст жеребячий прошел.
   В большой спорт он не выбился, на журналистский поступил. Удобно, статьи можно о спорте в любое время писать и время на тренировки остается. Он и сейчас к Семыкину заходил, вроде младшего тренера, а тот его привечал. Парень был неплохой и стеснялся этого. Нищим старался подавать, когда поблизости никого из знакомых нет, иначе как-то неудобно было. Люди, особенно по молодости, вообще предпочитают выглядеть хитрыми подлецами, нежели честными добряками.
   Теперь вот молчали они вместе.
  
   - Константиныч, - нарушил молчание Павел. - Я же вижу, что-то происходит, ты в последнее время сам не свой. Извини, что в душу без мыла лезу, но, может, поделишься?
   Широкая короткопалая рука дружески потрепала его по плечу. Мощный голос звучал сухо, абразивно. Фраза рубилась на короткие выпады.
   - Не поделюсь. Мое. Через несколько дней уеду. Не ищи. Я сам объявлюсь... Если будет можно. Начинай вместо меня тренировки вести. Я уже договорился. Тебя на мое место зачислят.
   - Все-таки, может, помочь могу? - Павел уже давно знал, что если учитель начинает изъясняться лапидарно, в стиле "больше точек, меньше запятых", то что - то не так.
   - Если будут спрашивать, отвечай честно, все, что знаешь. - Семыкин продолжал, как будто не заметил вопроса, только снова с приязнью похлопал его по плечу. Потом еще помолчали. В тот же день Константиныч начал быстро собираться. Уже купил на следующий день билеты. Хотел провести последний инструктаж, отработать с Павлом несколько ката и в тот же вечер уехать. Торопился, и не успел.
  
   В день отъезда в додзе опять пришли. Видимо, японцы, как и предполагал Семыкин, все же рассказали о великом русском сенсее, а может, и какая другая причина была.
   Дилинь -дон-дон?
   Как бы не так. Колокольчик над дверью взывыл дребезжащей пронзительной трещоткой. Лязг, вой и скрежет. Раз, и еще раз, и еще. Почудилось, что между слившихся в быстровращающуюся муть металлических трубочек мечется крохотное и смертельно испуганное существо
   Младший из вошедших, сухощавый очкарик лет тридцати пяти, с внешностью заштатного инженера потрепанного приватизацией НИИ, плавно поднял руку. Колокольчик поперхнулся, его трубочки сплавились в подрагивающий узел. Трезвон смолк. "Инженер" шел как главный в паре, хотя второй посетитель был явно старше. Точнее - посетительница, шарнирно развинченная в суставах высокая остролицая брюнетка с густой солью в смоляной шевелюре. Из-под незастегнутой светлой куртки виднелась футболка с надписью "Я маленький зайчик, который хочет вырасти в большую пантеру".
   Не разуваясь, они прошли в зал. Цепко шарящий впереди себя взглядом голубых глаз "инженер" шел первым. Брюнетка отстала не более, чем на два шага. При входе в зал она быстро поклонилась, не отрывая взгляда от Семыкина, спокойно сидящего на татами, поджав под себя ноги (японцы называют такую позу - сейдзан).
   Константиныч оказался одет в простой тренировочный костюме с надписью USA, расстегнутый на поросшей густым курчавым волосом груди. За широким, троекратно охватывающем туловище поясом-оби уютно устроился деревянный бокен в пластмассовых ножнах.
   Пяток невозможно долгих секунд очень тихо, просто на цыпочках прошел мимо.
   - У вас есть регистрация? - пренебрегая приветствием, требовательно произнес "инженер".
   - Творить волшбу в чужом доме - дурной тон, - как будто разговаривая сам с собой, произнес Константиныч, от его вежливого голоса пахло топорами, зазубренными о кости, - Регистрация - это поставить на меня следящий Знак, которым меня и скрутить можно в любой момент?
   Инженер пожевал узкими, как провода, губами.
   -Это общеизвестная и общераспространенная профилактическая процедура, призванная защитить общество от неблагонадежных, социально опасных элементов.
   - Какая канцелярщина, - брезгливо сморщился Константиныч.
   Он хотел прибавить что-то еще. Но его собеседник, зная, что начавший говорить отвлекается, счел момент удобным, и обыденным жестом милиционера, надевающего наручники на подвыпившего хулиганистого мужичка, полоснул перед собой расслабленными пальцами. Рука проторила огненный след в полумраке зала. Начертанный в воздухе крест налился вишневым огнем и, выметнув из себя псевдоподы, муреной на кусок свежего мяса, ринулся в сторону Семыкина, пытаясь спеленать его тело, вывернуть за спину руки, заткнуть рот.
   Вислоплечая фигура на полу не шевельнулась. Знак рухнул на нее, ударил и... Рассеялся. Взвизгнуло, как будто мальчишка высотой со старый тополь провел перочинным ножиком по крошащемуся под лезвием стеклу. Пунцовый крест разорвался на быстро бледнеющие нити, которые отпрянули и, закружив хоровод, почти сразу истаяли.
   Посетители были ошарашены. Они ожидали не этого и, с опаской пригнувшись, уставились на человека, плавно встающего из неудобной для большинства европейцев позы. Скучливо качающаяся с пятки на носок брюнетка быстро выдвинулась вперед своего оторопевшего спутника. За спиной пришедших распахнулись сизо-белые крылья. Пластилином с раскаленной батареи сполз с них людской обманный облик. Сияя белизной одежд, посреди старого спортивного зала стояли две сияющие мягким и добрым светом прекрасные человекоподобные фигуры. Их мечи с некоторой неуверенностью были направлены в глаза тому, кого долгие годы звали Константинычем.
   И его вид изменился. Скуластое азиатское лицо приобрело звериные черты, пряча бесстрастные глаза под тяжелыми надбровными дугами, прибавилось росту, и крылья, крылья были и за его спиной. Точнее их остатки, маленькие культяпистые отростки. Серо коричневые, густо покрытые похожей на чешую шрамовой тканью. Наверное, они когда-то были красивы, теперь - только страшны следами некогда изломавшей их хищной ярости.
   Как будто объясняя незадачливому ученику ката, существо, стоящее перед теми, кого многие назвали бы ангелами, промолвило тоном занудливого учителя: "Сущности имунны к Знакам, изъявленным значительно позднее осознания этих сущностей".
   В сияющих ликах ангелов поселилось еще пара легионов неуверенности, напряженные, как тетива растянутого до уха лука, они медленно отступали к выходу.
   Набухшая грозой тень не преследовала их, продолжая лекцию. "Крест христиан -сравнительно молодой знак, а для вас, - с тенью свинцовой насмешки выделено "Вас", - это значит, что попытка наложить его на меня была бессмысленна. - После паузы. - Вам лучше уйти.
   - Да, Древний, - почтительно ответила та/тот/то на лице, которой читалось сходство с острым лицом брюнетки, переступившей порог меньше минуты назад. В голосе плавился сахар. Сладко, но капнешь им на руку, и ожог гарантирован. - Благодарю, что дозволяешь нам уйти, мы в долгу перед тобой.
   В напряжении, не спуская друг с друга сторожких глаз, несостоявшиеся противники медленно расходились.
   Подвела случайность. Открылась дверь тренерской, и в проеме появился одетый в синие штаны хакама и куртку Павел. Склонив дзё, он начал выполнять поклон, уже заметив, что обстановка несколько отличается от привычной, а температура ниже дружеской. Быстро выпрямившись, он ошарашенно уставился на происходящее.
   -Засни и забудь, что видел, - голосом, не оставляющим сомнений в том, что приказ будет исполнен, процедил "инженер". Только на миг он отцепил взгляд от Константиныча, чтобы сделать сложный пасс рукой в направлении Павла. Показалось или нет, что с его руки метнулась мягкая полупрозрачная сетка.
   На этот раз никаких звуковых эффектов. Павла качнуло, веки отяжелели, колени бескостно подогнулись, но уже спустя секунду он восстановил равновесие и, более не сомневаясь, вытянул дзе перед собой, свирепо упершись взглядом в противника.
   Тот краем глаза уловил, что человек, которому полагалось храпеть на полу, как ни в чем не бывало, стоит на своих ногах. Ох, как он испугался! Куда больше, чем когда сотворенный им Знак разбился об Константиныча. Поистине, это был вечер удивлений и разочарований.
   Ты почему не спишь? - растерянно спросил он. Потом в глазах отразилась тень догадки. - Исполин? - недоверчиво прошептал он, разворачивая клинок.
   Рефлексы подвели, сработав прежде головы.
   Рыжиков, хоть и не разбираясь в происходящем, на движение отреагировал точно, как тысячи раз до этого на тренировке. Широким ударом палки смахнул вниз нацеливающийся в него клинок, на возврате воткнув конец дзе в живот напавшего. Подумать о том, можно ли победить такое существо, Павел не успел - тело сделало все само. На него напали - нужно драться, а размышлять будем после. Верно учили: в такие моменты вселенная делится на две части - в одной находишься ты с противником, а вторая часть не существует.
   Выдержка изменила и второй крылатой гостье, исподлобья пиявящей взглядом зрачки Константиныча. Всего три шага - его оружие на боку в ножнах, ее клинок изготовлен к бою. Она должна была успеть дотянуться, должна. Не успела. В иайдо учат отражать внезапную атаку из самого неудобного положения, а японцы не только из вежливости называли Константиныча великим сенсеем. Уверенный жест фокусника-виртуоза - и невзрачный деревянный боккен бесшумно покинул пластиковые ножны, отклонив смертельный удар.
   . Правильно поставленный удар дзё наделяет везучего человека множественными внутренними кровоизлияниями и длительной потерей интереса к окружающему миру. Не столь везучие теряют интерес навсегда.
   Белоснежное существо только отбросило ударом. Затем оно снова рванулось в атаку, пытаясь достать голову человека ударом, напоминающим кеса - гири. Рыжиков, низко присевший в защитной стойке, в последний момент сдвинул правую ногу в сторону, а левую вынес вперед. Пользуясь преимуществом в длине своего оружия, он подцепил запястье руки, держащей меч, и просторным движением прижал ее к животу атакующего. Поторопился. В руке противника сухо хрустнуло. Тренер бы не похвалил.
   - Хооо! Иейй! -Два выкрика, два удара. Попытавшегося отступить ангела сначала согнуло, когда он опять пропустил выпад в живот, и потом жесткий хлест концом палки по открывшейся голове отправил его на татами.
   Давний теологический вопрос о способности ангелов размещаться на конце иглы (или палки?) был разрешен.
   Как только его противник, по детски прикрыв голову руками и крыльями, рухнул на пол, Павел повернулся к Константинычу, но тому помощь не требовалась.
   Темный и слепяще белый силуэты сошлись в противостоянии, исход которого не вызывал сомнений. Не было поэмы блещущей стали, выпадов, уклонов и обманных ударов. Схватка даже на сонет не тянула, максимум пара графоманских четверостиший.
   Оружие было приспособлено для абсолютно разных техник. Деревянный боккен вынуждал своего владельца полагаться на короткие рубящие удары. Клинок его противницы, напоминавший колишемард, напротив, позволял держать дистанцию быстрыми выпадами. Но разница в классе бойцов была очевидна. Трезво оценив свои шансы, противница Константиныча отскочила назад и коротко пропела что-то, взметнув свободную левую руку. На глазах Павла, его тренер едва увернулся от плеснувшего в него ало-белого пламени, но звучный голос остался шершаво спокоен: "Вопиющее нарушение дуэльных правил".
   - Здесь нет секундантов. Доблесть в том, чтобы победить, - было ему ответом. Тени белых костров плясали в словах.
   Теперь оружие стало не главным. Оба бойца, что-то не всегда музыкально выпевали, складывая на незнакомом языке режуще звучащие мантры. Будто просили о чем-то. И если слова, декламируемые белоснежной фигурой, напоминали торжественную молитву, то интонации коротко цедимых Константинычем фраз звучали, как монолог опытного ловеласа: "Детка, я уже понял, что ты не такая, а теперь пошли наверх".
   Покорные их словам и жестам, в воздухе возникали и мгновенно пропадали огненные и льдистые бичи. Кислота, ливень, иззубренный камень, тени чудовищных и пикемонисто смешных тварей на несколько секунд вцепились друг в друга на полутораметровом пятачке между противниками. Сталь отбивали словом, а клинок торопился туда, где слово не успевало. На глазах Павла Константиныч опустил свое оружие и короткой фразой скрутил в кольцо лезвие, ринувшееся к его горлу. Сказанное им сложилось в рифму, упало камнями в глубину пруда, полного ленивых карпов, вышибло дыхание из крылатой воительницы. Изящное тело скрутило, как кипу мокрого белья, прокувырнуло на пол, где оно и застыло, разметав изломанные крылья. Слышалось рваное, пробивающееся сквозь боль дыхание
   К-к-к-то это? - заикаясь, спросил Павел у грозно молчащего наставника. Туманом под белым полуденным солнцем рассеивались его изменения. Втягивались остатки крыльев, уменьшался рост, обрела привычные очертания сидящая на плечах драконья башка. И в то же время Павел продолжал смутно видеть как будто наложенный тенями иной, дышащий полуночной угрозой полузвериный облик. Чуть напрягись, и он опять тут.
   - Эх, не вовремя ты появился, - принявший обычный вид тренер тяжело вздохнул. В этот момент он казался очень старым и бесконечно усталым. Подобрал клинок поверженного врага, валяющийся у ног. По-стариковски пришаркивая, подошел к раскинувшемуся на полу телу. Поймал темный от боли взгляд той, с кем только что противоборствовал.
   - Крылья, больно, - прохрипела она.
   - Все девочка, все, сейчас, ты молодец, - ласково сказал склонившийся над ней старик и коротко всунул ей меч под левую грудь. Туда, где у человека должно биться сердце. Провернул. Крылатое чудо на полу выгнулось дугой, засучило ногами и обмякло, правая нога еще некоторое время подгребала, подрагивала.
   Павел громко сглотнул, наблюдая, как его тренер идет ко второму телу. Наконец, он сумел набрать в пересохшем рту немного слюны, чтобы сказать: "А.. Этого я?"
   - Нет, он жив. Посмотри сам.
   На негнущихся ногах Павел подошел поближе. Пол почему-то штормило. У него на глазах голова, разбитая его жестким ударом, исцелялась. Сворачиваясь корочками, подсыхала кровь, отваливалась мелкими чешуйками, обнажая здоровую розовую кожу. С еле слышным неприятным хрустом вставали на место куски разбитого черепа.
   Проследив, что ученик все увидел, Константиныч кивнул. Вздернув за светлые волосы лежащее на полу тело, все тем же оружием аккуратно перехватил горло. Кровь, как Павел этого раньше не заметил, оказалась красной. Семыкин, отскочив, чтобы не измазаться, дождался конца конвульсий. Затем несколькими аккуратными ударами отделил от туловища голову, концом клинка откатил в сторону и приложил ее к ляжкам трупа. Потом проделал то же самое с другим телом.
   - Вот так. Или в сердце или голову с плеч, а лучше и то, и другое, - обычно звучный голос Семыкина сипел, будто тугой галстук сдавил горло.
   В этот момент Павла и стошнило. Потом, когда он поднял голову и увидел бухнущую темную лужу крови, его вывернуло еще раз. Он до этого видел мертвых. На похоронах или сбитых на улице машиной. Пожилых женщин, которых в метро настиг инфаркт, и они лежали на перроне, бесстыдно задрав юбку и растопырив ноги. Он был уверен, что сам только что убил. Но это было обыденно, по-человечески, и он работал в азарте боя, на него напали. Но вот так спокойно отрезать голову беззащитным!!! И... таким красивым.
   - Это ангелы? - Рвота перестала выворачивать Рыжикова, и он опять начал задавать вопросы. Как и у многих, неперегоревший адреналин вызывал у него болтливость. Он знал об этой слабости, но поделать ничего не мог.
   - Можно и так назвать. Переодевайся - Константиныч уже копался в раздевалке. Оттуда в незалитый кровью угол зала вылетела одежда Павла. - Что встал? По дороге расскажу.
   Мозг отказывался воспринимать реальность происходящего. С детства знакомый тренер - хладнокровный убийца. На татами привычного зала лежат изуродованные трупы нелюдей. В кино мертвых так не показывают.
   А ему нужно быстро влезть в джинсы и рубашку. Павел натянул кроссовки, постаравшись отвести взгляд от середины зала. Ноги непривычно холодило. "Елки. Забыл надеть носки. Хорошо, что обувь на липучках, переоденусь быстро", - подумал он, увидев вынырнувшего из подсобки сосредоточенного сенсея. В одной руке тот держал большую спортивную сумку, в другой длинный матерчатый чехол, в котором многие спортсмены носят по городу оружие для тренировок.
   - Пошли.
   -Куда?
   - Пока откуда. Отсюда и подальше куда-нибудь. Из города не выйти. Нужно найти безлюдное место - спрятаться. Давай на поле для стрельбы, что на Казакова. У тебя еще есть ключ от тренерской?
   Рыжиков сглотнул, во рту было мерзко, но голова уже начинала работать.
   - Да. Конечно.
   Неожиданно взгляд Константиныча, мазнув по темному проему окна, заострился, лицо стало хищным. Полсекунды он разглядывал что-то находящееся за окном, выходящим на заросший пустырь, ограниченный через несколько метров стеной завода. Павел сунулся к окну, но Семыкин отстранил его и, продолжая жестко держать прищуренными глазами нечто за стеклом, открыл раздвижную решетку, а затем и раму.
   Мягкий кошачий прыжок вниз, испуганный писк, и через секунду Константиныч появился в оконном проеме, держа за шкирку известного им обоим ханыгу дядю Витю. Тот обвис мешком, руки тряслись, взгляд торопливо бегал от одного другому. Он бы и рад бежать, но паника приковала его к месту.
   - Все видел, все слышал? - проникновенно, как иголка в мясо, спросил Константиныч.
   - А-ня-ня. - Трясущиеся губы отказывались складывать звуки в слова.
   - Значит, видел и слышал.
   - Его тоже? - Павел робко кивнул на неподвижные тела.
   - Зачем? - очень искренне удивился Семыкин, - он и так никому не расскажет.
   Глаза дяди Вити осветились животной радостью невозможной надежды.
   - Да, да, никому, ни за что, гадом буду, - лепетал он, сразу обретя голос.
   Семыкин поднял руку тем же жестом, что "инженер" ранее.
   - Засни и забудь то, что сегодня видел и слышал. - В этот раз Павел разглядел сеть, мягко струящуюся из рук. Голос его тренера был наполнен такой мощью, что Павла чуть не потянуло в дремоту. Когда он проморгался, дядя Витя уже тоненько похрапывал.
   Затем Семыкин повернулся к искалеченным трупам. Сложно свел руки. Устало попросил о чем-то. Вспыхнуло ярко и бездымно. Помещение должно было наполнить тошнотным запахом горелой плоти, но этого не произошло, и огонь оставил на полу лишь кучки праха. Дуновение воздуха - и они рассеялись.
   - А с этими ты так не мог? Чтобы забыли? Ну... не убивать.
   - Мог, наверное. - Семыкин вяло пожал плечами и, не оборачиваясь, неспешно, но быстро зашагал к дверям. Павел поспешал за ним. - Но времени ушло больше, и заметили бы, и нашли нас сразу.
   - А так не найдут?
   - Может, и найдут, - равнодушно согласился Семыкин. - Но к ним в мозг ломиться все равно, что в колокола звонить.
   - А кто? Милиция? - Сам осознал глупость вопроса и смешался.
   - Почти. Давай лучше до метро доберемся. Доедем, там и расскажу.
   - Следующие пятнадцать минут, пока они добирались до метро, прошли в молчании. Павел закинул на плечо только одну лямку рюкзака и шарил глазами по прохожим. Семыкин нес сумку в правой руке, чехол с чем-то мечеподобным на плече, шел расслабленно, не глядя по сторонам. Увидев милиционеров у входа в метро, Павел внутренне напрягся, опустил глаза, но обошлось, и они спустились в метрополитен, по очереди приложив пластиковую карточку билета к турникету.
  
   Вагон был почти пуст. Выбрав место поодаль от милующейся парочки, уселись на обитое коричневым дерматином сиденье. Константиныч прикрыл глаза, показывая, что не расположен к беседе и, кажется, даже задремал. Его спутник, понимая, что неудобно беседовать в шумном поезде, так и не смог расслабиться и подозрительно изучал пустой вагон и мелькающие за стеклом коммуникации метрополитена.
   Пришлось ему подождать и при переходе на кольцевую линию. Только тут он понял какое чувство защищенности давал вагон метро. На открытых пространствах подземных переходов он чувствовал себя голым и с облегчением прыгнул в двери вагона кольцевой линии.
   Выйдя с Курской, они прошли по длинному переходу под железной дорогой.
   Странный район. Около станции - не стесняющийся своего убожества бомжатник. В переходе пахнет мочой и грязным телом. С одной стороны вокзала - круглосуточный гламурный блеск Садового кольца. С другой - большой парк с каскадными прудами, когда-то разбитый по приказу Разумовского. От прудов, конечно, уже и следа не осталось.
Сам дворец Разумовского сожгли инвесторы, пытавшиеся захватить площади под застройку. Логика простая: пока здание есть, оно памятник, и нужно тратить время и деньги на согласование работ, а если оно сгорит, то средства экономятся. Хороший памятник - сгоревший памятник; нет памятника - нет проблемы. Вот и горят аккуратно, что Манеж в Москве, что Новая Голландия в Санкт-Петербурге.
   Однако крепко строил великий фаворит. Устоял дворец.
   Крыша провалилась, но обгоревшие стены уже который год стояли, сопротивляясь не столь уж мягкому московскому климату. В отдаленных флигелях расположились средней паршивости государственные учреждения. Парк же, пусть и обгрызенный дорогами и промышленными зонами, остался, не сдался мегаполису и нуворишам-скороспелкам, сохранил свои поляны и деревья, на ветвях которых до сих пор пели соловьи.
   В самом дальнем глухом углу парка оборудовали поле для стрельбы из лука. Ничего особенного - огороженная высоким забором поляна длиной сто тридцать и шириной сорок метров. С одной стороны - длинный навес, где можно укрыться во время дождя. Напротив на разных дистанциях - переносные щиты, к которым крепятся мишени. Рядом с полем небольшой домик, в котором хранится снаряжение. Никаких удобств, но электричество есть, несколько бутылей с водой припрятаны. Значит, и чай с бутербродами, обычную еду всех подпольщиков, прячущихся от сверхъестественных сил, можно состряпать.
   Семыкин пил неспешно, вприкуску, аккуратно держа хрусткий кубик рафинада. Рыжиков мигом выхлебал две чашки, заложив в них по четыре кубика прессованного сахара. Потрясенный организм требовал восстановить резервы. Через несколько минут это дало эффект. Павла начало отпускать напряжение, в котором он находился с момента скоротечной сшибки в зале. Есть ему не хотелось, во рту до сих пор стоял мерзкий вкус тошноты.
   Еще пару минут, пока Семыкин не окончил чаепитие, Павел старался молчать, потом все же не выдержал.
   - Так кто это были? Ангелы? И кто ты? И что вообще происходит? И...- Нарвавшись на широкую улыбку тренера, он осекся.
   - Потише. - Константиныч кивнул в сторону двери. -Давай на улице поговорим, а то меня что-то в сон клонит.
   Павел кивнул, и они уселись рядом на выкрашенные в кирпичный цвет ступени крыльца.
   - Ну, в общем, тех, кого ты сегодня видел, можно называть ангелами, а можно и гениями, и маюнами, и асами, и ванами. Иногда имя меняет суть, но это не тот случай.
   Дождавшись понимающего кивка, продолжил. Говорил тихо, но слова доносились до слуха Павла ясно и отчетливо.
   - Ты вроде о следователях писал, должен разбираться, - невпопад продолжил Константиныч. - Если шесть свидетелей одинаково описывают одно и то же событие, это что значит?
   - Да сговорились они, и гадать нечего, - Павел усмехнулся.- Если не сговаривались, то каждый свое видит.
   - Вот - вот, и здесь то же самое. Один видит одно, другой другое. Первый пишет книгу, и ей верят, второй пишет две, и ему верят не меньше. А рассказывают они об одном и том же. Я тебе могу рассказать, как вижу и во что верю я.
   Еще один утвердительный кивок: "Мол, не тяни, рассказывай".
   - В общем, сколько люди себя помнят, рядом с ними, иногда в мире, иногда во вражде жили другие. Давай, для удобства, назовем их фэйри, название не лучше других Они были похожи и не похожи на людей и называли их по-разному. Могли менять свой облик и много всего другого. Фэйри развивались медленно, но и жили долго. А люди жили мало. Они стали интересной игрушкой. Их приручали, учили, как вы дрессируете собак. Тем более, что человек, как выяснилось, мог много интересного. Общей бедой фэйри было то, что они не могли творить нового. Могли только подражать, копировать, запоминать. Потом человек придумал слова, а со словами пришла и новая магия. До этого фэйри не задумывались, что волшба - что-то особенное, она была в их природе. Так волк не размышляет, зачем у него клыки и когти. Завидующий когтям человек, придумал оружие, а хилый в волшбе придумал речь, назвал Именами все, что видел. Пришла новая магия. Тому, кто живет месяц, нетрудно быть мудрым среди бабочек однодневок. Человек ставил вопросы, и если он находил ответ, то фэйри запоминал его, а потом мог рассказать этот ответ уже другим людям.
   - То есть они были как бы библиотекой? - спросил Павел
   - Хорошее сравнение, - похвалил Семыкин. - Но только книги в этой библиотеке обладали собственным разумом и сами выбирали, кому и когда открывать свои страницы.
   Задумчиво смотря себе под ноги, он крутил в пальцах какую то веточку.
   - Так вот, когда человек дал имена всему сущему и изреченным словам стали подчиняться стихии, фэйри обеспокоились и хотели даже остановить развитие людей. Но потом, вспомнив, что человек недолговечен, наоборот, стали еще активнее помогать и учить. Конечно, обучаясь куда быстрее фэйри, люди никогда не могли с ними сравниться, они просто не успевали. Слишком коротка была жизнь. Именно тогда впервые фэйри разделились. Одни ратовали за то, чтобы не сдерживать людей, другие выступали за контроль.
   - И кто выиграл? -спросил Павел, когда пауза затянулась.
   - Конечно, консерваторы. Одно из имен предводителя проигравших было Самаэль, но ты лучше называй его по первым буквам имени Самех Мем, а то накличешь еще.
   - Ну да, он был низвергнут, и стал врагом рода человеческого, - не выдержал Павел, знавший привычку Константиныча долго держать паузу, объясняя какой-нибудь прием.
   - Видишь, ты все и без меня знаешь. - Константиныч начал вставать.
   - Прости, я больше не буду перебивать, - покаялся Павел, мысленно стукнув себя по рыжей башке.
   - Ладно. В общем, не был он никаким врагом и никто его не свергал, должность ему правда досталась поганая. Грехи обличать, казнить, вроде прокурора и ката. А кто же прокуроров любит? В общем-то и рассказывать нечего. Борьба шла. Мало-помалу, единые фэйри раскололись. Подняли голову поначалу слабые сторонники того, кого обычно называют Гавриэль. Откололись, но остались с ним в союзе, пошедшие за Самех Мемом, умеющим обращать поражения в победы. Кто - то ушел в Полые Холмы Оберона, занял место на Олимпе или среди асов Одина. Некоторые поодиночке рассеялись среди полей и лесов. Одни жили рядом с людьми, другие поодаль, кто-то был сильнее, иные слабее. Дальше понятно, что было?
   - Ну, в общем, понятно. Те, что сильнее, стали еще могущественнее и подмяли под себя слабых. С ними мы сегодня и встретились.
   - Угадал, молодец, - Константиныч одобрительно сощурился.
   - Но слушай, а еще вопрос. Сегодня, ну тот, который на меня напал, он назвал меня исполином... Конечно, льстит, но не такого уж я высокого роста. Да и испугался он, иначе я бы с ним так легко не справился.
   Константиныч сморщился, как будто укусил очень молодой лимон.
   - Вообще-то, конечно, половинники - исполины не потому, что росту большого, а потому, что из половинок. - Он вздохнул, подступая к главному. - В общем, помнишь, я тебе сказал, что люди не могли сравняться с фэйри?
   - Угу.
   -Ну, так вот, некоторые могли. Но не люди, а полукровки... дети от любви людей и фэйри. Тут давай лучше талантливого автора процитирую. Семыкин прищурился, припоминая текст, голос стал тусклым:
   "И случилось, - после того, как сыны человеческие умножились в те дни, у них родились красивые и прелестные дочери. И ангелы, сыны неба, увидели их, и возжелали их, и сказали друг другу: "Давайте выберем себе жен в среде сынов человеческих и родим себе детей"! И они взяли себе жен, и каждый выбрал для себя одну; и они начали входить к ним и смешиваться с ними, и научили их волшебству и заклятиям Они зачали и родили великих исполинов. То были великие и славные люди. И Азазел научил людей делать мечи, и ножи, и щиты, и панцири, и научил их видеть, что было позади них, и научил их искусствам, Амезарак научил всяким заклинаниям и срезыванию корней, Армарос - расторжению заклятий, Баракал - наблюдению над звёздами, Кокабел - знамениям; и Астрадел научил движению Луны".
   Секунду Семыкин помолчал, а потом продолжил уже обычным голосом:
   - Чтобы от исполинов избавиться, пришлось устроить всемирный потоп.
   - И чего же их так опасались?
   - Понимаешь, почти не отличаясь от людей внешне, они были почти невосприимчивы к волшбе. Очень быстро вырабатывали иммунитет к самым сильным заклятиям. Один, ну максимум два раза их можно было так достать, если кто-то очень сильный кудес клал. Да и то, действовало даже не наполовину. Без их согласия, никакой волшбой их нельзя было обнаружить и отличить от обычных людей. Ну, а по достижении тридцати лет они могли обучаться очень быстро, и их силы с возрастом росли все быстрее, делая их равными сильнейшим из фэйри. Глаза им после первого же кудеса нельзя было отвести, все как есть видели.
   Павел, который и сейчас, взглянув на сенсея, видел наложенную на очертания человека сумрачную крылатую тень, понимающе кивнул головой.
   - И было у них еще один главный талант - в зрелости, как тридцать сравняется, они, если чего по-настоящему хотели, всегда этого добивались. И шли к желаемому кратчайшим путем. Звучит не страшно, но поверь, именно это было их главной силой. Скажем, потопов-то было два, и первый они остановили. Устроили жертвоприношения нескольких сотен детей. Никто и подумать о таком не мог, а они решили: чем погибать всем, пусть погибнут некоторые - и остановили.
   - И все, всех выбили и больше они не появлялись? - спросил Павел
   - А то как же? Дочери сынов человеческих по-прежнему красивы, а ангелы блудливы - Константиныч не позволил себе и тени скабрезной улыбки, просто фиксация факта. - Обязательно появляются, хоть и очень редко, после тридцати начинают кудесы творить. Тут их и берут тепленькими, сам понимаешь, не учит их теперь никто.
   - Я-я-ясно, и я значит, из этих?
   Утвердительный кивок круглой головой
   - И ты таких, как я, искал?
   - Не переоценивай свое значение в мировой революции, - ехидно усмехнулся Семыкин. - Я просто отсиживался в тихом углу. Конечно, были подозрения насчет тебя, но не бить же тебя заклятиями для проверки. Мол, выживешь - молодец, не выживешь - извини. Такое для обычного человека, даже в самом мягком варианте, бесследно не проходит. Понимаешь, после тридцати у всех половинников вот здесь, - он указал на левое плечо, - проявляется родимое пятно в форме двух крыльев. Вот я и хотел дождаться, прежде чем говорить.
   - Да уж, дождался, -Павел секунду помолчал. - Ну, а дальше?
   А что дальше? Половинников потопили, сферы влияния поделили. Стали людей себе в войско набирать. Сначала Один со своей Валгаллой, потом и мы потянулись, кто заключили с нами завет, тот после смерти к нам, наработали уже методики. Мы тем, кто наши заповеди соблюдал и соглашался служить, ангелов - хранителей приставляли, защищали от конкурентов. Ну, а потом, я уже точно не знаю. Но, по всему, война была, где-то с полторы тыщи лет назад. Наши накачали силой и властью Знаки и ими соседей и почти всех одиночек чисто подмели. Но я уже тогда в этом не участвовал, точно не знаю, как все было.
   - Крест?
   - Угу. Мощная штука. Но сначала еще попробовали то же с железом сделать. Тех, кто жив остался, окрестили, это вроде и клеймо, и ошейник. Не рыпнешься. В любой момент можно поводком дернуть и скрутить. Сами соглашались, жить-то хочется.
   - А ты как?
   - Мне предлагали. Я отказался, - трогательно серьезно отозвался Константиныч.
   - Видел я, как ты отказываешься. Убедительно. Но я не про то. Ты-то как в отшельники попал?
   -Да, была там неприятная история, -махнул рукой Семыкин.
   - Расскажешь?
   -Долго.
   - Время-то есть.
   Константиныч задумался, и, по мере того как его задумчивость углублялась, он бледнел на глазах. Словно грезил наяву. В этом сомнамбулизме было что-то пугающее.
   - Непременно этого хочешь? - гулко, как издалека, спросил он.
   - Я очень прошу, - ответил Павел.
   - Хорошо, пусть будет по-твоему... Один из моих друзей... один из моих
   друзей, а не я, запомни хорошенько, - сказал Константиныч с мрачной улыбкой, - некий серафим, знатный, как Гавриэль или Руфаэль, вскоре после потопа охладел к делам власти и стал ангелом-хранителем некоего жившего в земле Уц человека. Имя его было Иов. Люди, как всегда, запомнили не все, они написали об этом так:
   Голос не стал громче, казалось, отодвинь Павел еще на ладонь рыжую голову, и уже ничего не будет слышно, но слова налились тусклой тяжестью свинцовых бликов:
  
   Был человек в Земле Уц, имя его было - Иов, и был человек этот непорочен, справедлив и богобоязнен, и удалялся от зла; и родились у него семь сыновей и три дочери, и был человек этот знаменитее всех Сынов Востока.
   И был день, когда пришли Сыны Божии предстать пред Господа; между ними пришел и Сатана.
   И сказал Господь Сатане: Откуда ты пришел? И отвечал Сатана Господу, и сказал: Я ходил по Земле, и обошел ее.
   И сказал Господь Сатане: Обратил ли ты внимание твое на Раба Моего, Иова, ибо нет такого, как он, на Земле, -- человек непорочный, справедливый, богобоязненный и удаляющийся от зла.
   И отвечал Сатана Господу, и сказал: Разве даром богобоязнен Иов? Не Ты ли кругом оградил его, и Дом его, и все, что у него? Дело рук его Ты благословил, и стада его распространяются по Земле. Но простри Руку Твою, и коснись всего, что у него, -- благословит ли он Тебя?
   И сказал Господь Сатане: Вот, все, что у него, -- в руке твоей. Только на него не простирай руки твоей!; и отошел Сатана от Лица Господня.
   И был день, когда сыновья Иова и дочери его ели и вино пили в доме первородного брата своего, - и вот, большой ветер пришел от Пустыни, и охватил четыре угла дома, и дом упал на отроков, и они умерли.
  
   Но знаешь, давай я тебе лучше покажу. Разрешишь? - Константиныч повернулся к Павлу и, дождавшись утвердительного кивка, вцепился взглядом в его глаза. Серые в карие. И Павел увидел.
  
   Глубокое ущелье, прихотливо петляя, прорезало цепь невысоких гор.
   Когда-то расходящиеся материковые плиты разорвали места, которым еще предстояло назваться Европой и Африкой. Титанические силы противоборствовали тысячелетия, растаскивая материки.
   Земная твердь не выдерживала армреслинга. Поле боя было засыпано осколками, которые так и не выбрали, куда им припасть. Еще один неосторожный толчок - и в образовавшейся разлом сияющим многосотметровым водопадом хлынули воды Черемного моря.
   Часть сколов скрылась под волнами, некоторые стали островами. Прибой и ветер обточили их, но они стояли вопреки времени и эрозии, обнажавшей раны холмов. Защищаясь, острова выкинули навстречу разъедающим их тело ливням стены деревьев и кустарников. Те вцепились корнями в землю, стояли, не сдвигаясь ни на пядь, защищая землю, которой еще только предстояло назваться Критом.
   Лишь у самой границы вечных снегов леса слабели, постепенно сходили на нет. Именно здесь, на иссеченных, светло коричневых каменных террасах у вершины горы сегодня собрались те, для кого был безразличен холодный воздух с вершин. А вот вид на леса и равнины, раскинувшиеся рядом с плещущим вдали темно-синим морем, имел первостепенное значение.
   В конце концов, не столь уж часто случается сойтись вместе семидесяти покровителям земных человеков, князьям мира, чья судьба, как впоследствии придется узнать гибнущим от Казней египтянам, неразрывно связана с их народами. Отдыхая от бесконечного соперничества, они нуждались в месте для отдыха и общения. И встречались они в находящийся под знаком Весов холодный месяц тишрей. Месяц, когда море исполнено шторма, воздух - хлещущего ветра, и из всех камней алмазы получают наивысшую силу. Именно в это время праздновали две годовщины - сотворения мира и победы над оспаривающими их власть исполинами.
   Здесь были одетые в кожу голубоглазые воинственные асы Севера, никогда не снимающие звериных масок дряхлеющие боги Египта, всегда бесстрастные с завитыми в колечки черными бородами, распространяющие аромат мирры и почему-то корицы хранители народов восточных земель, хозяева Олимпа - высокие с правильными чертами холодных лиц, облаченные в тонкие разноцветные одежды малахи. Все от одного корня, но не знающий об их родстве принял бы их за разные существа. Так одуванчик, проклюнувшейся на скудном плоскогорье, не признать братом пышного цветка, расцветшего из того же отростка на тучной равнине.
   Собрались только первые из равных. Ни нимф, ни сатиров, ни дриад, ни звероподобных тварей с измазанными кровью мордами, ни младших ангельских чинов. Только первейшие и их свиты. Зато собравшиеся могли спокойно общаться, не отягощенные необходимостью "держать лицо" перед младшими.
   Так сегодня в небольшом шатре, за низким инкрустированным серо-голубым узором столом, собрались трое. Расслабленно возлежали первые из малахов, духи мощи Руфаэль и Гавриэль. Напротив них, в столь же вольной позе, отдыхал когда-то первый из них, Самаэль. Его серый плащ был заткан лишь немногим более темными геометрическими узорами, выгодно контрастируя с нарядными одеждами собеседников.
   - Все удовольствия от недостатков и слабостей, - говорил Гавриэль, выбравший на сегодня облик высокого облаченного в синее голубоглазого человека лет сорока. - Вот это вино, - он поднял простую деревянную чашу, бережно лаская ее длинными пальцами, - лишь потому дает нам удовольствие, что мы позволяем ему опьянить и ослабить нас.
   Есть вещи делимые и неделимые. Власть неделима. Не быть двум царям в одном царстве. Не могут быть все равны, кто - то обязательно будет равнее. Не тайна - кто первый из венчающих малахов четверки, - Гавриэль - Ангел Силы.
   Его брат Ангел Надежды - Фануэль был чужд активного деяния, не умея быстро принимать жесткие решения. Ну, а Руфаэль, хоть и искусный во врачевании, был исполнителен, глуп и послушен - тем годился для совершения нужных, но не всегда приятных дел. С тех пор, как четвертый из братьев Михаэль, когда-то предводительствовавший их воинством, отошел от дел, стал вести полуотшельническую жизнь, первенство Гавриэля не оспаривалось. Но он предпочитал не показывать этого лишний раз, выталкивая на первые роли Руфаэля.
   - Мне больше нравилось твое прошлое рассуждение о том, что вежливость возможна только как следствие лжи. - Руфаэль восхищенно улыбнулся и отхлебнул из своего столь же простого бокала. Он искренне любил брата.
   - Это как? - показано удивился Самаэль. Он никогда не менял облика и сегодня тоже выглядел, как остролицый черноволосый человек с умными карими глазами, оттеняющими резкие черты лица.
   - Ну, представь, приходит человек в гости. Хозяину не хочется вставать с постели приглашать его согреться у печи и занимать беседой. Тем не менее, он встает и говорит, что рад приходу гостя, приглашает его к столу и предлагает горячего питья. Гость замерз и больше всего хочет отогреться, но говорит, чтобы хозяин не обременял себя. Оба лгут, но их ложь - основа их вежливости.
   - Воистину, забавно, - усмехнулся Самаэль,- но вернемся к удовольствиям. Разве ты не ищешь удовольствия в силе, ощущении того, как мир изменяется, покорный твоей воле?
   - Нет, - рассмеялся Руфаэль, - это для тебя или Мойши подходит, а Гавриэль предпочитает, чтобы без его участия все сложилось.
   Гавриэль метнул резкий взгляд на неожиданно прозорливого малаха, но потом, убедившись, что это была лишь случайная болтовня, расслабился. - Ты прав, Руфик, я люблю спокойное течение событий. Все чаще подумываю о том, чтобы уступить дорогу молодым, а сам, как и Мойша, заняться любимым делом.
   - И что же ты любишь в свободное от остальных занятий время? - подал реплику Самаэль, внимательно наблюдающий, куда поворачивает беседа. Когда-то он уже недооценил снедающее собеседника алчное стремление к всеобъемлющей власти, и не собирался повторять этой ошибки. - Раньше за тобой такого не водилось.
   - Расставлять костяшки домино.
   - Что? - Руфаэль даже пролил вино на подушки, Самаэль вопросительно изломал черную, как ножом очерченную бровь.
   Улыбнувшись удивлению сотрапезников, Гавриэль сочно щелкнул пальцами. Один из ковров на стене отъехал в сторону. За ним открылось небольшое помещение. На гладком ровном полу близко друг к другу стояли маленькие, не длиннее пальца взрослого мужчины, разноцветные прямоугольники одинакового размера. Каждый вдвое больше в длину, чем в ширину. Прямоугольников было много.
   - Глядите, - приподнявшись, Гавриэль легонько толкнул одну из костяшек, та другую, потом упала третья, и понеслось. С негромким приятным шорохом, источающие запах тяжелого пропитанного маслом дерева костяшки, змейкой падали одна за другой. Их волны сходились друг с другом по прямой, расходились прихотливыми дугами, лишь для того, чтобы снова сойтись. Зрелище завораживало. Не столь много времени прошло, как последняя костяшка упала. На полу оказался выложено изображение светло зеленой змеи, пожирающей свой хвост, - древний символ смерти и обновления. Зрители перевели дух.
   - Уфффф. Впечатляет, - выдохнул Руфаэль.
   - Для меня действительно удовольствие наблюдать, как, толкнув одну костяшку, я роняю ту, которая и помыслить не могла о том, что упадет, - прервал молчание Гавриэль. Сегодня он, как и обычно, был внешне невзрачен: ни роста Руфаэля, ни стати богов олимпийцев, ни сноровистой ухватистости асов. И лицо он носил самое обычное, но глаза, единственное, что не меняется при смене облика, выдавали его- посреди серой радужки древние, булавочные проколы зрачков - путь в ничто.
   Да, тебе будет, чем заняться, вздумай ты уйти на покой, - радостно засмеялся Руфаэль, когда они вернулись к прерванной трапезе.
   - Неужели это все? Что-то еще ты должен любить? - Самаэль чувствовал, что разговор затеян не случайно и еще не окончен, поэтому исправно подавал поленья в костер беседы.
   - Да, - вздохнул Гавриэль, - еще спорить люблю, при том, не зная точно, выиграю или проиграю спор.
   - Не знал, что ты азартен, - с удивлением поднял взгляд Руфаэль.
   - Только в особых случаях, да и спорить нужно о чем-то сложном и необычном.
   - Самаэль напрягся. "Вот оно, уже близко", - подумал он, но вслух сказал только: "Я недавно путешествовал по земле, там есть много необычного, можно побиться об заклад".
   - Фи, - поморщился Руфаэль, - что там интересного.
   - Не скажи, Руфик, например, люди - непредсказуемые существа, - ответил Гавриэль, который тоже часто ходил по земле. - И отметь, как они служат. Не за страх, а за совесть.
   - Ты знаешь Иова, жителя земли Уц?- обратился он к Самаэлю
   - Конечно, один из самых верных вам людей. Хотя и не бесплатно: и сыновья у него молодцы и дочери красавицы, да и богатства его вы умножили сверх меры. Еще бы это было не так, если у него сам Мойша в хранителях. Такого человека все беды обходят
   - И ты думаешь, что если бы не наша защита, то его верность поколебалась бы?
   - Конечно, - внешне безразличный Самаэль уделил самое пристальное внимание красному бархатистому персику. - Согласись, ему легко быть непорочным, справедливым, богобоязненным и удаляться от зла.
   - Считаешь, что он не таков?
   - Нуууу, - протянул Самаэль, - действительно, все заповеди соблюдает. Но вся его праведность в том, что он в делах уступчив и с лавочниками не торгуется, сдачу им оставляет.
   - Слышу сомнение в твоем голосе, - Гавриэль ловил взгляд собеседника, пытясь на что-то намекнуть, но тот не нуждался в подсказках.
   - Старый шейх в земле Уц правит своими женами, сыновьями и дочерьми с такой же безжалостной пользой, как и верблюдами, овцами и быками. Да, в спорах с лавочниками уступчив, но лишь потому, что живут эти торгаши в вырубленной в скалах Селе. Да была бы воля Иова, он бы ни ногой в каменные мешки. Вот он и уступает, чтобы быстрее убраться оттуда.
   - Ну, боится он закрытых пространств, - как опытный врач Руфаэль прекрасно представлял природу заболевания и решил вмешаться. - Но ведь боится и идет. Для других превозмогает себя. Надо и купить, и продать - вот он для семьи и старается. При том, когда о колодцах спор, а дороже них для скотовода ничего нет, он тоже уступчив.
   - Конечно, а доверить важное торговое дело кому из своих сыновей, так это частью власти поступиться, - Самаэль привычно объяснял все поступки дурными сторонами человеческой натуры. - Отдать часть, так они и все потом потребуют. А разве эти молокососы удержат род? А когда из-за колодца спор, так тут всяко лучше быть уступчивым: не договорятся и пойдет резня. А он ее боится.
   - Не боится, а избегает напрасного пролития крови, - Гавриэль, несмотря на тысячелетия опыта, по-прежнему делал вид, что объясняет человеческие поступки добрыми побуждениями.
   - Не горячись, - примирительно развел руками Самаэль, - просто я действительно считаю, что его непорочность объясняется лишь вашими благодеяниями и ничем иным.
   - Ну, так попробуй, сможешь его соблазнить и заставить изречь хулу - ты выиграл, ну а если нет - тогда выиграл я.
   - Эээ! Вы чего!? - растерянно подал голос Руфаэль, ему не понравился поворот разговора, но, повинуясь взмаху руки Гавриэля, он сразу замолчал.
   - Худой мир лучше доброй ссоры. Я бы не хотел нарушать мир между нами, ведь хранитель Иова - Мойша... - Самаэль очень медленно катал слова во рту, пробовал их, не обжечься бы.
   - Не беспокойся, все будет по-честному. Мойше я прикажу не мешать. Иов и все его домочадцы в твоей власти. Только его самого не убивай.
   - Конечно, иначе спор теряет смысл, - легко согласился Самаэль.- Ну что же, тогда если ты не возражаешь, я всем объявлю о нашем маленьком пари. Азартные игры - уже мое увлечение. Ну и... всегда приятно оказать услугу, и доставить другому радость. Если бы я раньше знал, что ты так любишь споры... порадовал бы тебя раньше. - Самаэль очень тщательно выбирал слова. От этого, а может и от зияющих между ними пауз, начинало казаться, что их глубинный смысл несколько отличен от того, что произносилось.
   - Ничего и "лучше поздно, чем никогда, - сказал старый индус, кидаясь на мостовую и глядя вслед удаляющейся колеснице Джаггернаут", - улыбнулся Гавриэль и серьезно прибавил, - спасибо, я твой должник.
   - Я запомню. Сочтемся, - с той же интонацией ответил Самаэль и, оправив одежду, встал, приветствуя вошедшего. - Будь вечно, Михаэль! Мы только что говорили о тебе.
   - И ты будь вечен! - отозвался вошедший. Одет он был в красный плащ с капюшоном, который сейчас был откинут на спину, открывая лицо человека среднего возраста с широкими скулами и внимательными серыми глазами, прячущимися под низким лбом.- И вы, братья, будьте вечны! - продолжил он, неспешно опускаясь на подушки. Не лег, а скорее присел, скрестив обутые в коричневые кожаные сандалии ноги. Налив себе вина он круговым движением взболтал пурпурный напиток, принюхался и лишь потом, долив в чашу воды, одобрительно посмаковав, отхлебнул, - И что же вы обо мне говорили?
   - Я как раз собирался уходить, - обаятельно улыбнулся Самаэль, - Гавриэль расскажет куда интереснее, чем смог бы я, - еще раз широко улыбнувшись, он вышел, откинув ковровый полог, занавешивающий вход в шатер.
   - Так о чем же вы говорили? - поинтересовался вновь пришедший, дождавшись, чтобы Самаэль отошел подальше.
   - Мойша, я ..- начал Руфаэль, но Гавриэль посмотрел на него и тот смолк.
   - Я действительно рад тебя видеть Мойша, - ласково сказал Гавриэль,- ты очень редко нас навешаешь. Все еще дуешься из-за той истории с Большой Стиркой?
   Михаэль промолчал
   - Ну, полно ребячиться, - продолжил Гавриэль, - в конце концов, ты сам поддержал это решение. Ты зол, что это было сделано водой, а не мечом, и утонуло много невинных? Но, выжигая раны, иногда приходиться касаться углем не только больной плоти. И скольких бы мы потеряли, сойдясь с половинниками лицом к лицу? И это в то время, когда наши заклятые друзья только и ждут, чтобы мы ослабели. И теперь ты сидишь отшельником, когда так нам нужен. Пока среди нас такой раскол, не может идти и речи об укреплении царства. Подумай об этом.
   - Вот потому, что каждый раз при нашей встрече, я слышу эти рассуждения, мы и встречаемся так редко, - тот, кого Гавриэль назвал Мойшей, раздраженно, чуть не расплескав, отставил недопитую чашу. Ты поступил, как хотел, и был вправе сделать это. Я подчинился, но изображать радость не стал. Сейчас я исполняю свои обязанности. Я ушел на маленькую должность, подчиняюсь тебе и больше не участвую в этой... политике, - последнее слово было презрительно выплюнуто.
   -Да, да, предводитель нашего войска - Ангел - Хранитель какого-то человечка, - резко, как ножом по пальцам, перебил его Гавриэль, - ты понимаешь, как мы выглядим в глазах окружающих? В конце концов, - Гавриэль доверительно положил руку на плечо Мойши, - доблесть предводителя в том, чтобы, пренебрегая своими чувствами, заботиться о деле.
   Прав ты, брат, - Мойша, опустив глаза, тяжело вздохнул, катая между тяжелых рук спелый гранат, - но не могу я. Да и привык я к маленькой должности. Он взглянул на собеседников. - Все же, о чем вы беседовали с Сёмой?
   - Да так, - беспечно махнул рукой Гавриэль, - обычные разговоры ни о чем. Еще поспорили мы с ним.
   - О чем?
   - Мелочи, но как раз о твоем Иове.
   - Все интереснее, - подобрался Мойша.
   Руфаэль отвел глаза в сторону и смущенно пощипывал свою завитую бороду, но Гавриэль размеренно продолжал: "Мы поспорили, искренне ли Иов верен нам, или его верность лишь благодарность за предоставленные ему помощь и защиту?".
   Ах, вот о чем, - Мойша расслабился, вновь взял в руки чашу с разбавленным вином, - я в нем уверен. Кстати, как вы будет это проверять?
   - Да очень просто. Дадим Самаэлю возможность сделать с Иовом, что угодно, запретив только убивать его самого, и посмотрим, останется ли он нам верен.
   Вино расплескалось, пятная змеящимся алым узором цветные ковры и подушки. Мойша, за спиной которого полоснули воздух шесть пар сизых крыльев, вскочил на ноги, яростно вперяясь взглядом в сидящего брата,
   - Ты не посмеешь договориться о таком!
   - Уже договорился, - безразличный ответ.
   - Я запрещаю!
   - Увы, мелкий служка, которым ты решил стать, не вправе запрещать мне.
   Руфаэль испуганно моргая красивыми глазами, смотрел на спорящих, но даже не пытался вмешиваться. Мойша перевел дыхание, на его лицо вернулась краска.
   - Послушай, - продолжил он сдержанней, - но ведь Иов ни в чем не виноват перед нами. У него семь сыновей и три дочери, их не пощадят. Если ты хочешь сосчитаться со мной, то они ни при чем.
   - При чем здесь ты? - очень естественно удивился Гавриэль. - Ты исполнишь мой приказ и отведешь от него свою защиту. Тебе будет дано новое назначение. Впрочем, когда наше пари разрешится, ты можешь продолжить защищать Иова. В конце концов, ты хотел быть подчиненным, а доблесть подчиненного - исполнять приказы, не рассуждая, не так ли?
   Мойша, тяжело дыша, презрительно разглядывал собеседника, крылья поблекли и стали незаметны. Потом он медленно перевел взгляд на бледного Руфаэля,
   - Ты с ним?
   Взгляд Руфаэля заметался, потом он опустил глаза к испачканному ковру.
   - А что я?
   - Понятно, - кинжальный взгляд бессильно согнулся о лик Гавриэля, Мойша процедил: "Ты не прав. Доблесть - делать, что должно, а потом будь, что будет". Резко повернувшись, он выбежал из шатра, чуть не сорвав цветастый полог.
   - Зачем ты так? - позволил себе намек на упрек Руфаэль.
   - Руфик, ты согласен, что всякий разброд опаснее десяти врагов?
   - Нууу... Да.
   - Неужели ты думаешь, что это я для себя? На земле, пока мы толкаемся локтями, непрерывные войны. Пока она не будет собрана единой властью, поток крови не пресечь - с горечью констатировал Гавриэль. - А эту власть нужно долго создавать.
   - Но какое это имеет отношение к Мойше? - недоуменно округлил глаза Руфаэль.
   - Мойше, конечно, обидно, но каждый из нас должен знать свое место и делать свою работу. Хочет решать - пусть возвращается, многие желали бы быть на его месте, ну а желает быть мелкой сошкой - значит, согласен, что решения будут принимать другие.
   - Все равно не понимаю.
   - Я сам не понимаю, скорее чувствую. - Гавриэль, говорил медленно, как скупец отсчитывает монеты, видимо, уже давно размышлял о том, что сейчас произносил вслух. - Настоящая Власть должна быть непостижима и таинственна, не познаваема разумом. Ее действия нельзя предсказать и упредить. Загадки привлекают, и о них говорят. Причем, не важно, что говорят, лишь бы говорили. Поверь мне, о том, что скоро произойдет, будут размышлять и говорить очень долго. Это будет Загадка с большой буквы.
   - И как же будет звучать эта Загадка?
   - Ну, скажем так - за что Небесами посылается кара безгрешному человеку?
   - Да, в этом действительно будет Тайна.- Голос Руфаэля был непривычно задумчив. - Прав ты..., но все равно, с Мойшей неприятно.
   В голосе Гавриэля забренчало раздражение:
   - Послушай, ты же знаешь, что наши имена, это, по сути, должности, обозначение того, что мы должны делать. Тысячи были до нас и тысячи будут после. Но каждая должность это еще и ответственность. Если ты взялся за работу, то нельзя ее бросать на середине из-за детской обиды, что земля была очищена от исполинов потопом. Или делай дело, или освободи место для другого. Да, и еще: никто, обладающий такими талантами как Мойша, не вправе считать, что они принадлежат только ему, он обязан их использовать на благо всех.
   - Говорю же, ты прав. - Руфаэль скинул руку брата с плеча, потом глубоко вздохнул. Извиняющимся жестом почти нежно взял Гавриэля за тонкую кисть, тепло сжал пальцы, поддерживая в трудный момент. - Просто верное решение не всегда приятно.
  
   Тем временем Мойша, не отвечая на приветствия знакомых, шел сквозь плещущий вокруг него праздник. Боги и демоны разных рас и народов пили, беседовали, развлекались давно позабытыми играми. В воздухе мешались запахи пряностей и вина, а странная музыка то плакала, то смеялась. Не обращая внимания на заинтересованные взгляды, он подошел к краю обрыва, откуда открывался вид на плавно катящее свои волны Средиземное море.
   Единый взмах - и крылья расправились. Красив полет ангелов. Будто столп алого пламени сошел на землю, закрутился в смерч, который качнулся и полетел над морем на восток, не касаясь поверхности воды. Навстречу ему выдвинулся еще десяток таких же воронок света. Встретив своего предводителя, они склонились в поклоне и спустя недолгое время опустились на песчаную почву земли Уц, что лежит к северу от вырубленной в красных скалах неприступной Селы.
   Сойдя на невысокий холм, близ которого паслись принадлежащие Иову стада верблюдов, малахи приняли иной облик. Некоторые стали похожи на человека, другие на зверя, похожего на человека, или человека, похожего на зверя, и одним из них был уже не Мойша, а Михаэль Архистратиг.
   Он поспешал, не торопясь. Огляделся, увидел, что все готовы слушать.
   - Гавриэль заключил пари с Самаэлем. Иов с семьей отданы в руку Самаэля. Нам приказано оставить их, - в напряженные моменты Михаэль изъяснялся лапидарно.
   Повисла долгая тягучая пауза, все смотрели на предводителя. Он еще раз всмотрелся в окружающие его глаза и выдохнул.
   - Мы остаемся. Помощи не будет. Готовьтесь. - Он спустился с возвышения и в спину стилетом ударил вопрос: "Иов стоит этого?".
   - Конечно, нет, - фигура в алом замедлила шаг. - Мало быть непорочным, справедливым и удаляться от зла, как Иов. Нужно еще и добро делать. Иначе всей памяти о тебе останется, что ты не торговался с лавочниками. - Михаэль помолчал, - Но уважение к себе этого стоит. Доблесть воина - делать, что считаешь нужным,.
   Так и не обернувшись, Михаэль, зябко передернув плечами, ускорил шаги и скрылся за ближайшими зарослями желтого кустарника.
   Иов действительно удалялся от зла, но этого так мало... Умирать за него не хотелось.
  
   * * *
  
   Через час после возвращения Мойши стемнело. Самаэль не хотел ждать и презирал позеров, чтящих благородный бой.
   Во главе нескольких тысяч покорных ему ангелов гнева и истребления он подошел к большому стойбищу, где сегодня вершил свой суд Иов.
   - Эй, Мойша! Зачем ты преградил мне путь? - крикнул Самаэль, остановившись за пятьдесят шагов до цепочки из чуть более, чем десятка фигур, заступивших его дорогу. - Я договорился с твоим братом, не выставляй его лжецом, - усмешливо продолжил он.
   - Вперед, - резко скомандовал Мойша. Шеренга позади него качнулась.
   - На нас напали, - в притворном ужасе заорал Самаэль, затем он резко поднял и сразу же опустил руку.
   Боя не было. Короткая свалка. Один в поле не воин, но и десяток против нескольких тысяч тоже не бойцы. Выхлесты огненных кнутов, быстрые прочерки ледяных стрел, молнии, раз за разом алчно кусающие землю, несколько секунд хаоса. И все.
   Небольшой отряд, вставший против Самаэля, перестал существовать. На земле лежало несколько искореженных тел, к ним сразу рванулись - отрезать голову, приложить к ляжкам, чтобы единожды упавший не имел шанса подняться. Самаэль, не рискуя (мало ли кто мог цел остаться), следовал за ними.
   Этого не тронь, - резко приказал он, увидев нацепленные на изломанное тело лохмотья красных одежд. Иначе было не опознать. Не тело, а колода, на которой дрова рубили. От двенадцати крыльев остались только два. Да и то не крылья, а бескостные, изодранные мочалки. Самаэль кивнул ловящим каждое его слово гридням.
   - Пусть придет в себя.
   Все время, пока над полутрупом хлопотали, Самаэль внимательно оглядывал окрестности. Гавриэлю он верил не больше, чем всем прочим, и ничуть бы не удивился засаде. Ловушка внутри ловушки - очень изящно.
   - Он может разговаривать, - подобострастно согнутый служка указал Самаэлю на пришедшего в себя Мойшу.
   Самаэль вздернул раненого вверх, приблизил его лицо к своему, не обращая внимания на то, что болтающейся в его руках кровоточащий обрубок пачкает одежду.
   - Ну, добился своего, - шипяще выдохнул он в то, что недавно было лицом, - всех своих положил. А выбор ты им дал? Решил геройствовать? Давай! Зачем за собой тех, кто тебе верен, тащить? Из-за этого, удаляющегося от зла? Всей памяти о нем будет, что с лавочниками не торговался.
   - Доблесть.., свобода воли... - попытался что-то сказать раненый.
   - Шлемазл, - зло мотнул его Самаэль, - свобода воли - это не делать, что хочешь, а терпеть свободу воли других и не навязывать им свою. А доблесть предводителя - беречь подчиненных.- Самаэль презрительно сплюнул.- Живи, падаль. Гаврюша слишком хочет твоей смерти, чтобы я сделал ему такой подарок, да и мучаться ты будешь, вспоминая тех, кто сгинул из-за твоей дурости.
   - Пренебрежительно швырнув на камни тело, Самаэль махнул рукой в сторону пасущихся внизу стад, к которым сразу метнулись муравьиные фигурки грабителей - хеттов. Было видно, как до поры следующий за ними плащ ветра красивой наполненной мощью дугой припал к стоящим в соседней долине домам, где пировали дети Иова. Стены рухнули. Послышались крики раненых. Кричали они недолго. Самаэль втайне гордился тем, что жесток не более, чем необходимо.
  
   * * *
  
   - Ну вот, примерно так это и было, - сухо промолвил Константиныч, когда видения погасли.
   - Это же сколько лет назад? - с трепетом прошептал Павел.
   - Достаточно, чтобы забыли, как это бывает на самом деле.
   - И все эти тысячелетия ты...?
   - Ну да, ходил по земле и обошел ее, учился, сам вот видишь, иногда учу. Творчества во мне по прежнему ни капли, но передать известное могу.
   - И дальше?
   - Уеду. След мой, наверняка, потеряли. Возьму себе другое имя. Буду опять жить тихо.
   - А мне что делать?
   - Да то же самое. Живи себе. Не высовывайся. В церкви на всякий случай не заходи. - Тренер потрепал Пашку по плечу, - да не преувеличивай ты наше значение в мировой революции. Не нужен ты никому. Сам не полезешь - никто тебя не тронет. Болезненно для тщеславия, но полезно для здоровья. И, вообще, пошли спать. Поздно уже.
   Семыкин поднялся, по-кошачьи потянулся всем телом и направился в домик.
   Павел, в голове которого крутилось еще множество вопросов, несколько минут разглядывал звезды, но пережитое напряжение дало о себе знать, и он тоже пошел спать. Когда он захлопнул дверь, Константиныч уже спал, по-дитячьи подложив под голову широкие, почти одинаковые в длину и ширину ладони. Освободив от разного хлама вторую койку, Павел повалился на нее и тоже заснул, едва лишь только смежил веки.
   На следующий день, проснувшись, они, как сговорившись, не продолжали разговор. Обмениваясь ничего не значащими словами, поели, помыли посуду. Мучающийся вынужденным бездействием Семыкин, вытащив из чехла очень опасно выглядящий клинок, несколько флакончиков и тряпочек, устроился под навесом полировать лезвие.
   Павел, подрабатывающий продажей луков, сел на крылечке подгонять охотничьи стрелы к блочному луку камуфляжной расцветки. Недавно ему такой заказали. Взяв в правую руку Т-образный релиз, он периодически растягивал лук, проверяя точность подгонки.
   Блочный лук - та еще машинка. Обычно из композитных материалов. С блоками на концах плечей, уменьшающими нагрузку на руки стрелка. Прибавим к этому стабилизаторы и оптический прицел. Получим начальную скорость стрелы больше ста метров в секунду и пугающую до холода в животе точность. Стрелу в яблоко за тридцать метров - ерунда для начинающих.
   Эльфы нервно курят в углу, а Робин Гуд плачет от зависти.
   Наконечники охотничьих стрел, которые Павел сейчас вклеивал в алюминиевые древки - три бритвенных сходящихся к острию лепестка. При попадании в цель лезвия раскрываются, как бутон розы, и из тела, вместе со стрелой, вылетает ровно намолотый фарш.
   Закончив с наконечниками, Павел начал счищать застывшие потеки клея.
   Все это время Константиныч, забравшись на стоящие под навесом скамейки, тихо насвистывая, правил клинок. Нервы у него, судя по всему, отсутствовали как класс.
   В окаймляющих поле кустах пели птицы. Как ни странно, но даже соловьи в центре Москвы отнюдь не редкость.
   Что-то было непривычно? Павел сперва не понял, лишь спустя пару секунд осознал - стало тише. Пичуги внезапно прекратили выяснение отношений. Рыжиков поднял голову. На поляне они уже были не одиноки. Несколько десятков фигур, подобных той, что он вчера видел в зале, взяли в кольцо недобро скалящегося Семыкина. За пределами этого круга осталось несколько наблюдателей. Судя по всему - главных. Один из них весело подмигнул Павлу и уже привычно взмахнул рукой: "Спи и забудь, что видел".
   Если Павел ожидал, что на него это не произведет впечатления, то зря. На этот раз перед ним стоял не мелкий служка, а кто-то из тех, кто помнил еще первых людей, забивавших камнями попавшего в яму мамонта. Сил и власти у него хватало. На Павла навалилась темнота, он упал и, кажется, даже захрапел.
   Очнулся он где-то через минуту. Не сразу. Вначале вернулся слух.
   - Это окончательный ответ? - незнакомый, мелодичный баритон.
   - Кажется, при встрече со мной, Гавриэль, ты должен снимать свой венец и падать ниц?- Вот этот мощный бас Семыкина Павел узнал бы всегда.
   - Не паясничай. Такое было очень давно. Сейчас иди с нами сам или тебя понесут.
   - Как вы меня нашли? Мне казалось, я чисто ушел. Поделись, интересно же.
   - Зачем тебе наши маленькие секреты? Гадай теперь, чего же ты не учел. Пойдешь с нами добром, скажу.
   - А нет, силой возьмете?
   - Ну что ты, все по закону, устроим ордалии. Оружие то же, что у тебя. Если, правда с тобой, то ты, конечно, свободен.
   - Один против четырех десятков?
   - Законом это не запрещено. Сила-то в правде, а не в числе.
   - Ну что же, давай.
   Если нужно взять одного ожидающего этого подготовленного бойца, то не имеет смысла посылать против него другого. Так же глупо посылать и нескольких. Воспользовавшись их нескоординированностью, грамотный одиночка вполне может положить одного, двух, прежде, чем его задавят массой. Вот группа бойцов, натренированных действовать, поддерживая и прикрывая друга, думающих как одно многорукое, многоногое существо, без потерь сделают любого одиночку.
   Так было и здесь. Константиныча стали работать трое. Двигались скупо, сосредоточенно. Три клинка против одного. Ничего необычного - простая сталь, собранные движения. После первого столкновения в воздухе запахло паленым металлом.
   Слышали про мечи обращающиеся, те, что у входа в рай поставлены? Так вот, они обращаются очень, очень быстро. Лучше такого не видеть.
   И между их обращениями Семыкин двигался неотвратимо и обреченно, как часы в горящем доме, которые будут ходить, пока пожар не потушат или огонь не доберется до них.
   Прикрывая друг друга, нападавшие могли, не рискуя, раз за разом доставать его. Ставить в ситуации, когда, делая все правильно, он все равно пропускал удар.
   Этим они и пользовались.
   Первая сшибка. Ушел.
   Вторая. Ушел.
   Третья. Есть. По бедру Семыкина вскользь прошло острие, распахнув длинную тонкую рану. И еще раз.
   Константиныч оттолкнул нацелившуюся в грудь сталь ладонью, которая сразу раскрыла кровавый рот. Два пальца повисли на лоскутьях кожи. Извернулся. Закрутил и вышиб из рук припозднившегося с отходом противника клинок. Кувыркаясь в воздухе, тот перелетел через кольцо голов, окружающее бойцов .
   Место обезоруженного, не теряя темпа, занял другой.
   Это напоминало игру в шахматы, когда и игроки, и зрители видят мат через несколько ходов, но проигрывающий неспортивно отказывается признать поражение. Никто не совершал ошибок, работа шла идеально правильно, но это оставляло Семыкину не больше минуты на ногах. Все были поглощены зрелищем.
   - Кхм. Кхм. - Негромкое вежливое покашливание.
   Атакующая Семыкина тройка, не поворачиваясь к нему спиной, замерла.
   - Очень верное решение, - одобрил Павел. Выбитый Семыкиным клинок лежал у его ног. Растянутый до уха блочный лук не шелохнулся. Стрела смотрела точно в грудь Гавриэлю. Благоразумно наблюдая за схваткой из-за спин, он оказался менее, чем в десяти метрах от стрелка.
   - Исполин, - голос Гавриэля был скорее задумчивым, нежели испуганным, - мальчик, ты же понимаешь, что это не причинит мне большого вреда, - очень искренняя, натренированная за тысячелетия улыбка.
   - Будет много фарша, - у Павла шевелился только уголок губ, очень медленно, чтобы не сбить прицел, - оставьте его.
   Секундное замешательство, настороженный обмен взглядами. От Семыкина отошли. Так хорошо натасканные псы по команде хозяина оставляют недогрызенную кость.
   - Дорогой мой, нам не из-за чего ссориться, - проникновенно выдохнул Гавриэль, - тот, кого ты защищаешь, преступник. Если он сдастся, то предстанет перед судом. Но ты-то ни в чем не виновен. Обещаю: никто не будет тебя преследовать, не нарушай законов и живи, как хочешь.
   - Он не врет, он вообще никогда не врет, - прокашлявшись, подал голос Семыкин, - не делай глупостей. Есть доблесть в том, чтобы принять то, что не можешь изменить.
   - Ерунда, - впервые Павел отозвался так о чем-то, сказанном тренером, - Доблесть человека - оставаться со своими до конца.
   Следующая секунда выдалась насыщенной событиями. Гавриэль решил, что лучшего момента не будет и метнулся в сторону. Павел плавно, с удивившей его самого отстраненностью, спустил тетиву. Релиз сухо щелкнул. Тетива звонко встретилась с крагой, а стрела с грудью Гавриэля. Попав в тело, наконечник раскрылся и вышел из спины, выметнув оттуда ломти нарубленного мяса.
   Павел едва успел бросить лук и поднять клинок, прежде чем на него, как и на Константиныча насело трое. Все закрутилось. Закрутилось очень быстро.
  
  
   * * *
  
   Ох, плохо было Витеньке, ох, плохо. Все же вчера мужики догнались водочкой. Неизбежная больная голова. Сушняк во рту и неодолимое единственное желание. Опохмелиться.
   С тех пор, как Витя разменял четвертый десяток, ему везло. Как верхним нюхом, чуял, куда надо идти или кого просить. На опохмел всегда хватало. Или кто пригласит, или пацаны в бутылке на донышке пива оставят.
   Ну, а пару дней назад, очнувшись на холодном полу спортивного зала, он понял, что надо драпать. Только очнулся, как дунул оттуда. Перед глазами стояло до дрожи пугающее, безмятежно вежливое лицо Семыкина.
   Всю ночь отлеживался, поскуливая от пережитого ужаса. Все помнил. И как залез в кустики бутылки поискать, и подсмотренную страшную сшибку нечеловеков в зале. Помнил даже, что должен все забыть, но почему-то не сделал этого. Старался не вспоминать, но разве такое забудешь? Даже на улицу страшно выходить.
   Но утром все кишечки скрутило. Каждая клетка тела не требовала - вопила о своей дозе. Нужно, нужно было хоть стопарь в себя закинуть, иначе не жизнь. И тут он понял, что надо делать. И раньше на него накатывали такие озарения - перед прояснившимися глазами разворачивалась последовательность действий, завершающаяся вожделенной бутылкой. Вот и сейчас Витя узрел.
   Трясясь и оглядываясь, вышел на улицу. Подворотнями добрался до расположенной неподалеку церкви. Устроился подальше от алтаря. Повспоминал то, что видел в зале. Потом вышел. Тут к нему и подошли. Двое. В тени стояли, он их лиц не разглядел, но правильные мужики. Поднесли. Он им и рассказал: "Мол так и так, эти двое ваших покрошили, и прятаться собрались в центре города, парк там, раскурить его жестянку, а там домик небольшой, вот они там". Выслушали. Спросили, мол, чего хочешь?
   Ну, он и брякнул, никогда не хотел такого, а тут вырвалось - напоить друзей пивасиком, чтоб уважали. И чтобы закусон под это нормальный был.
   Засмеялись так весело.
   Но не обманули. Тридцать двухлитровок быстро притащили. Хорошо. Мечта сбылась.
   При этом воспоминании дядя Витя улыбнулся щербатым ртом. Не уберегся. Изнутри как шибануло в висок.
   "Ладно, сейчас полежу, чуток полегчает и двинусь, - думал дядя Витя, - наверняка бутылки по урнам найдутся". К хорошему привыкают быстро. Он уже привык к тому, что его единственное настоящее желание - найти выпить и на опохмел - всегда быстро исполняется. Воспринимал это, как само собой разумеющееся.
   Прикрыв глаза от света и почесывая плечо, где после тридцатилетия вылезло родимое пятно в форме двух крыльев, дядя Витя ждал, пока молоточки в голове уймутся и можно будет идти добиваться исполнения своего заветного желания.
  
  
   * -Извините (перен. Разрешите к вам обратится) - Да, что такое? (перен. Слушаю вас).
  ** - Здравствуйте. Нас зовут Уэсуги и Едзи. Просим любить и жаловать. Мы хотели бы поучится в зале высокоуважаемого господина Семыкина.
   - Здравствуйте. Проходите пожалуйста. Я Семыкин
   *** Наиболее известные японские мастера прошлого.
   ****Огромное спасибо.
   Не стоит благодарности.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   1
  
  
  
  

Оценка: 8.42*4  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
В.Дубровский "Ворон.Тайные тропы" А.Мистунина "Ворованные звезды" Ю.Погуляй "Месть Ледовой Гончей" А.Левковская "Настоящие друзья" О.Говда "Воин.Башня Ветра" А.Лисина "Игрок" К.Демина "Наша Светлость" С.Давыдов "Нежрец" Ю.Ландарь "Наследие титанов" В.Снежкин "Князь Палаэль.В другом мире" Ю.Иванович "Защита Звездного престола" В.Корн "Дариус Дорван.Наемник" И.Шевченко "И придет волчица..." В.Егоренков "Геймер.Реал vs вирт" В.Коротин "Триумф броненосцев.До последнего вымпела" А.Лисицын "Сталью и магией" Комбат Найтов "Горный стрелок" М.Михеев "Серое проклятие" Н.Бульба "Космический маршал.Очень грязная история" Е.Щепетнов "Грифон" Д.Рус "Играть,чтобы жить-1.Срыв" М.Завойчинская "Дом на перекрестке" Ю.Зонис, Е.Чернявская "Хозяин Зеркал" С.Лысак "Шлейф Снежной Королевы" А.Гаврилова "Соули.Девушка из грез" Д.Ольховицкая "Как влюбить в себя воина.Факты и реальность" В.Железнов "Маг.Новая реальность" А.Уралов "Первый день Вечности" Т.Свичкарь "Горящее лето" В.Чиркова "Серпантин 4.Тайны закрытого мира" Р.Панченко "Герцог.За что боролись..." А.Черчень "Счастливый брак по-драконьи.Поймать пламя" А.Архипов "Ветлужская Правда"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"