... Надя всегда улыбалась очень сдержанно. Это, безусловно, шло её тонкому лицу с огромными задумчивыми глазами. И, пожалуй, даже создавало некий романтический образ, добавляя взгляду резкости, а словам - весомости. Но откуда к 30-и годам у неё появилась эта суховатая, любезная улыбка, Надя уже не могла вспомнить. Вероятно, всему виной бесконечные разочарования. Её столько раз предавали близкие люди, что в какой-то момент стало совершенно очевидно: искусственно натянутая трагическая маска гораздо лучше спасает от ударов судьбы, чем все попытки посмеяться над неудачами.
Но сейчас давно и прочно усвоенная ледяная резкость манер начала создавать неудобство в общении с Адель. Молодая женщина чувствовала себя очень глупо, невольно разыгрывая роль Снежной Королевы перед человеком, который был ей искренне симпатичен. Хотя Адель, наверное, ничто не могло смутить.
Их знакомство получилось светски изысканным. Полгода назад Наде позвонил Валера, её бывший возлюбленный. Импозантный, интеллигентный, любивший красивых женщин и светские отношения, - Валера сам был знатоком искусства и талантливым дизайнером. Мимо него не проходило ничто оригинальное, выделяющееся из одноцветной будничности. Этот молодой сибарит обладал удивительной способностью собирать вокруг себя самое яркое, дорогое и изысканно-редкое. Его дом и студию украшали замечательные произведения искусства, а все знакомые были людьми талантливыми и необычными.
Надя не ожидала этого звонка, и когда из трубки зазвучал низкий голос, привычно манерно растягивающий слова, она решила, что произошло нечто совершенно из ряда вон выходящее.
- Душа моя, хочу познакомить тебя с девочкой. Слушай, это что-то необыкновенное!..
Девочка оказалась действительно необыкновенной. Её звали Адель. Все звали так, хотя ясно было, что это псевдоним. Немногим за 20, тонкая и стремительная, как стрела, бездна обаяния, скользящий прищур пытливых глаз... Адель отличалась таким разнообразием увлечений, что говорить с ней можно было обо всём на свете.
Как-то само собой получилось, что они сразу перешли на "ты", и встречи стали по-дружески непринуждёнными. Обычно, к концу рабочего дня Адель забегала в художественную школу, где Надя вела занятия, и, небрежно бросив сумку на кушетку в холле, тут же принималась делиться впечатлениями. Затем они шли в кафе, долго разговаривали о музыке, живописи, обсуждали новинки театра и кино. А потом вдвоём гуляли по ночному городу, рассказывая таинственные истории или просто молча разглядывая витрины.
Надя замечала, как ярок и светел внутренний мир Адель, как она доверчива и искренна. Будто не из этой реальности! Будто спустилась с далёкой звезды, где никто не знает зависти, а злоба и подлость просто не совместимы с человеческой жизнью. Этой странной девушке были абсолютно чужды многие ограничения, которые люди зовут "этикетом". И вот здесь, на границе живой стремительности Адель и собственной холодной замкнутости, Надя чувствовала себя неловко. Может, стоит что-то изменить? Но невозможно вечно жить мечтой и нельзя доверять людям так, как доверяет им Адель - открыто, без оглядки. Однако светлый, беспечальный мир девушки манил и завораживал настолько, что Надя начала сомневаться. ...
... Поздней осенью в городе грустно. Не спасают ни яркие рекламы на проспектах, ни уютные огоньки в окнах многоэтажек. Сквозь клокастые, мертвенно-бледные тучи ночного неба изредка сверкнёт и погаснет печальная звезда. Далёкая звезда...
Они, как обычно, гуляли вдвоём. Ноябрь уносил мысли к берегам литературного романтизма, где среди шума душевных бурь отважный герой находит, наконец, дорогу к тихой гавани, наполненной спокойствием и любовью. Не всегда, конечно, всё заканчивалось хорошо. Вот, у Байрона... И Адель вдруг принялась декламировать, вспорхнув на крыльцо какого-то старинного особняка. Она читала, вдохновенно улыбаясь, то закрывая глаза, то начиная играть, как в театре, помогая себе жестами. Редкие прохожие останавливались рядом, и скоро вокруг собралась уже довольно большая толпа зрителей. Кто-то бросил монету прямо на ступеньки, кто-то положил купюру. Но Надя была уверена, что в поведении Адель не было ни капли дешёвой рисовки. Просто в данный момент захотелось поделиться возникшими чувствами. Получилось необычно и очень красиво.
Девушка читала долго. Порой её одухотворённое лицо оборачивалось туда, где в стеклянном оцепенении стояла Надя, и глаза сверкали, как далёкие печальные звёзды сквозь обрывки туч. Что-то новое в них было... Словно просьба, словно протянутая в сердечном порыве рука. Стремясь ответить на этот порыв, молодая женщина попыталась улыбнуться. Получилось - не так: сдержанно, холодно. Адель вдруг замолчала, торопливо собрала разбросанные на ступеньках деньги и, благодарно поклонившись зрителям, кинулась прочь.
Надя осталась в замешательстве. На смену недоумению пришло чувство жгучего стыда. Было ясно, что она чем-то обидела свою юную подругу. Но чем?! Однако контраст пылкой искренности Адель и её собственного сдержанного недоверия был мучителен настолько, что возникло желание извиниться, попытаться всё объяснить. "Она поймёт, конечно, если я расскажу о себе, - лихорадочно думала молодая женщина. - Она простит. Но что же всё-таки произошло?" Ответить на этот вопрос было некому, поскольку Надя не знала, как найти Адель, так же, как не знала её настоящего имени. Почему эта девушка стала ей так дорога? Никогда ни о чём не расспрашивала, не рассказывала о себе. Легко вошла в жизнь Нади свежим дуновением ветерка, и одни воспоминания о ней согревали, как майское солнышко. Где она теперь?..
Прошла неделя с тех пор, как Адель исчезла. Поиски её через общих знакомых результата не принесли: девушку видели то здесь, то там, но мельком, так, что поговорить с ней не удавалось никому. А однажды в студии Розочка, девочка-сирота, наделённая необыкновенными художественными способностями, удивила всю группу, сообщив, что к ним в интернат привезли целую машину игрушек от дяденьки с чудным именем: лорд Байрон. У Нади болезненно сжалось сердце, и краска стыда снова залила её лицо.
Адель вернулась неожиданно. Как всегда, стремительно вбежала в студию под конец рабочего дня и объявила, что в филармонии сегодня концерт духовной музыки и что у неё два билета. По прежнему весёлая, солнечная, жизнерадостная. Тяжкий груз мыслей последней недели камнем упал с сердца молодой женщины и растворился в ясной улыбке Адель. Может, зря Надя придала этому случаю такое значение? И сейчас не стоило заводить разговор: извиняться было бы нелепо, а напоминать о неприятном - некрасиво. И она снова промолчала. В который раз. Как и всегда.
Но теперь их отношения с Адель изменились. Появились новые темы для бесед: о Боге, о том, как различны духовные пути людей. Молодая женщина с удивлением вглядывалась в серьёзное и печальное лицо своей собеседницы: как много она знает! Сколько же, оказывается, пережила и перечувствовала эта девочка! В её светлом образе, как в зеркале, Надя видела отражение своего духовного мира - бездарность, откровенная халтура! Неприятно в этом признаваться, но лгать ещё невыносимее! И вновь с непреодолимой силой тянуло прикоснуться к непонятному миру Адель. Горько усмехалась, оставаясь с собою наедине. Глупо прожита половина жизни, лучшие годы истрачены на подозрения и обиды. Теперь всё утряслось, прочно встало на невидимую платформу социального статуса, и поздно уже что-то менять. Даже если бы Надя и захотела стать другой, разве смогла бы она вот так, как Адель, беспечно уйти от своего прошлого, от мыслей о старых обидах? ...
... Зима не спешила укрыть снегом осеннюю грязь. Ночью мороз хрусталил лужи, но днём всё снова таяло, скользко растекаясь по асфальту. Тучи плотно скрыли небо, а резкий ветер уже который день обдавал лицо ледяной моросью. Стоял конец декабря. На душе было скверно, и погода полностью соответствовала настроению Нади. Снова депрессия, время разрыва любовных отношений. В который раз не складывалось. И виноватых, вроде бы, нет. Даже хорошо, что Адель уже несколько дней не приходила: в моменты душевного кризиса Надя привыкла быть одна. Ничего. Переболеет. Не в первый раз. Только бы никто не заметил, как ей сейчас плохо!
Она зашла в какую-то забегаловку и села за крайний столик, полускрытый от остального зала нелепо намалёванной картонной рекламой. Сюда не ходят её знакомые, здесь не нужна опротивевшая за эту осень маска трагической романтичности. Как права Адель в своём солнечном оптимизме! И как это больно - быть искренней! Надя абсолютно запуталась в чувствах, не представляя выхода. Но никогда, никому она не позволит увидеть это внутреннее смятение! Стыдно просить помощи! Стыдно показать свою слабость!
Молодая женщина долго сидела, бездумно разглядывая чашку остывшего кофе. Мыслей не было. В эту пустоту иногда падали обрывки чужих фраз, и Надя с чувством, отдалённо похожим на удовольствие, внутренне разглядывала случайные слова и складывала из них незатейливый рисунок. Два чистых голоса особенно выделялись своими ясными, хрустальными интонациями, заставляя прислушаться.
- Не уговаривай меня, Эска, сил нет никаких! Я уже прошение подала Гавриилу, чтобы освободил меня от этой миссии!
Надя вздрогнула: неужели Адель?! Сердце отозвалось щемящей нежностью. Захотелось подойти и, приветливо улыбаясь, сесть рядом за столик. Молодая женщина едва подавила в себе этот порыв. Не сейчас. К тому же, она может помешать разговору...
В голосе собеседницы Адель смешались страх и восхищение:
- Да ты что?! Какой позор! Ты хоть знаешь, чем обернётся твоё отступничество?
- Знаю. Только ничего не могу с собой поделать. Я привязалась к ней, полюбила... Тяжело смотреть, как гибнет близкий тебе человек.
- Неужели она ни разу не попросила помощи? Ни к Отцу не обращалась, ни к нам? Не может быть!
- Ни разу, - в голосе Адель послышалась горечь. - Летописец всё фиксирует. Да я и так вижу. И Гавриил знает, на то он и архангел...
Надя, затаив дыхание, следила за разговором, догадавшись, что речь идёт о ней. Надо чуть повернуть голову, чтобы рассмотреть лучше... Да, именно Адель сидела к ней спиной. Но такой её, наверное, не видел никто! Невыразимая печаль во всей осанке, в жестах, в голосе. Нечеловеческая печаль... Её собеседница, сидевшая в профиль, была похожа на Адель, как сестра-близнец. Те же длинные золотые волосы, те же ямочки на щеках, тот же быстрый, скользящий прищур глаз. И движения лёгкие, летящие, - только крыльев за спиной не хватает. Девушки долго молчали, потом Эска спросила участливо:
- Ну и как же ты теперь? Не многие решаются на отказ...
Отчаянная твёрдость в голосе Адель удивила Надю, тронув до глубины души. Собственные переживания показались теперь игрушечными.
- Если я сломалась сейчас, то уже ни на что не гожусь. Хотела с тобой попрощаться. Стыдно перед Гавриилом: я так его подвела! И её... жалко. Глупенькая, если бы она знала... Может, поймёт когда-нибудь потом, и к ней вернётся ангел-хранитель!
Эска горестно вздохнула, и Адель кивнула, отвечая, скорее, трепетному молчанию Нади, чем мыслям своей собеседницы:
- Не я...
Дыхание перехватило от неожиданности. Вот как всё обернулось! Трудно поверить: ангел? Правда ли? Не розыгрыш, не бред больного воображения? Сердце говорило - правда. Адель уходит навсегда, так и не дождавшись от неё просьбы о помощи. Они ведь не смеют нарушить нашу свободную волю. Ангелы...
Поверить! В то, что они существуют, они - среди нас, очень близко. Печально созерцающие наше падение, страдающие от невозможности помочь. Любящие, прекрасные, доверчивые... Всемогущие и беззащитные, обрекаемые нами на мучения и гибель. Кто мы после этого? Разве люди?!
Поверь! Позови!
Надя вскочила в страстном порыве кинуться к Адель, просить прощения, умолять вернуться. Но девушек за столиком уже не было, и никто не видел, как они вышли.
Ночь прошла, как страшный сон. Валерьянка не помогала. Надя пила сердечные капли, глотала таблетки и давилась слезами, не в силах успокоиться. Из всех её потерь эта оказалась единственной настоящей: она потеряла своего ангела-хранителя. И стыдно было жгуче, и горько вдвойне оттого, что Надя теперь знала, кем для неё была Адель. Глупая привычка - страдать в одиночестве! Кому нужны эти маски? Кому в действительности есть дело до её мира? Никто не понимал её так, как Адель... То, что раньше казалось геройством: молча сносить обиды и скрывать раны своего сердца, - сейчас обернулось гибелью самого дорогого существа.
- Господи, что же я наделала!
На следующий день Надя не пошла на работу. Её непреодолимо тянуло в церковь: возможно, там придёт решение, как теперь жить дальше. Ночью, наконец, выпал снег. Уставшие глаза слепли от его белизны, и нервная дрожь смешивалась с дрожью от первого настоящего морозца.
Поверь! Позови!
А всё могло быть по-другому... Конечно, сегодня Адель непременно влетела бы к ней в студию, радуясь наступившей зиме. И они, наверное, пошли бы в парк... Может, вернётся, если позвать?
- Вернись, прошу тебя! Ты мне так нужна!
Воском плакали свечи и иконы расплывались яркими пятнами. Где-то пели "Аллилуйя". Надя не знала ни одной молитвы, да и в церкви она первый раз была простой прихожанкой, а не специалистом в области древнерусской живописи. С фрески на Царских Вратах смотрел архангел Гавриил - счастливые, чуть удивлённые глаза, по-детски распахнутые навстречу человеку, впервые обратившемуся за помощью. С какой теплотой говорила о нём Адель! О нём, об Отце...
Молодая женщина долго стояла, прислонившись к какой-то колонне. Её вдруг охватила странная, успокаивающая тишина. Оцепенение. А внутри - зияющая пустота и острое чувство потери. Мир Нади был словно наглухо заколочен досками. Дом брошен. Хозяева переехали. И собственное горе уже казалось чужим.
"Просите - и дано будет вам..."
Надо было жить. Начинать всё сначала. "Вернись, мой ангел! Помоги мне измениться, наставь на путь истины! Вернись, Адель..." ...
... И она вернулась. Поздним вечером 31 декабря дверь в квартиру Нади сама собой распахнулась. На пороге стояла Адель, совсем такая же: счастливая, румяная с мороза, припорошенная предновогодней метелью. Только грязная куртка её была вся в крови, только милое лицо до самого подбородка рассекал свежий рубец. Только походный рюкзак волочился по полу, бессильно выскользнув из ослабевших рук.
- Здравствуй! Ты звала меня? Прости, задержалась немного...
Они смотрели друг другу в глаза, и Надя тоже улыбалась - впервые за долгие годы горячо и искренне.