Аннотация: Навеяно Инфекционной Больницей N3 города Москвы. А вообще, если честно - это бред полнейший.
Так что поцелуйте, братцы, кровавый шелк,
Так как я хотел добраться - но не прошел...
(Олег Медведев)
- Женя... Женька. Женька, просыпайся немедленно!
...Единственное, что кажется невозможным - открыть глаза. Тело уже послушно поднялось из-за стола, застегнуло халат, руки автоматически надели на голову медицинскую шапочку и теперь беспомощно шарят по столу, пытаясь отыскать стетоскоп. А вот глаза - не открываются.
Усилием воли Женя все же разлепила веки. Перед ней стоял молоденький мальчишка, один из медбратьев.
- А, да?прости, что случилось? Опять газ пустили?
После газовых атак в госпитале начинался форменный кошмар. О них узнавали далеко не сразу - вентиляция была оснащена мощной системой фильтров, а окна тут не открывали уже давно. Так что о том, что район опять накрыли газом, становилось известно только когда в госпиталь начинали сначала бежать, а потом уже и ползти те, кто оказался на улице без противогаза. С теми, кто все же доползал, делать было уже нечего. Обожженная кожа и легкие, представляющие из себя почти лохмотья не оставляли этим людям никакого шанса. Их складывали там же - на первом этаже, на полу, не рискуя тратить на столь безнадежные случаи драгоценное обезболивающее, после чего вызывали бригаду из морга. Когда их увозили, некоторые еще дышали, а кое-кто даже кричал. Женя, когда первый раз увидела эту картину, ревела часа полтора, повторяя бессмысленно крутящуюся в голове фразу: "концлагерь".
Да и теперь, проработав в госпитале три года, она все никак не могла привыкнуть к подобному зрелищу, так что мысль о люизите полностью вернула ее к реальности.
- Хуже, Жень. Там в приемном парень, наркоман. Передоз у него, и нож из пуза торчит, а "травма" не берет, он весь в болячках каких-то, да и СПИД у него скорее всего... Говорят - не хотят из-за наркоши рисковать.
С Жени последний сон слетел.
- Как это - не хотят?! Это с какой стати? Он что теперь, помирать должен, да?
- Да нет... - паренек замялся, - они его к нам направили.
Девушка обхватила себя за плечи.
- Опять... И ведь знают же, что Игорь умер. - она внимательно посмотрела на медбрата. - Я не вытащу его, просто не смогу. Я не хирург. Я вообще не врач!
Последние слова она почти выкрикнула, и паренек невольно попятился к двери. Женя с силой опустила кулак на стол.
- Ладно, везите его. Только не дальше холла - у нас тут тиф везде. И передай кому-нибудь, пусть инструменты приготовят и все для переливания.
Самым сложным было уговорить себя не впадать в панику. Ну да, врач умер от сыпного тифа еще два дня назад. Да, нового пришлют не раньше чем через месяц. Да, у нее всего три курса медицинского института и столько же лет работы медсестрой, а сейчас сюда, в инфекционное отделение, которое переполнено тифозными больными, тараканами и вшами, поднимут нарика с передозом, проникающим ранением брюшной полости и СПИДом. В этом нет ничего страшного. Жене все равно его не спасти. Ее даже никто и не подумает обвинить, когда человек перестанет дышать, наоборот, скажут, что она молодец и все сделала, чтобы его спасти...
Только от этого не легче. Мало хотеть спасти. Надо еще суметь это сделать.
Загрохотал лифт. Кто-то с силой стукнул в дверь. Женя вздохнула и выбежала в холл.
Лежащее на каталке тело напоминало человека весьма отдаленно. Неправдоподобно белая кожа казалась в освещении люминисцентных ламп голубоватой, длинные волосы, выкрашенные в какой-то невообразимый цвет, свалялись в один большой колтун, широко открытые глаза, цвет которых невозможно определить из-за расширенных зрачков, лихорадочно блестят... Рукоятка ножа, торчащая из живота, довершает картину, делая ее еще более абсурдной из-за яркого контраста бледной кожи и темной, явно венозной крови. Две медсестры, деловито суетящиеся возле столика с инструментами, выглядели невозмутимыми, однако их глаза смотрели поверх масок недобро.
- Жень. Ну его нафиг. - одна из сестер обернулась к девушке. - Наркошей нам только не хватало лечить.
Женя внезапно обозлилась.
- Не хватало. Здесь я сейчас врач, а не ты, поэтому делать будешь все, что я скажу, поняла? Документы при нем есть какие-нибудь?
Из документов оказался паспорт, недвусмысленно свидетельствующий казенным штампом о том, что к его обладателя четвертая резус-отрицательная группа крови.
Женя выругалась, подошла к каталке и ударила парня ладонью по лицу.
- А ну, очнись немедленно. Что принял?
С синих губ слетел невнятный стон:
- Два... цвета...
Женя натянула перчатки.
- Ну, хотя бы наркоз нам не понадобится.
Туинал-туинал, веселенькая двухцетная капсула. Синий и оранжевый цвета. Достать их сейчас можно было в любой аптеке - только деньги плати, рецепта уже давно не спрашивают. И жрали мальчики-девочки эти таблетки вместо героина, чтобы спать, а не "ломаться". Да и просто так жрали - от безысходности и полного отсутствия всякой надежды на эту самую надежду.
Поколение безнадежности. Который год войны - кто считает? Женя еще помнила время "до-войны", хотя и смутно, но все же хрупкое, слабое ощущение, что "что-то-еще-может-быть" могло на эту память опираться. Те, кому было меньше семнадцати, не имели и этого. Да-да-да, всем давно известно, что этот город далеко от линии фронта, и ковровых бомбардировок уже лет семь не было, и больше не расквартировывают здесь войска, насилующие любую особь женского пола в возрасте от десяти до шестидесяти лет.
Всего только - люизит в газовых бомбах, голод, тиф и смерть за каждым углом за что угодно - за противогаз, за хорошие сапоги или за хлебную карточку.
В принципе, по сравнению с линией фронта это действительно были мелочи.
Поколение, которое никогда не знало, что значит - не ощущать голод, пило дешевейшую бормотуху, кололась чем-то совсем уж непонятным, но разрушающим мозг за считаные месяцы и жрало барбитураты, методично вымирая и разрушая попутно все, что еще было целым.
- Антидоты ввели?
Кивок. Кровь, очень много крови, СЛИШКОМ много крови, надо зашивать, только как это делать? На трупах это легко, у них кровь не течет, у них все видно и они не дергаются под руками. А еще трупы не пытаются умереть от потери крови и передозировки туинала.
- Жень, он почти не дышит.
- Все, я зашила вроде.
Уважительный взгляд из-за защитных очков.
- Кровь принесли?
- Нету.
- Как нету?..
Стянула перчатки, бросила прямо на пол.
- Физраствор вооди и кровозаменители, если есть какие...
- А ты куда?
- Кровь сдавать.
Медсестра схватила Женю за плечо.
- Ты что, с ума рехнулась? Он даже если выживет, только матом тебя обложит! А ты здесь нужна - живая! Третьи сутки ведь не спишь, куда тебе кровь сдавать!
Вырвалась из цепких объятий, почти прорычала:
- У меня четвертая резус-отрицательная! Он будет жить, понимаешь, БУДЕТ!
Темно-вишневая струйка, имя которой - жизнь, вниз, по пластиковой трубочке. Быстрее... Да, полтора литра. Нет, не кружится. Да делай же, черт тебя дери! Да, я все знаю... я... врач...
Перед глазами стремительно темнеет, и требуются совсем уже нечеловеческие усилия, чтобы открыть глаза, взять маленькие пластиковые емкости и вернуться в импровизированную операционную на своих ногах.
- Жень, это невероятно, но он вроде жив.
Кивнула, и чуть было не упала, но вовремя оперлась рукой на стену.
- Оставьте его здесь, в холле, только волосы сбрейте, ему еще тифа не хватало.
Кто-то мягко обнял за плечи, поддерживая и разворачивая в сторону ординаторской:
- Иди поспи... Тяжелых сейчас нет, мы справимся.
А утром пустили люизит. Женю мотало из стороны в сторону и она даже не стала спускаться вниз, понадеявшись, что и без нее обойдутся. Через полтора часа после люизита в отделение пришла тощая девчонка лет пятнадцати. Смелая. Не побоялась идти по улице с противогазом, хотя убивали и за меньшие вещи. Девчонка назвалась женой вчерашнего нарка и долго плакала взрослыми слезами сидя на лестнице - в отделение Женя ее не пустила из соображений эпидемической безопасности
- Ты понимаешь, Женя, храни тебя Бог, он же хороший на самом деле...
- Конечно, хороший. Сегодня с утра очень хорошо двинул медсестре по руке...
Врач покачала головой, достала пачку сигарет, закурила сама и девчонке предложила. Та благодарно сжала трубочку нервными худыми пальцами.
- Спасибо... Меня Саша зовут. И его тоже - Саша... Он просто слезть пытается. Ну, кололся раньше, теперь вот бросил, но ломает его - смотреть страшно, вот и жрет таблетки, чтобы спать... А я не колюсь, я нормальная, мне работать надо...
В какой-то момент Женьке показалось, что она перегорела. Окончательно. Потому что не было в душе и тени сочувствия к стоящей возле окна и пускающей клубы вонючего дыма девчонке. Жалость - была, а вот сочувствие...
Оно и верно, хмыкнула про себя, за всех чувствовать - никаких сил не хватит.
Девчонке она поручила приходить за своим разлюбезным послезавтра, а до этого времени в больницу даже носа не совать.
Голова кружилась от каждого движения, за три часа с поразительной регулярностью на тот свет отправились шестеро больных - по одному в каждые полчаса, еще двоих удалось вытащить, и до самого утра предстояло сидеть без медикаментов. Впрочем, утром их тоже могли не подвезти.
К ночи стало ясно с совершенной, непоправимой четкостью, что молоденький медбрат заболел. До трех часов, оставив бесполезные попытки найти хотя бы анальгин, его обкладывали льдом и даже добились небольшого улучшения. Их осталось трое - две медсестры и Женя, на семьдесят с лишним больных. Девушка быстро прошлась по палатам, убедилась, что пока никто не собирается в мир иной, удивилась этому факту и отправила медсестер спать. Одна из них, внимательно посмотрев на Женю, тихо произнесла:
- Эге... Да у тебя бессонница.
Врач прикрыла горящие глаза и убедилась, что сон действительно покинул ее окончательно. Это было жутко. Бессонница - звучало почти как приговор, особенно в таких условиях. Именно из-за нее и сгорел Игорь - единственный врач на все инфекционное отделение. Сначала не спал полторы недели, а потом сгорел от тифа за сутки.
Женя хмыкнула.
- Ничего. Переживу.
Самым забавным было то, что несмотря на отсутствие медикаментов, на острую нехватку пищи и совершенную невозможность помочь хоть немного большинству больных, в этом отделение, как и во всех других, была проведена локальная медицинская сеть. Сделали это еще очень давно, в самом начале войны, предвидя, наверное, ситуацию подобную нынешней. И, как результат - эта самая сеть чудесным образом осталось единственным, что работало без перебоев и постоянно. Толку от этого было - чуть, зато была возможность в случае необходимости спросить... Правда, сообразить, что надо делать в той или иной ситуации, руководствуясь черными буквами на мониторе, представлялось мало возможным, но все же давало хоть какую-то иллюзию помощи.
Женя зашла в ординаторскую, слишком просторную для одного человека и мимоходом глянула в старое, помутневшее зеркало. Люминисцентные лампы предоставили ей правду во всей ее удручающей наготе.
В том, что смотрело из зеркала, было трудно угадать двадцатитрехлетнюю девушку. Скорее это напоминало четырндцатилетнего подростка, обритого налысо и по нелепой случайности одетого в хирургический халат по цвету своему приближавшегося к "хаки". Эти халаты вообще были особой темой: когда-то бежевые, от бесконечных стерилизаций они приобрели этот незабываемый защитный оттенок, словно служа бесконечным напоминанием, что идет ВОЙНА. Вечная. Непрерывная. И уже сложно представить, что же все будут делать, если когда-нибудь она закончится...
Женя хмыкнула, закурила и включила додревний компьютер, мгновенно заполнивший больничную ночную тишину уютным бурчанием. Принялась просматривать огромный информационный портал по медицине экстремальных ситуаций, время от времени хихикая - все тексты были явно написаны лет пятьдесят назад, когда экстремальной ситуацией считался перелом ноги у туриста в горах. Ничего полезного здесь не было, и от скуки Женя зачем-то открыла чат. Днем она здесь консультировалась по поводу выведения токсинов, получила огромный список необходимых препаратов, отметила про себя что наркоман Саша выжил и без всего этого и решила, что собственными мозгами - здоровее будет.
В чате и днем-то было негусто - два-три человека, точно так же мающихся бессонницей в перерывах между обходами, а уж ночью и вовсе никого. Но только не сегодня. Видимо, не только для Жени эта ночь оказалась бессонной. Они вежливо поздоровались черными буквами на белом фоне. Представились. Сообщили о местах работы - оказалось, на разных концах города, почти что другая страна, во всяком случае, добираться туда не намного безопаснее.
Ночь стучалась мокрыми ветками мертвых деревьев в пуленепробиваемое стекло, словно прося впустить ее. Ночь выпускала из своих ледяных объятий банды мародеров - странных существ, которых уже нельзя было назвать людьми из-за слишком своеобразной морали, которая ничуть не была похожа на мораль человеческую, но тем не менее - была. На первом этаже охранники заперли двери и опустили стальные жалюзи на окна. Госпиталь, как огромный корабль отчалил в душную, мокрую темень. Каждую ночь он выходил в это плавание, а по возвращению сбрасывал на берег тела команды, не сумевшей его пережить. Госпиталь был живым.
Женя встряхнула головой и поняла, что сходит с ума. Посмотрела на монитор, и с ужасом осознала, что набрала этот текст в чате.
Встала. Согрела воду и налила уже в десятый раз разбавленный чай, вдруг осознав с каким-то нездоровым спокойствием, что вряд ли сумеет эту ночь пережить, а потому улыбнулась, и быстро набрала:
<medik_Jane>Я - радист на этом корабле. Я люблю тебя.
<KostiK>Эй, ты чего? Что случилось?
<medik_Jane>Ничего... Просто понимаешь - я скоро умру, а мне очень надо ну хоть кого-то любить. Тут все время приходится спасать, а из меня спасатель никудышный, хотя я теперь уже и врач. Меня саму спасать надо, похоже...
<KostiK>Иди поспи, у тебя уже бред начинается.
<medik_Jane>да. бред. ты абсолютно прав. ты знаешь, просто я чувствую, что скоро что-то случится, и никак не могу понять что. мне страшно и одиноко ТАК, как не было уже лет шесть.
Компьютер долго сонно мигал, не запечатлевая никакого ответа с "той стороны". Женя успела выкурить почти полпачки и теперь почему-то решала в голове сложнейшие математические задачи, с бесконечными кривыми и умопомрачительной длинны вычислениями. Внезапно эркан моргнул и четко выбил черным по белому:
<KostiK>Говори. Рассказывай. Все что угодно - рассказывай.
И вот как это возможно? Сгорая от болезненного жара, ночью, в отрезанном от остального мира госпитале, всматриваясь воспаленными глазами в режуще-белый свет монитора - выворачивать наизнанку собственную душу, рассказывать - хоть кому-нибудь, потому что давно уже понятно, что до утра все одно - не дожить, а во всем мире не осталось уже ни одного человека, который знал бы о Жене хоть что-то, кроме имени и фамилии...
Когда умираешь - надо любить, иначе этот и без того неприятный процесс станет совсем уже поганым. И Женя, стойко борясь с подступающим беспамятством и бредом, механически выбивала пальцами по клавиатуре, не обращая внимания на стучащих в запертую дверь медсестер и прекрасно понимая, что не сможет даже просто встать со стула.
Одиночества не существует, пока о нем не вспоминаешь. Этот зверь настигает тебя только в каюте, в которой из множества обитателей в живых остался только ты. Настигает и даже не хочет убивать, только играет, как сумасшедшая кошка не менее сумасшедшей мышкой.
Вот - улыбчивая светловолосая девочка, лет пять, мама-папа, зоопарк и мороженное, голубое небо над всей Италией... При чем тут Италия - непонятно, но то, что небо голубое - это факт. И в каждом движении сквозит бессмертие, и мгновение являет собой бесконечность и имеет свойство никогда не кончаться.
Еще, помнила, было - четырнадцать лет, и плевать, что война, и мама-папа давно уже на кладбище, а вместо мороженного - 200 грамм полусырого серого хлеба. Зато - любовь! Романтическая-первая-вечная, и небо - все равно - голубое, ему плевать на войну, оно все знает но уж кончено будет молчать и не станет зачитывать списки тех, кто уйдет на фронт и бесследно сгинет там, оставив родственникам только тоненький треугольничек - пропал без вести.
И еще - семнадцать лет, институт, сидели в ледяных неотапливаемых аудиториях, зубрили анатомию и философию, ходили в церковь и молились только об одном - пусть закончится война, потому что сил уже почти не было, и небо стало серым, но сердца - бились.
А потом силы закончились. Осталась только злоба да какая-то совершенно механическая способность, почти голый инстинкт - выживать.
Только один - последний - момент. Вчера, ночью, когда от всего существа, от всей жизни осталось только желание - спасти, даже не важно, какой ценой. Да и цена оказалась не слишком велика - просто сепсис на кончике иглы, от которой темно-вишневой струйкой вниз по пластиковой трубочке сбегала жизнь.
Сбежала.
Женя с трудом разлепила веки. Было очень холодно, но подняться и одеть ватник казалось невозможным. Экран равнодушно мигал узкой палочкой курсора:
<KostiK>В твоем районе воздушная тревога. Окна скорее всего вылетят. Одевайте противогазы и выходите из здания, там опасно. Я еду, я заберу тебя оттуда, давай, живи! Только скажи мне, как ты выглядишь.
Набрала почему-то: "Я - врач", щелкнула "вводом" и по стенке добралась до двери.
Воздух за окнами выл и содрогался, поминутно угрожая выбить окна и впустить вместе с воздухом в больничные стены люизит. Толком не осознавая, что делает, схватила с полки два противогаза, выбежала в холл, уже полупустой, потому что все, кто мог ходить - ушли. Остались лежачие, и их нельзя было бросить ни при каких условиях, потому что это - больные, а долг врача...
Потом стекла все же вылетели и газ, совершенно незаметный, медленно начал заполнять помещение, оставляя за собой совершенно тихую смерть, потому что даже на крик уже не было сил. Женя надела противогаз сама и нацепила второй какому-то мужчине, оказавшемуся рядом.
И, сидя на полу, прислонившись спиной к грязной стенке, она видела зарево от взрывов на улице, она видела, как люди один за другим переставали дышать.
Потом на лестнице загрохотали шаги, люди в форме и противогазах вбежали в помещение.
Внезапно все стало на свои места. Это - инфекционное отделение, и посторонним здесь находиться запрещено ввиду соблюдения эпидемиологической безопасности. Женя поднялась с пола, и подошла к людям, по дороге заметив, что на ней почему-то надет противогаз, хотя это не положено.
Девушка стянула с себя резиновую маску и, вдохнув обжигающий воздух, четко произнесла:
- Покиньте, пожалуйста, помещение.
А потом она начала падать. Долго-долго, как в кино. Это было совершенно неправдоподобное по своей продолжительности падение в какую-то кружащуюся муть, и воздух прожигал легкие насквозь, но это не было уже больно, только вот непривычно. Потом ее подхватили чьи-то руки, но падения они остановить все равно не могли, и Женя продолжала падать, кружиться, обнятая кем-то, но уже без всякой надежды выбраться наверх.
И только невнятный голос откуда-то сверху спрашивал:
- Девочка, девочка, ЧТО ты тут делаешь?
Этот вопрос был самым простым. Женя немного помолчала, потом вздохнула поглубже, и произнесла, отчетливо и спокойно: