Аннотация: Мир рассказа "Все-таки шанс". Ничего хорошего больше не ждите. Да. Иллюстрацию (и какую!) сделал Ромка Щедрин. За что ему не просто спасибо, а вовсе даже ОГРОМНОЕ спасибо!
Девочка повзрослела,
Девочка не забыла,
Девочка ждет,
Ей снятся чудесные сны...
(с) Зоя Ященко, "Алый Парус"
Я - Ассоль, и меня здесь нет...
(с) Ольга Арефьева
Человек, которому я посвящаю этот рассказ, и так все знает.
...Один... Два... Три...
Медленный счет всегда успокаивает, дает возможность упорядочить мысли. Плывущие перед глазами алые пятна постепенно сменяются темнотой, и только резкие, отрывистые крики пока удерживают меня от забытья. Солоноватый привкус во рту и холод обледенелого асфальта под левой щекой дают мне гарантию, что когда я усну, мне приснится море. Море, которого я никогда не видела.
Мой маленький друг, хочешь, я расскажу тебе сказку?..
Тогда устраивайся поудобнее, отложи в сторону свои секретные документы и слушай, черт тебя подери!
...Серьезная мысль о побеге, точнее - о его необходимости возникла у меня две недели назад, когда санитары, волоком дотащив меня до палаты, решили, что если меня сейчас оттрахать - я подохну. Это было очень нехорошим знаком, потому что на такое чувство как "сострадание" эти парни были не способны. Значит, у меня и впрямь были все шансы отправиться к праотцам. Подобная перспектива меня не прельщала, но становилась все более четкой в свете того, что лечащий врач назначил мне около десяти подобных процедур... Чего он ожидал от весьма своеобразного синтеза инсулинового шока с электрическим - я не знаю. Наверное, надеялся что биоимплантанты в моей многострадальной голове сгорят раньше, чем мозги... Как бы то ни было, впервые за два года моего пребывания в этой больнице я не смогла самостоятельно выйти из процедурного кабинета.
Санитары, еще раз громко посетовав на внеочередную неудачу в своей личной жизни, привязали меня к койке и ушли, оставив мне собирать по крупицам то, что еще осталось от моего сознания.
Осмысление реальности наградило меня бессильной женской истерикой - кажется, на этот раз они меня добили. А я ведь многое в этой "процедурке" выдержала: и передозировки транквилизаторов, и оба шока в отдельности, и еще много интересного, всего не упомнишь по одной простой причине - это хочется как можно скорее забыть.
Каждый раз, после сеанса так называемого лечения, я по неизвестной причине мобилизовывала собственную гордость, вежливо улыбалась и самостоятельно возвращалась в палату. Чаще всего - даже не цепляясь за стенку.
На этом этапе мысли разбежались в разные стороны, потолок странно закружился, и я закрыла глаза.
Из забытья вывела настойчивая тряска - Док пытался меня разбудить. Заметив, что я открыла глаза, мой лечащий врач удовлетворенно улыбнулся и присел на край койки.
- Сонечка, я думаю, что ты уже можешь говорить.
"Да ладно!" - мысленно поразилась я, метко сплюнув сгусток крови на его белоснежный халат. Черт, язык я все же прикусила...
Валерий Филиппович от подобного святотатства несказанно оскорбился, поджал губы и вышел из палаты, пообещав зайти утром. Я полежала еще минут пятнадцать, после чего свесилась с койки, насколько позволяли ремни, и долго, вдумчиво блевала кровью на сизый кафельный пол. Организм четко давал мне понять, что не выдерживает.
Честно говоря, в этот момент лошадиные дозы галоперидола и регулярное насилие со стороны обслуживающего персонала казались мне раем. Биоимплантанту подобная встряска действительно не понравилась, а он и без того очень странно взаимодействовал с моим мозгом.
Я плохо помню сестру, но точно знаю, как она выглядит. Мы близнецы. Да, когда меня поместили в отдельную палату Центра Экспериментальной Психологии, нам было по девять лет, но чтобы увидеть ее лицо мне достаточно посмотреть в зеркало.
Говорят, что у близнецов ум на двоих. В нашей ситуации все было еще проще - ум достался мне, целиком, в безвозмездное пользование. Однако в хореографическом училище, куда нас забрали из детдома как подходящих по физическим параметрам, гораздо важнее была ее врожденная способность к танцу. Я же, на лету схватывавшая любую информацию, у станка была типичным середняком, одной из сотен девочек в одинаковых черных трико.
Сестре прочили большое будущее. Мне не прочили ничего, но все это не имело никакого значения, когда к директору училища пришли серьезные люди в штатском. Хитроумные тесты, выданные ими, окончательно запутали мою надмирную сестренку, а я, возрадовавшись шансу на пару часов "закосить" от хореографического зала, быстренько перещелкала эти логические орешки. После чего была погружена в казенную машину, навсегда унесшую меня из того, что называется нормальной жизнью. Всю дорогу до Центра Экспериментальной Психиатрии я пыталась понять, что же, собственно, происходит. Эти попытки затянулись не на один год, и я до сих пор их не бросила...
Последний раз я ее видела у входа в стеклянно-металлическое здание ЦЭП. Нам разрешили обняться, и существование Алены было загорожено от меня белыми халатами и стерильностью зеркальных стен моей комнаты.
Позже я узнала, что для чистоты эксперимента требовался материал с высоким уровнем IQ.
Эксперимент провалился с треском, и не в меру агрессивный материал в лице меня сообразил, что его наебали.
Так вот, сестру я помню смутно. Гораздо лучше в мою память, существующую в виде достаточно разрозненных обрывков, впечатана Стася.
О, она была великим человеком.
Мы познакомились на "этапе", в вонючем и тряском кузове перевозки, транспортировавшей нас до "Белого Огня", психиатрической лечебницы постоянного содержания.
Мое состояние на тот момент было подавленным. Я мало что соображала после двойной дозы нейролептика, призванной обеспечить мое хорошее поведение, но, тем не менее, осознавала, что перспективы мои безрадостны, если они вообще есть. Интуиция у меня всегда была развита хорошо. Я валялась на привинченной в стене перевозки койке, изредка дергаясь на особо трудных участках наших великих дорог, и сосредоточенно изучала потолок
Стася тем временем с фанатичным упорством выбивала себе сустав большого пальца, чтобы потом освободиться от наручников. Она была крайне свободолюбивым существом, и наручники ее нервировали. Справившись через полчаса с этой несложной задачей, Стася подошла ко мне, заглянула в глаза и улыбнулась. Вообще у нее была замечательная улыбка - очень добрая и спокойная. У меня так никогда не получалось...
Я усилием воли сконцентрировала на ней взгляд и что-то приветственно промычала. Так же, как и я, Стася была одета в безразмерную больничную пижаму и тапочки. На этом наше сходство заканчивалось - ей было уже к тридцати, и жизнь, нехитрая и недобрая, успела оставить на ее лице и теле достаточно отметин, чтобы это не ускользало даже от такого обдолбанного взгляда, как мой. Это потом я узнала, что Стася - "политическая", что у нее за плечами шесть лет лагеря и четыре года психушки. С девятнадцати лет она не имела даже часа свободы и в совершенстве научилась выживать в самых невообразимых условиях.
Но на тот момент я просто потрясенно смотрела на ее обритую голову с двумя страшными шрамами, на тонкие пальцы без ногтей и худые руки, почти полностью покрытые точками сигаретных ожогов разной стадии заживления. Стася заботливо накрыла меня одеялом и шепотом велела спать. Что я и сделала, не видя в этом, впрочем, никакого смысла - и так было ясно, что с утра меня опять накачают "галей" и всю дорогу до "Белого Огня", я проведу в невменяемом состоянии.
Все утро я провела в ожидании дополнительной инъекции. Без труда поняв причину моей нервозности, Стася протянула мне яблоко.
- Расслабься, не будут тебя колоть, я обо всем договорилась.
- Это как? - поинтересовалась я, разглядывая глянцевую кожицу фрукта. Я люблю яблочный запах...
Женщина хмыкнула.
- Минет - лучший способ решения проблем, точно тебе говорю.
Я вытаращила глаза.
- Ми... А что это?
Теперь глаза вытаращила уже Стася, после чего покачала головой.
- Неважно... Потом расскажу. А пока говорить будешь ты. Уж очень мне любопытно, за что ж такую соплячку - да в "Белый огонь"...
И я рассказала. У Стаси была очень странная особенность вызывать доверие в совершенно незнакомых людях. Использовала она ее в самых разных целях, но на данный момент ей действительно было просто интересно, а я не видела ни одной причины держать в тайне свою жизнь, которая была и остается тривиальной, как жизнь любого человека в этой стране, попавшего пешкой в политические игры.
Ай, чертовы биоинженеры, да вы хоть представляли, ЧТО за эксперименты ставите? Вы хотя бы в страшных снах видели те последствия, которые я уже без малого шесть лет испытываю на собственной шкуре? Умники хреновы...
Это был до предела секретный совместный проект госбезопасности и ЦЭП. "Безопасники" жаждали качественно нового оружия, а ЦЭП ухватился за беспрецедентную возможность экспериментировать на людях. Пользуясь маловнятными исследованиями на обезьянах и приговоренных к "вышке" заключенных, они спроектировали то, что и привело меня в конечном итоге в "Белый Огонь". Биоимплантанты нового поколения: не грубые информационные чипы, не безуспешные попытки перекроить нервную ткань - совершенно другой уровень воздействия на центральную нервную систему. Я бы сказала им, что подобные методики мало чем отличаются от ушедшей в небытие лоботомии, но, во-первых, в девять лет я и слов таких не знала, и, во-вторых, меня все равно никто не спрашивал.
После полуторамесячной подготовки мне вскрыли черепную коробку и, осознавая важность момента, под торжественную съемку с нескольких ракурсов, всадили в мои несчастные мозги эту дрянь.
Они истратили тонны бумаги на не в меру научные статьи.
Они вложили в создание имплантанта и аппаратуры для его внедрения несметное количество денег.
Они ожидали от столь глубокой и разносторонней стимуляции мозга всего, что угодно - вплоть до проявления паранормальных способностей.
Да только имплантант, сверившись с заложенной в него программой, решил существовать автономно. И совершенствоваться. Что уж там засбоило, что не устроило его в моих мозгах - я не знаю, да и не важно это уже... Важно другое - на протяжении шести лет у меня в голове помещаются два сознания. Стоит ли говорить, что у них стойкая взаимная неприязнь?
О да, они забили тревогу, начали искать ошибки в программе (кстати, так и не нашли), распластали мои мозги на миллиарды срезов томограммы, и только тогда сообразили, что вырезать сконструированный по принципу "паук" имплантант из моей головы можно разве что вместе с мозгом.
Они мило улыбнулись и сказали: "Ах, деточка, нам очень жаль". Я мало что понимала, продолжая покорно дорисовывать картинки в логических тестах, есть овсянку на завтрак и спрашивать, когда меня вернут в училище.
Потом был провал.
Имплантант "Паук", кодовый номер М-2618, модель ZX, решил, что ему мое тело нужнее. В 22:00, точно по распорядку, в постель улеглась я. В 8:15 с узкой больничной койки встала управляемая "пауком" кукла.
Врачи распознали подмену только через полторы недели, соотнеся некоторые странности поведения с изменением активности энцефалограммы, и все это время я с ужасом осознавала ситуацию, глядя на происходящее словно через стекло. Методом проб и ошибок, прикрутив мое тело ремнями к койке, медики подобрали кое-какие лекарства, снижающие активность "паука", но это оказалось пределом их возможностей.
С тех самых пор мы с имплантантом находимся в состоянии непреходящей войны - стоит мне ослабить контроль, как он тут же предпринимает попытку "выключить" меня.
Мы даже иногда разговариваем. Я бы не сказала, что "паук" очень интересный собеседник, но у меня действительно нет выбора.
Итак, моя жизнь напрямую зависит от галоперидола, по неизвестной причине затормаживающего активность имплантанта, и еще нескольких препаратов, названия которых одинаково сложно и выговорить, и запомнить. Объективно говоря, психически я здорова - "паук" не является частью моего мозга, но кого это волнует?
Я - величайший провал в истории современной психохирургии, уйма денег, пущенных по ветру чьей-то ошибкой. При таких раскладах одна человеческая жизнь просто не принимается во внимание.
К тому моменту, как мне исполнилось четырнадцать лет, в ЦЭП предприняли все возможные попытки нормализовать работу "паука" - безуспешно. И тогда меня, перешагнувшую порог детского возраста, с глаз долой отправили в "Белый Огонь" - ну, в самом деле, не выпускать же на улицу человека, чья жизнь находится под грифом "совершенно секретно"?
Они сказали, что это для моего блага. Что там меня вылечат. Возможно, они действительно надеялись, что у сотрудников этой клиники есть какие-то особые методы лечения, способные исправить ситуацию и спасти эксперимент. Только я им к тому моменту не верила уже ни на грош, и, как выяснилось, была абсолютно права.
Стася слушала, время от времени качая головой.
- Ну, вот, собственно... - пробормотала я, разделавшись с яблоком и глубокомысленно колупая подживающую царапину на руке.
- Потрясающе, - вынесла вердикт Стася. - Научная фантастика в действии, и, если б нас не везли в "Белый Огонь", я бы стопроцентно решила, что ты самый обыкновенный шизофреник.
- А что такого в "Белом Огне"?
- А то, голуба моя, - женщина тоскливо оглядела кузов, - что уж кого-кого, а психов там днем с огнем не сыщешь. Разве что среди врачей.
Как я уже говорила, Стася была "политической". В девятнадцать лет получила первый срок за контрреволюционную пропаганду, не смогла вовремя уехать, и пошла по этапу. Уж не знаю, что она такого ухитрилась натворить непосредственно в лагере, однако достаточно мягкое наказание в виде лишения свободы сроком на шесть лет, ей быстренько поменяли на "вышку". Еще год она сходила с ума в камере смертника, не зная, какая именно минута окажется последней. Естественно, все это перемежалось периодическими допросами, на которых женщина упорно молчала, невзирая на достаточно изощренную фантазию следователей.
- Понимаешь ли, - саркастически усмехалась Стася, наполняя кузов "перевозки" сизым дымом дешевых сигарет, - когда меня бьют - я обижаюсь. А с теми, кто меня обидел, я не разговариваю принципиально.
Потом грянула амнистия, Стася вернулась в бараки, но отчаявшиеся что-либо выудить из нее представители власти решили, что оставлять столь упорную диссидентку в компании ей подобных - неосмотрительно. И ее решили ликвидировать самым что ни на есть гуманным способом - прилепили вялотекущую шизофрению, и вот уже четвертый год не в меру живучая Стася моталась по различным психушкам. Самым удивительным был тот факт, что прошедшая все круги психиатрического ада, она тем не менее сохранила способность мыслить. Лагерные годы научили ее искать выходы даже там, где их быть не могло по определению, и в результате, имея предплечья, полностью зататуированные штрих-кодами различных лечебных учреждений, Стася не превратилась в пускающий слюни овощ, не сошла с ума и по прежнему не желала сдаваться. Правда, к тому моменту она уже четко осознавала, что "Белый Огонь" будет ее последним пристанищем - оттуда не возвращались.
За этим местом уже давно и прочно устоялась репутация двери в иной мир для пошедших на конфронтацию с властями. Весь цвет отечественной диссидент-культуры рано или поздно попадал в одиночки "Белого Огня", и выходил оттуда не иначе как ногами вперед. Да, те, кто молчал на допросах, не начинали разговаривать и после серии электрошоков, но к тому моменту от них уже и не хотели никакой информации. От "инакомыслия" лечили, причем самыми радикальными методами.
Я государственным преступником не была, но ввиду прочно опутавшего мой мозг сверхсекретного провала, стояла на учете как личность, опасная до крайности.
Это в четырнадцать лет. Правда, весело?
Стася предупредила меня обо всем. Она подробно, не считаясь с возрастом и неосведомленностью, рассказала, что конкретно со мной будут делать, и выразила глубочайшее сомнение, что я продержусь хотя бы два месяца.
После ее рассказов спорить с этим я не решилась. Я просто разревелась, тихонько подвывая от ужаса, и забилась в угол перевозки.
Стася, покачав головой, выволокла меня оттуда, силком усадила на койку и велела слушать.
Ей было просто по-женски жаль меня - материнского инстинкта не отменяли ни лагеря, ни принудительное лечение.
- Вот что, мелкая. Я тебе дам пару советов, как бороться с тем, с чем бороться невозможно. И, ради всего святого, слушай меня внимательно! Я не надеюсь, что ты прямо сразу начнешь все то, что я тебе скажу, применять на практике, но, может быть, через пару недель ты вспомнишь эти слова. Вполне вероятно, что они помогут тебе продержаться несколько дольше...
Она заставила меня закурить. Я кашляла и давилась, а Стася говорила, что в сигарете по неписанным правилам никогда не отказывают, а это - как минимум пять минут покоя, которые можно потратить на размышления. "Всегда думай, - продолжала она, показывая, как прятать под языком таблетки, - оружия и брони страшнее человеческого мозга покамест не изобрели, и это единственная причина, по которой я еще жива". Стася сказала, что ни в коем случае нельзя сопротивляться. И, так же, нельзя отказываться от любого способа воздействия на людей, какими бы мерзкими они не казались.
- Ты пойми, ребенок, - говорила она, схематично показывая мне способ, которым можно избавиться при определенном навыке от смирительной рубашки, - ничего фатального с твоим телом они не сделают, им это не нужно... Но там идет охота за разумом, душой, если хочешь, а вот его-то и надо пытаться сохранить всеми силами. Будешь умничкой - все у тебя получится. Физическая боль - не самая большая плата, поверь мне, вытерпеть можно почти все.
Глядя на ее изможденное, изломанное тело, я верила, потому что в светлых глазах Стаси не было и намека на смирение. Не сдаваться как можно дольше - вот что стало для нее последним ориентиром, за который она ухватилась, как утопающий хватается за соломинку. Каждый из нас держится за что-то, если хочет выжить... Мне тогда было четырнадцать лет, и я придумала себе мечту - наивную, детскую мечту о море, уже заранее зная, что ничего не сбудется.
Через полутора суток мы прибыли к огороженным бетонным забором стенам "Белого Огня". Стася снабдила меня еще одним яблоком, чмокнула в нос и, звонко крикнув: "Не унывай, заяц!", исчезла в дверном проеме, почти потерявшись на фоне угрожающих размеров санитара. Не обратив внимания на щелкнувшие за спиной наручники, я покорно пошла вслед за невзрачным человеком в белом халате, внимательно разглядывая по-осеннему тусклый больничный дворик. Помимо простейших навыков, Стася дала мне еще кое-что ценное.
"Запомни, мелкая, если ты хочешь ЖИТЬ - рано или поздно тебе придется дать из "Белого Огня" деру. Более того, я тебя обнадежу - у некоторых это даже получалось, история этой психушки насчитывает около двадцати удачных побегов... Что доказывает возможность подобного расклада. - Стася не обратила внимания на то, что я уже мало что соображала от избытка информации. - Как ты будешь бежать - не моего ума дела, помочь я тут ничем не могу. Но если ты сможешь... - и, наклонившись к моему уху, она прошептала адрес и фразу-пароль. - Запомни его лучше собственного имени, потому что больше в этом городе идти некуда, а если кто в нем и может спасти, то только Флинт..."
Это странно, но даже в те моменты, когда я после "лечебных процедур" с трудом вспоминала, как держать ложку, этот адрес возвращался в мою голову раньше, чем имя и фамилия.
Следуя Стасиному совету, я думала, перегружая мозг сложными логическими цепочками, и вот так, непрерывно размышляя и фиксируя в уме окружающую обстановку, я вышла на первый круг Ада.
Если я и не верила чему-то из Стасиных рассказов, то очень скоро мне пришлось убедиться, что она и в мыслях не имела врать мне.
Когда тебя насилуют, это страшно только первые несколько раз. Да, тогда ты, накачанная под завязку нейролептиками и транквилизаторами, воешь в голос, скорчившись в углу одиночной палаты, в которой кроме мягких стен есть только койка. Это поначалу ты выблевываешь на кафельный пол остатки ужина, перемешанные со спермой, и пытаешься наладить на оконной решетке петлю из обрывков больничной пижамы.
Потом - привыкаешь.
Человек - очень живучая тварь, дай ему время, и он привыкнет ко всему.
Когда меня вынули из петли и оставили в покое на пару дней, я вспомнила все, чему учила меня Стася, и поняла, что если выход и есть, то он состоит в том, чтобы прислушаться, наконец, к ее словам.
До крови кусая губы от выворачивающих тело судорог, я раз за разом прокручивала в голове ее тихий голос, объяснявший, что если на стороне противника численный перевес - попытка сопротивляться приведет лишь к усугублению ситуации. Все это было проверено не единожды опытным путем, и к концу первого месяца "лечения" в Белом Огне, я четко знала, что если уж санитары решили разнообразить свою личную жизнь за твой счет - самое разумное, что ты можешь сделать, это расслабиться до предела и постараться не кричать. Как ни рыпайся, итог будет один - они в любом случае получат то, что хотели, но в твоих силах снизить количество синяков и введенных транквилизаторов.
Я научилась и по мере сил отрешаться от происходящего, закрывая ладонью глаза или до рези под веками разглядывая белоснежный потолок. Я заставила себя научиться безропотно делать все, что от меня хотели, ассоциируя свое тело с механической куклой, отключая мозги... Пяти минут, которые мне давала ритуальная сигарета перед очередным витком издевательств, мне вполне хватало на то, чтобы им, в конечном итоге не доставалось ничего, кроме послушного робота.
Я в это время думала о море.
Море, его соленый, солнечный запах. Резкий ветер, путающий волосы, приносящий крики чаек и горчащие брызги. Я знаю о море все.
Я знаю, как нежна зеленоватая влага прибрежных волн, я чувствовала кончиками пальцев шероховатую поверхность гальки и гладкое нутро ракушек. Я видела, как золотисто-прозрачное солнце разбрызгивает сотни искр в рассветном небе, сливающимся на горизонте с безбрежной синью...
Потом в меня заталкивали таблетки, которые я автоматически прятала под языком, и сизый кафель больничной палаты пронзительным холодом возвращал меня в Ад.
Но ни санитары, ни лечащий врач, ни даже вездесущий имплантант, и понятия не имели о том, что море - есть.
Мой лечащий врач, которого я иначе как "Док" не называла, и называть не собираюсь -человек выдающегося ума и еще более выдающейся самоуверенности. Он был полон решимости усмирить строптивого "паука" и вернуть мне радость жизни, правда, не гнушаясь никакими методами. На собственной шкуре я узнала все о побочных действиях большей части транквилизаторов, нейролептиков, антидепрессантов и психостимуляторов. Для меня давно уже не является секретом ознобная тишина гипогликемической комы, из которой так трудно, порою почти невозможно вырваться. Я никогда не забуду боль порванных мышц и перехватывающий петлей горло метразоловый шок...
Сочувствующие, доброжелательные лица медицинских сестер и их руки, фиксирующие ремни на запястьях. Иглы, раздирающие кожу, приносящие ужас и непонимание, когда через десять минут после введения препарата ничего не видишь, ничего не слышишь и даже не помнишь собственное имя, а они продолжаю рвать, бить, трясти, что-то спрашивать...
Каждый раз, когда мое сознание отключалось, я слышала шум прибоя, и озонирующая темнота электрошоковой терапии спасительным занавесом скрывала за собой все.
Однако имплантант почти не подавал признаков активности: видимо, столь яростный натиск на мои мозги не лучшим образом сказался на его работе, и это было единственным, что радовало. Причем радовало сильно.
Я потихоньку начала осваиваться с жизнью в "Белом Огне", с удивлением осознавая, насколько права была Стася, утверждавшая, что жить можно везде - лишь бы жрать давали. Меланхолично хлебая безвкусную больничную баланду, я тщетно пыталась найти выход из сложившейся ситуации, все больше недоумевая над тем, что отсюда ухитрялись совершать побеги. На тот момент стальной переплет решетки, железная дверь и глухие коридоры отделения казались мне чем-то непреодолимым.
Я пыталась относиться к происходящему с юмором. Как вы можете догадаться, это самое чувство было у меня достаточно странным - во всяком случае я не нашла ничего умнее, чем находясь на принудительном лечении в психушке, по мелочам разыгрывать из себя законченного психа.
Общалась я с двумя врачами - Доком и еще одной милой женщиной, дежурившей по выходным дням. Выгодным ее отличием от моего "лечащего" была полная неосведомленность относительно секретности моего заболевания. Уж кто-кто, а она была в полной уверенности, что я представляю собой законченный случай ранневозрастной шизофрении. Она даже жалела меня - насколько это было возможно в "Белом Огне"
А я взяла за правило в конце каждой беседы с психиатром, стоя в дверях, проникновенно смотреть врачу в глаза и тихим, настойчивым голосом просить:
- Доктор, выньте ЭТО у меня из головы!
Вне зависимости от темы беседы.
Дока, конечно, эта невинная просьба оставляла равнодушным, а тетенька дергалась и делала жалобное лицо. Ей, натурально, до ужаса хотелось чтобы я выздоровела. Или сдохла. Но перестала, наконец, мозолить ей уши этой фразой.
Ровно тогда же я начала на любом куске бумаги, попавшем в поле зрения, рисовать улыбчивых висельников, приветственно качающихся в петлях, налаженных на стеблях древовидных ромашек. Висельники держали в руках голову Дока.
Я неплохо рисую.
В конечном итоге, впечатлился даже "лечащий": насколько я знаю, он долго прозванивал ЦЭП на предмет, а не шизофрения ли у меня? Ему посоветовали сделать томограмму головного мозга, после чего Док окрестил меня артисткой, но карандаш в руки больше не давал.
Висельники начали украшать стены моей палаты - у меня регулярно шла носом кровь, поэтому недостатка в "чернилах" я не испытывала.
А больше всего я хотела нарисовать парусник... Только в "Белом Огне" запросто лечили мечты, если ты имел неосторожность показать их. Поэтому древовидные ромашки продолжали упорно сопротивляться попыткам уборщицы отскоблить их с мягких стен.
***
(retrospection)
С ужасающим скрипом распахнулась дверь в палату, и в проеме возник один из санитаров. Я обреченно вздохнула и допила горчащий чай. Страж спокойствия хохотнул и достал из кармана шприц.
- Не ссы, Сонька, я сегодня не в настроении. Так что вечерний укол - и ты свободна, аки птичка. В клетке.
Я немного оживилась, и пока санитар загонял очередную дозу галоперидола в мою тощую задницу, поинтересовалась:
- Слушай... А ты не мог бы мне кое-что принести?
- А че тебе нужно? - поинтересовался он, надевая на иглу защитный колпачок.
Я вздохнула, поправила штаны и дала себе обещание не сидеть как минимум час.
- Книжку одну... Да ты не нервничай, ничего провокационного, просто художественная литература.
Санитар настороженно покосился на дверь.
- Книжка, говоришь? Ну, если ты будешь хорошей девочкой...
Я кивнула. Я очень хорошо умею быть "хорошей девочкой".
Через неделю у меня в руках было истрепанное издание "Алого Паруса".
***
А еще я помню самую страшную ночь из вереницы ей подобных. В принципе, каждая ночь в "Белом Огне" была тем еще испытанием, поскольку никогда нельзя было сказать, как отзовется организм на тот или иной препарат - уж поверьте, это такая лотерея... Но тогда, не выплюнув по обыкновению реланиум, я спокойно уснула.
Из душных объятий сна меня вырвал пробившийся через обивку стен звонкий голос:
- Эй, руки прочь от главного диссидента всея Огня! Не лаааапай, тебе говорю!
Я оторопело вглядывалась в темноту. Стасин голос было невозможно не узнать. Пока я пыталась сообразить, на какую процедуру ее могли вести среди ночи, голос становился громче, по мере приближения Стаси и ее сопровождающих к дверям моей палаты.
- Я тебе еще раз говорю, убери свои поганые лапы с моей задницы, а то так врежу, что ебалка отвелится! Веришь, нет - мне уже по-фи-гу... - и, немного помолчав, заорала еще громче, - Вот я иду по Зеленой Миле!!!
В дверь что-то грохнуло, подозреваю, что Стасин кулак.
- Эй, ребенок, покажи им всем, натяни этих сволочей по самые гланды!!! Я иду по Зеленой Миле, я вы-хо-жу из игры! Вся надежда на тебя! - послышался глухой звук удара, и Стася замолчала.
Процедурный кабинет находился недалеко от моей палаты, и я периодически слышала звуки, раздающиеся оттуда, но такого животного крика боли и ужаса я до тех пор не знала... Я и сейчас боюсь себе представить, что они сделали со Стасей, не издавшей ни единого звука даже когда ей последовательно вырвали все ногти.
Наутро посиневшей от слез мне один из санитаров доверительно сообщил, что "зэчка" умерла от сердечного приступа. Я двинула ему по зубам и в течение следующей недели не могла даже самостоятельно добраться до сортира.
Но, как бы то ни было - я жила, стоически перенося передозировки и комы, перелистывая ломкие от ветхости страницы "Алых Парусов" и мечтая о море.
Мне никогда не снятся кошмары - еще в самом начале я решила для себя, что если творящееся наяву безумие будет продолжаться и по ночам, то у меня будут все шансы действительно сойти с ума, отдав тело в полное распоряжение "паука". Однако я пошла на принцип, и данный вариант меня никак не устраивал. Мое тело будет принадлежать только мне, особенно после всего, что ему пришлось выдержать.
Мне снятся легкие, почти невесомые сны о песчаных пляжах и запахе нагретой воды, сны, в которых небо не застилают столь привычные в нашем климате облака. Там тишина прерывается только шумом набегающей волны, и в ней нет места судорожным воплям, доносящимся из "процедурки". Я знаю эти сны почти наизусть, с того самого момента, как впервые увидела их в стерильных стенах ЦЭП, когда мне в рамках общего развития принесли тоненькую книжечку с хрупким парусником на обложке.
Этот парусник на долгие годы стал моей спасательной шлюпкой, моим шансом удержаться на плаву...
Но в стенах "Белого Огня" этот сон приобрел продолжение...
...Песчаный берег отдает ногам накопленное за день тепло, и удивительно приятно идти по нему - ничего общего со скользким холодным кафелем. Я видела все со стороны, но ощущала каждое мгновение собственной кожей.
Вдоль линии прибоя, по щиколотку в теплой воде, идет она. Ветер развевает волосы цвета светлого янтаря и хлопает по ногам мокрым подолом выцветшего, ветхого платья. Я чувствую вкус соленого бриза на обветренных губах и затаенный испуг - а вдруг показалось? У нее лицо грустного фарфорового ангела и тонкие руки с обкусанными ногтями. Она - Ассоль. Она - это я.
А на горизонте, на самом пределе видимости уже появилась пронзительно-алая в вечернем небе точка и скоро уже можно будет услышать плеск волн о корму. Капитан Грей, которого она столько ждала, все же приплыл. Он может спасти, и он спасет, потому что мечты, ну поймите же наконец, что мечты должны сбываться!
Металлический лязг замка сминает акварельную картинку, возвращая в реальность. Ассоль просыпается в психиатрической лечебнице. Пожалуй, ей там самое место.
***
Я была готова терпеть, сколько потребуется, выжидая удобного момента. Я была готова даже поверить, что Док когда-нибудь найдет способ обезвредить засевшего в моей голове "паука", но мне не оставили выбора!
Итак, с грехом пополам пережив новаторскую идею Дока относительно моего лечения, две с небольшим недели назад я лежала на пахнущем формалином матрасе и четко осознавала, что следующая процедура станет для меня последним испытанием в этой жизни. Я всеми силами пыталась призвать на помощь логику, но очень сложно мыслить логически, после того, как тебе чуть не выжгли мозги. Да-да, именно так отреагировал имплантант на эту попытку пресечь его работу.
Той ночью мы с имплантантом долго говорили. Вот ведь что удивительно - как только дело касается вопросов выживания, оказывается, что и со злейшим врагом вполне можно договориться, если он преследует те же цели. Старательно обмозговав сложившуюся ситуацию, мы пришли к выводу, что действовать надо сообща, отложив борьбу за тело до лучших времен. Имплантант, если ему позволить, имеет почти сверхъестественный контроль над моим телом, включая гормональную, нервную и костно-мышечные системы. Однако сведений о внешнем мире и о том, как себя вести, чтобы выжить, у него еще меньше, нежели у меня. Мы условились - qui pro quo. "Паук" помогает мне кратковременно приобрести некоторые экзотические способности, типа контролируемого выброса адреналина, а я, используя всю отпущенную смекалку, пытаюсь дать деру из психушки. В конечном итоге я смеялась так, что навернулась бы с койки, не мешай мне ремни. Судя по всему, мне предстояло, обладая достаточно тщедушным телом и непонятной хреновиной в голове, последовательно вырубить охрану, со спринтерской скоростью выскочить из здания, махнуть через трехметровый бетонный забор и как-то сориентироваться в совершенно незнакомом мне городе. Ничего нелепее мне в голову просто не могло придти.
Другое дело, что мне вообще больше ничего не приходило в голову, а я привыкла жить с тем, что есть.
Проблему предстояло решать поэтапно, и в первый же момент я осознала бесполезность всей затеи. Препятствия, причем непреодолимые, начинались, можно сказать, не сходя с места. Да, за полтора года пребывания в "Белом Огне" я достаточно неплохо знала где что находится на нашем этаже, чуть хуже ориентировалась в корпусе и даже пару раз бывала во дворе за особые заслуги перед санитарской службой, но все это сейчас не имело ни малейшего значения, ибо в первую очередь надо было выбраться из палаты.
А как из нее выберешься, если дверь железная, с тремя замками, на окне - решетка, а у меня под рукой имеется только пластиковая ложечка, заботливо заныканная в рукаве с ужина? Некоторое время я присматривалась к решетке, после чего поняла, что даже если ее выломать, в окно я все равно не пролезу. Я задумчиво наворачивала круги по палате.
Вся сложность ситуации заключалась еще и в том, что я не могла предпринять больше одной попытки - под потолком болталась симпатичная маленькая камера, и все мои действия постоянно просматривались. Так что попытайся я выбить дверь (что, в любом случае, нереально), через пару минут эти поползновения пресекут самыми грубейшими методами.
Итак, у меня была одна попытка, пластиковая ложечка, камера и привинченная к стене койка. У меня была гарантия, что я в любом случае не проживу дольше недели. Оставалось только одно - попробовать обыграть противника, пустив в ход его же карты.
Мой маленький друг, хочешь, я расскажу тебе, как сбежать из "Белого Огня"? Это просто, как дважды два. Может, даже еще проще.
Для начала забейся под койку, чтобы на некоторое время оказаться вне пределов видимости камеры, и перекуси вены, помогая себе в этом нелегком деле гнущейся во все стороны ложечкой. Минут через пятнадцать наблюдатели непременно всполошатся, увидев вытекающую из-под койки лужу крови, а ты потеряешь достаточно крови, чтобы надеяться только на способности "Паука".
Потом перед глазами замелькают лампы дневного света на потолке коридора, и, вслушиваясь в грохот колес "каталки" по выщербленному полу, причудливо перемешанный с однообразной матерщиной санитара, тебе надо будет дождаться момента, когда в пределах видимости окажется дверь перевязочной и дать команду имплантанту.
Я-то знаю, что будет дальше - сколько раз меня уже возили на "штопку" в перевязочную - не счесть, равно как и шрамов на моем теле. Все будет как обычно - оставив каталку с твоим полубессознательным телом, санитар вызовет по внутренней связи кого-то из врачей и, не прекращая ругани, отправится готовить иглы. А ты получишь ровно четыре минуты времени, половина из которых уйдет на то, чтобы выбраться из фиксирующих ремней - при определенной сноровке это не самое сложное, что тебе предстоит.
Потом сработает "паук".
В качестве лирического отступления:
До сих пор не знаю, что конкретно он сделал, но ощущения у меня остались весьма своеобразные: неимоверная легкость во всем теле, напряженные до предела мышцы и слух, улавливающий малейший шорох. Я слышала даже стук капель о фаянс раковины в находящемся на другом конце коридора сортире.
Но вернемся к нашей схеме побега.
Несколько опешив от подобной сенсорной атаки, убеди себя все же перейти к более конкретным действиям, и, тихонько спрыгнув с каталки, шмыгай за дверь, после чего слетай с третьего этажа на первый, перепрыгивая по пол лестничного пролета.
Остановись и скажи большое спасибо охраннику на вахте - слишком уверенный, что бесконтрольно выбраться с этажа невозможно, он вообще не наблюдает за дверью на лестницу. У него масса куда более важных занятий, поверь.
Отметь с некоторым удивлением, пульс участился где-то до двухсот ударов в минуту, с максимальной скоростью беги вперед - если охранник что-то и заметит, то к тому моменту, как он выглянет во двор, ты будешь уже вне пределов видимости, оставив после себя только узенькую кровавую полоску на полу холла.
Потом беги до забора, не снижая скорости, с третьей или четвертой попытки зацепись пальцами за его верхушку и, оставляя клочья кожи на колючей проволоке, прыгай.
Поздравляю, побег удался, вот он - внешний мир. Остается малость - понять, что делать дальше.
"Паук" предусмотрительно сообщил, что у меня в запасе не больше трех минут на то, чтобы смотаться подальше от здания, потому что у моего организма все же были весьма ограниченные ресурсы, а вгонять меня в могилу не входило в его планы. Наобум выбирая дорогу, я петляла по узким, загаженным улочкам города, пока не вышло время.
И, как и следовало ожидать, ровно через три минуты я в полной мере почувствовала, что значит отходняк. Большой такой, жирный отходняк, похлеще, чем от передозировки циклодола, которую мне однажды устроили за плохое поведение. Чертов имплантант, мое ненаглядное второе сознание, ты ведь тоже претендуешь на это тело, так какого черта, я тебя спрашиваю???
Мышцы стали ватными, уши заложило, взгляд расфокусировался до такой степени, что никакие очки бы уже не помогли, но даже это было не самым неприятным. Хуже всего был тот факт, что мое сердце недвусмысленно заявило о своей неготовности справляться с подобными гормональными изнасилованиями.
Согнувшись влево от феерической боли, я прислонилась к стене какого-то, молча вглядывалась в темноту улицы и понимая, что ежели сейчас кому-то понадобиться меня изнасиловать/убить/пустить на донорские органы - я ничего не буду иметь против. Более того, я даже вряд ли смогу протестующе пискнуть.
Имплантант, поняв, что его благие намерения могут окончиться для нас весьма плачевно, нервно молчал, и от этого молчания мне становилось еще хуже. Вот уж воистину, нет хуже врага человеку, чем он сам...
Более того, только сейчас я в полной мере осознала всю глубину своей дурости: я находилась в совершенно незнакомом мне мире, о котором с девяти лет знала только понаслышке. Мне предстояло каким-то образом сориентироваться в огромном, без сомнения враждебном городе, при условии того, что облава уже началась, на дворе стоял ноябрь месяц, а я была одета в застиранную ночную рубашку и тапочки на картонной подошве. Помимо всего прочего, на моем правом предплечье красовались четыре штрих-кода: один социальный, наследство училища, два - приписка к ЦЭП, детского и подросткового отделения, и жирный, устрашающе свежий - Белого Огня. Не оставалось ни малейшего сомнения, что меня поймают в ближайшие полчаса, а в ближайшие сутки - убьют.
Предаваясь подобным размышлениям, я, тем не менее, упорно шла вперед, героически цепляясь за стенку. Мне непростительно везло - на своем пути я не встретила ни одного человека, однако проезжавший мимо грузовичок счел необходимым приветственно просигналить мне. Я остановилась, понимая, что это, скорее всего, конец.
Из окна высунулась чья-то небритая физиономия.
- Что, красавица, отходняк?
Я тупо кивнула, не очень хорошо понимая, о чем идет речь.
Водила горестно покачал головой и распахнул дверцу.
- Садись давай, дурища. Куда тебя подбросить?
На самом деле, не бывает, чтобы человеку настолько везло - а может, судьба просто с лихвой выдавала мне все шансы, отобранные в свое время принудительным лечением. Так или иначе, но водитель принял меня за обычную малолетнюю наркоманку, и всю дорогу пытался меня образумить. Я внимательно слушала рассказ о том, как чуть не погибла от передозировки его дочь и божилась, что завтра же слезу с иглы.
Грузовик остановился посреди улицы, внушающей ужас своей заброшенностью, и я, прижимая к груди руку так, чтобы не было видно штрих-кодов, спрыгнула на асфальт. Но только зайдя в подъезд дома где, по заверениям Стаси мне могли помочь, я сообразила наконец, на что делал ставку "Паук".
Галоперидол. Блядский галоперидол, от которого у меня перманентно болит задница! У меня совершенно вылетело из головы, что я намертво завязана на его инъекции. Покрывшись холодным потом, я села на ступеньки и попыталась посчитать, сколько у меня осталось времени. По всему выходило, что не больше часа.
Закусив губу, я нашла нужную квартиру, и, игнорируя звонок, заколошматила в дверь. Очень быстро это возымело свое действие - из-за двери послышался глухой голос:
- Я вас слушаю.
Захлебываясь, я выпалила вбитую мне в голову Стасей фразу, и почти упала на руки возникшего в проходе мужика. Ничуть не удивившись ни моему внешнему виду, ни истерическому состоянию, он отвел меня в комнату и усадил на диван.
- Откуда ты знаешь эти слова?
- Г... г... - я старательно пыталась справиться с нервной дрожью.
- А конкретнее?
- Г... галоперидол! Надо!
В ответ послышалось удивленное хмыканье и, минуту спустя, телефонный разговор.