Ганнибал: другие произведения.

Лиловый (I)

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-21
Поиск утраченного смысла. Загадка Лукоморья
Peклaмa


   Первая касаба
   Глубоко темнело, уходя в бездну лилового, ночное небо над Саидом. Рассыпали боги на нем свои слезы, блестящие, яркие, будто бриллианты на платье богатой женщины. На губах была соль уходящей дневной жары, ноги начинали мерзнуть. Он стоял, не замечая подкрадывающегося холода.
   Сабаин был невелик, всего пятьдесят с небольшим жилищ да окружающая плато стена. Саид -- огромен. Саид простирал свои могучие барханы на многие, многие фарсанги: десятки, сотни дней караванного пути, ледяные ночи, огненные рассветы. Он стоял на стене поселка и смотрел вперед, чувствуя себя стоящим на краю гигантской чаши. Было почти страшно свалиться туда, покатиться по пологому склону, оказаться на дне. Что там, на дне? Он никогда не покидал свой сабаин.
   Он поднял голову, глядя на небо. Мир был огромен! Человек -- лишь букашка на фоне этого блистающего величия, творения Шестерых, и ни одному живому существу никогда не познать всего, что хранит в себе эта чаша с бархатным куполом.
   Дедушка Михнаф рассказывал им, еще маленьким, что на небе живут шесть богов. Они оттуда видят весь Саид и направляют пути смертных. Он жил и вырос с этим знанием, но в последнее время все чаще ловил себя на мыслях, полных сомнений. Откуда простые люди могут знать, где живут боги? Что так ярко блестит по ночам, наблюдая за огнями в пустыне?
   Небо занимало его. Небо было загадочным, недосягаемым. Он еще маленьким ребенком придумал раздобыть сильную лупу, какие делал его отец-стеклодув, и посмотреть через нее на небо. Он знал уже тогда, что кривое стекло может увеличивать предметы, делая далекое близким. Небо сквозь лупу намного ближе не стало: так он догадался, что оно безумно далеко. Дальше, чем может представить себе простой человек. Он подумал и о том, что будет, если посмотреть на небо через тысячу луп, но отец тогда лишь отругал его. Отцу затея смотреть на небо казалась бессмысленной. Дедушке Михнафу -- кощунственной.
   Он стоял на стене сабаина, смотрел на недосягаемое небо и думал, из чего же оно может быть сделано? Он знал, из чего сделаны вещи вокруг: каменная стена поселения, деревянная мебель, люди из плоти и костей, -- но из чего боги создали небо?
   Звезда ярко вспыхнула и помчалась вниз, разгораясь все сильней, пока не исчезла на горизонте. Он следил за ее падением. Такое бывало иногда; он знал. Мать говорила, когда падает звезда, нужно загадать желание, и оно обязательно сбудется.
   У него было какое-то желание, но он позабыл его, глядя на падение звезды. Он вдруг подумал, что небо могло быть гораздо больше, чем кажется, и что звезды на самом деле размером с человека. Или даже с гору. Может быть, они живые? Может быть, они разумные?
   Эта мысль встревожила его. Светлые глаза уставились на звезды, глядевшие на него сверху вниз.
   Женский голос разнесся по плато сабаина.
   Пронзительный крик. Он наконец обратил внимание, вздрогнул и обернулся.
   -- Леарза! -- кричала мать, стоявшая на пороге дома. -- Леарза, ты опять пропадаешь! Ну-ка быстро домой, мы уже отужинали!
   -- Иду, -- отозвался он и быстро пошел, почти побежал к лестнице, спустился на выложенную булыжниками дорожку. Он совершенно позабыл про ужин, как частенько это делал, -- что, конечно, не прибавляло радости его матери.
   -- Олух, -- сердито сказала она и отвесила ему подзатыльник, хотя и несильный: так, для порядка. Леарза наклонил голову и потер макушку. -- Сколько можно ворон считать? Кричу ему, кричу, а он что глухой: стоит себе и не слышит!
   -- Я задумался, мам.
   -- Ничего себе задумался, а?..
   Ее ворчанье тоже было привычным, и он быстро перестал ее слушать.
   Кухафа и Джарван хихикали на топчане, рассматривая разноцветные карточки. Отца не было, дедушка задумчиво курил трубку перед очагом, когда внук вошел в комнату, с неодобрением покосился на него. Дедушка Михнаф в последнее время часто вздыхал, когда разговор заходил о старшем внуке Леарзе, качал головой и бормотал что-нибудь про "непутевое молодое поколение".
   Леарза подошел к младшим брату и сестре, заглянул за плечо Кухафы.
   -- Знаешь, что это такое? -- спросил он. Кухафа поднял голову.
   -- На карточке? Это мираж, -- ответил брат. -- Это волшебное призрачное озеро в пустыне. Путники иногда видят такие. Еще реже можно увидеть целый город.
   -- А как они появляются?
   -- Дедушка Михнаф говорит, эти видения насылает темный бог, -- встряла девочка. -- Он ими заманивает путешественников, чтобы они погибли!
   Леарза вздохнул и покачал головой. Дедушка косился на внуков со своего места, и его светлые, в точности как у внука, глаза поблескивали из-под густых бровей. Дедушке было почти девяносто лет; он застал конец того легендарного уже теперь времени, когда среди китабов еще рождались люди с Даром. Сам дедушка Даром не обладал, но временами у него бывали сны, призрачная тень того, что когда-то заставляло других людей приходить в Китаб: Дара прорицания.
   Самому Леарзе этот Дар казался достаточно бессмысленным. Он никогда в жизни вживую не видел Одаренных, но рассказов наслушался, конечно, очень много. Он знал, что Одаренные крайне редко делились своими видениями с другими, часто говорили лишь туманными намеками: это было связано с тем, что честно и открыто рассказанное видение будущего могло это самое будущее изменить, а любое такое изменение делало Одаренного безумным. Конечно, они берегли свой рассудок... Леарза думал, зачем нужен этот Дар, если ты все равно ничего не сможешь изменить?..
   В любом случае, вот уже два поколения не были озарены ни единой искрой бога времени Хубала. Дедушка Михнаф жаловался, что китабы стали менее религиозными; что правда, то правда. Когда бог обходит тебя, поневоле начнешь обходить бога. Леарза бы объяснил брату и сестренке, что миражи образуются из-за перепада температуры воздуха, но в присутствии деда не стал.
   ***
   Люди стояли у широких ворот, молча стояли и смотрели в сгущающийся мрак. За их спинами были огни сабаина; их светлые лица горных жителей встречали темноту.
   В темноте что-то двигалось.
   Стоявший впереди всех мужчина поднял факел.
   -- С миром ли идете? -- громко спросил он.
   Только тогда сиянием огня выхватило две человеческие фигуры.
   -- С миром, китаб, -- прозвучал хриплый ответ. -- С миром и дурными новостями.
   Они переглянулись. Перед пришедшими образовался проход, и двое мужчин в светлых нарядах по безмолвному приглашению прошли за стену поселка.
   На улице никого почти не было в такой поздний час, но один из встречавших снялся с места и побежал, заглядывая в окна домов. Остывающие камни мостовой приветствовали путников своим теплом, и двое чужеземцев шли следом за высоким человеком с факелом. У человека с факелом были светло-серые глаза.
   Их принимали в аштемаре, круглом здании в центре поселка, усадили на расшитые подушки, принесли традиционные пиалы с водой. Бледно-желтые одежды гостей были грязны, их лица усталы, расшитые тюбетейки-хафсы выгорели от жаркого солнца Саида.
   -- Давно в этих краях не видели джейфаров, -- заметил человек с серыми глазами, опускаясь напротив. Рядом с ним сели еще двое. -- Обычно к нам приходят только торговцы. Видать, новости у вас действительно не лучшие... но не будем настолько пренебрегать правилами гостеприимства. Добро пожаловать, друзья. Сабаин Кфар-Руд принимает вас, и я прошу вас разделить с нами воду.
   Он поднял одну из пиал, держа ее за расписной краешек, и склонился вперед. Путники сложили ладони у лица, коротко склонили головы и потом взялись за свои пиалы.
   -- Джаддин, сын Маграна, из племени Джейфар, -- представился первый, второй немедленно добавил:
   -- Ульфар, сын Далилы, из племени Джейфар.
   -- Мархаба, сын Михнафа, из племени Китаб, -- сообщил сероглазый хозяин. -- Будем знакомы.
   Их лица были темны, выдавая в них кочевников. Мархаба, отец Леарзы, один раз до того видел джейфаров, пустынных охотников, чья рука не знает промаха, чья охота всегда удачна. Он тогда, впрочем, был значительно моложе, еще почти мальчишкой, ровесником нынешнего Леарзы, приехал со своим собственным отцом на базар в одном из нижних сабаинов, почти на самой границе гор. Отец рассказывал ему о Даре бога Сирхана, наградившего своих детей властью над природой. Молоденький Мархаба тогда с нескрываемым любопытством рассматривал попавшихся на их пути джейфаров в пустынных свободных одеждах, скрадывающих их движения, и гадал, нет ли среди них Одаренных.
   Он так и не узнал тогда и не мог удержаться от того, чтобы не гадать теперь.
   -- Наше племя было избрано вестником, -- сказал бородатый Ульфар, глядя куда-то в сторону. -- На собрании всех кочевых племен джейфаров. Мы должны нести эту весть на север, пока не достигнем гор Халла, сказали нам. Наш отряд добрался до подножия гор позавчера вечером. Мы ищем тех, кто поверит нам. Ваш народ оказался на удивление недоверчив, Мархаба, сын Михнафа.
   Мархаба подбоченился и крякнул. Он уже догадывался, с чем будет связана весть, принесенная кочевниками. Весть, которая наверняка приведет дедушку Михнафа в состояние ужасного волнения, заставит детей бегать по дому с радостными воплями, изображая войну, а старший сын Леарза только фыркнет и уйдет к себе в мастерскую.
   -- Мы обошли уже одиннадцать сабаинов, -- добавил моложавый Джаддин с белым шрамом на щеке. -- Эти люди слишком привыкли к миру и спокойствию. Вы, оседлые, слишком мягкий народ, если случится какая беда -- вы не уцелеете...
   Его спутник предупреждающе вскинул ладонь.
   -- Прости моего сородича, Мархаба, сын Михнафа, он молод и вспыльчив. Изволите ли вы выслушать нашу весть? Конечно, -- по его смуглому лицу скользнула усмешка, -- правила вежливости не одобряют того, что мы так сразу приступаем к делу, но оно не терпит отлагательств.
   -- Разумеется, -- отозвался Мархаба. -- Рассказывайте.
   Кочевники подобрались, обменялись темными взглядами. Ульфар поднял глаза на Мархабу.
   -- На юге объявились безумцы, -- наконец сказал он.
   В зале воцарилась тишина.
   -- Они носят серые одежды, -- продолжал Ульфар. -- И молятся темному богу, имя которого называть не принято.
   -- Это значит, что темный бог снова поднимается, -- буркнул Джаддин и уставился на сидевших напротив него китабов, готовый защищаться или атаковать -- в зависимости от их ответа.
   -- Мы слышали такое мнение, что этот мир приближается к своему концу, -- наконец осторожно произнес один из старейшин, хмурившихся по обе стороны от Мархабы. -- Я молюсь Хубалу, чтобы он не допустил такого.
   -- Мы молимся Сирхану о том же, -- отозвался Ульфар. -- Но одними молитвами ничего не сделать. Мы прибыли на север для того, чтобы поднять вас на войну, китабы. Пока атаки одержимых немногочисленны, но это быстро изменится. Мир вообще быстро меняется.
   Мархаба вздохнул.
   -- Мы обсудим эту новость завтра утром на общем собрании, -- сказал он.
   Темные глаза кочевников несли в себе сомнение, сомнение было и на светлых лицах китабов. Ужас был на бледном лице жены Мархабы, когда она услышала от него новости, а в морщинах дедушки Михнафа было "я же вам говорил".
   Все было так, как и ожидал Мархаба, приведший двух джейфаров в свой дом. Взволнованная до дрожи Тейфин, его жена, повела кочевников в комнаты для гостей, младшие дети бегали по залу и радостно верещали, играя в войнушку, дедушка Михнаф качал седой головой и еле слышно бормотал молитвы, а Леарза, только закончивший ужинать, фыркнул и ушел к себе, не сказав ни слова.
   -- И в такое время в племени Китаб нет ни одного Одаренного, -- произнес дедушка Михнаф. -- Хубал, за что ты гневаешься на нас?
   -- Мы не знаем наверняка, -- отрезал Мархаба, устало опускаясь в кресло. -- Быть может, кто-то и обладает Даром, но пока еще не раскрыл его. Китабов много. Судьба любит играть шутки, мы же понимаем это лучше всех, а, отец? Мало ли что, вдруг наш Леарза -- Одаренный, только еще и сам этого не знает.
   -- Леарза? -- Михнаф рассмеялся. -- Нет, сын. Я видел сон. Я не могу сказать тебе, о чем он был, но я скажу тебе одно -- Дар ему не откроется...
   Мархаба пожал плечами.
  
   Фарсанг первый
   Безбрежное янтарное море окружало их.
   Во все стороны, куда ни глянь, бесконечные барханы, золотящиеся в лучах заката, и только в этой крошечной точке, которая была ничем в сравнении с целым Саидом, зеленели четыре пальмы, окружавшие небольшой журчавший источник.
   Племя издавна выбрало это место и каждый год приходило сюда, сколь бы ни был труден и далек путь. Людям нравится постоянство, особенно в этом изменчивом мире, в котором ничто не живет долго, а барханы меняют свои очертания день за днем.
   Назначенный час приближался, и люди бегали вокруг костров, смеясь. Дяде Мансуру никогда не нравилось это, старик жаловался, что мельтешение вызывает у него острое желание схватиться за лук и подстрелить движущуюся добычу; под смех Острона он оседлал своего любимого скакуна и скрылся в пустыне. Острон еще стоял на краю лагеря, глядя ему вслед. Дядя был непревзойденным охотником на львов: наверняка вернется к утру, перекинув через спину жеребца здоровую золотистую тушу.
   Про Мансура, сына Рафида, в племени любили говорить, что он и сам похож на льва, только старого и ворчливого. При этом обычно смеялись. Рафид, отец Мансура и Мавала, был богатым кочевником, гонял по барханам пустыни табун коней, его верблюды были всегда тяжело нагружены. Даже ушлые марбуды уважали Рафида из Нари, никогда не обсчитывали его, если доводилось торговаться. Рафид умер в пустыне, когда пытался найти отбившегося от табуна жеребенка, -- просто не вернулся, а тело искать в пустыне -- все равно что за миражами гоняться. Мансур и Мавал разделили наследство поровну, погоревали положенное время. Мавал женился на первой красавице племени, только вот характер у нее оказался тот еще, и когда их первенцу Острону было не больше пяти, наследство деда уменьшилось втрое.
   Острону было тогда шесть. Смутные воспоминания о том, что было раньше, иногда снились ему во сне, но тот день он помнил хорошо и ясно. Утром мать сильно нервничала, постоянно гоняла маленького сына прочь, то велела ему сидеть в шатре и носа не казать, то отправляла к отцу, но отец был занят и возвращал его назад окриком. Острон как раз высунулся из шатра в очередной раз, -- ему очень хотелось посидеть на коленках у мамы, хотя бы недолго, -- и видел, как молодой кочевник, имени которого мальчик не знал, подъехал к шатру на бодром жеребце, ведя второго в поводу. Мать вскочила на коня, и они ускакали. Острон выбежал из шатра, раскрыв рот, он не знал, что ему делать, бежать ли следом, -- но разве шестилетний мальчишка угонится за быстроногим жеребцом? -- звать ли отца...
   Он заплакал, глядя, как они тают в зыбком тумане, и громко закричал:
   -- Мама!
   Что было дальше, Острон узнал только много лет спустя, когда вырос. В тот день его, все еще плачущего, отдали в руки каким-то бабкам, не пускали из шатра, а наутро за ним пришел дядя Мансур. С тех пор ни отца, ни матери Острон не видел. Дядя рассказал ему, когда ему исполнилось двадцать, что мать его была влюблена в нищего молодого кочевника и сбежала с ним, бросив отца. Мавал всегда был горяч, злопамятен, и если кто-то смел оскорбить его, он преследовал обидчика до конца, будто настоящая гончая. Мавал преследовал свою жену и ее любовника восемь дней. Он убил их, потеряв голову от ненависти. А когда понял, что натворил, темный бог предъявил свои права на его душу.
   Мавал в племя больше не вернулся. Мансур нагнал его, попытался остановить, но привести в чувство уже не смог.
   Дядя Мансур не женился никогда, вел уединенную, тихую жизнь, часто отлучался в пустыню на охоту, оставляя племянника сердобольным бабкам. Острон привык. Когда он подрос, дядя стал брать его с собой.
   Теперь, конечно, прошлое давно уже кануло в пески, не оставив видимых следов. От наследства богатого деда не осталось и намека, у дяди было два коня, четыре верблюда да небольшая юрта. Острон ухаживал за лошадьми, за оружием, собирал и разбирал юрту, когда племя вставало лагерем, и мечтал однажды когда-нибудь стать самостоятельным. Нет, с дядей было не плохо, но ему часто бывало скучно. Он мечтал, что когда-нибудь, когда у него будет свой собственный конь, он отправится в путь один. Быть может, станет известным воином, обретет славу... быть может, даже окажется Одаренным?.. Это были его самые сокровенные мысли. Бабки часто рассказывали старые истории об Одаренных, еще когда Острон был совсем мальчишкой. Времена наступают темные, говорили они. Одаренных в племенах шести богов все меньше и меньше, поговаривают, будто в племени Китаб на севере и вовсе не осталось ни одного. Это значит, скоро миру, каким они его знали, наступит конец. Темный бог погрузит его в вечный мрак. Люди сойдут с ума и превратятся в жалких животных, на которых будут охотиться куда более опасные звери, прихвостни зла.
   Он в последний раз окинул взглядом темнеющую пустыню, поглотившую дядю, улыбнулся и пошел назад. Дядя нелюдим и терпеть не может больших сборищ веселых людей, это, возможно, только подчеркивает его собственное одиночество, -- Острон теперь догадывался уже, почему дядя никогда не женился, после истории своих родителей, -- но племянник вовсе не таков. Острону нравились люди. Не все из них, конечно, были приветливы с ним, да и не все обладали добрым нравом, но кто совершенен? Острон любил и этот праздник, ежегодно справлявшийся в честь бога огня Мубаррада, покровителя племени. На празднике можно было забыть о различиях между людьми, о том, кто богат, а кто беден, у кого одна лишь юрта, а у кого огромный шатер, чьи предки обладали Даром, а чьи -- нет...
   -- Мы ведем свой род от знаменитого Одаренного, -- сказал ему однажды дядя Мансур, когда они коротали очередную холодную ночь у походного костра, -- ты и сам наверняка не раз слышал его имя. Эль Масуди его звали.
   -- Конечно, слышал, -- рассмеялся тогда Острон. -- Бабушка Зульфия очень любит рассказывать, как он один сражался с тысячей одержимых. Но неужели это правда?
   -- Что? -- темные глаза дяди остро блеснули в сумерках. -- Насчет того, с кем и как он сражался, никто теперь уж не знает. Но у нас были доказательства нашего происхождения. Огромный свиток, не меньше касабы в длину, и в нем были записаны имена. Имена наших предков, мальчик. Этот свиток был дороже золота. Дед берег его, как зеницу ока, очень редко вынимал из шкатулки. Говорил нам, пергамент древний, легко может рассыпаться в прах, если его не беречь. Но эта... кхм-м, твоя мать в очередной ссоре с отцом выхватила свиток и порвала его. Доказательств теперь нет никаких, но знай, это правда, я видел свиток своими глазами: мы потомки Эль Масуди.
   Тогда Острон не придал рассказу дяди особого значения; да, он мог теперь гордиться своими предками, но толку от этого было мало, все равно никто сейчас уже не поверит в это, да и зачем?..
   Они плясали у костров, хохоча, и цветастые юбки разлетались во все стороны. Он поискал глазами: да, непросто найти одну девушку среди десятка мельтешащих платьев и развевающихся волос. Ее не было.
   Он поймал одного из бегающих вокруг мальчишек за руку, и тот поднял голову.
   -- Хафар, не знаешь, где твоя сестра?
   -- Я видел ее под пальмой вон там, -- откликнулся мальчик и показал пальцем. Острон рассмеялся и взъерошил кудрявые волосы ребенка.
   -- Спасибо.
   Песок мягко поддавался под ногами, шелестя при каждом шаге. Темнота сгущалась над лагерем, окутывала его в лиловый, наполненная блеском костров и гомоном человеческой жизни. Острон потянул носом. Свежеет. Скоро станет совсем холодно, как и всегда по ночам, и наутро женщины пойдут собирать воду с отсыревших камней. Хотя сейчас племя стоит лагерем в оазисе, кочевники мудро придерживаются такого мнения, что вода никогда не бывает лишней.
   Он заметил силуэт сидящего человека в тени, отброшенной пальмой, и ускорил шаг.
   -- Сафир, -- негромко позвал он. -- Сафир.
   Девушка повернула голову, но не поднялась со своего места. Острон подошел к ней, опустился рядом и вдруг обнаружил, что ее щеки блестят.
   -- С-сафир, -- растерянно окликнул он, протягивая руку, -- ты... плачешь? Что случилось?
   Подушечки пальцев осторожно коснулись ее кожи. Мокрая. Девушка повернула голову, уходя от его прикосновения, еле слышно вздохнула.
   -- Это... самый ужасный праздник огня в моей жизни, Острон, -- наконец прошептала она. -- Нет, не спрашивай. Я...
   Он молча пододвинулся к ней, взял за плечи и привлек к себе. Сафир дрожала. На какие-то мгновения Острон забылся, запуская пальцы в ее нежные волосы, пахнущие пустыней, так, как он делал это много раз, еще с детства, когда они оба были маленькими и часто играли вдвоем. Он любил ее волосы, они напоминали ему ночное полотно неба, и если был какой-то запах, который был бы связан с домом, это был запах ее волос.
   Хотя, конечно, какой у кочевников дом...
   -- Боги, почему только твоя мать разорвала тот свиток, -- выдохнула девушка, зарываясь носом в ткань бишта на его плече. -- Почему только твой отец так нелепо погиб в пустыне...
   -- О чем ты, Сафир?..
   -- Ведь если бы у тебя было доказательство того, что ты потомок Эль Масуди, -- продолжала шептать она, и ее руки тряслись, -- или если бы хотя б наследство твоего деда досталось тебе... мой отец бы согласился на брак. Но сегодня меня сосватал человек из другого племени, Острон. И мой отец дал согласие, потому что у этого человека табун коней и много верблюдов. Половину этого табуна он обещал моему отцу...
   -- Сафир!..
   Острон поднял голову, глядя перед собой, но не видя ни песков, ни шершавых стволов пальм. Этим утром в племя прибыли люди из другой ветви Нари, просили разрешения остаться на праздник, и какой нелепой теперь казалась ему собственная радость оттого, что на празднике будут присутствовать новые лица! Он сжал кулаки: и он еще рассматривал молодого парня, ведшего отряд, с любопытством, и гадал, нельзя ли будет с ним познакомиться, чтобы разузнать, как дела в соседнем племени!
   В голове плясали дикие мысли. Схватить ее, бежать в пустыню -- нет, они погибнут, как погибли его отец и мать, как погиб его дед. Или их нагонит этот молодой богатый парень из другого племени, убьет его, Острона, и заберет Сафир назад... Или их нагонит отец Сафир и убьет их обоих -- за бесчестье, которое принесла ему дочь.
   Вызвать этого богача на поединок!.. Но Острон, хотя и умел обращаться с ятаганом, прекрасно знал, что в драке с другим человеком он вряд ли выйдет победителем, дядя никогда не учил его сражаться с человеческим противником.
   Совершить подлое убийство, подстрелить его исподтишка?.. Лук был в его руках действительно опасным оружием. Но выстрелить в живого человека -- совсем не то же самое, что стрелять в животное, как бы он ни ненавидел своего врага... Небо, подумал он, Мубаррад, что за мысли?!
   Хрипло прокричала птица где-то сверху, в листьях дерева. Сафир вздрогнула. Он по инерции прижал ее к себе, но девушка уже мягко пихнула его в плечо.
   -- Мне надо идти, -- прошептала она. -- Теперь отец вряд ли одобрит, что мы с тобой... проводим время вместе.
   Ее глаза блеснули. Острон посмотрел на нее и вдруг почувствовал, что все это время она будто чего-то ждала от него -- но он так и не понял, чего. Девушка вытерла щеки рукавами свободной блузки, поднялась на ноги.
   -- Я думала, дядя учил тебя охотиться на львов, -- сказала Сафир. Острон поднял голову.
   -- Учил. Причем тут это?
   Она фыркнула и побежала прочь, подметая песок подолом.
   Это был самый ужасный праздник огня в его жизни; ни о каком веселье речи быть не могло, Сафир не присоединилась к танцующим девушкам, и Острон поплелся к себе в юрту. Он пытался понять, чего она ждала от него, зачем было это странное "учил тебя охотиться", только что-то упрямо не сходилось. В юрте было темно и пахло верблюжьей шерстью. Острон зажег остроносую лампу, осторожно поставил ее на низкий столик и упал в подушки. Жесткая ткань оказалась под его пальцами, и парень еще долго лежал, не считая времени, разглядывая узоры вышивки.
   Полог юрты распахнулся неожиданно. Он резко вскинул голову, едва не опрокинул столик с лампой, но обнаружил, что это всего лишь вернулся дядя.
   Смуглое морщинистое лицо Мансура погрузилось в тень. Он еще постоял на входе, держа полог поднятым, повернул голову. Острон смотрел на крючковатый нос дяди, на его густую бороду и ждал.
   Дядя напоследок потянул носом и позволил пологу обрушиться. Все его движения, движения охотника на львов, были плавны и почти неуловимы, он стремительно прошел внутрь и опустился на подушку перед столиком. Острон недоуменно наблюдал за тем, как дядя Мансур достает из складок накидки трубку и разжигает ее от лампы. Дядя молчал и заговорил только тогда, когда первые клубы дыма медленно поплыли к матерчатому потолку.
   -- Не нравится мне это, -- буркнул дядя.
   -- Что? -- наконец рискнул спросить племянник: он давно уже знал, что когда дядя в таком настроении, любой неосторожный вопрос может привести к гневу. Что ни говори, братья были похожи, и хотя дядя Мансур всегда говорил, что уж он-то поспокойней, и он был больше похож на облитый маслом кустарник, поднеси лучинку -- и вспыхнет.
   -- Все, -- дядя сердито затряс головой, отчего складки хадира задергались на его плечах. Дядя был большой приверженец традиций и редко расставался со своим головным убором, "гордостью нари", как он называл его. Острон временами ловил себя на мысли, что почти не представляет себе дядю Мансура без его потрепанного, завернутого в диковинный лабиринт на затылке хадира.
   Дядя молчал, и Острон осмелился заговорить о том, что волновало его самого.
   -- Что ты думаешь о приезжих нари, дядя?
   -- Этот юнец, Адель? -- хмыкнул тот, взмахнув трубкой. -- Ну да, ведь он же приехал сватать Сафир.
   -- Ты знал?!
   -- Конечно, знал, -- дядя нагнулся вперед, внимательно заглядывая в лицо племянника. -- Ты не собираешься удрать в пустыню, Острон?
   -- Н-нет, -- растерялся тот. -- Зачем? Я же знаю, что это верная гибель... н-ну, если ты имеешь в виду, взять с собой Сафир, выкрасть ее... все закончится точно так же, как и с моей мамой, правда?
   Мансур вздохнул и откинулся назад. Его пронзительные темные глаза смотрели на огонек лампы.
   -- ...Нет, -- наконец сказал дядя. -- То ли наша кровь еще не проснулась в тебе, то ли слишком слаба. Я опасался, что ты сорвешься с места этой ночью, Острон, и спешил вернуться. Это хорошо, с одной стороны... а с другой стороны, зачем-то разочаровывает меня. Она говорила с тобой, верно?
   -- Да, -- смущенно кивнул Острон. -- Я от нее и узнал...
   -- Она небось ждала, что ты тут же схватишь ее в охапку и кинешься бежать, -- фыркнул дядя и выпустил целое облако. -- Особенно после всех этих рассказов о твоих родителях...
   -- Так мне надо было бежать? -- воскликнул племянник. -- Что, серьезно? Так я...
   Он вскочил с места, торопливо, в панике схватился за дорожный мешок, пустым валявшийся в стороне. Дядина рука перехватила его за штанину на полпути.
   -- А ну стоять, -- гаркнул дядя, нахмурившись. -- Сядь, сядь.
   Острон растерянно выпустил мешок из рук и послушно опустился обратно.
   -- Я же тебе не сказал бежать и выкрасть девку, -- добавил Мансур; его густые брови пришли в движение, когда он нахмурился. -- Идиот. Ты разумно поступил, Острон, и может, это к лучшему.
   В юрте воцарилась тишина. Снаружи, за плотным пологом, тоскливо ухнула птица. Дядя Мансур повернул голову, будто прислушиваясь.
   -- Плохие времена, -- пробормотал он, -- темные.
   Острон удивился: он много раз слыхал, как такое говаривали бабки, но чтобы услышать подобное из уст дяди...
   -- Я охотился на льва, -- добавил Мансур, снова уставившись в огонь лампы. -- Шел по следу. Но я не убил его, Острон, ты знаешь, почему?
   -- Лев ушел от тебя? -- растерянно спросил племянник. -- Или ты так спешил, что оставил след?
   -- Когда это я оставлял след, -- дядя громко фыркнул, покачал головой. -- Я нашел этого льва, Острон, но он уже был мертв. Стервятники ели его плоть. Как ты думаешь, кто убил его?
   -- Может, он умер от старости или болезни? -- осторожно предположил Острон.
   -- Нет. Я хорошо знаю, какие следы оставляет больной зверь, а какие -- здоровый. Он не был болен, мальчик мой. Его убили. Растерзали, будто антилопу, и бросили на том самом месте, даже не освежевали труп. Да что там, с этой шкуры было бы мало толку. Разве бахрому из нее сделать, так она была искромсана...
   Острон нахмурился: он слабо представлял себе, зачем кому-то было так кромсать убитого зверя. Не очень хотелось и думать об этом, в груди саднила другая заноза, не дававшая ему покоя.
   Птица закричала снова. Дядя Мансур опять вскинул голову. Потом принялся торопливо вытряхивать пепел из трубки.
   -- Возьми ятаган, -- велел он племяннику.
   -- Зачем?
   -- Когда это ты приучился спрашивать, зачем я тебе приказываю? -- сердито отозвался дядя. -- Быстро делай, что тебе велено.
   Острон, недоумевая, послушно выудил холодное оружие из вороха тряпья. Ятаган достался ему в наследство от отца, -- пожалуй, единственное, что ему действительно осталось, -- и это был хороший меч, добротный, пусть и без изысков, но с выверенным балансом, на середине клинка, с надежной рукоятью из кости.
   -- А теперь тихо, -- прошептал дядя и сунул трубку за пазуху. Острон сморгнул: когда в руке дяди оказался его собственный клинок, он не видел.
   Птица прокричала еще раз.
   -- Ложись! -- гаркнул дядя Мансур; полог взлетел вверх, и от резкого порыва ветра лампа потухла. Острон ткнулся лицом в теплую шершавую ткань, услышал лязг стали о сталь, крики вдалеке. В ушах стучала кровь. Осторожно поднимая голову, он видел, как дядя буквально вылетел из юрты, тут что-то блеснуло сбоку, вспарывая толстые шкуры, и юрта принялась заваливаться внутрь. Раздумывать было некогда, он прыгнул вперед, в последний момент вынырнул из-под опадающей ткани -- и тут же наткнулся на чужой клинок.
   Ужас охватил его уже потом. Сначала был холодный блеск оружия, свист, лязг и рык, похожий на звериный. Быть может, это и сделало его задачу легче: не успев осознать, что происходит, Острон пригнулся, ушел от удара ледяной стали и взмахнул ятаганом наискосок. Верное оружие встретило что-то на своем пути, но парень не понял даже, что это было: старинный булат, за которым он ухаживал столько лет, не подвел своего хозяина. Темная груда обрушилась в песок, разметала обрывки воняющих лохмотьев. Только тогда Острон понял, что убил человека.
   -- Дядя! -- закричал он. -- Дядя!..
   Некогда, шепнула кровь в ушах. Не до дяди. Нужно сражаться, иначе разрубят тебя самого. Еще две тени метнулись к нему, но Острон уже ожидал их, его рука нашарила тяжелую шкуру разрубленной юрты, швырнула с силой вперед. Один из нападающих запутался в шкуре, та своим весом едва не сбила его с ног; живот второго был распорот ятаганом. Не помня себя от ужаса, Острон бросился в темноту.
   Сафир, пришла в голову мысль.
   Он бежал, не разбирая дороги, перепрыгивая через непонятные тряпки, через останки юрт, хлопающие на ветру; одна из них загорелась и наконец осветила ему путь. Острон остановился, в отчаянии оглядываясь. Тени скользили во мраке, издавая звуки, достойные животных; вторили им крики людей.
   Сафир, повторил он одними губами.
   Дяди не было видно. Где-то вдалеке заржала лошадь, но ржанье пресеклось: видать, кто-то зарубил ее. Острон помнил, в какой стороне поставили свои шатры домочадцы Сафир, бросился в ту сторону. Тени бросались на него, но он избегал боя, пытаясь выбросить из головы и воспоминания о первых двух зарубленных им людях, лиц которых он не разглядел.
   -- Мубаррад! -- раздался крик, огласивший собой, казалось, всю пустыню. -- Мубаррад!
   Зови бога, не зови -- выбираться надо самому. Острон поднырнул под очередную тень, пролетевшую над ним кубарем, и оказался среди трех шатров отца Сафир. Один из них был разрублен и опал неразборчивой кучей, два других стояли, хоть и покосились.
   -- Сафир! -- крикнул он, оглядываясь. -- Сафир, где ты?
   Полог одного из шатров пошевелился.
   -- Сафир?
   Показавшаяся темная голова ей не принадлежала. Острон дернулся, принимая боевую стойку, какой учил его дядя. Но наконец из-под полога вынырнула фигура человека, и парень узнал в ней мать Сафир. С этой женщиной у него отношения никогда не ладились, госпожа Дафия считала, что ее дочери лучше не знаться с оборванцем-сиротой, кем бы там ни был его дед, и вечно гоняла мальчишку от своих шатров.
   Теперь она стояла, глядя на него полубезумными глазами, полными надежды.
   -- Острон, мальчик, -- окликнула она. -- Слава Мубарраду... когда они напали, мы были одни, отец ушел в шатер к этому Аделю, договариваться...
   -- Мама, -- его сердце вздрогнуло: из-под полога выкатилась девушка в платке. -- Острон! Ты в порядке?
   Ее пальцы были холоднее льда, руки тряслись. Она вцепилась в его локоть, будто он был последней ее надеждой.
   -- Я в порядке, -- негромко отозвался он. -- Надо уходить, скорее. Здесь опасно... я не знаю, что происходит, но...
   Дикий вопль прервал его; Сафир полетела в сторону, в руки матери, Острон взмахнул ятаганом. Думать было некогда. Что это за люди, почему они нападают... Кровь брызнула на его лицо. Еще одна бесформенная груда тряпок. Нет, это не человек. Забыть. Это...
   Еще четыре тени окружили их. Он почти чувствовал присутствие двух женщин за своей спиной. Силуэты нападающих медленно приближались; теперь он мог видеть блеск их глаз над плотными темными масками. Маарри? Неужели это маарри? Нет. Нет, не может быть. Слишком уж... безумны эти глаза. Они не принадлежат ни к одному из шести племен.
   -- Я не справлюсь с ними один, госпожа Дафия, -- хрипло прошептал Острон, сделав шаг назад. Что-то теплое и дрожащее оказалось прижато к его спине. -- Я отвлеку их на себя, а вы бегите. Где-то должны быть наши люди. Дядя Мансур. Не может быть, чтобы они всех застали врасплох...
   -- Мубаррад с тобой, Острон, -- ответила ему женщина. -- Если мы побежим, они убьют нас. Я прошу тебя, прости меня за все, что я когда-либо сделала или сказала не то...
   -- О чем вы? Бегите же, я...
   -- Сафир, -- шептала она. Теплая рука легла на его предплечье. -- Сафир, моя девочка. Спаси ее, я умоляю тебя.
   Он замер; тепло ушло. Дикий визг и хохот оглушил его, когда еще одна тень бросилась вперед, из-за его спины, распахнув руки.
   -- Мама!
   Нападавшие безумцы кинулись ей навстречу.
   -- Мама! Мама!
   Он схватил ее за руку и побежал.
   -- Мама! Стой, Острон! Подожди! Моя мама...
   Он зажмурился, не желая слышать этих криков.
   -- Острон! -- в чувство его привел уже другой голос. Он вскинул голову, все еще не выпуская запястье девушки. Дядя Мансур стоял перед ним, в развевающейся накидке кочевника, его хадир был порван в двух местах, на щеке темнела кровь. -- Уходим, Острон.
   -- Но как же остальные...
   -- Уже поздно. Проклятые безумцы верно подгадали время. Многие были убиты сразу, не успев и проснуться... уходим, живее!
   -- Мама... -- рыдала Сафир за его спиной. -- Мама, папа... Хафар...
   -- Некогда горевать о них, пойдем, -- оборвал ее дядя Мансур. -- Нужно найти лошадей, какие уцелели. Они не ездят верхом, они не угонятся за нами.
   -- Дядя, кто они такие?
   -- Бегом, я сказал!
   Дыхание сбивалось, девушка позади споткнулась и упала; не задумываясь, -- он не хотел думать, -- Острон подхватил ее и перебросил через плечо. Теплая рукоять ятагана жгла ладонь, он хотел отшвырнуть ужасное оружие, принесшее смерть живым людям, но не мог. Он боялся.
   Две лошади нашлись на самом краю лагеря, перепуганные, дико ржущие; дяде с трудом удалось успокоить их. Седлать их было некогда, и Острон запрыгнул на шелковистую спину кобылы. Дядя подсадил Сафир, и ее мягкие волосы защекотали ему подбородок. На второго коня дядя забрался сам.
   -- Не отставай от меня, -- велел он. -- Идем на север.
   Лошади были просто счастливы устремиться прочь от этого ужасного места, в какое превратился оазис, сорвались в галоп, унося своих седоков. Дядя Мансур скакал впереди, его хадир развевался на ветру, бурнус хлопал в такт копытам коня. Всхлипывания Сафир стали тише. Ночь неслась над их головами, наблюдая серебряными глазами звезд в огромной чаше лилового неба. Острон то и дело оглядывался. Огни становились все меньше, вой и крики стихали.
   Спустя какое-то время его уши уловили топот копыт к востоку.
   -- Дядя Мансур, -- окликнул Острон, погоняя лошадь. -- Кто-то едет...
   -- Я слышу, -- буркнул дядя. -- Значит, кто-то еще спасся. Это хорошо.
   -- Дядя, разве не надо было остаться и помочь? Может, мы могли бы спасти еще кого-нибудь... детей? Женщин?
   -- Дети? Женщины? -- резко отозвался дядя и повернул голову. -- Нам хватит и этой ревущей девчонки, Острон! Сколько, ты думаешь, беззащитных детей и баб мы смогли бы защитить вдвоем?
   -- Может, мы бы были не вдвоем! Если кто-то еще сражался?
   -- Кто? Дядюшка Хамиль, почтенный отец Сафир? Они пьянствовали в одном из шатров и в ус не дули, когда явились безумцы! Их зарубили первыми! Жалкие слабаки, -- дядя ударил коня по бокам сапогами. -- Кто из них вообще помнил, как держать оружие?
   Топот копыт справа стал совсем явным. Острон оглянулся и различил несущегося с бешеной скоростью жеребца в песках Саида. Сердце упало: жеребец действительно был один. На его спине, впрочем, почти распластался всадник.
   -- Хэй! -- разнеслось по барханам. -- Стойте!
   Дядя Мансур придержал своего коня, оборачиваясь направо. Его примеру последовал и Острон, потом узнал всадника и едва не сорвался обратно в галоп.
   Верхом на породистом жеребце сидел Адель, тот самый молодой человек из другого племени.
   -- Я боялся, что никто не спасся, -- когда расстояние между ними сократилось настолько, что не было нужды кричать, сказал он. -- Ночью я услышал странные крики птицы. У нас говорят, эта птица -- соглядатай темного бога. Я выбрался из шатра, потому что нервничал, и как раз был среди лошадей, когда они напали... боги, Сафир! Какое счастье!
   Острон не сводил с него темного взгляда, не выпуская девушку из рук. Он не мог видеть ее лица, но от души надеялся, что оно не выражает радости, какая была в лучезарной улыбке чужака. Адель наконец перевел взгляд на дядю Мансура.
   -- Значит, больше никто не уцелел? -- спросил он.
   -- Я не знаю, -- хмуро отозвался дядя Мансур. -- И возвращаться нельзя. Эти твари наверняка еще там... пируют. Мы должны найти кого-то, чтобы предупредить их. Далеко ли твое племя стоит лагерем, Адель?
   -- В двадцати фарсангах к востоку, -- ответил тот, удерживая своего жеребца, которому вздумалось гарцевать. Острон скрипнул зубами: конь был хорош. Их собственные лошади, юрта -- да вообще все, что принадлежало им, осталось в изувеченном оазисе. С этих пор, значит, они нищие...
   Хотя, с другой стороны, Сафир теперь не обязана выходить замуж за этого Аделя. Ведь обещание давал ее отец, а он погиб...
   Кощунственность собственных мыслей вдруг больно поразила его. О боги, о Мубаррад, подумал Острон: неужели такое могло прийти ему в голову?..
   -- Поехали, поехали, -- крикнул дядя Мансур, и Острон обнаружил, что отстал от них, задумавшись. Кони Аделя и дяди уже были в нескольких касабах от них. Пришлось срочно шлепнуть кобылу по бокам, чтобы та пошла рысцой.
   Адель обернулся, не глядя на Острона -- глядя на Сафир, протянул руки.
   -- Сафир, -- позвал он. -- Пойдем ко мне.
   -- Некогда, -- буркнул Острон, оскалившись, -- мы должны ехать.
   Только тогда светлые глаза Аделя наконец скользнули по смуглому лицу Острона. Будто сообразив что-то, наглец усмехнулся и кивнул.
   -- Хорошо, ты прав.
   Солнце медленно поднималось над горизонтом прямо перед их глазами и освещало лица алым. Кони замедлили бег, тяжко поводя боками. Острон наконец поравнялся с дядей Мансуром, по другую сторону которого ехал Адель, и заглянул в лицо старику.
   Тот смотрел вперед, хмурясь. Теперь, на рассвете, было видно, что его рубаха рассечена на плече, обагренная кровью, которой заляпана и накидка. Острон оглядел себя и обнаружил, что багряный цвет украсил и его самого. Это заставило его вспомнить события минувшей ночи и поморщиться.
   -- Дядя, -- окликнул он, -- так кто они были такие?
   -- А ты так и не понял? -- рассердился Мансур. -- Одержимые.
   -- Что они безумцы, это я догадался, -- буркнул он.
   -- Одержимые духом темного бога, -- почти безмятежно ответил Адель со своей стороны. -- В вашем племени действительно о многом забыли, господин Мансур. Я и не представлял, насколько.
   -- Мы слишком долго кочевали по северным плоскогорьям, -- пробормотал дядя. -- И не видели одержимых уже много лет. Скажи мне, когда ты сам свел с ними знакомство?
   Ровное лицо Аделя еле заметно изменилось. Острон смотрел на него, склонившись вперед; девушка по-прежнему прижималась к нему.
   -- Несколько лет назад, -- все же ответил парень. -- Мы с друзьями искали приключений на свою голову. Сбежав от племени, мы поехали на юг. С нами был один Одаренный, он и вел нас. Мы сражались с одержимыми далеко на юге, там, где их много.
   -- Где теперь тот Одаренный? -- поинтересовался дядя Мансур.
   -- Погиб.
   Пальцы Сафир впились в его плечо. Острон посмотрел на нее; она уставилась в ответ, напуганными потемневшими глазами.
   -- Не бойся, -- еле слышно прошептал он. -- Мы защитим тебя.
   Она ничего не сказала.
   ***
   Лошади устало ступали по пескам пустыни. Саид распростерся перед ними бесконечным океаном, иногда лаская тенью под барханом, иногда нещадно опаляя горячим солнцем. Острон уже двадцать с небольшим лет путешествовал по пустыне, туда и обратно, и хорошо знал, что в этой части Саида особенно мало воды, мало жизни. Сказывалась, быть может, и близость проклятых пустошей к югу. Там, на юге, простиралась самая величественная постройка шести племен: стена Эль Хайрана, возведенная в далекие времена, когда нападения одержимых были постоянными. Вдоль стены Эль Хайрана несли караул воины, избранные среди шести племен, и за всю его жизнь, сколько себя помнил Острон, никто еще не перебрался через стену с той стороны.
   Видимо, времена действительно изменились. Он закрывал глаза и все еще мог видеть мельтешение безумных теней.
   Адель и дядя Мансур тем временем завели разговор; они ехали впереди, рядышком, а кобыла Острона, вынужденная нести двойной груз, сколь ни легка была девушка, отставала. Острон поначалу не слушал, оглядываясь по сторонам. Хотелось пить, но в суматохе бегства они, конечно, не взяли с собой ни воды, ни еды. К счастью, до соседнего оазиса, в котором, по словам Аделя, стояло лагерем другое племя нари, было не так уж далеко: рысью, не останавливаясь, можно было добраться за день. Конечно, им придется идти дольше, лошади и так устали, лишенные возможности попить и отдохнуть.
   -- ...не протянут, -- уловил Острон обрывок дядиной фразы. -- Придется идти пешком.
   -- Я бы предпочел не оставлять их до последнего, -- возразил ему Адель, поправляя хадир на голове. -- В любом случае лошади погибнут, так лучше использовать их, пока можем.
   -- Может быть, удастся добыть воды? -- окликнул их Острон, -- или, если дождаться ночи...
   -- Ты забываешь о том, что мы не просто едем по пустыне, -- отозвался чужак. -- За нашими спинами -- целый отряд одержимых. Никто не знает, куда они направятся ночью.
   -- Но мы едем все утро, неужели они нас нагонят? Они же вроде не ездят верхом.
   Адель не ответил, пожал плечами. Дядя Мансур сердито вздохнул.
   Лошади замедляли шаг все больше и больше. Время шло еле-еле, и иногда Острону казалось, что оно вовсе застыло; он не сразу обратил внимание на то, какая вокруг воцарилась тишина.
   Тишина настолько абсолютная, что он мог слышать биение своего сердца. Ни шороха песчинки, ни дуновения ветерка...
   Обругав себя идиотом, Острон поднял взгляд на дядю и Аделя, ехавших впереди, и обнаружил, что они совсем почти остановились и высматривают что-то.
   -- Спешиваемся, -- отдал приказ дядя Мансур. -- Вот и пришло время расстаться с лошадьми.
   -- Быстро, -- буркнул чужак, но спрыгнул со спины своего жеребца. -- Еще добрый десяток фарсангов. Возможно, придется драться.
   Острон на этот раз смолчал; сердце сдавила неясная тревога. Он помог Сафир слезть с коня в руки дяди, который тут же повел ее, спешился сам. Адель тем временем с размаху шлепнул своего жеребца по крупу.
   -- Беги, -- с явным сожалением сказал он. Острон нахмурился: он знал, что жеребца ждет неминуемая смерть, но делать было нечего. Конь чужака понесся прочь, по барханам, разбрызгивая во все стороны песок. Следом за ним устремились и две более смирные лошади; потеряв весь свой груз, они бежали резвее.
   Они подошли к высокому гребню бархана, который облюбовал дядя Мансур; дядя первым уселся прямо в песок, оказавшись целиком в тени, рядом с ним в точно такой же позе опустился и Адель. С другой стороны села Сафир, и Острон устроился возле нее. Ощущение ее тела успокаивало его: он знал, что она здесь, близко, и никуда не исчезнет.
   У дяди Мансура была меховая накидка, которую он снял и накинул на плечи девушке. Адель уже сунул голову между коленями, сжавшись в комок; его примеру последовал и Острон. Тишина угнетала все сильней. Он осторожно протянул одну ладонь и почти сразу нашел руку Сафир, тянувшуюся ему навстречу, поймал ее за тонкие пальцы и легонько сжал.
   Четыре темные точки в бескрайнем золоте пустыни. Одинокая птица кружила на горизонте, там, откуда они пришли; никто из них не видел ее. Сияние в голубой бездне, казалось, высушило воздух до скрипа. Язык во рту Острона распух и еле ворочался. Он уже даже не чувствовал жажды, привыкнув к режущему ощущению в горле.
   Красный ветер налетел внезапно.
   Только что было тихо, как в гробу, ни звука, ни шороха. Вдруг за спиной он услышал глухой гул. Потом что-то принялось тарабанить по спине, покрытой истертой кожей жилетки, поначалу легко, почти щекотливо, потом с неистовой силой, будто пытаясь пронзить его насквозь. Песок засыпался в неплотно закрытые коленями уши, в нос, делая дыхание еще более затрудненным. Вой поглотил его. Только чужая дрожащая рука в его ладони возвращала ему ощущение реальности.
   Стук в спину понемногу прекратился, уступив настойчивому горячему давлению; Острон знал, что это песок насыпался за ним, окружая со всех сторон. Теплые струйки потекли за шиворот. Это было хорошо: песок защитит их... от самого себя.
   Красный ветер ужасен, но никогда не длится достаточно долго. Пик жары, по его расчетам, уже наступил: воздух обжигал глотку, постоянно сыплющийся на голову песок тлел, будто угольки. Пальцы Сафир нервно сжимались в его руке. Острон не мог ни видеть, ни слышать, только чувствовать эту руку. Он никому не отдаст ее... Адель? Пусть убирается к пустынным шакалам.
   Жара понемногу начала спадать, и Острон вспомнил о безумцах, которых они оставили позади, в руинах разворошенного лагеря. Что они сейчас делают, эти одержимые? Другой вопрос: что ведет их? Неуклонная, непонятная воля темного бога?
   ...И самое страшное: как они вообще пробрались через стену Эль Хайрана?
   Голос дяди Мансура неожиданно громко прозвучал где-то сбоку.
   -- Красный ветер стихает. Пора идти!
   Он резко поднял голову, так, что песок посыпался с него во все стороны, и некоторое время отупело смотрел на горизонт.
   Рука Сафир похолодела, несмотря на ужасную жару.
   На горизонте были темные пятна.
   -- Скорее, -- рявкнул дядя над самым ухом. -- Уходим! Бегом, бегом!
   -- Как они так быстро?.. -- растерянно выдохнул он, уже поднимаясь на ноги. Колени затекли и подгибались. Ладонь сама по себе легла на рукоять ятагана за поясом.
   -- Потому-то я и не хотел бросать лошадей, -- буркнул Адель впереди. -- Живей, живей! Пошевеливайтесь! Их цель -- наверняка оазис в пяти фарсангах отсюда, тот самый, в котором стоит лагерем мое племя! Нужно добраться туда быстрей их!
   -- Это вообще возможно? -- уже срываясь в неровный бег, крикнул Острон.
   -- Не знаю, -- осклабился тот. -- На все воля Мубаррада.
   -- Идите впереди, -- дядя притормозил, пропуская бегущего племянника. -- Я буду последним.
   -- Но дядя...
   -- Давай, давай! Ты хочешь, чтобы они убили Сафир первой?
   Он судорожно стиснул ее ладонь в своей руке; они пробежали мимо. Адель уже несся впереди, и Острон только удивился, как резво бегает чужак, несмотря на несколько часов, проведенные в одной позе, на утомительное утро верхом на коне, на отсутствие воды. Потом подумал: ну конечно, этот мерзавец уже имел дело с одержимыми...
   И выжил.
   Эта мысль вдруг много прояснила. Ну конечно. Адель знает, чего ждать: он уже сражался с такими, как они. Потому он и не хотел терять лошадей, понимал, на что способны эти чудовищные твари, похожие на людей только внешне. Оглядываясь, Острон мог видеть, как темные пятна с бешеной скоростью несутся по барханам.
   Ночь опустилась внезапно, как и всегда в Саиде, алое еще после моря крови небо вдруг потемнело и залиловело, и вскоре Острон уже едва мог различать спину бегущего впереди Аделя, не говоря уже о темных ужасных пятнах позади.
   -- Должно быть, мы уже близко, -- в отчаянии выдохнул чужак, оборачиваясь на них.
   -- А одержимые еще ближе! -- крикнул сзади дядя Мансур. Сердце у Острона ухнуло, когда он вдруг услышал лязг вынимаемого из ножен клинка. -- Беги, Острон, не отставай!
   -- Дядя!
   -- Я задержу их, -- голос дяди начал медленно отдаляться. -- Вы должны добраться до племени вовремя и предупредить их. Только тогда спасетесь.
   -- Дядя Мансур!
   -- За кого ты меня держишь, мальчишка?!
   Во мраке было видно только темный контур с полощущим на ветру хадиром. Хищно сверкнуло лезвие ятагана.
   Неожиданно остановился Адель.
   -- Все верно, -- услышал его голос Острон. -- Один человек надолго их не задержит, даже если это такой лев пустыни, как ты, господин Мансур. Вы двое, уходите. Будь моя воля, я бы велел Сафир бежать одной, но она лишь слабая девушка.
   Это был первый раз за сутки, когда они услышали ее голос.
   -- В таком случае, и нам бежать бессмысленно, -- тихо, но уверенно сказала Сафир. -- До оазиса добежать мы все равно не успеем. Уж лучше погибнуть лицом к опасности, чем убегая от нее, как трусы.
   -- Но Сафир...
   Ее глаза блеснули.
   -- Дай мне свой лук, Острон. Я, конечно, в своей жизни еще ни разу не подстрелила ничего крупнее кролика... неважно. Все бывает в первый раз.
   -- Сафир, ты с ума сошла!
   -- Заодно поучу тебя решительности! -- неожиданно звонко крикнула она.
   В наступившей тишине стало слышно, как смеется дядя Мансур, по своему обыкновению еле заметно себе под нос. И далекое еще пока улюлюканье несущихся серых теней.
   Острон, смутившись, снял со своего плеча лук. Теплые чужие пальцы взяли оружие. Мимо скользнул Адель, будто охотящийся волк в сумерках, подобранный и готовый к бою; Острон горько подумал, что до этого ублюдочного чужака ему еще ой как далеко. Кто он в сравнении с человеком, который сражался на стене Эль Хайрана? Глупый юнец. За минувшие сутки он справедливо и поочередно чувствовал себя то идиотом, то наивным мальчишкой. Всю жизнь воображал себя великим воителем, странником пустыни, а когда начались настоящие приключения... если это, конечно, можно назвать приключениями. Вряд ли он когда-либо мечтал о таком.
   Ну что же, о чем бы он ни мечтал, сейчас уже не до того. Он занял свое место между дядей и Аделем, почти ощущая спиной присутствие напрягшейся Сафир. Песок скрипел на зубах. Улюлюканье понемногу становилось ближе.
   -- Одержимые любят напрыгивать сверху, -- вполголоса произнес Адель. -- Цельтесь в ноги. Наша задача -- обездвижить как можно больше врагов. Всех все равно не перебьешь... если они не смогут нестись так быстро, как всегда, у нас будет шанс.
   Что-то громко ухнуло прямо над их головами; Острон дернулся, но Адель и дядя Мансур остались стоять. Да это же обычная сова, сообразил он и чертыхнулся про себя. Конечно, когда на тебя несутся эти твари...
   Когда ты вот-вот снова начнешь убивать людей. Пусть даже безумных.
   -- Сначала встретим их по линии, -- продолжал Адель как ни в чем ни бывало. -- Потом Острон отойдет назад, так, чтобы Сафир оказалась в центре. Мы должны защищать ее до последнего.
   Он сглотнул и быстро кивнул. Улюлюканье стало почти невыносимо громким.
   Первая тень прянула на него из сумрака лилового неба, Острон легко присел, вскинув клинок, и принял ее на лезвие. Кровь тепло брызнула на лицо. Он не позволял себе думать. Вообще ни о чем: думать было нельзя.
   -- Круг! -- крикнул откуда-то слева Адель, и Острон отступил, пробежал мимо Сафир, натягивавшей тетиву лука, занял позицию за ее спиной. Крики вспарывали ночь собой не хуже ятаганов. В темноте было не сосчитать, но он примерно прикинул, что серых теней не меньше тридцати.
   Первая атака захлебнулась; кучи окровавленного тряпья валялись у ног нари, одержимые отступили. Что-то поблескивало, и он не сразу понял, что это их глаза за масками на лицах. Безумные там или нет, они явно знали, что трое, ну даже четверо долго против них не выстоят, и потому не спешили, окружили свою добычу с воплями, принялись медленно, приседая, скользить вбок.
   -- Водят хоровод, твари, -- разобрал Острон голос Аделя. -- Дела наши -- хуже некуда.
   Неразборчивые крики одержимых мягко слились в одно, хриплое бормотанье, странный ритм которого отдавался в ушах. Оно звучало, будто чудовищная музыка, будто сама пустыня вдруг начала мерно биться в этом темпе, в одном слове, которое все никак не доходило до его мозга, хотя леденящий ужас внезапно охватил его. Острон непрерывно следил глазами за мельтешащими фигурами одержимых; неожиданно закружилась голова.
   -- Асвад, -- бормотали они, начиная тихо-нежно, всхлипывая-подвывая на втором слоге, -- Асвад, Асвад, Асвад...
   В глазах плыло. Он пошатнулся, не осознавая этого, перестал чувствовать песок под ногами, рукоять ятагана в ладони.
   -- Мубаррад с нами! -- рявкнул дядя Мансур.
   -- Мубаррад! -- подхватил Адель.
   -- Мубаррад! -- еще не понимая, зачем, выкрикнул и Острон.
   Только тогда почувствовал, как злая магия одержимых начинает понемногу рассеиваться. Они все еще бормотали, сверкая бешеными глазами, но их бормотанье прерывалось громким гневным криком нари, приготовившихся к последнему бою.
   -- Мубаррад!
   Негромкий звук падения заставил его резко обернуться: в панике Острон понял, что Сафир лежит в песке без чувств.
   -- Не отвлекайся! -- крикнули ему. В следующий же момент, еще поворачиваясь обратно, он поймал клинком чужое лезвие, громко хищно звякнувшее ему на ухо, отпрянул в сторону, но обманным маневром, не пуская одержимого внутрь круга. Безумец с визгом кинулся к лежащей девушке и напоролся на ятаган.
   Сразу двое налетели на него, что-то обожгло предплечье, что-то вонзилось в ногу. Острон закричал, но это был скорее крик ярости, чем боли: он не мог допустить, чтобы они причинили вред Сафир. В голове билось только одно имя на фоне беспрестанно шепчущего "Мубаррад", остальное не имело значения. Одного одержимого он отшвырнул сильным ударом, второму рассек грудную клетку. Третий и четвертый накинулись сразу же, как только освободилось место. Острон не успел увернуться от удара сверху, только наклонил голову, чтобы лезвие вонзилось не в затылок, а в плечо. Адская боль пронзила его, и левая рука повисла плетью. Он слышал крики, но не знал, как обстоят дела у дяди Мансура и Аделя. Небо, шесть богов, только бы они устояли.
   Впрочем, пока на него не нападают сзади -- еще не все потеряно...
   Сразу трое накинулись на него, с трех сторон, и Острон почувствовал, что это конец. Он, конечно, умел обращаться с ятаганом, но чтобы раненый и против большого числа противников, да и опыта маловато... Сафир, мелькнула мысль. Сафир... боги. Может, и к лучшему, что он не увидит того, что они сделают с ней.
   Что-то больно воткнулось ему в бок. Одного из одержимых он обезглавил и видел, как тускло сверкнул маленький фонтанчик крови из заваливающегося тела. Третий вдруг обернулся и побежал прочь.
   Пытаясь пробраться к Сафир, Острон прильнул к песку, остывающему после жаркого дня. Теплые струйки скользили по пальцам, налипая на окровавленные места. Одержимые оставили его, будто позабыли; склонившись еще ниже, он обнаружил, что земля подрагивает.
   Сердце екнуло.
   Спасены! Он узнал бы эти звуки, еще почти движения песка, из тысячи других. Где-то очень близко ехали люди верхом на конях.
   -- Хэй! -- раздался протяжный крик. Острон пополз в сторону, нашарил теплую руку потерявшей сознание девушки. Он видел какую-то фигуру неподалеку, фигуру с блестевшим оружием в руке, но это, кажется, был дядя Мансур. Слава богам!
   -- Окружайте их!
   Звонко протрубил рог. Этот чистый звук был похож на ликующее пение в его ушах. Острон сжал мягкие пальчики Сафир, потряс ее кисть.
   -- Сафир, -- негромко позвал он. -- Сафир!
   Слева замелькали огни. Теперь уже совсем отчетливо было слышно топот и ржанье коней, свист оружия, и вопли одержимых стали менее победными, а вскоре и вовсе начали стихать.
   Острон не сразу заметил этого; у него гудело в голове. Кровь пульсировала в жилах, толчками покидая его тело через глубокую рану на плече. Это уже было неважно. Сафир была рядом, он чувствовал, что она теплая, что она дышит. Он осторожно положил щеку на ее предплечье.
   Сам не понял, как его окутала мгла.
   ***
   Гулко ухнуло.
   Темнота. Он чувствовал легкую панику. Темнота. Надо спасаться. Одержимые... перерезанные кочевники на празднике Мубаррада... Мубаррад не защитил их, хотя они поклонялись ему...
   Наконец разлепилось одно веко, и в глаз Острону хлынул яркий дневной свет.
   -- Эй, красавица, -- услышал он чужой мужской голос, -- иди-ка сюда, твой принц очнулся!
   Что-то мягко протопотало под ухом, сквозь теплую податливую ткань в песке. Он как раз сумел открыть второй глаз, когда над ним склонилось встревоженное личико Сафир.
   -- Слава Мубарраду, -- прошептала она. -- Даже дядя Мансур испугался за тебя.
   -- Я в порядке, -- попытался ответить он нормальным голосом, но вышло непонятное сипение.
   -- Пей, -- чужая рука поднесла пиалу с водой. Острон хотел было взять ее, но его собственные конечности слушались его плохо; пришлось судорожно глотать прямо так, благо державший пиалу явно не в первый раз поил кого-то с рук.
   -- Для первого боя неплохо, -- заметил другой голос. -- Мальчишка неплохо сражался, как думаешь, а, Сунгай?
   -- Это был не первый его бой, -- возразила Сафир, вскинув глаза. -- Острон спас меня, когда одержимые напали на наш лагерь.
   -- Ну, почти первый, -- засмеялись они. -- Ничего. Сирхан бережет отчаянных.
   Он хотел сказать, что он вовсе не отчаянный, но передумал. Все равно говорить трудно, язык распух и не слушается, да и... ладно, что уж там, лень.
   Так хорошо просто лежать на теплой шкуре в тени и смотреть в зеленые глаза Сафир.
   Что-то ухнуло снова. Обеспокоенный, Острон все-таки завозился и наконец увидел сидевшего по другую сторону человека. Это был молодой мужчина с короткой бородкой, на голове его была надета тюбетейка, непривычная для нари, а на плече сидела самая настоящая сова!
   Сова зевала и чистила полосатые перышки.
   -- Не бойся, парень, -- заметил его взгляд мужчина в тюбетейке, -- Хамсин не какая-нибудь птица темного бога. Это она вас нашла в песках и предупредила меня. Хамсин вообще умница, -- он погладил сову по круглой смешной голове. Та снова ухнула.
   -- Что вообще... произошло? -- кое-как выдавил Острон, стараясь сказать попонятней. Во рту будто наложили мокрых тряпок. Наградой за усилие стала ладонь Сафир, легшая на его лоб.
   -- Мы джейфары, -- ответил бородатый парень. -- Наше племя как раз шло мимо этих мест, когда моя Хамсин сказала, что четыре нари дерутся с целой толпой одержимых. Мы тут же пошли на помощь и, как видишь, успели вовремя. Тебя, правда, серьезно ранили, но твои спутники целы. Тот парень, который сразу же умчался в оазис к своим, кажется, раньше много дел имел с одержимыми. На нем не было ни царапины.
   Острон еле слышно скрипнул зубами. Ну конечно... вот проклятье! Этот ублюдочный Адель во всем превосходит его. У него есть лошади, верблюды и шатры, у него наверняка есть и золото, и вот сражается он, оказывается, тоже очень хорошо.
   ...Хотя Сафир не поехала с Аделем, а осталась рядом с ним.
   -- Хамсин.... сказала? -- спросила девушка, глядя на джейфаров. -- Ты разве умеешь разговаривать с животными?
   -- Я же джейфар, -- рассмеялся бородатый.
   -- Он Одаренный, -- вполголоса добавил второй, сидевший чуть поодаль.
   -- Одаренный? -- воскликнула она. -- Что, правда?
   Бородатый слегка наморщился, но кивнул.
   -- Я открыл свой Дар пару лет назад, -- нехотя сказал он. -- Когда подобрал Хамсин. Она тогда была еще птенцом, ее мамку съел лев, и она осталась совсем одна. Я... начал разговаривать с ней. Она отвечала. Потом мне сказали, что это Дар.
   Тень еще одного человека упала на его лицо; Острон с радостью обнаружил, что это дядя Мансур, целый и почти невредимый, если не считать какой-то странной тряпки вместо привычного хадира на его голове.
   -- Слава Мубарраду, -- сказал дядя, обнаружив, что племянник его лежит с открытыми глазами и вполне осмысленно смотрит на него. -- Я боялся, что ты так и не придешь в себя.
   -- Ты хорошо воспитал своего племянника, господин Мансур, -- окликнул его один из джейфаров. -- Многие, очень многие не переживают своего первого боя с одержимыми... и второго.
   Мансур только нахмурился.
   -- Неизвестно, что еще будет, -- сказал он. -- Что говорят в твоем племени, Сунгай? Появление одержимых -- это серьезная проблема, которую необходимо решить.
   -- Говорят о том, что нужно созвать все племена, -- пожал плечами бородатый. Сова переступила с ноги на ногу, легонько клюнула его в ухо. -- Мы истребили этот отряд, но кто знает, сколько их всего. Необходимо предупредить всех. Мы уже разослали вестников, которые передадут новость джейфарам, но остаются еще пять племен. Нари, ассаханы, марбуды, маарри, китабы. Я думаю, на совете решат отправить вестников. Почти уверен в этом.
   -- Появление одержимых означает только одно, -- добавил сидевший рядом джейфар, -- что темный бог возвращается к жизни. Он долгое время спал в пустыне. Теперь настал час, когда нам придется сразиться с ним... Слава Сирхану, у нас есть хотя бы один Одаренный. Господин Мансур, есть ли Одаренные среди нари?
   -- ...Я не знаю, -- нахмурился дядя. -- Среди тех, о ком я слышал, нет. Но нари много, наши племена точно так же, как и ваши, разбросаны по всему Саиду. Я надеюсь, что среди них найдется кто-то.
   -- Темные времена, -- пробормотал Сунгай, глядя вдаль. Циккаба на его плече снова ухнула, почесалась. -- Настают темные времена. Мы много бродили по Саиду, и в других племенах говорят то же самое. Одаренные почти не встречаются. Я сам был... мягко говоря, удивлен, когда понял, кто я такой. Впрочем, если верить рассказам стариков нашего племени, ничего не обойдется без нари.
   -- Почему? -- сипло спросил Острон, переводивший взгляд с Сунгая на дядю и обратно. -- Нари что, особенные?
   -- Мубаррад -- бог огня, -- пожал плечами джейфар. -- Самый сильный из всех шестерых. Не думаешь ли ты, парень, что именно Одаренный Мубаррада будет в состоянии повести за собой все наши племена? Всех Одаренных, какие еще остались. Если бы у нас был Одаренный нари... пока мы такого не найдем, все очень... двусмысленно.
   Острон промолчал.
  
   Фарсанг второй
   Мягкие тени скользили по песку, ласково-осторожно туда и обратно, словно расчесывая барханчики на грани оазиса. Солнце медленно спускалось из самой высокой своей точки, немного нерешительно как будто. Тонкая гребенка пальмовых листьев иссекла небо, добавляя новый пикантный цвет Саиду: не только привычный золотисто-лазоревый, но и темно-зеленый. Где-то невдалеке звучала ненавязчивая мелодия барбета. Он вдыхал теплый, почти горячий воздух и смотрел на чуть волнистую линию горизонта.
   -- Мы здесь надолго не задержимся, -- сказал джейфар, стоявший рядом. Сова на его плече согласно ухнула и завертела круглой головой. Она была смешная, полосатая, и Острону все хотелось погладить ее. -- Кому и под силу как можно быстрее предупредить племена, так это нам.
   -- Значит, наши дороги здесь расходятся, -- отозвался Острон и поправил повязку на плече. Оно ответило острой болью. -- Мне немного жаль. Тебе, наверное, часто это говорили, но я впервые встретил Одаренного, и мне было бы очень интересно увидеть твой Дар... в действии.
   Сунгай рассмеялся.
   -- Чего уж тут интересного. Иногда я думаю, что мой Дар -- наименее зрелищный из всех. Ты знаешь, когда я был мальцом, я видел Одаренного из твоего племени. Он, правда, уже был стар, и я совсем не уверен, что он еще жив. Вот это было зрелище! Огонь будто не мог прикоснуться к нему. Это было в одном из ахадов к северу от реки Харрод, из-за сильной засухи, чуть не погубившей весь оазис, загорелись сразу несколько домов. Он вытаскивал людей из горящих развалин, просто шел сквозь пламя, и оно ему ничего не делало.
   -- Ну, до известной степени пламя не трогает любого нари, -- улыбнулся Острон. -- Я еще маленьким играл, вытаскивая угольки голыми руками. Однажды чуть не поджег юрту, за это дядя отлупил меня как следует, и я больше так не делал.
   Легкий ветерок ерошил кудрявые волосы Сунгая под расшитой тюбетейкой. Джейфар потянулся, отчего сова завертелась на его плече, сердито ухая и пытаясь не свалиться. Кто-то присоединился к барбету между пальмами, раздались негромкие хлопки. Острон едва не вздрогнул, когда зазвучал девичий голос, запевший песню.
   -- Племя снимается с места завтра утром, -- сообщил Сунгай, глядя куда-то в сторону. -- Но я отправлюсь одним из первых, уже ночью. Так что, наверное, завтра уже не увидимся.
   -- Удачи тебе, Сунгай, -- вяло отозвался Острон. -- Да пребудет с тобой Сирхан.
   -- Ха, не прощайся со мной так, будто мы больше никогда не встретимся, парень. Что-то мне подсказывает, что это не последняя наша встреча.
   -- Может быть, -- смялся он, -- ведь теперь у нас с дядей совсем ничего нет, и ничего нам не остается, только продолжать скитаться по Саиду. Вдвоем выйдет быстрее, чем с племенем.
   -- Разве вы не останетесь в племени Аделя?
   -- Не думаю, -- Острон передернул плечами и состроил физиономию из-за резкой боли. -- ...Не нравится мне этот Адель.
   -- Конечно, не нравится, -- рассмеялся джейфар, хлопнул его по здоровому плечу и пошел прочь.
   Солнце убыстряло свой ход, оказываясь все ближе и ближе к горизонту; Острон положил ладонь на рукоять ятагана, засунутого за пояс. Конечно, по традициям в лагере только часовые ходили вооруженными, но времена изменились, и все находившиеся в оазисе люди сейчас держали оружие при себе, даже женщины, даже дети постарше.
   Девичий голос среди пальм отвлекал его, но Острон заставил себя все внимание перенести на острие ятагана. Меч прошлой ночью лишь доказал безупречность своей ковки: ни царапины на нем не было, и даже лезвие не слишком притупилось, пройдя через столько тел. Он медленно извлек ятаган из-за пояса и принял боевую стойку, которой его учил дядя. Тут же заныло плечо. Рана достаточно глубокая, если верить словам перевязывавшего его джейфара, но, если так можно выразиться, удачная: никаких важных мест не задето. Останется шрам, да и тот не очень большой.
   Ну, по крайней мере, рука его слушалась. Невзирая на боль. Острону все еще было досадно за то, что он потерял сознание посреди боя, и он решил, что должен во что бы то ни стало научиться стойкости. Пусть боль пронзает плечо и шею, пульсирует в животе, заставляет пальцы неметь: он не должен выпустить рукоять оружия и уж тем более отключиться.
   Барбет продолжал играть, и девичье пение все лилось из сгущающихся сумерек; он терпеливо повторял упражнения, выученные еще в юности. Дядя учил его всему, и Острон подумал о дяде. Дядя Мансур славился на все племя, как непревзойденный охотник на пустынных львов, но доводилось ли ему прежде убивать людей?
   Дядя нашел его сидящим прямо в песке, уже когда совсем стемнело. Острон хрипло дышал, и его руки безвольно лежали по обе стороны; рукоять ятагана по-прежнему была зажата в правой.
   -- Ты никак упражнялся с мечом, -- буркнул дядя, опускаясь на корточки рядом с племянником. -- Не рано ли? Посмотри, твои повязки все в крови.
   -- Это не должно остановить меня, -- прошептал Острон и запрокинул голову. Огромное лиловатое небо пустыни простиралось над ним, от края до края, расчерченное острыми листьями пальм, испещренное ясными звездами. Барбет давно стих, и сами звуки лагеря стали еле слышимыми: люди готовились к беспокойной ночи. Силуэты в тюбетейках-хафсах бегали в сени деревьев. Джейфары сворачивали свой лагерь, расположенный на краю оазиса, в глубине которого понемногу засыпали нари.
   -- Это остановит тебя, если ты будешь действовать необдуманно, -- возразил дядя Мансур. -- Ты должен подождать хотя бы до тех пор, пока раны не затянутся.
   -- А на нем не было ни царапины!
   -- Так он воевал на стене Эль Хайрана.
   Острон промолчал, глядя в небо. Становилось холодно, и легкая рубашка уже не спасала его от усилившегося ветра. Особенно замерзло больное плечо, все мокрое от крови.
   -- Пойдем, пойдем, -- дядя Мансур взял его за локоть. -- Нужно поменять повязки. Если ты сейчас простынешь и свалишься, будет очень весело.
   Он все-таки поднялся и пошел за дядей. Тот отвел его в юрту, которую им дали в лагере; внутри было пусто и совсем необжито, но хозяин юрты сказал, что они могут ее не отдавать: значит, это их единственная принадлежность после атаки безумцев.
   В юрте нашлась Сафир. Она сидела с иголкой и что-то штопала. Увидев Острона, всплеснула руками.
   -- Во имя Мубаррада, ты что, встретил еще один отряд одержимых?
   -- Нет... -- растерялся тот, а дядя немедленно сдал его с потрохами:
   -- Мой идиот-племянник сам не хуже одержимого, Сафир. Весь вечер махал ятаганом, пока никто его не видел. Я-то думал, у него есть что-то вот здесь, -- и легонько постучал ему по затылку.
   -- Я поменяю повязки, -- вскинулась девушка. -- Садись.
   Это было небольшое утешение. Острон послушно сел, на ходу расстегивая рубаху.
   -- Что говорят старейшины, дядя? -- спросил он. -- С джейфарами понятно, они отправились оповещать остальных, но с нари?
   -- О, с нари еще понятнее, -- рассерженно отозвался дядя Мансур. -- Они будут жить, как жили всегда! Просто теперь по ночам будут выставлять больше часовых. И всегда держать при себе оружие. Глупцы! Будто кто-нибудь другой спасет их, пока они прячутся в пустыне, как песчанки по норам.
   -- А что же еще остается делать? -- удивился Острон. -- Мне в голову приходит только одно: собираться вместе. Кочевать большим числом. Чем больше народа, тем меньше вероятность, что одержимые застанут нас врасплох и уничтожат.
   -- Ты тоже дурак, Острон, -- хмыкнул дядя. -- Меня беспокоит стена Эль Хайрана. В твою пустую голову никак не придет мысль насчет того, что там случилось? За всю мою жизнь, -- а я прожил в два раза больше тебя, -- одержимые пробрались через стену только однажды. Но их отряд быстро выловили и уничтожили.
   -- То есть, такое случалось и раньше? -- встрепенулся Острон. Сафир недовольно цокнула языком: она как раз обрабатывала раны мазью. -- Расскажи, дядя. Как это было?
   -- Я был мал, -- пожал тот плечами. -- Наше племя только что пересекло реку Харрод и было намерено продолжить путь на юг, когда навстречу нам попался отряд. Такие отряды нечасто встретишь, и сразу понятно, откуда они: только на стене Эль Хайрана вместе держатся люди из разных племен. Они и рассказали нам, что через стену перебралось два десятка одержимых. Их присутствие обнаружили, когда нашли остатки уничтоженной стоянки маленького племени марбудов на западе, почти у берегов моря. Отряды были немедленно разосланы по всему южному Саиду. Нас остановили и держали на берегу реки, пока не пришла весть, что одержимые истреблены.
   -- Так ты не видел их тогда вживую?
   -- Конечно, нет. Почти все, кто может похвастаться подобным, находятся на стене Эль Хайрана, -- фыркнул дядя. -- Ну, теперь и мы этим можем похвастаться. Уж не знаю, хорошо это или нет.
   -- Это ужасно, -- негромко сказала Сафир. -- Но это все изменило. Всю нашу жизнь.
   -- Кстати, Сафир, -- спросил дядя Мансур, -- а где Адель?
   -- Не знаю, -- девушка пожала плечами. Острон послушно поднял руку, чтобы ей было удобнее перебинтовывать его плечо. -- Кажется, о чем-то разговаривает со старейшинами. Наверное, хочет их убедить что-то предпринять... может быть, уйти на север. Это ведь на какое-то время избавит их от беспокойства, верно? Север далеко. Сколько недель понадобится, чтобы пересечь весь Саид? Даже для одержимых.
   -- Не шути так, Сафир, -- глухо сказал Острон. -- Кто знает, быть может, наступит время, когда они объявятся и на севере. Надо что-то делать.
   -- Уж конечно, надо, -- согласилась она.
   Это была действительно беспокойная ночь; Острон пытался улечься как-нибудь так, чтобы меньше болели раны, но ему это все не удавалось, к тому же, совсем близко спала Сафир, завернувшись в бурку с чужого плеча. Спал ли дядя, он не был и вовсе уверен: старик Мансур сидел, сгорбившись, у полога и вроде бы курил свою трубку, а вроде бы и дремал. Да к тому же постоянно доносившиеся голоса и ржанье лошадей напоминали о том, что джейфары собираются уходить. Привычные звуки людей, снимающихся со стоянки, будоражили Острона, заставляли то и дело просыпаться от некрепкого сна.
   Полог юрты резко поднялся от чужой руки под утро, отчего Острон судорожно вскинулся и нашарил рукоять ятагана.
   -- Это я, -- потом услышал он тихий голос Аделя. -- Хорошо. Бдительность вам не помешает.
   -- С чем пришел? -- угрюмо спросил его Острон. Появление Аделя не осталось незамеченным: дядя Мансур поднял голову, будто и не спал вовсе, а Сафир села, кутаясь в бурку. Утренний холод пробирал до костей.
   -- У меня к вам большая просьба, господин Мансур, -- проигнорировал Адель, обернулся к дяде. -- Позаботьтесь о Сафир, ведь у нее никого не осталось.
   -- Что ты задумал?
   -- Я ухожу, -- Адель отвел глаза, вздохнул. -- Я вчера весь вечер до хрипоты спорил со старейшинами племени, но никто из них не пожелал слушать меня. Они считают, это ни к чему. Что этим должен заняться кто-нибудь другой, только не мы, -- он горько усмехнулся. -- Но если все так думают? В любом случае, я идеальный вариант. Я уже бывал там... я отправляюсь на стену Эль Хайрана.
   -- Совсем один? -- воскликнула Сафир. -- Даже для тебя это безумие чистой воды!
   -- Ты меня недооцениваешь.
   Острон вдруг обнаружил, что у него подрагивают руки. Ну конечно... он знал, он не мог не понимать, что он должен сказать сейчас.
   И что-то предательски опускалось в груди, стоило только представить возможные ужасы...
   -- Мы позаботимся о Сафир, -- сказал дядя Мансур, вытаскивая из кармана трубку. -- Мой племянник бестолков, но не совсем бесполезен. Не переживай, Адель, и да пребудет с тобой Мубаррад.
   -- Во имя шести, это сумасшествие! Адель, не ходи один! Острон, ты скажешь что-нибудь или так и будешь сидеть, как идиот?
   Все его существо в те моменты хотело забиться в норку и ни о чем не думать; ничего ему не хотелось так сильно, как того, чтоб все было по-прежнему. Но по-прежнему уже никогда не будет... казалось бы, чего проще -- пусть этот сумасшедший отправляется в путь, он действительно имеет опыт, он уже бывал на стене Эль Хайрана и выжил. Скорее всего, выживет и сейчас, он, Острон, будет ему только обузой, он бестолков, как правильно сказал дядя, он боится убивать и быть убитым, он в первой же драке свалится с тяжелыми ранами и будет мешаться своему более умелому спутнику.
   Он поднял голову и сказал:
   -- Я пойду с тобой, Адель.
   -- Ни в коем случае, -- помешкав, ответил тот. -- Это небезопасно. Особенно теперь. В мирные времена двое из моих спутников были серьезно ранены, еще не успев добраться до Эль Хайрана, а теперь и подавно путь очень рискованный.
   -- Я, может, и бестолковый, -- подобрался Острон, -- но ятаган в руках держать умею. Вдвоем больше шансов добраться. В конце концов, кто-то действительно должен выяснить, что там происходит.
   Теплая рука легла на его перебинтованное плечо.
   -- В таком случае мы идем все вместе, -- сказала Сафир.
   На мгновение в юрте воцарилась тишина, потом Острон и Адель заорали, перебивая друг друга:
   -- Ни за что!
   -- Даже не думай!
   Дядя Мансур негромко рассмеялся в бороду. Они еще какое-то время наперебой объясняли Сафир, почему слабая беззащитная девушка должна остаться с племенем, пока окончательно не выдохлись и не поняли, что повторяют одно и то же.
   Девушка терпеливо подождала, пока они выскажутся. Когда же они наконец замолкли, она подняла на них глаза. В ее глазах, с обречением понял Острон, было упрямство.
   -- По-вашему, -- тихо сказала она, -- что я буду делать, если вы оба погибнете?
   -- Это же не повод идти за нами, -- растерялся Острон.
   -- Но может быть, мой лук хоть чуточку поможет нам добраться до цели живыми? Кстати, никто не обязывает вас идти до самого Эль Хайрана вдвоем, -- улыбнулась она. -- Насколько я знаю, отсюда идти несколько дней, и за это время мы еще вполне можем встретить какое-нибудь другое племя. Вдруг кто-то из них пойдет с нами.
   -- Ты уже готов отправляться в путь, Адель? -- спросил дядя Мансур и выпустил последний завиток дыма из угасающей трубки.
   -- А... я...
   -- Тогда ступай, собирайся. Когда взойдет солнце, встретимся на южной окраине оазиса. Мы пойдем все вместе.
   -- Но Сафир...
   -- Ты забываешь о том, что одержимые убили всех ее родных. И если она хочет сражаться, это ее право. Ты же не будешь ее неволить?
   Острон впервые увидел, как Адель краснеет. Молодой нари что-то невнятно пробормотал и вылетел из юрты стрелой.
   -- Юные идиоты, -- пробормотал дядя, вытряхивая из трубки пепел. -- В юнцах всегда столько героизма. Странно, я был почти уверен, что в тебе его недостаточно, Острон.
   -- Что ты этим хочешь сказать, дядя? -- обозлился тот. -- Что недостаточно хорошо воспитал меня?
   Дядя только рассмеялся в ответ.
   -- Видать, если долго тыкать верблюда палкой, даже самое смирное животное рано или поздно лягнет тебя, -- сказал он.
   ***
   Сухие ветки горады загорались легко и ярко; этот кустарник рос по всему Саиду, но жечь его решались только нари, потому что все кочевники прекрасно знали: зажжешь гораду -- потом не потушишь. Чудное это было растение, считающееся священным кустарником Мубаррада: даже просто в зарослях горады было опасно разжигать лучину, потому что водянистые на вид листья выделяли странный легко загорающийся эфир.
   С огнем уже вторую ночь управлялся Острон, у которого с детства это хорошо получалось. Устраивать костер для него было дело недолгое, и едва дядя Мансур с Аделем приняли решение о том, что пора уже остановиться на отдых, а парень уже сидел у готового огня, начищая ятаган. Пламя еле заметно мерцало в его светлых глазах. Рядом опустилась Сафир, которая взяла на себя обязанность готовить ужин из тех немногих припасов, которые они взяли с собой. Острону, конечно, иногда мечталось, что он будет предводителем их маленького отряда, но он прекрасно понимал, что в этом отряде целых два человека поумней его, и не особенно переживал по этому поводу. Решали все дядя и Адель: первый потому, что был стар и повидал много зим, а второй потому, что уже ходил этой дорогой.
   В первые два дня путешествия ничто не намекало на то, что путь будет опасным. Острон мысленно молился Мубарраду, чтобы он таким и остался до самого Тейшарка -- как сказал Адель еще в первое утро, это город, в который они направляются. Одна из двух древних крепостей на юге, величия которой, со слов самого Аделя, тем, кто ее не видел, было и не представить.
   -- Я хорошо знаю эти места, -- говорил Адель, вглядываясь в темноту на самой границе очерченного светом пламени круга. -- Если сделать петлю к западу, можно попасть в оазис Кафура, ты, должно быть, слышал о нем, господин Мансур?
   -- Вне всякого сомнения, -- пробормотал дядя, сидевший со скрещенными ногами неподалеку. -- Наше племя в иные годы стояло там лагерем, но давно. Я знаю окрестности до самой Вади-Самра, Адель. На ее берегах охотился на львов в сезон дождей. Но вот что за ней?
   -- Земли почти необжитые, -- отозвался парень. -- Я знавал пару человек из других кланов, которые там бывали, но в последнее время и те, насколько я слышал, предпочитают кочевать только до западного берега.
   -- А о причинах ты не слыхал?
   Адель пожал плечами.
   -- Говорили, будто там начали пересыхать источники воды в оазисах.
   Дядя хмыкнул и нахмурился. Подобные разговоры они вели третий вечер, и Острон обычно не вмешивался в них, -- ему просто было нечего сказать. Обо всем, что он узнал о местности, кочуя с племенем, мог рассказать дядя, кочевавший куда дольше него: раза так в два. Насчет пути до стены Эль Хайрана -- и подавно, у Острона было лишь мутное представление о том, что если несколько дней, возможно, недель идти на юг, то рано или поздно упрешься в нее носом.
   Дядя Мансур и Адель замолчали; дядя завернулся в бурку и выудил трубку, принялся набивать ее. Блики пламени освещали лицо Аделя, мерцали в его прозрачно-синих глазах. Среди нари много синеглазых; возможно, потому, что они часто смотрят на небо.
   -- А как выглядит Тейшарк? -- спросила Сафир. Адель перевел взгляд на нее. Легкий укол зависти уязвил Острона, но тот уже начал привыкать. Да, этот чужак бывал на стене Эль Хайрана, а он, Острон, никогда от своего племени не уходил, что теперь поделаешь.
   Может быть, он, Острон, и вовсе не годится для героических подвигов: в конце концов, еще дядя ему говорил, что он чересчур для этого осторожен.
   -- Это прекрасный город, -- задумчиво произнес Адель. -- Я бы сказал, для меня... это было что-то вроде мечты. О том, что было бы, если бы все шесть племен объединились: ведь Тейшарк был построен в результате такого союза. В то время, когда я был там, даже близость владений темного бога не омрачала белых стен Тейшарка. ...Ты видела когда-нибудь оседлые поселения, Сафир?
   -- Однажды мы подошли близко к морю и видели деревню ассаханов, -- сказала девушка. -- Мне говорили, эти деревни называются таманы.
   -- Таман, да, -- Адель улыбнулся. -- Они тоже строят белые домики из известняка. Многие здания в Тейшарке были выстроены их руками. Там есть целый район, полностью застроенный ассаханами, очень красивый, особенно если смотреть сверху, из башен.
   -- Там есть башни?
   -- Конечно, есть. Тейшарк окружен стеной, которая с юга примыкает к самому Эль Хайрану. Смотровые башни расположены на равном расстоянии по всей длине стены, так что часовые могут видеть все, что творится вокруг города. И внутри тоже. Башни строили китабы, -- заметил Адель. -- Они горные жители, непревзойденные мастера работы с камнем, и когда смотришь на творения их рук, кажется, будто камень сам пожелал принять свою форму, а не человеческие руки заставили его.
   -- Китабов я никогда не встречала, -- заметила Сафир.
   -- Встретишь в Тейшарке. Их и там не очень много, но в Тейшарке можно встретить представителей всех племен.
   -- Ты говоришь об этом городе с таким восторгом, -- пробормотал Острон. -- Как же вышло, что ты покинул Эль Хайран, Адель?
   Лицо Аделя чуть помрачнело. Он поднял голову, глядя на небо, и сказал:
   -- В Тейшарке я пробыл не очень долго. Нас направили на восток, к Внутреннему морю, где требовались подкрепления. Я и мои товарищи, мы несли стражу на одном из далеких постов; эти места всегда считались не слишком опасными, ведь одержимые в основном появляются западнее, и поэтому командир разрешил нам, юнцам, служить именно там, хотя бойцов там мало, и мы были вчетвером под начальством более опытного человека. Когда одержимые напали на наш пост, мы немедленно разожгли сигнальный костер, а помощь пришла не сразу. Нас было пятеро против целого отряда, двоих моих товарищей зарубили сразу же. Меня ранили в ногу, и если бы не капитан, сражавшийся с одержимыми практически в одиночку, я бы не выжил. К счастью, подмога все-таки явилась, и одержимых прогнали назад, в Хафиру...
   -- Хафира? -- слабым голосом переспросила Сафир.
   -- Да, -- Адель кивнул, и на его лице показалась кривая какая-то усмешка. -- Это пустыня за Эль Хайраном. Гиблые места. Ничто там не растет, и обычные животные избегают Хафиры, как огня.
   -- После того нападения ты и покинул Эль Хайран? -- нахмурился Острон.
   -- Да, -- спокойно согласился Адель. -- Я был ранен и едва был в состоянии ходить. Мой лучший друг погиб в бою, защищая меня; я думал, что меньшее, что могу сделать -- это сообщить о его гибели его родным.
   -- И ты не вернулся туда.
   -- Ну, теперь возвращаюсь. Знаешь, говорят, что Эль Хайран оставляет в душе воевавшего на ней свою отметку. Побывав там, уже никогда не будешь прежним.
   ***
   Ослепительный бриллиант солнца висел над самыми головами; четверо путников шли на юго-восток. Три пары сапог меряли бесконечные пески: впереди шел Адель, сразу же за ним -- дядя Мансур, ведший в поводу вьючного верблюда. На втором верблюде верхом ехала Сафир. Острон замыкал их маленький отряд.
   Вот уже почти неделя, как они покинули оазис, и вся эта неделя тянулась чередой очень белых и скучных дней. Сколько Острон помнил себя, они всегда так перемещались по пустыне, неспешно и спокойно, хоть и, конечно, гораздо большим числом; во главе шли старейшины племени, благодаря своему положению -- налегке, лишь с ятаганами, они и выбирали путь. Плавно ступали горбатые верблюды, между которыми шли люди -- белые силуэты в просторных бурнусах и разноцветных, но тоже светлых хадирах. Время от времени заржет лошадь, которую ведут в поводу хозяева, или кто-то запоет вполголоса монотонную песню, больше похожую на бормотание, -- и все. Болтать во время перехода было не принято. Еще маленьким мальчиком Острон ездил на верблюде дяди и смотрел по сторонам, хотя смотреть было особенно не на что: только бескрайняя пустыня вокруг да все те же хадиры кочевников.
   И теперь, ступая следом за верблюдом Сафир, Острон улыбнулся себе под нос. Все-таки эти привычки из нари так просто не вытравишь. Веками они кочевали по пустыне, и вот пожалуйста -- хотя их отряд состоит из четырех человек, и отправляются они с достаточно мрачной целью, а дядя и Адель ведут себя так, будто они старейшины во главе нормального племени. Словно это всего лишь обычный переход из одного места стоянки в другое.
   Тишина. В пустыне она может быть почти идеальной. Только шорох песка под кожаными сапогами, только мерное дыхание верблюдов и людей.
   Далекий птичий крик.
   Адель взобрался на гребень бархана и остановился; дядя Мансур нагнал его и встал рядом. Птица крикнула снова.
   Острон еще не успел подойти достаточно близко, чтобы слышать, о чем они переговариваются, но видел, как рука Аделя легла на рукоять ятагана. Птичий крик... Воспоминания о той ночи, когда одержимые напали впервые, были еще достаточно свежими. Острон двумя большими прыжками взобрался на бархан и схватился за собственный меч.
   -- Это они?.. -- выдохнул он.
   -- Вполне возможно, что поблизости есть еще один отряд, -- буркнул Адель в ответ. -- Птица -- соглядатай темного бога. На Эль Хайране этих тварей принято убивать, как только увидишь их. Они похожи на пустынных ворон, но крупнее и кричат по-другому.
   -- Я раньше не видел таких, -- сообразил Острон. -- Я думал, тогда ты говорил о совах?..
   -- Их голоса похожи на совиные, -- согласился тот, -- но выглядят они совсем иначе.
   -- Вон она, -- перебил их дядя, и его рука легла на плечо Острона. -- Ну-ка, мальчик, достань свой лук.
   Острон проследил за направлением взгляда дяди и шустро выхватил лук из чехла за спиной. Все последние дни он не снимал тетиву, опасаясь, что лук понадобится внезапно, и не будет времени надеть ее; теперь он этому был рад. Птица сидела на ветвях сухого рослого кустарника, почти незаметная среди них, и не шевелилась. "Уху-у, уху-у", снова крикнула она. Что означал тот крик? Быть может, она звала кого-то? Или сообщала, что видит людей?
   Острон поднял лук и прицелился. Птица будто заметила, что он собирается стрелять, немедленно снялась с места и с шумом, хлопая крыльями, устремилась в небо; но бегство было бесполезно. Острон на ходу вскинулся, не сводя с нее взгляда, и стрела пропела, выпущенная будто бы наугад.
   Черный комок остановил свой полет и рухнул в песок.
   -- Молодец, -- дядя Мансур слегка расслабился, распрямил сведенные плечи. -- Надеюсь, она была одна. В любом случае, нужно поспешить, Адель.
   -- Верно, -- согласился тот. -- Здесь неподалеку есть оазис, в котором мы могли бы набрать воды.
   -- Не опасно ли отправляться туда? Если эта птица призывала одержимых?
   -- Там могут быть люди, -- возразил парень. -- Конечно, задерживаться там не следует.
   Острон убрал лук, оглянувшись на Сафир, чье напряженное лицо выглядывало из складок нежно-василькового хадира. Адель уже тронулся с места. Для непосвященных пустыня представляет собой очень однообразную картину, но кочевники прекрасно умеют в ней ориентироваться: хотя Острон не знал пути в тот оазис, о котором говорил Адель, он заметил признаки, свидетельствовавшие о близости воды.
   Несмотря на разговоры насчет того, что задерживаться нельзя, дядя Мансур и Адель возобновили прежний неторопливый темп ходьбы, и сапоги снова принялись мерять песок. Тише едешь -- дальше будешь. Острон подождал, пропуская верблюдов вперед, и опять остался позади. Оглянулся. Часть их следов уже замело ветром, и казалось, будто они пришли из ниоткуда.
   Солнце медленно ползло по небу, наблюдая за ними со своей высоты. Ни единой птицы. Тишина, и лишь шорох песка...
   Из-за барханов вынырнули низкие обветренные скалы, похожие на рассыпанные кем-то гигантские монеты; верхушки камней были плоскими и скругленными. Острон посмотрел в ту сторону с легкой тоской: скалы означали тень. Но судя по направлению, их отряд минует слишком далеко от благодатного сумрака, в котором...
   В котором Острон заметил легкое, еле заметное движение.
   -- Дядя, -- окликнул он, чуть убыстрив шаг. -- В тени скал кто-то есть.
   Дядя ничего не ответил, будто бы и не слышал; но Острон видел, как еле заметно изменилась его походка, а ладонь нащупала тяжелую рукоять ятагана на поясе. Его взгляд снова оказался прикован к тени скал, в которой что-то шевелилось. Верблюды размеренно шагали, окруженные людьми. Рядом с головой Острона висела нога Сафир в мягком сапожке; ускорившись, он нагнал ее верблюда.
   -- Это один человек, -- донесся до них ее голос. -- Я вижу его. В лохмотьях. Вокруг никого нет.
   -- Надо быть осторожными, -- окликнул ее дядя Мансур, но девушка уже повернула верблюда в сторону скал. Острон еле успел перехватить ее, остановил, дернув за поводья.
   -- Но он один, -- повторила Сафир.
   -- Вокруг могут прятаться одержимые, -- возразил ей Адель. -- Сила темного бога позволяет им скрываться там, где обычный человек не сумеет.
   -- Мне кажется, или в тебе говорит трус, который сбежал со стены Эль Хайрана? -- насмешливо спросила девушка.
   Острон от неожиданности отпустил верблюда, и Сафир немедленно воспользовалась этим; их отряд на фоне золота песков совершенно сбился, утратил форму, и теперь было бы уже бессмысленно притворяться, что они не заметили фигуру в тени. Если это ловушка...
   Потом он подумал: а если нет? И они бы проехали мимо человека в беде?
   Нет, Сафир была права. И даже если это обман.
   Острон первым устремился к скалам, вновь поравнявшись с верблюдом девушки.
   -- Глупцы, -- услышал он позади голос дяди Мансура, но знал, что они тоже идут следом. Скалы приближались; теперь и идущим пешком было видно, что в их тени лежит чья-то фигура, укутанная в лохмотья.
   Острон на всякий случай приготовился к драке. Он почти что мог чувствовать напряжение за своей спиной, где шли дядя и Адель; Сафир соскользнула со спины верблюда и почти бегом направилась к лежащему.
   -- Стой!.. -- крикнул Адель.
   Острон оказался быстрее -- и, главное, ближе. Острый блеск был тем, чего они все подспудно ожидали, и он бросился вперед, не успев подумать, что делает, схватил девушку за локоть.
   Сафир от неожиданности споткнулась, но он успел вовремя и удержал ее.
   В опасной близости от ее живота оказался темный клинок. Безумные глаза недобро сверкнули из-под капюшона; в следующий момент Острон с силой оттолкнул Сафир, отчего она плюхнулась в песок, и выхватил собственный ятаган.
   Он остановился, не завершив движение.
   -- Чего ты медлишь? -- рассерженно спросил Адель, не дожидаясь ответа, сам подбежал к одержимому с мечом наголо.
   -- Постой, -- негромко сказал Острон. Они остановились в нескольких шагах от лежащего человека, который продолжал смотреть на них, но не поднимался.
   Вместо ног у него было кровавое месиво.
   -- Судя по тому, что на нас еще не напали, -- вполголоса добавил Острон, -- никакой засады здесь нет. У нас превосходный шанс разузнать, где сейчас тот отряд, от которого он отбился.
   Сафир поднималась на ноги за их спинами; обернувшись, он видел, что в ее глазах испуг. Ног одержимого, -- того, что от них осталось, -- ей не было видно, и он сделал ей знак, чтоб не подходила. Девушка на удивление послушно отошла к своему верблюду и вцепилась в его пыльную шерсть.
   -- Он не жилец, -- раздался голос дяди Мансура с другой стороны. -- Ты же имел в виду оазис Машар, Адель? Мы доберемся туда к ночи. Острон, дай ему воды.
   -- Но...
   -- Просто брось фляжку.
   Острон послушно снял флягу с пояса и швырнул. Одержимый судорожно вцепился в подачку и какое-то время жадно пил, опустив свой меч. Острон впервые видел такого, как он, вблизи и при свете дня. От него воняло, как от трупа; серое тряпье служило ему одеждой, на голове сохранились остатки капюшона, прикрывавшие совершенно лысый череп. На дряблом подбородке виднелись засаленные клочья бороды.
   -- At durbuzaru fu ishi moha gorgoruzan, tukura utu kusurut, -- пробормотал одержимый. Острон в недоумении посмотрел на Аделя.
   -- Что он сказал? У них что, есть свой язык?
   -- Некоторые говорят на нашем, -- ответил тот, нахмурившись. -- Те, кто пришел из самого сердца Хафиры, разговаривают на сулман -- так они его называют. Он сказал, что благодарить нас не собирается.
   -- А он по-нашему понимает? -- поинтересовался дядя Мансур. -- Эй, дрянь, -- он взмахнул ятаганом в сторону одержимого. -- Понимаешь нас?
   -- Muzughuzat, nari kulupa, burmuzagh ada humsurtuz kovuta runa uhta, -- выплюнул оборванец, и глаза его сверкнули.
   -- Если и понимает, то не желает в этом признаваться, -- хмыкнул Адель. -- Он просто ругается, господин Мансур.
   -- Ты можешь говорить на этом... сулман?
   -- Да, немного. Я спрошу его, где его отряд, -- Адель с готовностью сделал шаг вперед, не опуская клинка, и отрывисто произнес несколько слов на том же корявом наречии, на котором ругался одержимый; тот выслушал, а потом его беззубый рот расплылся в мерзкой улыбке. Ответ был очень коротким и явно не удовлетворил Аделя.
   -- Ishi moru sughat kutura gorughuzuflan, -- бросил он. Выражение одержимого никак не изменилось.
   -- Sughat vutulunau.
   Адель сплюнул.
   -- Он не хочет говорить, -- сообщил он своим спутникам. Острон и дядя Мансур переглянулись. -- Хм. Хотя у меня есть одна идея.
   Отвратительные звуки чужого языка вновь нарушили молчание; Адель что-то говорил, явно напрягаясь в поисках нужных слов, одержимый все беззубо скалился и отвечал коротко, но потом в его глазах мелькнула неуверенность. Адель замолчал, выжидающе глядя на раненого.
   Наконец тот заговорил, и на этот раз говорил достаточно долго и много.
   Когда он замолчал, Адель занес клинок и одним точным движением отрубил лысую голову.
   -- Он что-то рассказал тебе? -- немедленно спросил дядя Мансур, пока Острон приходил в себя; он сумел заставить себя смотреть до конца, как хлещет темная кровь из шеи, как заваливается потерявшее жизнь тело, но внутри у него что-то с силой сжалось, и комок подступил к горлу.
   -- Да, -- кивнул Адель, поморщившись, стряхнул кровь с клинка. -- Нужно немедленно уходить отсюда, и в оазис идти мы не можем. Я сделал вид, будто мы уже знаем, где его отряд, и он проговорился...
   -- Что он говорил?
   -- Что они шли с юга... прорвались через пост Эль Хайрана, -- темные брови молодого нари сошлись на переносице. -- Наткнулись на следы кочевого племени нашего народа, но племя было достаточно велико, и они выслеживали их... пару дней назад племя достигло оазиса Машар, в котором и встало лагерем, а одержимые решили окружить их, но пока окружали, его отряд наткнулся на пустынного льва, -- Адель кивнул в сторону трупа. -- Он пострадал в той драке. Судя по всему, они собираются напасть на оазис сегодня ночью. Мы как раз за пределами осады, и если обойдем стороной, есть вероятность, что нас не заметят...
   -- О чем ты говоришь, -- ужаснулся Острон. -- Там же люди! Они, наверное, ничего не знают!
   -- А что ты предлагаешь? Нам вчетвером лезть в драку, в которой мы наверняка не выживем? Ты знаешь, как одержимые умеют прятаться в песках? Сам темный бог отводит от них взгляд! Нам еще чрезвычайно повезло, что мы наткнулись на этого несчастного.
   -- Значит, бросить этих людей в беде?
   -- Хорошо, хорошо, -- разозлился Адель. -- Ступай, хоть в одиночестве. Спасай их, герой. Я только не позволю тебе подвергать риску Сафир!
   -- Я пойду с Остроном.
   Они дружно обернулись. Сафир по-прежнему стояла возле жевавшего жвачку верблюда, прижимаясь к нему, но ее глаза сердито сверкнули на них.
   -- Что одержимые будут делать после того, как уничтожат всех нари в оазисе, Адель? -- спросила она. -- Оставят нас в покое? Они небось погонятся за нами. А если теперь, пока еще светло, мы сумеем пробраться через осаду и предупредить людей, у нас будет шанс! Ведь этот одержимый сказал тебе, что племя нари было большим? Они не сразу решились атаковать его?
   -- Во имя Мубаррада, Сафир...
   -- Я думала, если ты побывал на стене Эль Хайрана, то это означает, что ты не трус.
   -- Я не трус, -- вспыхнул он. -- Но я просто знаю, что это такое...
   -- Ничего ты не знаешь. Если бы ты знал, ты бы ни за что не бросил ни в чем не повинных людей! Или хочешь сказать, ты знаешь, что с ними будет, и тебе все равно?
   За их спинами рассмеялся дядя Мансур. Оба парня резко обернулись на его смех и встретили его спокойный взгляд.
   -- Адель благоразумен, -- сказал старик. -- Острон, в тебе наконец заиграла кровь твоего отца: ты бросаешься вперед, очертя голову, и не думаешь о том, что тебя ожидает. Но ты прав. Наши шансы выжить будут выше, если мы сумеем добраться до этого племени и предупредить их. Их много, предупрежденные, они смогут справиться с одержимыми. А теперь, Адель, расскажи подробнее, что ты узнал от этого несчастного.
   Он поднял голову: солнце было в зените. Тень от скал была минимальной, едва прикрывая труп одержимого, а барханы окружали их и жгли глаза нестерпимым золотом. В свете дня угроза атаки казалась такой далекой и почти нереальной; другое дело, что вечер в пустыне наступает резко, почти моментально, и в темноте это уже будет не пустой звук.
   Тем не менее сама мысль о том, чтобы оставить ни о чем не подозревающих людей в неведении насчет готовящейся атаки, приводила Острона в ужас.
   -- Он сказал, что они распределились на равные отряды и окружили оазис, -- сообщил Адель. -- Когда наступит ночь, они нападут. Пока что они, как он выразился, "лежат в тени темного бога".
   -- Ты знаешь, что это означает?
   -- Именно то, о чем я и говорил... темный бог отводит взгляд от них. Они могут появиться совершенно внезапно, мы их не увидим и не услышим до того момента, когда они нападут.
   -- Если они распределились, -- сказал Острон, -- значит, если мы и напоремся на них, это будет не целый отряд, а лишь его крошечная часть. У нас есть шансы, вам не кажется? А еще они ведь не знают, что мы знаем о их присутствии. Вероятно, они пропустят нас.
   -- Там идемте же скорей, -- предложила Сафир. Верблюд мягко опустился перед ней на колени, позволяя забраться себе на спину. -- Мы должны успеть до темноты.
   -- Придется сильно спешить, -- пробормотал дядя Мансур. Адель уже двигался вперед, вновь оказавшись в голове отряда; Острон неуверенно оглянулся на тело одержимого.
   -- Мы же не можем просто бросить его здесь?.. -- спросил он у дяди. Тот лишь фыркнул.
   -- На это у нас нет времени. Ничего, пустыня поглотит его.
   ***
   -- Будьте очень осторожны, -- вполголоса сказал Адель, оглядываясь. Пустыня вроде бы не таила в себе никаких угроз, и над барханами висела плотная тишина, нарушаемая лишь шорохом песчаных волн. -- Сафир, тебе лучше тоже идти пешком, и держи наготове лук.
   Девушка послушно спешилась. Их отряд стал как-то теснее, и Острон уже не замыкал его, а шел между нею и дядей Мансуром; Адель по-прежнему был чуть впереди. Солнце вроде бы еще было в зените, но уже неуловимо кренилось к западу. Где-то там, далеко на западе, оно опустится по небесной лазури и окунется в теплое море. Острон однажды видел море, когда их племя достигло западного края; он тогда был еще мальчишкой и долго, очень долго стоял на берегу, очарованный бесконечным бегом волн.
   Теперь, правда, море было очень далеко, а одержимые -- близко.
   Солнце опускалось и опускалось.
   -- Еще четыре фарсанга, -- прикинул дядя Мансур, бросив взгляд на горизонт. В мутной дымке что-то темнело. Они только что взобрались на высокий бархан и намеревались спускаться с него; верблюды устало вздыхали, принужденные идти быстрее, чем обычно. Еще четыре фарсанга; они преодолеют это расстояние за шесть или семь часов. Если поспешить, то пять с половиной, в лучшем случае.
   Солнце миновало высшую точку и поползло к закату.
   Они шли в тишине. Тяжелее всех, пожалуй, приходилось Сафир, потому что она не привыкла к таким долгим трудным переходам пешком, а на верблюде всадник становился слишком легкой мишенью. Острон, шедший позади всех, нагнал ее и улыбнулся ей одними уголками губ, подбадривая; девушка, утирая пот со лба, фыркнула. А потом все-таки улыбнулась в ответ.
   Острон заметил, как лиловеет небо. Сотни раз он видел, как ночь опускается на Саид пушистой шапкой, поначалу заливает пустыню оттенками фиолетового, а потом лишает глубины цвета, и золото барханов превращается в серую пелену, а изумрудные листья пальм в оазисах -- в черные контуры. Сотни раз он наблюдал за этими превращениями, но никогда еще они так не беспокоили его.
   -- До заката не больше часа, -- наконец нарушил тишину голос Аделя. -- Мы, должно быть, сейчас в самой большой опасности. Будьте бдительны.
   -- Куда уж бдительней, -- пробормотала девушка, ведшая своего верблюда в поводу; в последнее время Острон не без беспокойства обнаружил, что она слишком цепляется за животное, будто пытается почерпнуть силы у выносливого пустынного зверя.
   На всякий случай он сам старался идти так, чтобы Сафир была между ним и верблюдом.
   Темные очертания оазиса приближались. Пару раз Острону мерещилось какое-то движение в самом уголке глаза, но когда он поворачивал голову, перед ним лишь расстилались дюны. Он и сам был не уверен, то ли это просто ветром движет песок, то ли... о втором варианте он предпочитал не задумываться.
   -- Быстрее, -- вполголоса велел Адель и вдруг сорвался в бег. Острон не успел подумать, что делает, и побежал следом; от удивления вскрикнула Сафир, и ему пришлось поймать ее за руку и потащить за собой. Лишь потом он понял, в чем причина. Небо уже совсем потемнело впереди, -- ведь они шли на восток, -- а на западе еще алела полоса света, и на ее фоне отчетливо вырисовывались темные силуэты.
   -- Опаздываем! -- крикнул Адель. -- Господин Мансур, пусти верблюдов вперед!
   Дядя, не ответив, со всей силы хлопнул первого верблюда по боку ладонью, и животное от неожиданности совершило нелепый прыжок, а потом потрусило вперед, обгоняя людей. Второй верблюд, поводья которого выпустила Сафир, устремился за ним. Острон оглянулся еще раз и заметил, что темные фигуры появились не только за их спинами, но и с боков тоже.
   -- Нас окружают!
   Адель только побежал быстрее. Солнце опускалось за горизонт, и в пустыне, как и всегда, очень быстро наступала ночь; вот уже огненное пузо трется о барханы на западе, а еще пять минут назад казалось, что ему так далеко.
   -- Острон, -- выдохнула Сафир, бежавшая чуть позади. Ее вспотевшая рука норовила выскользнуть из его ладони, но он вцепился в нее, боясь отпустить. -- Острон, я больше не могу... я сейчас задохнусь...
   -- Не смей останавливаться, -- ответил он. -- Осталось немного!
   -- А если мы не успеем?..
   -- Может, верблюды поднимут переполох среди людей! Они наверняка пойдут смотреть, откуда прибежали животные.
   Заветный оазис был так близко. Прощальные лучи солнца вызолотили верхушки пальм; Острон мог видеть, как верблюды гигантскими прыжками несутся туда, преодолевая пески дважды быстрее, чем люди. Адель бежал первым, но потом остановился, и дядя Мансур промчался мимо него. Острон также замедлил шаг. Сафир хрипло дышала сбоку.
   -- Бегите, -- сказал Адель. -- Осталось совсем немного.
   -- Ты что это, собрался сражаться с ними?
   -- Я задержу их немного, -- он оскалился. -- Не хочу, чтобы Сафир думала, будто я такой уж трус.
   Острон опешил. Краем глаза он видел, как стремительно приближаются серые фигуры, даже различил тусклый блеск их мечей. Сафир почти что всхлипывала, пытаясь отдышаться: сегодняшний переход был для нее одним из самых тяжелых в ее жизни. Острон посмотрел на нее, потом перевел взгляд на оазис.
   -- Нет нужды, -- сказал он и кивнул в ту сторону.
   Адель вскинул голову: два верблюда уже скрылись в тени пальм. Острон отпустил трясущуюся руку Сафир и достал свой меч, чувствуя, как в жилах кипит кровь. На этот раз удача была на их стороне, и леденящий страх смерти, который властен над любым нормальным человеком, не цепенил его, лишь было лихорадочное возбуждение перед дракой.
   Минута. Другая. Серые тени были совсем близко; солнце почти полностью скрылось за головами дюн. Острон и Адель стояли неподвижно, не глядя друг на друга, с мечами наперевес, чуть поодаль темнела фигура дяди Мансура, и он один смотрел на восток.
   Оазис молчал, а потом вдруг взорвался гомоном растревоженного улья. Острон улыбнулся, услышав громкие голоса: люди вразнобой призывали своего бога, пока их разрозненные выкрики не слились в единое сильное "Мубаррад".
   -- Мубаррад! -- закричал он, вскидывая ятаган и бросаясь вперед.
   -- Мубаррад! -- услышал он за своей спиной голос Аделя.
   Первый же одержимый был сшиблен с ног мощным ударом, и Острон не замешкался со следующим: враги быстро окружили его со всех сторон. Он еще видел, как дядя Мансур помог Сафир подняться на ноги, пользуясь тем, что очень скоро вокруг них стало полно сражающихся нари, и никто из безумцев не попытался добраться до девушки. Значит, Сафир в безопасности... ну, в относительной.
   Сражаться, думая только о себе, оказалось куда проще. Не было необходимости думать о том, что у тебя за спиной, потому что за твоей спиной только другие одержимые... в лучшем случае, союзники-нари, тоже занятые дракой. Его ранили в предплечье, но легко, и Острон не заметил бы вовсе, если бы теплая кровь не напитала порванный рукав бурнуса. Второй раз чужой клинок зацепил его за живот, и если бы Острон не успел вовремя отклониться назад, возможно, все было бы куда хуже. Резкое движение спасло его и лишь оставило прореху в рубашке да царапину на коже.
   Сколько времени прошло, он не понимал. Песок обагрился кровью, без умолку кричали люди, лязгало оружие. В очередной раз уворачиваясь от мощного удара сверху, Острон заметил Аделя, окруженного сразу тремя безумцами, но прийти ему на помощь все равно не смог бы. Только бы самому выжить и не получить раны серьезнее последней. Одержимые и впрямь обычно напрыгивали на врага и пытались оглушить еще в прыжке; впрочем, если успеть отпрянуть в сторону, расправиться с безумцем было не очень сложно, главное -- это занести клинок ровно за секунду до того, как он приземлится рядом.
   Дышать было трудно. Он чувствовал, как понемногу тяжелеет ятаган; осознав это, попытался пробраться к своим, туда, где громче всего были выкрики "Мубаррад!". Внезапно огромная тень закрыла небо.
   Острону потом было очень стыдно вспоминать тот острый приступ страха, который он пережил: до того все одержимые, которых он встречал, -- впрочем, и большинство нормальных людей тоже, -- были ниже его. Фигура с двумя грозно блестящими клинками надвинулась на него чудовищной громадой, и Острон машинально вскинул ятаган, готовый рубить, хотя был уверен, что с такой тушей ему не управиться.
   Туша неожиданно ловко скользнула под лезвием летящего на нее оружия, выпрямилась уже где-то сбоку и громко рявкнула над ухом Острона:
   -- Мубаррад! Спокойно, мальчик, я не безумец.
   Острон еще поворачивался, чтобы вновь взглянуть на говорившего и убедиться, что ему не померещилось, но огромной фигуры уже не было. Он успел углядеть высверки клинков далеко, где-то в самой гуще бешено визжавших одержимых, а потом обнаружил, что вокруг него стоящих на ногах врагов уже нет, и только бойцы нари ходят между телами, проверяя их, и иногда вскидывают мечи, чтобы милостиво оборвать жизнь умирающего.
   Один из них подошел к Острону и заглянул в его лицо под оборванным хадиром.
   -- Ты чужак, -- сказал он. -- Это ваши верблюды прибежали в оазис?
   -- Наши, -- выдохнул Острон, чувствуя непреодолимое желание обо что-нибудь опереться. -- Мы спешили, как могли, но все равно не успели до заката.
   -- Это неважно, вы все равно предупредили нас вовремя.
   Нари снялся с места, больше не обращая внимания на Острона, и легкой рысцой устремился дальше, туда, где еще шла драка; Острон подумал было, что ему тоже следует присоединиться, но он обнаружил, что у него дрожат от усталости колени.
   Только тогда он понял, насколько трудный день был у него самого.
   ***
   Племя Яфран действительно было многочисленным, и его бойцы оказались неплохо вооружены. Четверых чужаков немедленно проводили в оазис, где уже были установлены шатры, между которыми суетились женщины и бегали дети. У небольшого озерца они увидели богатый шатер, на пороге которого сидел древний старик и курил трубку, будто и не было никакого сражения еще полчаса назад.
   -- А, чужаки, предупредившие нас об атаке, -- сказал он, когда они подошли к нему. -- Мир вам, добрые люди, и да пребудет с вами милость Мубаррада. Садитесь, прошу, и расскажите, отчего вы путешествуете лишь вчетвером.
   Дядя Мансур опустился на предложенный коврик первым, следом за ним почти упала обессилевшая Сафир; Острон и Адель переглянулись, прежде чем сесть по обе стороны от девушки.
   Темное, будто вырезанное из дерева лицо старика никак не менялось, пока дядя Мансур подробно рассказывал о нападениях безумцев. Острону, признаться, было и не до него: он боролся с охватившей его сонливостью. Ноги гудели, царапину на животе мерзко жгло. Сейчас бы в теплые шкуры в темной юрте и спать, спать...
   -- К этому нельзя относиться легкомысленно, -- вырвал его из дремы голос старейшины Яфран, который назвался Кахидом. -- Наше племя многие годы кочует на самой южной границе, и мы в прежние времена бывали в Тейшарке и Залмане. Мы помним, что это означает. Одержимых будет становиться все больше и больше, и нигде от них не будет спасения, ни здесь, ни на севере. Что-то пробудило темного бога.
   -- Мы можем рассчитывать на вашу помощь? -- прямо спросил дядя Мансур.
   -- Да, -- кивнул Кахид. -- Да, хотя, быть может, мы немногим в состоянии помочь вам. Сегодня отдыхайте. Наши люди поделятся с вами припасами. Мы обсудим это дело и решим, что же предпринять.
   Острон слушал вполуха; когда до него дошло, что прямо сейчас никто ничего решать не собирается, все его существо настроилось на долгожданный отдых. Он поднялся на ноги и поплелся следом за дядей, даже не найдя в себе сил помочь Сафир: кажется, ее под руку вел Адель. Перед ним была спина дяди, прямая и строгая, будто дядя целый день трубку курил на коврике перед юртой, а не бегал по пустыне вместе с ними. Этот старик двум парням форы даст, мутно подумалось Острону. То есть, ему самому и Аделю. Кажется, с годами пустыня только закалила его и сделала совершенно непробиваемым.
   Лишь возле самой юрты, которую для них заботливо установили другие нари, Острон вскинулся: сонливости как не бывало. В тени толстой пальмы стоял огромный мужчина, на полголовы выше него самого, -- а Острон был одним из самых высоких парней своего племени, -- широкоплечий, буйволоподобный детина в видавшем виды бурнусе.
   -- Мир вам, -- зычным басом сказал здоровяк.
   -- Да пребудет с тобой Мубаррад, -- отозвался дядя Мансур и откинул полог юрты, пропуская вперед Сафир и Аделя. Острон замешкался было, но дядя и его подтолкнул в спину. От неожиданности парень чуть не покатился кубарем, споткнувшись о шкуру, лежавшую у входа.
   -- Здоровенный какой, -- сонно пробормотала Сафир, оказавшаяся между Остроном и Аделем. -- Острон, он даже тебя выше. Может, он Одаренный?..
   Острон еще раз вспомнил, как принял этого нари за безумца, но говорить о таком ему зачем-то было стыдно, и он смолчал.
   ***
   В первые несколько мгновений, еще не открыв глаза, Острон пытался вспомнить, где он. С ним такое случалось нечасто и всегда удивляло его.
   В юрте было темно, но это была темнота уже не того рода, когда ночью над тобой черное небо: сквозь дымовое отверстие наверху пробивался луч яркого солнечного света, и весь воздух будто был пронизан медовым теплом дня. Неподалеку нежно отсвечивала золотистым спина Сафир, склонившейся над каким-то рукодельем. На мгновение Острону показалось даже, что на девушке ничего нет, и лишь потом он сообразил, что это всего лишь белая чистая рубаха, обтянувшая ее.
   -- Доброе утро, -- пробормотал он, переворачиваясь на живот.
   -- А, проснулся. Дядя Мансур велел тебя не будить.
   -- Как это так? А они с Аделем опять ушли умничать со старейшинами Яфран?
   -- Нет, -- Сафир покачала головой; ее правый локоть шустро сновал, пока рука с иголкой двигалась туда и обратно. -- Старейшины Яфран все еще решают между собой. Дядя Мансур пошел потолковать с остальными, Адель с ним.
   Острон сел, подмяв под себя нагретую шкуру. Память услужливо пролистала перед ним события предыдущего дня, но ему все еще казалось, что это больше похоже на сон. Хотя, впрочем, вся последняя неделя его жизни была похожа на сон.
   И вот опять дядя его держит за ребенка. Адель старше его всего на два года, но носатый ублюдок, значит, уже считается взрослым мужчиной, а собственного племянника дядя не соизволил даже разбудить! А если бы старейшины Яфран уже были готовы сообщить о своем решении чужакам?..
   С такими мыслями Острон резво напялил бурнус и выскочил наружу.
   Солнечный свет поначалу чуть не ослепил его; юрта стояла в прогалине между деревьями. Острон какое-то время ошалело моргал, стоя на пороге и впитывая собой звуки оазиса, в котором стоит лагерем большое племя нари. Где-то бренчал барбет, бегали с криками дети, кто-то смеялся совсем неподалеку, иногда принимались ржать лошади. Не осознавая этого, Острон улыбнулся: гомон голосов будил в нем теплые чувства, потому что означал полноту жизни вокруг.
   Он и сам еще этого не понимал, но Острон сильно любил жизнь.
   -- Доброе утро, -- вывел его из раздумья смутно знакомый бас. Острон наконец опустил взгляд и обнаружил, что на коврике под пальмой сидит, скрестив ноги, тот самый верзила из вчерашнего сна... нет, из вчерашнего вечера.
   -- Мир тебе, -- помедлив, отозвался парень. -- Неужели ты просидел здесь всю ночь? Ты о чем-то хотел поговорить с нами?..
   Потом он сообразил, что если бы этот нари хотел поговорить с чужаками, он мог бы тысячу раз поговорить с дядей Мансуром или Аделем, пока Острон безмятежно спал в юрте. Значит?..
   -- Нет, всю ночь я здесь не сидел, -- спокойно сказал незнакомец. -- Меня зовут Халик. Просто Халик.
   -- Э-э... Острон, сын Мавала, -- немного растерянно ответил Острон. -- Извини, что вчера вечером перепутал тебя... это было неожиданно.
   Халик рассмеялся.
   -- Не бери в голову. Тебе, наверное, интересно узнать, что Яфран решат по поводу вас?
   -- Ну конечно, интересно. Так они ведь еще не?..
   -- Тут не надо быть провидцем, чтобы угадать, что они скажут, -- пробасил здоровяк. -- Я много лет знаю Кахида. Он всегда ревностно относился к тому, чтобы нари не были хуже других пяти племен. Если джейфары созывают собственный совет, то и у нас должен быть такой же. В чем-то это неплохая затея. Они хорошо знают эти места, знают, где лагерем стоят ближайшие племена, всех обойдут и предупредят.
   -- Но мы по-прежнему тащимся на стену Эль Хайрана вчетвером, -- вздохнул Острон, догадавшись. -- Я так и думал.
   -- Нет, я пойду с вами.
   -- А?..
   -- Я для того тут и сижу, -- в каштановой бороде Халика снова показалась улыбка. -- Мое племя обойдется и без меня.
   -- Ну... э... -- Острон озадаченно взъерошил себе волосы, заодно обнаружив, что позабыл хадир в юрте: непростительная для взрослого мужчины оплошность, с точки зрения дяди Мансура. -- Спасибо. Наверное.
   -- Пока твои спутники заняты, -- сказал Халик. -- Не хочешь поразмяться?
   -- В смысле?
   Верзила поднялся с места и продемонстрировал рукоять торчащего из-за пояса ятагана.
   -- Мы ведь не на прогулку собираемся, -- добавил он серьезно, -- боевые навыки нужно оттачивать постоянно.
   -- Хорошо, -- поспешно согласился Острон, -- я только возьму ятаган.
   Он влетел в юрту точно так же, как и выскочил из нее минуту назад, чуть ли не кубарем, спешно принялся рыться в шкурах, отыскивая меч, который ночью спросонья пытался положить себе под голову. Сафир удивленно подняла взгляд:
   -- Там что, еще одна толпа одержимых? Зачем тебе оружие?
   -- Нет, нет, -- отмахнулся Острон. -- Один из Яфран предложил мне потренироваться.
   Девушка недоверчиво осмотрела его с ног до головы и фыркнула.
   -- Ладно, вроде хоть на этот раз серьезных ран на тебе нет.
   Надев хадир, Острон вышел обратно. Халик спокойно стоял на солнышке, ожидая его, и чуть раскачивался на носках, и песок шуршал под его грязными сапогами. Увидев парня, он кивнул и пошел куда-то. Острон пошел следом. Они вышли на прогалину ближе к краю оазиса, туда, где почти не было людей, а самый близкий шатер был и то скрыт зарослями кустарника, и там встали друг напротив друга.
   -- Ты сражаешься одним ятаганом? -- задумчиво спросил Халик, глядя на Острона. Острон чуть недоуменно кивнул:
   -- Ну да. Еще я неплохо стреляю из лука, хотя до сих пор я с луком только охотился.
   Халик усмехнулся.
   -- Я не о том, парень. Я имел в виду -- одновременно.
   С этими словами он извлек из-за пояса два одинаковых меча. Ковки они были отменной и ослепительно блеснули на солнце, будто оскалились; Острон не то чтобы разбирался в металле, но это и ему было ясно. Ятаганы странно контрастировали с их хозяином: прекрасно наточенное и ухоженное оружие у растрепанного кочевника в слегка драном бурнусе.
   -- Нападай, -- предложил Халик. -- Смею предположить, что в драке я опытнее тебя, Острон.
   -- К-конечно, -- ответил тот и принял боевую стойку, какой учил его дядя. Как вчера... но с одержимыми сражаться относительно просто -- пока они не наваливаются на тебя огромной толпой. Никто из безумцев по-настоящему клинком не владеет, они больше похожи на диких зверей.
   Халик стоял спокойно, опустив клинки. Острон сдвинулся с места, одним прыжком преодолел расстояние до соперника и с размаху опустил меч; его встретил яростный звон.
   -- Не беспокойся, меня так просто не заденешь, -- сказал Халик.
   Поначалу Острон нападал, а здоровяк будто и не думал шевелиться, лишь отбивал удары. Понемногу лязг оружия привлек наблюдателей, Острон занервничал и начал совершать глупые ошибки. Наконец Халик сделал шаг, когда парень этого совершенно не ожидал, подставил ему подножку. Острон шлепнулся в песок.
   -- Да уж, тоже мне поединок, -- пробормотал он, смущенный, когда Халик помог ему подняться. -- Противник из меня никудышный.
   -- Это ничего, -- добродушно пробасил тот. -- Лиха беда начало. Сколько тебе лет-то?
   -- Двадцать два.
   -- Ха. У тебя еще все впереди, Острон. Если хочешь, я поучу тебя. ...А впрочем, если не хочешь -- все равно поучу, -- и рассмеялся в бороду.
   Дядя Мансур и Адель оба уже были около юрты, когда Острон вернулся. Адель чистил ятаган, а дядя сидел на коврике и курил трубку -- мрачнее тучи.
   -- А вот и ты, -- буркнул он, едва завидев племянника. -- Собирайся, нам уже давно пора выходить в путь. Отсюда до Вади-Самра еще целый день идти.
   -- Мы уже идем? -- спросил Острон.
   -- А чего ждать? -- рассердился дядя. -- Давайте пошевеливайтесь, оба, надо сложить юрту и навьючить верблюдов, и еще сходить за водой.
   -- Старейшины сказали, что Яфран отправляются предупреждать других нари, -- добавил Адель, подняв выразительный взгляд на Острона. -- Мы продолжаем путь вчетвером.
   -- Впятером, -- поправил его Острон и оглянулся: Халик, мирно улыбаясь, стоял чуть поодаль. -- Этот человек идет с нами.
   Адель остановил свои размеренные движения, дядя Мансур вынул изо рта трубку. Верзила сделал шаг вперед.
   -- Халик, к вашим услугам, -- сказал он.
   -- ...Мы очень рады тебе, -- наконец ответил ему дядя. -- А теперь нам пора собираться.
  
   Фарсанг третий
   Мир расплавленного золота понемногу начал гаснуть и остывать, когда на горизонте показалось что-то темное, простирающееся от края до края. Острон поначалу подумал, не мираж ли это, но потом сообразил, что это всего лишь Вади-Самра -- в это время года пересохшая, просто глубокая впадина, разрезающая пустыню надвое. Весной хлынут дожди, и эти места расцветут, потому что вода вновь с ревом наполнит собой русло.
   Их маленький отряд двигался почти без остановок целый день, и день этот был спокойным. Сафир было позволено ехать верхом на верблюде, между горбами которого она и дремала. Во главе отряда по-прежнему шел Адель, хотя дядя Мансур почти не отставал от него. Временами они начинали негромко переговариваться. Острон не прислушивался, мерно шагал себе по правую сторону от верблюда Сафир, иногда оглядываясь по сторонам. Ни намека на одержимых, ни единой птицы, которая могла бы оказаться соглядатаем темного бога. Всегда бы так было.
   И ведь когда-то так и было.
   Вади-Самра понемногу приближалась. Адель сказал, что когда они пересекут глубокую долину, до Тейшарка останется еще два дня пути.
   Еще два дня, и Острон окажется на стене Эль Хайрана. Это было немного не то, о чем он мечтал с детства, но все-таки он мечтал о приключениях -- вот и сбылось. Оказалось, что это не так уж здорово. Как ни посмотри. Интересно, конечно, было встречать новых людей и видеть места, в которых ты ни разу не был раньше, но в целом путешествия почти полностью состояли из долгих унылых переходов по пустыне, -- почти ничем не отличается от кочевья с племенем, -- и еще немного из смертельной опасности.
   Смертельная опасность, конечно, скучной не была, но Острон не мог сказать, чтобы она ему так уж нравилась.
   Солнце уже почти проделало свой путь и светило в спины идущим людям, заливая их золотом. Светлые бурнусы дяди Мансура и Аделя ровно двигались впереди, чуть ближе к Острону шел Халик. Его широченную спину покрывал старый грязный халат с обтрепанным подолом, и Острону зачем-то подумалось, что на такие размеры ткани, должно быть, уходит очень много, вот Халик и не может позволить себе халат поновее. Мысль была глуповатая.
   Вещей у здоровяка было вообще немного, он только нес на плече полупустой походный мешок, да на его поясе висели два ятагана, оттопыривая полы бурнуса. Кажется, никакого иного имущества у него и не было: ни животных, ни юрты. Кто же он такой?
   Халик шел, что-то негромко насвистывая себе под нос.
   Они достигли западного края Вади-Самра на закате, когда солнце уже было готово нырнуть в песчаную постель и задевало собой барханы. Дядя Мансур и Адель остановились, и остальные быстро поравнялись с ними, скучковавшись. Острон с любопытством заглянул в обрыв: не то чтобы спуск был очень крутой, да и песка тут не оказалось, лишь спекшаяся до каменного состояния глина.
   -- Мы еще успеем перебраться на ту сторону, -- сказал Адель, кивая на восток. -- Лучше поторапливаться, господин Мансур, чем быстрее мы окажемся в городе, тем безопаснее.
   Старик оглянулся на отряд, окинул их пристальным взглядом. Сафир проснулась оттого, что остановился ее верблюд, и осматривалась, Острон и Халик мялись за спинами дяди и Аделя. Верзила, пользуясь тем, что все стоят, поправлял свой растрепанный хадир, из-под которого торчали концы каштановых волос.
   -- Весь вопрос в том, найдем ли мы на том краю подходящее место для ночлега, -- наконец произнес дядя Мансур. -- Здесь можно остановиться вон в той прогалине, камни закроют нас от ветра.
   -- Может быть, придется заночевать в менее удобном месте, -- пожал плечами молодой нари, -- зато на пару десятков касаб ближе к Тейшарку.
   Дядя хмыкнул и почесал бороду.
   -- Ладно, -- сказал он. -- Соглашусь с тобой. Сафир, тебе придется спешиться, верблюдов надо будет вести в поводу и осторожней.
   Девушка молча послушно соскользнула со спины животного, взяла его за поводья. Адель пошел опять первым, отыскивая наиболее удобную дорогу вниз. Следом за ним пошел Острон, пока дядя замешкался с верблюдом. Солнце в последний раз мелькнуло за глиняной насыпью и угасло; сразу стало темно, хотя золотистые лучи еще освещали противоположный край высохшей долины. Спина Аделя белела впереди. Спуск вышел не очень трудный, Острон еще помог Сафир стащить упирающегося верблюда на дно, и они пересекли Вади-Самра в тишине, чувствуя, как дневная жара спадает и свежеет воздух. Девушка теперь шла рядом с Остроном, так близко, что рукав ее халата касался его.
   Острон шел и думал: ну, дойдут они до этого города, а дальше что? Наверное, на этом их задача закончится: стражи стены Эль Хайрана будут предупреждены, уж они-то точно знают, что делать, и одержимые для них -- не детская страшилка. Может быть, они с дядей Мансуром отправятся кочевать вдвоем, пока не прибьются к какому-нибудь племени. Было бы здорово, если бы Адель остался на стене Эль Хайрана или вернулся в свое племя, а Сафир пошла бы с ними. Острону даже подумалось, что они могли бы образовать собственное, новое племя, -- такое иногда случается, хоть и очень редко, больше в сказках, -- к ним примыкали бы люди, по каким-то причинам ушедшие из своих племен, и рано или поздно он, Острон, (конечно, умудренный годами и убеленный сединами), оказался бы старейшиной новоиспеченного племени. Уж он бы не стал таким нерешительным и трусливым, как старейшины, с которыми он встречался в последнее время! Если бы когда-нибудь племя подверглось опасности, Острон бы не принял решения убегать, он бы придумал мудрый план по спасению...
   Чей-то окрик резко выдернул его из мечты. Рука сама легла на ятаган, и Острон поднял голову. Остальные стояли точно так же в напряженных позах готовых немедленно вступить в драку людей, и только Халик сунул руки в карманы бурнуса.
   Оказалось, их отряд уже вплотную подошел к восточному обрыву, а наверху, на фоне темнеющего неба, отчетливо виднелась человеческая фигура.
   -- Зачем идете через Вади-Самра? -- услышал Острон. Голос у говорящего был зычный и разнесся, казалось, до противоположного склона.
   -- Мы направляемся в Тейшарк, -- ответил Адель, не меняя позы. -- Кто ты такой?
   Незнакомец не ответил и вместо этого резво спрыгнул с обрыва, ловко прокатился по пологому склону, вздымая за собой рыжую пыль, еще пару раз перескочил с камня на камень и наконец приземлился на обе ноги перед ними. Прощальные лучи солнца осветили его лицо, к облегчению Острона, обрамленное хадиром. Хадир, правда, чужак носил как-то странно, откинув края платка за плечи, а по обе стороны из-под пыльной ткани выбивались светлые волосы.
   -- Муджалед мне имя, -- представился он. -- Мой отряд патрулирует область от Тейшарка до Вади-Самра вместе с четырнадцатью другими. Я командир.
   В груди у Острона восторженно что-то подпрыгнуло: стража Эль Хайрана! Самая настоящая, не чета какому-то Аделю! Он сделал шаг вперед и принялся рассматривать воина, будто надеялся, что увидит что-то такое, чего у обычных людей не бывает, что отличило бы бойца со стены Эль Хайрана от остальных.
   Особенных отличий, правда, не было. Муджалед был высок ростом, но не выше самого Острона, широкоплеч, но до Халика ему было далеко, -- до Халика, пожалуй, далеко всем, -- на ветерке легонько колыхался его белый бурнус, под которым серела самая обычная рубаха, какие носят многие нари. Ну разве что борода его была заплетена в смешную косичку, но это вряд ли отличительный признак сильного воина.
   Дядя Мансур мягко, но уверенно отодвинул Аделя в сторону и вышел вперед.
   -- Мы идем сюда с запада, -- сказал он. -- Наше племя уничтожено одержимыми, и нас самих несколько раз едва не убили. Мы идем на стену Эль Хайрана, чтобы убедиться, что она еще не пала. И, возможно, чтобы напомнить ее стражам, чем они поклялись заниматься.
   Бледное лицо Муджаледа слегка исказилось в кривой усмешке.
   -- Бойцы Эль Хайрана всегда помнят, какую клятву приносили, -- выплюнул командир. -- Но ваши вести тревожат меня. Это все, что осталось от вашего племени?
   -- Нас трое, -- ответил дядя. -- Еще двое присоединились к нам от других племен.
   Муджалед постоял немного, раздумывая, потом повернулся и махнул рукой.
   -- Поднимемся наверх, -- предложил он. -- Мой отряд стоит лагерем неподалеку отсюда.
   Подъем оказался немного труднее, чем спуск: верблюды, уставшие за день, упрямо отказывались карабкаться по глиняным склонам, и понадобилась помощь Муджаледа, чтобы затащить их. Наконец все путники оказались наверху.
   Вот и все, подумал Острон, оглядываясь на безмолвную Вади-Самра. Глубокая долина словно отделила его от прошлого, они зашли настолько далеко на юг, что оказались в землях, которые патрулируют отряды Эль Хайрана...
   На самом деле, восточный край от западного ничем почти и не отличался. Они еще немного шли вдоль обрыва, пока не спустились в небольшую лощину, со всех сторон обросшую саксаулом. Должно быть, весной эта лощина зеленела с необычной для пустыни неистовостью из-за близости воды; и теперь в ней было предостаточно колючек для верблюдов.
   На прогалине действительно был разбит лагерь; два человека в тюрбанах сидели у небольшого костра, на котором что-то варилось в котелке. Если появление пятерых незнакомцев и удивило их, то они ничем этого не выдали, молча остались сидеть, занятые своими делами: один начищал ятаган, второй что-то записывал в тоненькой книжице.
   -- Эмад и Абдахиль еще не вернулись? -- спросил их командир. Один из них, чье лицо густо заросло бородой, покачал головой в ответ. Муджалед оглянулся на своих спутников. -- Можете располагаться. Мой отряд завтра отправляется назад в Тейшарк, так что мы проводим вас. В этих землях небезопасно.
   -- Теперь нигде не безопасно, -- вполголоса возразил ему Адель. -- Одержимые носятся по пустыне, будто никакой стены не существует. Как такое может быть, Муджалед?
   Тот сердито дернул плечами.
   -- Очевидно, серединные посты пали. В последние несколько месяцев безумцев стало куда больше, они однажды даже осмелились напасть на город.
   Какое-то время ушло на то, чтобы устроиться на ночлег. Острон и Халик установили юрту, уютно спрятавшуюся в зарослях саксаула, Сафир тем временем присоединилась к двум бойцам у костра. Командир отряда стоял на границе светлого круга, вглядываясь в темноту, и будто ждал чего-то. Острону было ужасно любопытно, ему хотелось узнать все о страже Эль Хайрана, о которой он в детстве наслушался столько сказок, но суровые лица бойцов на расспросы не вдохновляли. Оставалось только наблюдать за ними. Двое сидевших у костра были, судя по всему, из племени Марбуд: только марбуды носят такие потешные тюрбаны, которые сами называют амус, а мужчины имеют обыкновение отращивать крайне густые бороды. Острон встречал марбудов раньше, их племена тоже кочевали и иногда стояли лагерем в одном оазисе с его родным племенем. После нескольких встреч у него сложилось о них впечатление, что все марбуды -- ушлые торговцы, а дядя Мансур так и вовсе имел обыкновение поговаривать о людях, которым не доверял: "смотрит на тебя, как марбуд".
   Эти двое, конечно, не слишком-то вписывались в представления Острона. Хотя оба круглолицые и достаточно пухлые, они очевидно лучше умели драться, чем торговать.
   Острон сидел у костра рядом с Халиком и ел, когда Муджалед оживился, заметив что-то в темноте. Вскоре к лагерю вышли еще два человека, в серых от пыли бурнусах, с усталыми лицами. Марбуды будто только этого и ждали, немедленно поднялись на ноги. Острон с любопытством наблюдал, как все пятеро о чем-то переговариваются поодаль от костра; потом марбуды подхватили свои вещевые мешки и скрылись в темноте. Вновь пришедшие подошли к огню. Один из них тоже был нари, в рваном льняном хадире, а вот таких, как второй, Острон еще никогда не встречал и догадался, что это китаб.
   Следом за ними к костру вернулся и командир, уселся прямо на землю, скрестив ноги.
   -- Я отправил двоих людей в Тейшарк, -- сообщил он. -- Они пойдут налегке и доберутся до города быстрее. Не думайте, будто нам все равно, что одержимые прорвались в Саид.
   -- Встреча с вами успокоила нас, -- ответил ему дядя Мансур, чинно куривший трубку. -- Мы ничего не знали о том, что творится на юге, и опасались, что нести известия уже некуда.
   -- Стена стоит, -- хмуро возразил Муджалед.
   -- По-прежнему ли в городе всем управляет генерал Ат-Табарани? -- негромко спросил его Адель. Командир резко повернулся к нему и внимательно взглянул в его молодое лицо. Хмыкнул.
   -- Ат-Табарани во главе Тейшарка, -- наконец ответил он. -- Однако он стар. Его преемник, Мутталиб, со дня на день займет его пост.
   -- Я многое слышал об Ат-Табарани, когда был в Тейшарке, -- задумчиво сказал парень, -- а вот о Мутталибе не слыхал ничего.
   -- Еще наслушаешься.
   Они уже устраивались в юрте, в которой стало очень тесно в последнее время, когда Острон подобрался к дяде Мансуру и спросил:
   -- Дядя, а что мы будем делать потом?
   -- Когда?
   -- Ну, когда доберемся до города. Мы отправимся на север?
   -- А ты чего бы хотел, Острон? -- поинтересовался дядя Мансур, и его глаза блеснули в сумраке. Острон замешкался с ответом, немного удивленный.
   -- Не знаю. Я ведь не знаю, что теперь будет. Наверное, стражи Эль Хайрана со всем разберутся?..
   -- Наверное, -- буркнул дядя. -- Спи. О том, что будем делать потом, поговорим, когда окажемся в городе.
   ***
   Небо над пустыней еще лиловело сумраком, когда они начали сворачивать лагерь. На этот раз дядя разбудил Острона, как следует шлепнув парня по лопаткам, и теперь Острон сидел у костра вместе с Аделем и одним из стражей Эль Хайрана, уныло жуя сухую лепешку. Дядя Мансур проснулся раньше, и они со вторым бойцом собирали юрту, позволив остальным завтракать. Острон оглянулся, сообразив, что нигде не видно Халика. Адель тоже еще ел, а страж Эль Хайрана, -- кажется, его звали Эмад, -- достал трубку и принялся раскуривать ее.
   -- Ты ведь из племени Китаб? -- спросил его Острон и удостоился короткого кивка в ответ. -- Я никогда раньше не встречал никого из вашего племени.
   -- Китабы слывут за домоседов, -- сказал Эмад. -- Даже больше, чем другие оседлые племена.
   -- Мы всю жизнь кочевали по южному берегу реки Харрод, -- Острон обрадовался тому, что удалось разговорить его. -- А какие они, горы Халла? Там, говорят, есть снег?
   Китаб усмехнулся. Лицо у него было узкое, сухое, и улыбка неожиданно рассекла его морщинками.
   -- Только на большой высоте. Ничего особенного. Он белый и холодный, и его можно есть.
   -- Может быть, теперь мы отправимся на север, и я увижу его своими глазами, -- пробормотал Острон. Дядя уже навьючивал верблюда; из самой гущи саксауловых зарослей вдруг вынырнул Муджалед, двигаясь совершенно бесшумно, и оглянулся.
   -- Светает, -- негромко сказал он. -- Пора идти.
   -- Мы готовы, -- ответил ему Адель, поднимаясь на ноги, -- а где Халик?
   Эмад кивнул в сторону:
   -- Сказал, ему нужно помолиться Мубарраду или что-то в этом духе.
   -- Некогда, -- отреагировал Муджалед и пошел в указанном направлении; Острон увязался следом, ему было интересно: здоровяк не казался ему слишком уж религиозным.
   Яркий всполох огня заставил его вздрогнуть, а в следующий момент он грудью наткнулся на вытянутую руку командира.
   Халик сидел на корточках на камнях, подняв голову, а над его хадиром прямо в воздухе реяло пламя. Острон какое-то время изумленно пялился на него, пока жесткие пальцы не схватили его за плечо и не повели назад.
   -- Вы не говорили мне, что у вас в отряде слуга Мубаррада, -- хрипло прошептал Муджалед ему на ухо. -- Живей, живей, нельзя ему мешать.
   Острон буквально вывалился назад на прогалину, на которой Эмад уже тушил костер.
   -- Мы и сами не знали! -- сказал он, оглядываясь на бледнолицего командира. -- Он присоединился к нам только вчера.
   -- Что?.. -- немедленно заинтересовался дядя Мансур. Острон повернулся к нему и беспомощно развел руками.
   -- А что значит -- слуга Мубаррада? -- спросил он. Дядя подавился; все лица оказались обращены к Острону.
   -- Видать, таких сказок уже не рассказывают в племенах? -- хмыкнул Муджалед, обходя парня со спины. -- Я думал, о них еще помнят. Давно, когда стены Эль Хайрана еще не было, а одержимые постоянно нападали на нас, люди Нари в отчаянии молились Мубарраду, чтобы он спас их. По легендам, Мубаррад действительно даровал свое благословение самым достойным, которые и стали называться его слугами, потому что несли одержимым огонь и поражение.
   -- Так они Одаренные? -- уточнила Сафир.
   -- Нет, нет. Одаренному для того, чтобы управлять огнем, не нужно ничего, -- Муджалед улыбнулся кончиками губ. -- Слуги Мубаррада обретают ограниченную власть над пламенем путем долгих медитаций и молитв.
   -- Хотя наиболее упорные почти ничем не уступают Одаренным, -- вполголоса добавил Абдахиль, второй страж, из-за спины дяди Мансура.
   Поначалу они молчали и переглядывались, потом Острон услышал за своей спиной шаги Халика. Первым обернулся Муджалед, склонил голову.
   -- Для нас честь быть с тобой в одном отряде, слуга Мубаррада, -- сказал он. -- Отчего ты сразу не сказал нам, кто ты такой?
   -- Это не имеет значения, -- Халик почти недоуменно пожал плечами, глядя на склоненную голову командира. -- Будет иметь, пожалуй, только если мы наткнемся на отряд одержимых. Так мы идем или нет?..
   ***
   Полтора, почти два дня пути прошли спокойно, если не считать песчаной бури, которая поднялась ночью и длилась недолго. Шли быстро, отдыхали мало, и к концу пути все сильно устали. Поначалу Острон гадал, как будет выглядеть Тейшарк, о котором с таким благоговением рассказывал Адель, но потом даже его стало больше всего волновать, можно ли там будет поспать и поесть.
   Город явился им, будто пустынный мираж, сначала легкой дымкой на горизонте, потом, по мере того, как они шли, разрастаясь в белое сияние. Острон бы и не заметил его, если б не Халик, который легонько поманил его к себе и кивнул вперед:
   -- Видишь? -- вполголоса сказал Халик. -- Это башни Тейшарка, восточной твердыни. Скоро мы увидим их во всей красе.
   Острон проследил за направлением кивка и едва не раскрыл рот.
   -- Я думал, это мираж, -- пробормотал он.
   Здоровяк рассмеялся.
   -- Ты бывал там, да? -- спросил его Острон. Халик кивнул. -- И ты ничего нам не сказал, смотрел, как Адель нас ведет?
   -- Я предпочитаю смотреть, как молодые делают свое дело, а не помыкать ими.
   Острон вздохнул.
   Понемногу песок под ногами превратился в древнюю дорогу, выложенную камнем. Идти стало легче. Дорога вилась впереди, уходя к подножиям белых башен, которые уже стало возможно рассмотреть. Тейшарк расположился на холме, и его окружали стены, призванные отразить натиск полчищ одержимых. Острон насчитал восемнадцать высоких башен с куполами, блестевшими золотом на солнце, и того больше маленьких башенок. Между ними виднелась сама цитадель, очевидно, бывшая сердцем города, и даже с такого расстояния она казалась огромной.
   -- Ничуть не изменился, -- негромко вздохнул Адель. -- Невозможно поверить, что одержимым удалось прорваться через Эль Хайран.
   -- В последние годы наши срединные посты ослабли, -- ответил ему командир. -- Слишком мало людей стало.
   -- Долгое спокойствие делает нас беспечными, -- добавил китаб.
   -- А есть ли в городе Одаренные? -- спросил их Острон. Они переглянулись, и по их лицам легко можно было понять ответ.
   -- Когда я начинал службу восемь лет назад, -- сказал тем не менее Муджалед, -- в городе было двое Одаренных, нари и ассахан. Они оба уже были немолоды, но их знали все, особенно старика-ассахана, он ведь мог излечить практически любую болезнь. К сожалению, от старости лекарства нет, а Одаренный Мубаррада погиб в одном из набегов одержимых.
   -- Значит, правду говорят о том, что Одаренных все меньше и меньше, -- пробурчал дядя Мансур. -- Наши боги отвернулись от нас.
   -- Не говори так, дядя!..
   Остаток пути прошел в молчании. Раскаленный воздух трепетал над башнями Тейшарка, смазывая их очертания, а их золотые купола росли. Дорога стала более ухоженной, в иных местах было видно, что заботливые руки заменили раскрошившиеся камни на новые, а кустарник по ее сторонам разросся, пока не образовал стену. У городских ворот и вовсе росли пальмы. Острон никогда раньше не видел ничего подобного, и от величественности города у него резко перехватило дух; ворота были целиком из металла, и судя по их размеру, в город вполне мог бы войти великан. Над ними высились две башенки, на которых Острон увидел людей в одинаковых алых халатах, под которыми что-то поблескивало -- настоящие кольчуги!
   -- Кто идет? -- крикнул один из них.
   -- Муджалед во главе вади-самрийского отряда, -- отозвался нари, задрав голову. -- И путники с запада, из уничтоженного одержимыми племени!
   -- Открывай, -- голосом потише велел стражник кому-то внизу. -- Косматый со своими людьми вернулся.
   Совершенно беззвучно, будто во сне, тяжеленные створки ворот поползли в стороны. Тейшарк пустил их в себя, встретил пятнистой тенью оазиса и белыми, будто сахарными домами, между которыми ходили люди самых разных племен. Острон еще никогда в жизни не видел столько людей сразу, даже на ежегодном базаре на берегу Харрод их собиралось меньше.
   Цоканье множества копыт раздалось среди светлых улиц, и Эмад ухватил Острона за рукав бурнуса, заставил посторониться; кочевники прижались к стене, и тут из-за ближайшего дома вдруг вылетел всадник на огромном коне, а за ним еще один, и еще, и все они промчались мимо ошалевших путников. Большой отряд, не меньше ста человек, устремился в открытые ворота и исчез за ними.
   -- Видимо, уже не первый, -- буркнул Муджалед, глядя им вслед. -- По моим подсчетам, Хосам и Дэйяр должны были добраться до города этим утром.
   -- Эй, Косматый! -- окрикнул кто-то. Из толпы, которая понемногу снова заполнила улицу как ни в чем ни бывало и поспешила по своим делам, вынырнул худощавый парень в алом халате стражника, надетом поверх кольчуги. -- Я тебя с утра караулю. Это те самые выжившие? Генерал Ат-Табарани желает их видеть сейчас же, чтобы расспросить о нападениях безумцев.
   ***
   Город оставил неизгладимое впечатление, хотя хорошее или плохое -- Острон до конца и сам не был уверен. До того самым крупным селением, какое он видел, был таман на берегу моря, в тамане стояли красивые дома из белого камня, и людей там жило довольно, но никакой стены вокруг поселка не было. Конечно, Острон предполагал, что город-крепость будет защищен куда лучше, но то, что он увидел, превосходило его воображение во много раз. Все улицы в Тейшарке были вымощены круглыми булыжниками, и домов здесь было столько, что у Острона не укладывалось в голове количество жителей, способное поместиться здесь. Их отряд, уставший и грязный, тащился по улицам куда-то наверх, следом за Муджаледом и стражем в алом халате, подпоясанном кушаком, и когда Острон пытался смотреть по сторонам, у него просто разбегались глаза. Улица, по которой они шли, между тем забирала все выше и выше, а дома становились огромней.
   -- Вот это везение, -- вполголоса над его ухом пробасил Халик. -- Едва успели попасть в восточную твердыню, а нас уже волокут в Цитадель, к самому генералу. Это же великая честь, особенно для таких юнцов, как вы.
   -- Даже Адель, наверное, ни разу его не видел, -- пробормотал Острон.
   -- Скорей всего, нет, -- согласился слуга Мубаррада, осторожно прокладывая себе дорогу в толпе. -- Он не то чтобы каждый день разгуливает по улицам города.
   -- А ты видел его?
   -- Пару раз, -- ухмыльнулся Халик в бороду.
   Наконец улица, раздававшаяся все шире, превратилась в площадь, на которой стояли стражи в алых халатах, и Муджалед направился прямо к остроконечной арке между двумя гигантскими круглыми башнями. У этих башен не было куполов, лишь зубчатые стены на самом верху; на стенах вроде бы тоже стояли стражники, но у Острона не было времени разглядывать, надо было смотреть себе под ноги -- о булыжник мостовой было предательски легко споткнуться с непривычки.
   -- Пожалуй, я подожду здесь, -- неожиданно сказал Халик. -- Верблюдов покараулю, все такое.
   Муджалед обернулся и посмотрел на него, потом кивнул и почтительно ответил:
   -- Как пожелаешь, слуга Мубаррада.
   Тень арки поглотила их, и они снова вышли на свет уже по ту сторону стены. Во внутреннем дворе крепости воинов было еще больше; Острон с любопытством посмотрел, как группа бойцов тренируется с ятаганами в дальнем конце.
   Наконец двери крепости распахнулись перед ними; внутри царил приятный мрак, а под ногами оказались красные ковровые дорожки. Миновав небольшое помещение с гобеленами на стенах, Муджалед вошел в огромный холл и остановился. Их встречали.
   Все здесь было из камня: пол, стены, даже потолок, и круглые колонны рядами высились по обе стороны, а на деревянных балках, соединяющих их, длинными сверкающими рядами висели мечи. Острон поднял голову и засмотрелся: столько оружия он не видел еще ни разу в жизни, все блестящее, остро наточенное, ни намека на ржавчину и пыль. Неужели кто-то каждый раз забирается на такую высоту, снимает их один за другим и чистит?.. А высота холла была немаленькой. На самом верху, под потолком, сквозь узкое оконце лился луч чистого света. Конечно, такого освещения было недостаточно, и на возвышениях, сложенных из того же белого камня, стояли металлические жаровни, в которых горел огонь.
   Посреди зала был стол, настолько длинный, что за ним могло бы поместиться все племя Острона, наверное. А возле стола стоял человек.
   Он был стар, и в его бороде не осталось ни единого темного волоса, а лицо избороздили глубокие морщины; над его левой бровью была большая родинка, бросавшаяся в глаза. Необычен этот человек был еще и тем, что не носил никакого головного убора, и тусклый свет скользил по его бритому затылку. На плечах старика лежал шелковый бишт, украшенный вышивкой.
   -- Мир вам, -- сказал он.
   -- Да пребудет с тобой Мубаррад, -- за всех ответил дядя Мансур и склонил голову в знаке уважения.
   -- Мое имя Дакар Ат-Табарани, и я без малого полвека провел на стене Эль Хайрана, охраняя покой Саида, -- продолжал старец. -- Тейшарк обещает вам спокойствие и защиту, пока вы здесь, добрые люди. А теперь к делу, если изволите. Сегодня утром двое стражей вернулись в город и доложили, что одержимые прорвались в Саид и беснуются там, угрожая мирным племенам. Что вы можете рассказать мне об этом?
   Слово снова взял дядя, подробно рассказав генералу о всех событиях прошедших двух недель. Тот внимательно слушал, покачивая головой.
   Острону подумалось: везде старики, одни старики принимают решения, а старики зачастую чересчур осторожны и предпочитают выждать или отступать. Удивившись собственной мысли, он спешно отбросил ее как неуважительную: перед ним все-таки стоял человек, который столько лет воевал на стене Эль Хайрана, не просто какой-то там старейшина захудалого племени.
   -- Пусть с вами будет благословение вашего бога, -- наконец промолвил Ат-Табарани, когда дядя Мансур закончил рассказ. -- Вы храбро поступили, явившись сюда и предупредив нас. Я уже отправил множество людей на запад для того, чтобы восстановить срединные посты, и несколько отрядов проверят южные пески до берега Харрод. Теперь вы вольны делать, что пожелаете, а если хотите остаться в городе -- мы с радостью примем новых жителей. Возможно, это не то, что вам нужно, но вы могли бы послужить Тейшарку в качестве стражей. Ступайте же. Муджалед, ты позаботишься о наших гостях.
   -- Так точно, генерал, -- отозвался командир, вытянувшись по струнке.
   Из крепости Острон уходил, чувствуя облегчение и радость. Этот человек не разочаровал его; собственно говоря, этот человек уже все решил еще до того, как они пришли к нему, и ни медлительным, ни трусом он явно не был.
   -- Гостей в Тейшарке много не бывает, -- негромко сказал Муджалед, ведя своих спутников по светлым шумным улицам, -- но для них здесь есть заезжий двор. Туда я вас сейчас и отведу. Скорее всего, там никого нет, может быть, парочка марбудов-торговцев, но и они в последнее время почти не заходят так далеко на юг.
   Остаток пути они шли молча; Халик присоединился к ним на площади, ведя обоих верблюдов, как ни в чем ни бывало. Наконец улицы стали гораздо уже и тише, и Муджалед отыскал длинное здание, сложенное из ракушечника. Он первым и вошел в ворота за низкую изгородь. У здания был опрятный, но не слишком жилой вид.
   -- Если что-то будет нужно, можете обратиться к любому стражу в красном, -- сказал Муджалед. -- Возможно, еще увидимся.
   Вскинув руку на прощанье, он ушел.
   ***
   Солнце опускалось, испещрив город пятнами теней и багряными росчерками. В доме царила приятная прохлада и тишина, нарушаемая только шелестом листьев за окнами. Как и предполагал Муджалед, на постоялом дворе никого не было. Комнат здесь оказалось много, а на первом этаже был просторный зал с подушками для сиденья.
   Вечерний свежий воздух свободно проникал сюда. Сафир к этому часу уже позаботилась об ужине; впервые за довольно долгое время на столе были даже финики и инжир. Не говоря уж о том, что вообще был стол.
   Поначалу все молчали. Но все-таки мысли возвращались к одному вопросу, который волновал всех, -- кроме Халика, быть может, -- и первым его задал Адель.
   -- Что вы теперь намерены делать, господин Мансур?
   -- Хм, -- отозвался старик. -- Этот генерал показался мне мудрым и решительным человеком. Думаю, он наведет порядок, и скоро станет безопаснее.
   -- То есть, вы покинете Тейшарк?
   -- Не завтра, это уж точно, -- возразил дядя. -- А что ты сам думаешь, Адель? Ты намерен остаться здесь и снова стать стражем, верно?
   -- Ну, я... -- тут носатый поймал на себе взгляд Сафир, ожегший его огнем; что он на самом деле хотел сказать, осталось неизвестным, он тут же переменился в лице и с готовностью кивнул: -- Да, я хотел бы остаться, но Сафир и наш брак...
   Девушка фыркнула.
   -- Пусть это не будет для тебя предлогом сбежать отсюда опять, -- насмешливо сказала она. -- Я теперь самостоятельная женщина, и никто за меня не может решать мою судьбу. Я остаюсь здесь, что бы ни собрались делать вы, -- новый выразительный взгляд на Острона.
   Парень поежился. Он прекрасно понял на этот раз, что это означает. Сафир остается в Тейшарке! И Адель тоже. И она, между прочим, не сказала, что брак насовсем отменяется. А теперь еще и смотрит на него так, будто вдруг стала выше него на голову. Небось ждет, когда он скажет что-нибудь вроде "а мы пойдем на север, дядя"? Вот уж нет!
   -- Я бы тоже хотел остаться здесь, дядя, -- невинным голосом сказал Острон. -- К тому же, сам генерал предложил нам стать стражами Эль Хайрана, почему бы нет. Я тут хотя бы смогу научиться прилично владеть мечом, ты сам всегда говорил, это пригодится.
   Дядино лицо осталось невозмутимым; где-то за спиной Острона негромко рассмеялся Халик, куривший трубку у окна. Острон не растерялся, обернулся и добавил:
   -- Ты ведь тоже обещал поучить меня, Халик, правда?
   Тот спрятал усмешку в бороде.
   -- Конечно, обещал.
   -- Имей в виду, -- сказал Адель, -- если присоединишься к страже, придется делать то, что велит командир, и если командир пошлет тебя на какой-нибудь дальний пост, то тебе ничего не останется, как идти туда.
   Острон приподнял бровь.
   -- То есть, к тебе все то же самое относится, верно?
   Носатый все-таки скривился, но кивнул.
   -- Во всяком случае, я полгода пробыл на стене Эль Хайрана и знаю, что здесь к чему.
   -- А, так значит, ты уже опытный. Наверное, тебя в любой момент могут послать на один из постов. Такого новичка, как я, скорее всего оставят здесь, чтоб поучился.
   -- Да, но ты готовься -- новобранцев здесь муштруют очень строго. В конце концов, это в их же интересах -- чтобы после первой своей драки выжило как можно больше бойцов.
   -- Ну, моя первая драка уже состоялась. И вторая тоже, кстати, и я до сих пор жив и даже цел.
   -- Да, пожалуй, для тебя это уже достижение.
   Их перепалку остановил смешок Сафир.
   -- Чего ты смеешься? -- немедленно спросил ее Острон.
   -- Ничего, -- хихикнула она. -- Пререкайтесь себе и дальше.
   С этими словами девушка вскочила и убежала к себе в комнату. Адель и Острон озадаченно переглянулись, но озадаченность в их лицах быстро сменилась на немного помятую надменность.
   ***
   В тот день Острон возвращался из крепости уставший, но невероятно довольный; за его спиной вещевой мешок приятно оттягивала самая настоящая кольчуга.
   Конечно, все было не столь радужно, как он рисовал себе поначалу, и Муджалед, услышав, что молодой нари хочет присоединиться к страже, ничего такого не сказал, спокойно записал его имя в толстой книге, объяснил, что каждое утро надо будет приходить во двор цитадели на занятия, а через пару недель его начнут ставить в караул в черте города. Потом командир отвел новоиспеченного стража в оружейную, где унылый толстый комендант долго с кислым выражением рассматривал его, потом сказал:
   -- Мда, на таких тощих и длинных у нас хорошо если пара кольчуг найдется, -- и ушел куда-то, а вернулся уже с кольчугой.
   Алого халата Острону не дали. Такие носят только караульные, чтоб их сразу было видно, пояснил Муджалед и повел парня во двор цитадели, где Острон и был представлен одноглазому Усману, который и занимался обучением стражей. Усман также никакого восторга не изъявил, да, собственно, и вообще никаких эмоций, спокойно велел Острону занять место напротив длинноногого джейфара в тюбетейке и дал тренировочный ятаган: тяжелый, но незаточенный.
   Занятия на мечах длились до обеда, а потом новобранцы направились на стрельбище, и Острон пошел вместе с ними. К его удивлению, здесь всем заправляла женщина. Она представилась как Сумайя, а потом, обнаружив, что Острон попал сюда в первый раз, тут же велела ему продемонстрировать, как он умеет стрелять.
   Острон послушно стрелял по неподвижным мишеням, с большого расстояния, по соломенной шляпе, которую Сумайя подбрасывала в воздух, под конец выстрелил с завязанными глазами. Остальные новички с интересом наблюдали за ним.
   Наконец Сумайя развела руками и сказала:
   -- Можешь идти.
   -- То есть? -- не понял Острон.
   -- Я тебя ничему не научу, -- ответила она. -- А даже если бы и было чему учить тебя, у меня тут еще целая толпа людей, которые с луком обращаются куда хуже тебя. Ступай, эти тренировки тебе посещать не нужно.
   "Кто бы еще научил меня стрелять в живых людей", подумал Острон, но эта мрачная мысль быстро уступила место отчаянной гордости, раздувшейся почище мыльного пузыря.
   На постоялом дворе был один Халик, валявшийся на тюфяке в главном зале.
   -- Господин Мансур и Сафир ушли осматривать город, -- сказал он, когда Острон спросил его. -- Ты сияешь, как начищенный чайник, парень. Никак тебя уже назначили командиром отряда, а? Отряда тех, кто еще зеленее тебя.
   Острон рассмеялся и рассказал в ответ, чем он был занят в крепости.
   -- И она сказала мне, что ничему больше не может научить меня, представляешь? -- закончил он свой рассказ. -- Надо будет обязательно сказать дяде, ведь это он учил меня стрелять из лука.
   Халик улыбнулся.
   -- Не лопни только от гордости до вечера, договорились?
   -- Нет-нет. Может, пойдем потренируемся?
   -- Отдохни хоть немного, -- слуга Мубаррада поднял брови. -- Хотя такое рвение, конечно, похвально. Сядь, отдышись.
   Острон подумал и сел. Как это обычно и бывает, в голове у него были сплошь мысли о страже Эль Хайрана, о том, что его ждет, и хотя он понимал, что ждет его много тягот и опасностей, сегодня все они казались далекими и какими-то нереальными; в конце концов, пока все спокойно, и он ведь успеет обучиться владению оружием, может быть, даже станет мастером клинка, как Усман, прежде чем окажется на поле боя.
   -- Ты же бывал здесь раньше, да? -- спросил Острон. -- Ты тоже был стражем?
   Халик зевнул.
   -- Да, лет пять назад я жил здесь.
   -- Почему же ты ушел?
   -- Судьба позвала меня.
   Парень слегка растерялся: это было слишком туманное объяснение. На человека, который мог испугаться хорошей драки, Халик уж точно не был похож, на глупого мальчишку -- тем более.
   К счастью, здоровяк прекрасно понимал, что такое объяснение Острона не устроит, добавил:
   -- Это все... в моей сущности, парень. Когда человек становится слугой Мубаррада, когда огонь впервые снисходит на него... все меняется. Голос бога разговаривает с тобой, и ты делаешь то, что он велит, хотя иногда не понимаешь, зачем.
   -- Голос бога?.. Ты разговариваешь с Мубаррадом?
   -- Можно и так сказать, -- рассмеялся Халик. -- А может быть, Мубаррад разговаривает со мной. В один день я просто почувствовал, что мне пора вернуться в свое племя, которое я оставил еще юношей, когда мне было меньше лет, чем тебе сейчас. И я вернулся.
   -- И ты сам не знаешь, почему?
   -- Ну... -- лицо Халика чуть потемнело. -- Я вернулся в тот самый день, когда от болезни умерла моя мать. Может быть, поэтому, а может быть, и нет. Кто знает?.. Боги, если и управляют нашими судьбами, редко поясняют, что и зачем.
   Острон опустил взгляд.
   -- А как ты стал слугой Мубаррада? -- спросил он. -- И вообще, как это?
   Тот рассмеялся.
   -- Я был непослушным глупым мальчишкой и сбежал из родного племени. Очень уж хотел когда-нибудь стать великим героем, и особенно мечтал однажды обнаружить, что я Одаренный. Дара, впрочем, Мубаррад мне не послал. Но мне повезло: скитаясь по Саиду, я наткнулся на старый храм. К тому времени там было всего три человека, и все трое уже очень стары; они приютили меня, а потом сказали, что судьба привела меня к ним, и предложили стать таким же, как они. Знаешь, они поразили меня одним. Несмотря на то, что всем уже было за девяносто, когда они брались за меч, становились быстрее меня, мальчишки. Я тогда, -- он снова усмехнулся, -- даже решил, что в этом и заключается смысл того, чтобы быть слугой Мубаррада.
   -- А на самом деле в чем?
   -- Слуга Мубаррада всю свою жизнь посвящает богу, -- ответил Халик. -- Для этого человек должен быть очень целеустремленным. Рано или поздно, впрочем, такая целеустремленность награждается.
   -- На тебя... снисходит огонь? -- спросил Острон. Халик согласно кивнул. -- Я видел, по утрам, когда ты молишься... у тебя над головой реет пламя.
   -- В первый раз все немножко по-другому, -- улыбнулся Халик. -- ...Страшнее, я бы сказал.
   Острон задумался.
   -- То есть, ты... получается, ты последний слуга Мубаррада? Так?
   -- Да, -- согласился тот. -- Мои наставники давно умерли. Оставшись один, я покинул храм. Должно быть, теперь его совсем занесло песком; постройка и без того была древняя и наполовину в земле.
   -- Но... тебе не жалко? Никогда не хотелось обучить этому еще кого-нибудь? Может быть, возродить храм?..
   -- Нет, -- твердо ответил Халик. -- Время слуг Мубаррада подошло к концу.
   -- А я бы хотел этому научиться.
   -- Ты не смог бы, парень. В тебе нет чего-то... не могу сказать, чего, но нет, и все.
   Острон огорчился было, но верзила глянул на него и улыбнулся:
   -- Я не имею в виду, что это плохо. Просто... не твое это. Я научу тебя, чему смогу, это я обещаю. Всяким там многочисленным древним техникам лучших мечников Мубаррада, -- он расхохотался. -- На самом деле их шесть, и не такие уж они и сложные.
   -- А умению управлять огнем? Ведь ты можешь? Почти как Одаренные, так сказал Муджалед.
   -- Что он знает, этот Муджалед, -- буркнул Халик. -- Небось в детстве наслушался сказок. Нет, Острон, самое большее, что я могу -- поселить пламя на лезвии ятагана. И этому я тебя учить не буду. Чтобы управлять огнем, нужно учиться много лет. У нас с тобой их нет.
   В глазах слуги Мубаррада ему в тот момент померещилась легкая грусть; Острон вопросительно посмотрел на Халика, но тот больше ничего не сказал.
   ***
   Вечером Острон напялил кольчугу и гордо продемонстрировал ее Сафир и дяде Мансуру, пользуясь тем, что Адель еще не вернулся. Дядя усмехался себе под нос, а Сафир смеялась, слушая, как он рассказывает о прошедшем дне.
   -- А на стрельбах мне сказали, что я и так хорошо владею луком и могу вовсе не приходить, -- опять похвастался Острон, размахивая руками. -- Эта женщина, которая занимается обучением, заставила меня стрелять и так, и этак, а потом прогнала, потому что учить меня ей нечему!
   -- Женщина? -- глаза Сафир блеснули.
   -- Ну да. Ее зовут Сумайя. Вид у нее суровый, честно! Такая высокая, почти одного роста со мной, и одевается как мужчина, даже носит кольчугу.
   -- Сумайя почти с рождения живет в Тейшарке, -- неожиданно заметил Халик, все еще валявшийся на тюфяке. -- Когда-то она была обычной домохозяйкой, но потом ее муж погиб во время крупного нападения на восточном посту, и с тех пор ее будто подменили. Говорят, что на ее счету уже несколько сотен одержимых, и даже Усман ее побаивается.
   -- И она стреляет из лука? -- девушка немедленно обернулась к слуге Мубаррада. Тот кивнул.
   -- О да, и еще как стреляет. Я сам видел; руки так и мелькают, а стрелы она пускает одну за другой. На мечах она, может, посредственный противник, но ты к ней попробуй сначала подберись со своей железкой!
   Сафир улыбнулась сама себе. Острон, потерявший нить рассказа, сдулся и плюхнулся на подушку. К тому же, в этот момент в зал вошел Адель, на котором был надет алый халат с кушаком, и ему тут же стало не до рассказов.
   Несмотря на усталость, той ночью Острону не спалось. Рассказы Халика, события ушедшего дня не давали ему покоя; он лежал навзничь на соломенном матрасе, глядя в потолок, и представлял себя то слугой Мубаррада, -- конечно, если бы Халик когда-нибудь передумал насчет своего решения, -- то генералом Тейшарка.
   Луна давно уже стояла над городом, когда Острону захотелось попить, и он спустился на первый этаж.
   И услышал тихое всхлипыванье.
   Обеспокоившись, он рванулся туда, откуда доносился звук, и не подумал, что его присутствия могли не желать.
   Здание постоялого двора было обнесено навесом, в дневное время защищающим от солнца; недалеко от входа во дворе под навесом стояли два столика и низкие складные стулья, на которых длинному Острону было совершенно неудобно сидеть.
   Он вынырнул во двор, шагнул под навес и обнаружил, что на одном из стульев съежилась Сафир, закрыв лицо руками.
   -- С-сафир? -- мгновенно оробев, окликнул ее Острон.
   Она замерла и перестала вздрагивать.
   -- Уходи, -- прошептала она. -- Оставь меня.
   -- Но Сафир... что-то случилось? Почему ты плачешь?
   -- Просто уйди!
   Он подошел к ней и опустился на колени, на шершавые камни, заглядывая девушке в лицо.
   -- Я не могу уйти и оставить тебя в таком состоянии, -- честно сказал Острон. -- Кто-то обидел тебя? Это Адель?
   -- Идиот, -- она наконец опустила ладони, и ее мокрые щеки блеснули в тусклом лунном свете.
   -- Ага, я идиот, -- с готовностью согласился Острон и взял ее руки в свои. -- Я вечно не могу понять, что ты имеешь в виду. Знаю тебя столько лет и никогда по-настоящему не понимал тебя. Но мне грустно смотреть, как ты плачешь, Сафир.
   Она улыбнулась дрожащими губами.
   -- Обними меня, -- попросила она.
   Острон выпрямился на коленях и послушно привлек ее к себе, прежде чем сообразить, что делает. Потом тихо спросил ее:
   -- Зачем?
   -- Дурак, -- просопела Сафир у него на груди.
   -- Ну ладно, -- покорно сказал он и замолчал.
   Она по-прежнему плакала, и ее плечи тряслись, и Острон чувствовал, как намокает его рубашка. Еще он вдруг понял, что ей это нужно.
   -- Я ненавижу плакать на глазах у всех, -- прошептала наконец девушка, немного успокоившись. -- И все это время я старалась держаться... как вы. Не быть вам обузой. Но ведь... но ведь мне все равно больно. И очень грустно... Я все это время пыталась не думать о том, что произошло с нашим племенем, не думать о маме, папе и Хафаре, но... н-но... иногда я все равно вспоминаю... и тогда не могу удержаться... и плачу.
   Он остолбенел. Резкое осознание обрушилось на него; Острон только теперь задумался о том, что ведь Сафир потеряла всю свою семью в ту роковую ночь. И все это время она держалась с поразительным мужеством, будто ничего и не произошло.
   -- Ты... удивительная, -- честно сказал он, гладя ее по спине. -- Наверное, самая сильная женщина из всех, что я знаю. Я бы на твоем месте, наверное, совсем расклеился.
   -- Да нет, ничего я и не сильная, -- всхлипнула Сафир. -- Я просто... поначалу я никак не могла поверить в случившееся, мне все казалось, что это какая-то... шутка... или сон... что вот мы съездим в Тейшарк, а потом вернемся, а наше племя будет в том же самом оазисе, и все живые и здоровые... и мне так повезло, что вы, дядя Мансур и ты, были со мной. Одна я бы точно пропала... ведь даже когда все было очень плохо, и мне было так страшно, что коленки тряслись, я всегда где-то внутри была уверена, что все станет хорошо и что вы защитите меня.
   Острон ничего не мог с собой поделать: на его лице расползлась глупая довольная улыбка, которая никак не убиралась. Ладно еще, что Сафир не может видеть его лица, и его подбородок упирается ей в затылок.
   -- Конечно, защитим, -- пробормотал он. -- Знаешь, что... если очень хочется плакать, нужно плакать. Когда умерли мои родители, я плакал целыми днями, -- и рассмеялся. -- Правда, мне было шесть лет.
   -- Дурак, -- снова повторила Сафир, но он почувствовал, как она улыбнулась, прижимаясь к нему щекой.
   Они еще долго сидели под навесом, обнимаясь, а потом Острон проводил заплаканную Сафир в ее комнату и вернулся к себе. В ту ночь он был совершенно доволен жизнью.
   А наутро девушка спустилась в зал снова уверенная в себе и спокойная, будто и не было никаких ночных слез, и, наверное, никто о них и не догадывался.
   -- Я сегодня пойду с тобой, -- сказала она Острону. -- Можно? Я хочу посмотреть на ту женщину, Сумайю.
   Он опешил.
   -- Зачем это?
   -- А что, нельзя? Туда пускают только таких, как ты? -- она оскалила зубки в усмешке.
   -- Ну, нет, пускают всех, -- озадаченно ответил Острон. -- Наверное. Ну если хочешь, пойдем.
   Пока он тренировался под руководством Усмана, Сафир тихонько сидела себе в углу двора и наблюдала. Потом Острон послушно отвел ее на широкую площадку, на которой новобранцы тренировались в обращении с луком. Сумайя уже была там; увидев парня, она вскинула брови.
   -- Я же вроде сказала тебе не приходить.
   -- Я не на тренировку, -- ответил он. -- Это Сафир. Когда я рассказал о тебе, госпожа Сумайя, она так захотела с тобой познакомиться, что вынудила меня ее привести.
   Темные глаза Сумайи глянули на Сафир. Девушка стояла ровно и уверенно смотрела в ответ; Сумайя медленно улыбнулась.
   -- Я знаю это выражение лица, -- сказала она. -- Бери лук и становись с краю.
   -- Э?.. -- растерялся Острон, но на него уже никто не обращал внимания. -- Сафир, погоди!..
   Поздно; девушка уже направлялась к указанному ей месту с решимостью в каждом движении. Острон обреченно вздохнул, сообразив, что она с самого начала это и затевала.
   С другой стороны, ладно, что еще не попросила отвести ее к Муджаледу: а если бы записалась в стражи Эль Хайрана, как он?..
   Он возвращался назад на постоялый двор, где его уже ожидал Халик, готовый учить парня обращению с двумя ятаганами, когда на широкой улице, ведшей в цитадель, началось какое-то движение. То есть, движение еще большее, чем обычно. Острон уже привычно прижался к стене дома, мимо которого шел: за те два дня, что они жили в Тейшарке, по центральной улице то и дело проезжали туда и обратно какие-то отряды конников, и люди уступали им дорогу.
   Как он и ожидал, очень скоро раздалось цоканье копыт по мостовой. Люди, послушно сгрудившиеся по краям улицы, пришли в оживление; когда показался небольшой отряд всадников, -- всего человек пять, -- они вдруг разом стихли и стояли неподвижно, в гробовом молчании, пока верховые ехали в сторону цитадели.
   Возглавлял отряд длиннолицый человек в роскошном биште поверх лат. На его голове вместо головного убора был шлем с высоким гребнем, между блестящими нащечниками виднелась рыжеватая борода. Остальные воины, сопровождавшие его, были тоже богато одеты, не говоря уже о тяжелых латах, которые, как уже знал Острон, носили только элитные отряды, и даже на лошадях были надеты багряные попоны с золотым узором по краям.
   Когда всадники проехали, будто напряжение спало с толпы единым вздохом; Острон поинтересовался у стоявшего рядом с ним старика:
   -- А кто эти люди, дедушка?
   -- Ты, видать, здесь недавно? -- старик оглянулся на него и посмотрел ему в лицо, для чего ему пришлось поднять голову. -- Это Мутталиб, наместник генерала Ат-Табарани. И его избранные воины.
   -- Почему все замолчали?
   -- Потому что никому здесь особенно не нравится Мутталиб, -- пояснил старик. -- Но генерал его слушает и даже объявил своим преемником. Может, конечно, и зря на него наговаривают, ничего дурного за ним не замечено. Но глаза у него какие-то... нехорошие. Ты не обратил внимания?
   -- Нет, -- озадачился Острон, пытаясь припомнить, какие были глаза у проехавшего всадника; никак не удавалось, хоть убей, все заслонил этот дурацкий блестящий шлем, привлекавший к себе взгляд, ну и бишт, расшитый серебряной нитью.
   Он возвращался домой взъерошенный и взволнованный; Халик уже ждал его под навесом, и когда Острон вошел за калитку, поднялся, осторожно склонив голову, -- в полный рост под навесом он не помещался, -- сделал шаг вперед.
   -- Халик, а ты знаешь Мутталиба? -- спросил Острон.
   -- Преемника Ат-Табарани? -- безмятежно уточнил Халик. -- Ну, все про него слышали, это точно. Торговец финиками мне сегодня утром сказал, что Мутталиб сейчас в отъезде, вроде как совершает героическую вылазку в Хафиру, чтобы разведать обстановку. А что, он вернулся?
   -- Да, вернулся, -- Острон задумался: всадники были не похожи на людей, только что вернувшихся из трудного и опасного путешествия. -- Хм. Один старик сказал, что в городе его не любят, этого Мутталиба.
   -- Он всегда был заносчивый, -- рассмеялся Халик. -- Но умный, как это называется?.. Тактический гений, вот. Все пропадал в библиотеке цитадели. Ат-Табарани сам не очень-то грамотный, и это его всегда расстраивало, так вот, потому он очень любит грамотных людей, уважает их. Мне временами казалось, что он незаслуженно поощряет Мутталиба. Теперь, впрочем, сколько лет уж прошло, может, все поменялось.
   Острон вздохнул и взялся за ятаган. На ладонях уже начали появляться мозоли от тренировок. Ну, что бы там ни было, а его это не касается. Не очень-то. Куда ему, новобранцу-стражу, до наместника генерала?
   Может, и люди ошибаются насчет него. Люди часто ошибаются насчет тех, кто слишком умен.
  
   Фарсанг четвертый
   В тот день Усман отправил Острона с поручением: навестить кузнеца, справиться, когда будет готов его заказ. Острон задания исполнял обычно прилежно, к тому же, у него все равно оставалось время до обеда, после которого начнется тренировка с поджидающим его Халиком, поэтому парень с готовностью направился по знакомым уже мощеным улицам, предварительно спросив командира, куда идти: у кузнеца он еще ни разу не был.
   То есть, конечно, в Тейшарке был далеко не один кузнец. Но этот, по словам Усмана, был особенный: его сталь затупливалась медленнее прочих. За свою работу он брал прилично, и не каждый в цитадели мог себе позволить такой ятаган, хотя парочка висела в главном холле. Острон уже знал, что мечи, которые висят там, принадлежали отличившимся воинам, погибшим в бою.
   -- И, конечно, это приличный запас оружия на черный день, -- ухмыльнулся тогда Халик, рассказавший об этом, -- в случае, если одержимые, не приведи Мубаррад, захватят внешние стены и осадят цитадель, не думай, будто эти ятаганы так и будут висеть на своем месте.
   -- Не кощунственно ли так говорить? -- удивился Острон.
   -- Тьфу ты, парень. Не думаешь, что погибшие владельцы этих мечей сами бы хотели, чтобы их оружие еще кому-то могло спасти жизнь?
   Острон тогда серьезно задумался над этим вопросом и даже сходил в главный холл, в котором большую часть времени все равно никого не было, и долго рассматривал висевшие клинки.
   Клинков работы Абу Кабила там было всего два: один висел в самом углу, второй чуть поодаль. Они действительно отличались от остальных, даже по внешнему виду, были какого-то чуть иного цвета, блестели ярче.
   Самого Абу Кабила Острон, разумеется, ни разу до того не видел и представлял себе какого-нибудь убеленного сединами старца, ну или здоровенного мужчину лет пятидесяти. Усман сказал, что тот живет в доме с металлической крышей, какие сами по себе в городе были редкостью, и назвал улицу. Улица была не самая широкая, и когда Острон свернул на нее, народу там было немного. Парень, честно говоря, впервые вышагивал по Тейшарку в кольчуге (жаль, алого халата до сих пор не дали), а потому предпочел бы, чтобы зрителей было побольше, хотя, конечно, им-то было не привыкать к виду стражей.
   Кольчуга сверкала на солнце, а зеленые глаза быстро нашли ту самую металлическую крышу; надо сказать, и сам дом был достаточно необычным, так что ни с чем не спутаешь. Хотя в целом у него были такие же покрытые побелкой стены и такие же арочные окна, в большинстве прикрытые ставнями, одна только крыша чего стоила. Плоская и целиком покрытая листовой сталью, она сияла не хуже самого солнца, а еще в дальнем углу ее, ближе к другому концу дома, высилась будка странного вида.
   Двор спереди дома ничем огражден не был, лишь с одного края стоял широкий навес, под которым за круглым столиком сидел рослый парень в тюбетейке и что-то писал; перед ним лежала здоровенная книжища, а он делал заметки в книжице потоньше.
   Острон неуверенно оглянулся и подумал, что сам кузнец, должно быть, находится где-то внутри, в мастерской, и занят работой. Поэтому он подошел к парню, которого принял за подмастерье, и сказал:
   -- Мир тебе. Могу я увидеть мастера Абу Кабила?
   -- Привет, -- ответил тот. -- Я Абу Кабил.
   Он захлопнул книжку и поднял взгляд на Острона; увидев выражение его лица, вдруг громко расхохотался.
   -- Ага, а ты думал, что Абу Кабил -- седой старец с трубкой в зубах? Недавно в городе, а, парень?
   -- Н-неделю как здесь, -- растерялся Острон. -- Меня Усман из цитадели послал к тебе спросить, готов ли его заказ...
   -- Готов, готов, -- весело отозвался Абу Кабил и поднялся со стула. -- Может, и отнесешь его, а? Как тебя зовут-то?
   -- Острон, сын Мавала...
   -- Ага, Острон, будущий величайший герой Эль Хайрана, -- добродушно фыркнул Абу Кабил и направился к двери. -- Идем, я тебе сейчас дам клинок.
   Острону ничего не оставалось, кроме как идти следом. Кузнец вошел в дом, наклонив голову, -- низкая дверная притолока миновала его тюбетейку на волосок, -- а Острон нырнул за ним. В доме было сумрачно и почти прохладно, под ногами лежали разноцветные лоскутные половички, а на одной из стен, куда падал свет, глаза Острона различили небольшую картинку в раме. Абу Кабил подошел к невысокому столику, на котором действительно лежал ятаган.
   -- Вот, я его с утра приготовил, знал, что старику неймется и он непременно пошлет новобранца, -- сказал кузнец, заворачивая холодно блеснувший меч в тряпицу. -- Держи, парень, и не порежься им, а то эта дрянь может в самый неожиданный момент рассечь ткань и впиться тебе в руку.
   Острон почти что с благоговением принял завернутое оружие; он ожидал большей тяжести, и ладони его чуть не взлетели вверх, когда Абу Кабил положил в них клинок.
   -- Такой легкий, -- изумленно пробормотал Острон. -- Будто не из стали вовсе.
   -- Ха, ну ты, наверное, слышал уже, что обо мне говорят, будто я лучший кузнец в городе, -- довольно ухмыльнулся Абу Кабил, подбоченившись. -- Пожалуй, что и так, с металлом работать я умею, но я склонен верить, что это просто городу не повезло на остальных мастеров.
   -- Твоя работа, наверное, стоит чрезвычайно дорого.
   -- Ну, Усман за нее выложил увесистый кошель золота, -- безмятежно согласился кузнец. Острон только теперь решился опустить руку с драгоценной ношей, которая, как выяснилось, стоила столько денег, сколько он, наверное, не видел еще никогда в жизни. -- Ничего, когда-нибудь и ты сможешь себе такое позволить, -- и рассмеялся снова.
   -- Лет через двадцать, -- пробормотал Острон. -- Ладно, я пойду, наверное.
   Абу Кабил вышел назад, на улицу, и снова опустился на свой стул.
   -- Доброго тебе дня, -- сказал Острон. Кузнец ухмыльнулся и ответил:
   -- И тебе. Заходи, как будет время. Если хочешь.
   Возвращался Острон, чувствуя себя немножко глупо. Да этому кузнецу ненамного больше лет, чем ему самому. Но вот в руках он несет меч, выполненный Абу Кабилом, -- само совершенство, острый, как жало, легкий, как пушинка. Сколько же на этом свете людей, которые намного лучше его, Острона! Умнее, сильнее, талантливее. Это одновременно удручало его и радовало. Во всяком случае, есть к чему стремиться: рядом с такими людьми, как Абу Кабил, хочется стараться, чтобы стать хотя бы приличным бойцом и защищать город.
   Он отнес клинок Усману, а потом пошел домой. Залитые солнцем улицы привычно кишели жизнью; на Острона нашло задумчивое настроение, и он размышлял, сколько среди этих людей талантливых мастеров и воинов. Его немного удивила мысль о том, что лучшие из лучших собрались на южной окраине Саида, в самом опасном месте, но потом он подумал, что так ведь и должно быть: лучшая часть человечества всегда встречает опасность лицом к лицу, тогда как трусы и слабые отсиживаются за их широкими спинами.
   -- Я познакомился с Абу Кабилом, -- рассказал Острон Халику, когда они сидели на стульях под навесом после обеда. -- Ты, наверное, не знаешь его, он так молод.
   -- Старина Абу? Знаю, -- возразил Халик и задумчиво покачал головой. -- Сколько бы лет ни прошло, он никак не меняется на вид. Когда он только появился, я подумал: этому парню лет двадцать. И для своих двадцати он был чертовски хорошим кузнецом. Через четыре года я ушел из Тейшарка, а он ни на каплю не изменился. Готов поспорить, ты и сейчас решил, что он твой ровесник?
   -- Ну... чуть постарше, -- смешался парень, потом подумав: а ведь и правда, выглядел Абу Кабил молодо, просто его манера вести себя заставляла мысленно добавлять ему лет пять. -- Удивительно. Так ты знаешь его, правда?
   -- Да, и я знаю его как отличного мастера, -- согласился слуга Мубаррада. -- Ушлый он тип, что ни говори, когда с ним торгуешься, такое ощущение, что в тело ассахана вселилась душа марбуда. За свои мечи он просит такую цену, что не каждый себе это позволит, но они того стоят. Я как-то держал его ятаган в руке.
   -- Легкий, как перышко, -- добавил Острон.
   -- Верно. А какая у него балансировка! Недаром Абу некоторые местные кузнецы просто ненавидят. Самые честолюбивые из них. Потому что никто с ним в его искусстве не сравнится, а учеников он не берет.
   -- Почему? Разве ему не хочется передать секреты своего мастерства?
   -- Сейчас, передаст он их кому-нибудь. Абу скорее сам себя удушит, парень. Был бы у него сын -- тогда, может, другое дело, но у него ведь нет семьи.
   Острону мечтательно подумалось: вот бы ему такой ятаган, легкий и сбалансированный, да говорят, что они почти не тупятся и не ржавеют. Но, конечно, не видать ему этого меча, как своих ушей.
   -- Пойдем, -- сказал Халик, поднимаясь. -- Пора размяться.
   ***
   -- Охота в этих местах не лучшая, -- буркнул дядя Мансур. Его изогнутая трубка привычно пыхала сизым дымом; дяди не было два дня, а вернулся он не в лучшем расположении духа. Острон улыбнулся себе под нос, стараясь, чтобы дядя этого не заметил: старик был прирожденным охотником, и хотя и Муджалед, и сам Усман, командир новобранцев, упрашивали его присоединиться к страже и охранять город от одержимых, дядя только фыркнул и ответил, что предпочитает пустынных львов. Помимо львов, впрочем, он время от времени приносил антилопу или газель, чье мясо потом обычно шло на ужин.
   -- А чего ты хотел, господин Мансур, -- спокойно заметил Адель, начищавший свой ятаган. К неудовольствию Острона, хотя Адель редко носил алый халат, его включили в отряд разведчиков, который патрулировал окрестности города, и на дальний пост Адель не отправился. Впрочем, он все равно большую часть своего времени проводил за чертой Тейшарка, хоть какое-то утешение. -- Это же почти Хафира. Говорят, чем дальше на юг, тем безжизненней земля, все водоемы отравлены, а животные больны бешенством.
   Дядя громко хмыкнул, выпустив кольцо дыма. Его темное лицо под хадиром не изменило своего сурового выражения. Острон снова улыбнулся и вернулся к книге, которую ему дал Усман, настрого наказав беречь, как зеницу ока: Усман взял ее из библиотеки цитадели и предупредил, что книгу надо будет туда вернуть.
   Острон тогда, помнится, очень удивился, увидев на грубом лице одноглазого командира какую-то подозрительную неуверенность: судя по всему, к библиотеке Усман питал трепетное уважение и благоговейный страх.
   На мысли о чтении его, опять же, навели воспоминания об Абу Кабиле. Молодой мастер-кузнец никак не давал Острону покоя, его белозубая усмешка то и дело всплывала перед мысленным взглядом, и Острон много размышлял о том, как Абу Кабил стал таким превосходным мастером. Он вспомнил однажды, что Абу Кабил в день встречи читал какую-то книгу и делал заметки; должно быть, в книгах есть очень важные знания, которые и помогли кузнецу, может быть, есть книги и для воинов?
   Есть, ответил на вопрос новобранца Усман. Нахмурился. Нет, он не может сказать, чтоб они очень помогали: читая книжонки, сильнее не станешь, и рука не сделается увереннее. Но если парень настаивает...
   Несмотря на то, что дядя вел не слишком богатую жизнь, он все-таки никогда не забывал, чьим потомком является, и счел своим долгом обучить племянника читать, когда тому исполнилось десять; книг, правда, у них было всего две, те, которые купил еще дед Острона на какой-то ярмарке на реке Харрод. Острон не мог бы сказать, что любит чтение: просто это делать ему доводилось крайне редко. Когда он открыл книгу, в которой мастер меча Вахид описывал свой многолетний опыт стража Эль Хайрана, на первую страницу у него ушло не меньше пяти минут: прихотливые завитушки вязи поначалу вовсе отказывались складываться в слова, потом Острон более или менее вспомнил, как это делается, но обнаружил, что читать и одновременно понимать, о чем идет речь, не так-то просто.
   За прошедшие четыре дня он осилил десять страниц.
   -- Что это ты читаешь? -- сунулась через его плечо Сафир, заглянула в книгу. -- У-у. А Сумайя говорит, что книжки читают только слабаки.
   И хихикнула. В последнее время Сафир, к радости Острона, выглядела веселой и много улыбалась; видимо, занятия стрельбой из лука пошли ей на пользу, а еще больше того -- знакомство с Сумайей.
   -- Книжки читают умные люди, -- возразил ей дядя Мансур, пыхнув трубкой. -- Если бы было иначе, разве в цитадели была бы такая большая библиотека?
   -- А ты был там, Халик? -- тут же спросил Острон, поднимая голову снова. Здоровяк, лежавший на полу, потянулся и ответил:
   -- Пару раз.
   -- И что, там и вправду много книг?
   В представлении Острона, "много книг" -- это была, например, полка, заполненная ветхими томами, или даже, может быть, ящик. То, что сказал Халик, заставило его задуматься.
   -- Много. Длинные залы, и все уставлены шкафами с книгами. Когда я был там в последний раз, тамошний библиотекарь Фавваз все держал в идеальном порядке, а до чего воинственный старикан -- некоторым бойцам Эль Хайрана до него далеко, так что, девочка, если тебе доведется его встретить, ни за что не говори про слабаков. ...Если он, конечно, еще жив, хм.
   -- Когда я дочитаю, я это узнаю, -- заметил Острон. -- Усман велел мне вернуть книгу в библиотеку.
   -- Это будет нескоро, -- насмешливо сказал Адель, поглядев на книгу. Острон огрызнулся:
   -- Кстати, Адель, а ты вообще умеешь читать?
   -- Конечно! -- на лице носатого отразилась легкая неуверенность.
   -- Здорово! Слушай, я тут одно слово никак прочесть не могу, не поможешь?
   -- Может, мне за тебя и всю книгу прочесть?
   -- Ну ты же, наверное, умеешь читать лучше меня?
   -- То, как я это умею, меня устраивает, -- надменно отозвался Адель и поднялся на ноги. -- Если ты не забыл, я родом из богатой семьи, у моего отца было целых десять книг.
   -- Конечно, я помню, у тебя в родном племени остался целый табун лошадей, -- согласился Острон, захлопнув книгу. -- Ты ведь так и не отдал обещанной половины отцу Сафир.
   -- Заткнитесь! -- вдруг вскрикнула девушка. Оба молодых нари растерянно замолчали и оглянулись на нее. -- Идиоты!
   Резко вскочив с места, она выбежала во двор.
   -- Что с ней? -- в недоумении спросил Адель в тишине. Острон понял, что случилось, лучше него: еще не забыл ту ночь, когда Сафир беспомощно плакала под навесом. И он, дурак, только лишний раз напомнил ей о том, о чем она так старалась не думать...
   Ничего не ответив Аделю, он поспешил за девушкой. Она убежала на задний двор, и Острон не сразу заметил ее, спрятавшуюся за кустом самшита у самого забора. Сафир сидела на корточках, прижавшись к забору спиной, и рыдала.
   -- Уйди, -- прогнусила она, услышав его шаги. -- Сейчас же.
   -- Не могу, -- возразил он и опустился рядом с ней. -- Сафир, я идиот. Мне нет прощения.
   -- Нет. Вот и убирайся.
   -- Не пойду.
   Она подняла на него покрасневшие глаза.
   -- Уходи! А то я ударю тебя!
   Острон с готовностью развел руки.
   -- Ударь, и посильней. Я заслужил.
   Сафир какое-то время оглядывала его, задумавшись, а потом с размаху шлепнула по груди.
   -- Ай, -- затрясла рукой. -- Ты твердый! Я руку об тебя отшибла!
   -- Извини, -- Острон виновато улыбнулся. -- Надо было ударить по лицу.
   В следующий момент девушка вскинула вторую руку и наотмашь хлестнула его, но несильно. Он остался сидеть на коленях перед ней, повернув голову. Сафир завозилась, и под ее ногами скрипнули камешки; щека у него горела, хотя ощущение ее пятерни быстро проходило.
   -- Красный след остался, -- прошептала Сафир.
   -- Так мне и надо.
   Вдруг его пострадавшей щеки коснулись теплые губы. Острон замер; Сафир тут же вскочила и побежала прочь, назад к дому.
   Он так и сидел с минуту, не меньше, с красной щекой и глупой улыбкой на лице.
   ***
   В тот раз он даже накинул поверх кольчуги простой белый бишт, чувствуя себя так, будто идет на прием к генералу. То есть, конечно, он действительно шел в цитадель, но Ат-Табарани не видел ни разу со своего приезда и не рассчитывал снова встретить старика.
   Острон шел, чтобы отнести прочитанную книгу в библиотеку цитадели.
   До рынка его провожал Халик, который направлялся, чтобы поболтать с каким-то старым знакомым, и всю дорогу здоровяк посмеивался, давая наставления:
   -- И ни за что не говори, что Джарван лучше Харруда, он тебя стукнет. А если скажешь, что слыхом не слыхал о таких мудрецах, сразу же делай очень глупый вид, иначе тоже можно получить по макушке. Пусть его вид тебя не обманывает, старик знает тридцать три техники "как-больно-стукнуть-невежду-по-затылку".
   В итоге, оставшись один, Острон обнаружил, что немного нервничает.
   Круглые зубчатые башни цитадели знакомо встречали его, он миновал арку, ворота в которой закрывались только глубокой ночью, и пересек привычный двор. У входа в крепость стояли два стража в алых халатах, которые даже не посмотрели на парня: его тут уже знали. Он скользнул в темную прохладу каменного здания.
   Временами Острон задавался вопросом: сколько же лет этой цитадели? Она выглядела очень древней, но поддерживалась в хорошем состоянии. Усман рассказывал новобранцам во время тренировок, что несколько раз в прошлом одержимые проникали в сам город, разрушив белокаменные внешние стены, но цитадель врагу не сдавалась никогда. Никогда, значительно повторял одноглазый командир и выразительно смотрел на своих подопечных.
   Из главного зала в обе стороны уходили длинные темные коридоры, в один из которых и свернул Острон. Он знал, что библиотека находится в самом центре крепости, под покоями генерала, и занимает четыре зала полукруглой формы, образующих кольцо, а в середине -- пятый зал, соединяющий их все. Коридор, огибающий главный холл, действительно привел его в самое сердце цитадели, надежно укрытое от солнечного света и вражеских атак. Тяжелая дверь нехотя отворилась перед ним, и Острон оказался в сумрачном помещении, в котором воздух был сухим и пах древесиной.
   В помещении никого будто бы не было. Парень с любопытством оглянулся: тут он еще не бывал ни разу. Каменные стены серели во мраке, и каждый шаг Острона отдавался глухим эхом. В комнате стояли две длинные скамьи из потемневшего от времени дерева, -- в темноте они казались почти черными, -- и огромный закрытый шкаф.
   Точно напротив входа в комнате была еще одна дверь, широкая и скругленная наверху. Острон направился было к ней, когда его остановило ощущение палки, уткнувшейся в кольчугу на его спине. Он немедленно остановился.
   -- Куда идешь? -- спросил его старческий голос.
   -- Вернуть книгу, -- брякнул Острон, не успев сообразить, что говорит.
   -- Покажи.
   Парень осторожно извлек книгу из-под бишта. Сухая морщинистая рука схватила ее. За его спиной послышался шелест страниц.
   -- Хорошо, -- наконец удовлетворенно сказал старик. -- Молодец. Значит, в Тейшарке появился еще один страж, умеющий читать, надо же. Все эти великие воины считают, что худой клинок и тот лучше острого слова.
   -- Ты -- библиотекарь? -- осмелился спросить Острон.
   -- Очевидно, да, -- проворчал тот. -- Что еще я тут делаю, по-твоему?
   -- Н-не знаю, но почему тут так темно?
   -- ...А.
   Что-то шустрое проскользнуло мимо Острона, и дверь, к которой он направлялся, распахнулась; помещение немедленно залил тусклый свет, в котором стало видно согбенную старческую фигуру с растрепанными волосами.
   -- Добро пожаловать в мое царство, -- старик беззубо ухмыльнулся. -- А я его властелин и защитник, и зовут меня Фавваз, сын Джарваля, а среди таких, как ты, я больше известен как сумасшедшая обезьяна.
   -- Р-рад познакомиться, -- опешил парень. -- Острон, сын Мавала. Я в цитадели не так давно, и я ни разу не слышал, чтобы тебя так называли.
   -- Но обо мне ты слышал, хм-м.
   -- Да, мой спутник Халик говорил о тебе.
   -- А-а-а, Халик! -- просвистел библиотекарь, хлопая себя по тощим ляжкам. -- Значит, вернулся, этот пройдоха. Но я его не видел. И тебя раньше не видел. Так кто же дал тебе Вахида?
   -- Командир Усман, -- честно ответил Острон. -- Я спросил его, существуют ли книги для мечников.
   Фавваз сипло рассмеялся.
   -- Книги для мечников. Да, эти юнцы, если и интересуются книгами, то только такими.
   -- Но я ведь страж и должен защищать стену Эль Хайрана. Я хочу хорошо исполнять свой долг.
   -- Долг, долг. У каждого свой долг, верно. Прав, мальчишка. Ты прав. Скажи же мне, оказались ли воспоминания Вахида полезны тебе?
   -- ...Немного, -- неуверенно сказал он. -- Интереснее всего было читать о событиях, которые он описывает, ведь они случились так много лет назад.
   -- А! Значит, тебе интересны сказки о былом. Не хочешь осмотреть мое царство, мальчик?
   -- А... можно?
   -- Можно, можно. Только ничего не трогай без спроса. Сюда редко приходят люди, -- бормотал Фавваз, обернувшись и входя в освещенный факелами коридор, -- особенно такие молодые, как ты, совсем нечасто, да.
   Острон пошел следом. Багровеющий свет пламени наконец выхватил фигуру библиотекаря целиком; он был низок ростом и похож на скелет, и даже просторная длинная рубаха белого цвета не скрывала его худобы, скорее лишь подчеркивала ее, потому что висела на старике, как на палке.
   Фавваз дошел до первой огромной арки; восемь таких рассекали стены, четыре с левой стороны, четыре -- с правой. Острон еще не успел увидеть, что за аркой, когда библиотекарь в почти торжественном жесте поднял руку в ее направлении.
   -- Зал Китаб, -- произнес он своим ломким голосом. Острон подошел еще ближе и повернулся, чтобы посмотреть, куда указывал старик.
   И замер.
   С высокого потолка на цепях свисали чаши, в которых трепетало пламя; пламя и освещало гигантские открытые шкафы, поднимавшиеся до самого потолка, изгибавшиеся вместе с уходившей вбок по кругу стеной, и в этих шкафах молча взирали на Острона ряды книг, которые показались ему бесконечными.
   -- Ни одно племя не подарило Саиду столько мудрецов и ученых, сколько Китаб, -- важно произнес Фавваз. -- Многие столетия собиралась эта коллекция, книги писали жившие здесь китабы, их привозили купцы и странники, и этот зал -- мой самый любимый, если честно. -- Он хихикнул. -- Тот, что напротив -- взгляни. Это зал Ассахан.
   Острон послушно повернул голову и обнаружил, что в противоположной арке открывается почти такое же зрелище.
   -- Медицинские трактаты, -- сказал библиотекарь. -- Поэмы, сочинения о богах, философские рассуждения. Быть может, среди китабов больше ученых, но никто лучше ассаханов не разбирается в философии. Вечно на грани между смертью и жизнью, они постоянно размышляют об этом, и конечно, написали сотни трудов.
   Вздохнув, старик направился дальше, и Острон последовал за ним. В следующей арке скрывался такой же зал с книгами, только более круто забиравший вбок: очевидно, последние две арки также вели в эти залы, только с другой стороны. В центре коридор образовывал круг, и вдоль изгибающихся стен тоже стояли шкафы с книгами.
   -- Зал твоего племени, Нари, -- сообщил Фавваз и снова захихикал. -- Лучшие поэты Саида, мальчик. А напротив -- Маарри, и в этом зале собраны самые увлекательные истории -- ах, только ненастоящие. Маарри -- знатные выдумщики. Обожают складывать притчи и байки, а уж сказок ты там найдешь -- не перечесть.
   -- А последние два племени? Джейфары и марбуды? У них что, нет своего зала? -- спросил Острон. Фавваз ухмыльнулся и указал на центр коридора.
   -- Кочевники нечасто пишут, мальчик. У твоего собственного племени образовался такой зал лишь потому, наверное, что на стене Эль Хайрана их больше всего. Ну что, как тебе мое царство?
   -- Потрясающе, -- искренне сказал он. -- Я еще никогда в жизни не видел столько книг, собранных в одном месте.
   -- И не увидишь. Быть может, у китабов в их горах и есть что-нибудь подобное, но нигде на юге больше такого нет, -- с явной гордостью произнес Фавваз. -- Во всяком случае, китабы собирают собственные сочинения, и только здесь -- труды мыслителей всех племен. -- Его морщинистое лицо помрачнело, озлобилось. -- Но никто из этих глупцов не осознает этого. Всем наплевать. Новых книг теперь уже почти не пишут, а грамотных становится все меньше и меньше. А-а-а, где те времена, когда я был всего лишь одним из десяти помощников главного библиотекаря!..
   -- То есть, ты тут совсем один? -- растерялся Острон. -- И тебе никто не помогает?
   -- Зачем помогать старику, зачем помогать сумасшедшей обезьяне. С тех пор, как похоронили Мамдуха, старый Фавваз остался за главного. Когда я умру, библиотека сгниет.
   Библиотекарь совсем сгорбился, став похож на морщинистого расстроенного ребенка. Его седые волосы, ничем не покрытые, торчали во все стороны неопрятными прядями, брови совсем опустились на глаза. Острону стало его жалко.
   -- Почему же у тебя нет помощников? -- спросил он. -- Неужели во всем городе не нашлось никого, кто захотел бы помочь старику?
   -- А-а-а, конечно, все эти глупцы приходят в Тейшарк единственно за тем, чтобы стать стражами, -- ощерился Фавваз и затряс головой. -- Мечтают стать великими героями, хотя, конечно, большинство погибает в своем первом же бою.
   Острону стало немного стыдно: ведь он, выходит, такой же, явился в Тейшарк за подвигами. Более того, если б не нападение одержимых, он бы и вообще никогда сюда не пришел, так и остался вести кочевую жизнь со своим племенем где-то к северу, на берегах реки Харрод.
   -- Тяжело тебе одному?
   Фавваз отвернулся, оглядывая свои владения.
   -- Тяжело? -- будто задумавшись, повторил он. -- Наверное. Не знаю. Я привык, мальчик. Мне только грустно, что все эти книги, о которых я заботился столько лет, сгинут вместе со мной.
   -- Может, я мог бы помочь тебе? Пока не найдется настоящий помощник, -- предложил Острон, который в последнюю минуту отчаянно пытался придумать, как разорваться между обязанностями стража и помощью старику. Но просто уйти и бросить Фавваза он почему-то не мог.
   -- Ты? Не неси ерунды, -- резко повернулся к нему библиотекарь. -- Уходи, уходи, мальчик. Я верну книгу на законное место.
   Подхватившись, он шустро скрылся в одном из залов вместе с книгой, которую принес Острон; парень только сморгнул, а библиотекаря уже не было видно. Он вздохнул и пошел назад, чувствуя легкое разочарование и грусть: ему представилось, каково этому старику, быть совершенно одному среди тысяч книг. Про себя он решил, что всех будет спрашивать, не хочет ли кто-нибудь пойти в помощники к старому библиотекарю.
   -- Добрая душа, -- тем временем, спрятавшись между родными полками, пробормотал себе под нос Фавваз. -- Добрая душа, это его и погубит.
   ***
   Подумав, Острон решил начать поиски с ближайших людей; в тот же вечер он спросил у Халика:
   -- Халик, ты ведь многих знаешь в Тейшарке?
   -- Кое-кого знаю, а что? -- отозвался слуга Мубаррада.
   -- Может, ты знаешь кого-нибудь, кто бы согласился пойти в помощники к библиотекарю?
   -- К старику Фаввазу? -- расхохотался тот. -- Кому хочется целыми днями сидеть в мрачной библиотеке, а? Нет, не знаю. А что это ты спрашиваешь?
   -- Ну, -- Острон немного смутился. -- Я бы сам пошел к нему в помощники, но я ведь уже записан в стражу Эль Хайрана.
   -- Он что, предлагал? -- Халик немного посерьезнел, но в его темных глазах все еще прыгали чертенята.
   -- Нет, но...
   -- Вот и оставь. Если думаешь, что Фаввазу больно нужны какие-то там помощники, которых, между прочим, еще и учить надо, а то еще, не приведи Мубаррад, испортят ему парочку драгоценных книг... в общем, ты ошибаешься.
   -- Но он сказал...
   -- Обычное старческое нытье. Если бы он хотел, он давно бы нашел себе помощника или заставил Ат-Табарани сделать это, ты ведь еще не видел, как этот старикан бойко помыкает генералом, когда ему нужно.
   Острон задумался. В словах Халика было зерно истины; но вспоминая сгорбленную фигуру старика, он не мог не жалеть библиотекаря.
   В итоге на следующий день он даже задал этот вопрос Аделю, с которым в последнее время они почти не разговаривали, а если и приходилось, то ни один не мог обойтись без колкости.
   -- Помощники для сумасшедшей обезьяны? -- Адель тоже рассмеялся, и смеялся долго. Острон нахмурился, с вызовом глядя в носатое лицо соперника. -- Разве очередной отряд из похода в Хафиру притащит пленного одержимого. Пожалуй, они сошлись бы!
   -- Фавваз не сумасшедший, -- сердито возразил Острон. -- Он несчастный одинокий старик, и между прочим, таким несчастным его сделали подобные тебе, Адель!
   Ответом ему стал еще один взрыв хохота.
   Острон вообще никогда в жизни ни к кому не испытывал отрицательных чувств сильнее обиды, когда дядя, бывало, незаслуженно наказывал его, (однажды он подрался с другим мальчишкой и разбил тому нос, и потом до хрипоты доказывал, что его соперник первым начал), но за месяц, проведенный в Тейшарке, он начал понимать, что его эмоции по отношению к Аделю все больше и больше похожи на ненависть. Не такую, какая заставляет подкрадываться с оружием в темноте, конечно, но тем не менее это была здоровая ненависть, когда так и хочется надавать врагу тумаков в честной драке или хотя бы как следует обругать его. Он также был уверен, что Адель отвечает ему взаимной ненавистью, возможно, даже более сильной: в конце концов, Сафир пока ровно общалась с ними обоими, но Острона она знала гораздо дольше, и к тому же, Острон всегда помнил о том поцелуе в щеку. Если бы Адель знал об этом, он бы, наверное, ужасно разозлился.
   Острон об этом не думал, но соперничество с Аделем принесло ему свою пользу: всякий раз, вспоминая, как здорово Адель сражался во время их пути в Тейшарк, он тренировался только еще усерднее, и пару раз даже Усман похвалил его. Адель также был причиной, по которой Острон однажды взял свой ятаган и долго всматривался в свое отражение на клинке: несмотря на свой большой нос, (на эту тему Острон даже пару раз поддел его), Адель был достаточно симпатичным, с высоким чистым лбом и ясным взглядом. С клинка на Острона смотрело чуть искаженное лицо с острым подбородком: самое обычное, никакой особенной красоты в нем уж точно не было, да и в толпе других новобранцев-стражей он бы точно просто затерялся. Таких, наверное, по всему Саиду -- миллионы. В глубине души Острон в тот день был расстроен и счел, что сильно уступает своему противнику по внешности. Поэтому, впрочем, его рвение на тренировках еще возросло.
   В итоге расспросы насчет помощника для библиотекаря не дали никаких результатов; Усман отмахнулся от глупого новобранца почти с ужасом, Сумайя только хмыкнула и велела ему заниматься своими делами. Больше Острон в городе не знал таких влиятельных людей, а своих однокашников-стражей и спрашивать не собирался: ясно же, что у них свой долг.
   Потом он вспомнил о кузнеце. Эта мысль вызвала у Острона легкую неуверенность: в конце концов, в последнюю их встречу (она же первая) Абу Кабил показался ему странным.
   Подумав как следует, Острон в тот вечер все-таки направился на неширокую улицу, на которой находилась кузня.
   Абу Кабил сидел за своим столиком под навесом и опять читал что-то. Да, должно быть, с такими расценками заказов у него негусто, вот и прохлаждается.
   -- Мир тебе, -- окликнул его Острон, подходя к столику. Кузнец поднял голову и улыбнулся.
   -- А, наш великий герой идет. Ну, будущий. Как дела?
   -- Хорошо, -- ответил он. -- Ты, кажется, не слишком занят работой?
   -- В каком-то смысле это тоже моя работа, -- усмехнулся Абу, кивнув на книгу. -- Ты небось и не догадываешься, сколько мудрости сокрыто в этих корочках, сколько в них опыта предков, который мы, глупые, по тем или иным причинам позабыли.
   -- Вот я как раз по этому поводу. Ты знаешь библиотекаря Фавваза?
   -- Только вчера эту книжку у него взял. Дай угадаю, -- Абу прищурился, изучая честное лицо Острона, -- старик ныл тебе про то, какой он несчастный и одинокий, и ты решил поискать ему помощника.
   -- Э... ну да, -- растерялся Острон. -- Я уже третий день всех спрашиваю, и все смотрят на меня, как на полного дурака. Разве никому его не жаль? Даже если все так, как сказал Халик, и он сам не хочет искать помощников, ведь он стар и одинок... наверное, за такой гигантской библиотекой трудно следить!
   Абу Кабил улыбнулся. У него было пухловатое круглое лицо со светлой бородкой, и казалось, оно так и излучает добродушие.
   -- Садись, -- предложил он, кивнув на стул. Острон послушно плюхнулся на указанное место и с удивлением обнаружил, что стул достаточно высокий, чтобы даже ему с его длинными ногами было удобно; потом сообразил, что Абу Кабил и сам не коротышка.
   Абу закрыл свою книгу и сказал:
   -- Фавваз и в одиночку неплохо справляется с библиотекой, парень. Но чего ему не хватает, так это обычного человеческого общения. Я, конечно, заглядываю к нему, когда могу. Но вообще-то у меня есть работа, ты не думай, -- он подмигнул Острону. -- Кстати, раз уж ты здесь, хочешь опробовать новый меч, а?
   -- А? -- вскинулся Острон. -- Ты это серьезно?
   -- Да, я тут выковал один ятаган, -- кивнул Абу Кабил, и в его светлых глазах мерцало веселье, -- все думал, когда ко мне заглянет хоть один страж, а вот и ты явился, не запылился. Тебе ведь наверняка страшно любопытно помахать таким мечом?
   -- Конечно, -- с готовностью подтвердил парень. Абу Кабил поднялся на ноги.
   -- Тогда пойдем, во дворе помашешь.
   Так Острон второй раз оказался в доме кузнеца, где по-прежнему было прохладно и сумрачно, и только одинокий луч заходящего солнца скользил по лоскутным коврикам, проникнув через квадратное оконце. Абу Кабил на этот раз в холле не остановился и прошел дальше, выйдя в дверь напротив. Острон прошел за ним и очутился во дворе дома, уютном, хоть и небольшом. С другого конца двора находилось приземистое строение, и он догадался, что это и есть сама кузница.
   -- Подожди здесь, -- велел ему Абу Кабил. -- В свою мастерскую я никого не пускаю. Секреты ремесла, понимаешь!..
   Острон послушно остался стоять на теплых терракотовых плитах, которыми был выложен дворик. Абу Кабил скрылся в кузнице, но долго не отсутствовал, почти сразу вернулся, держа в руке ятаган.
   -- Ух ты, -- не удержался парень, когда ему удалось рассмотреть оружие поближе. -- Вот это красота.
   Ятаган был чудесной формы, с плавными изгибами клинка, который, в отличие от большинства виденного Остроном оружия, чуть расширялся к концу лезвия. Рукоять была сделана из белой кости, на ушах искусно вырезаны тонкие узоры. Нельзя было сказать, что меч был богато украшен, но само совершенство линий приковывало восхищенный взгляд Острона.
   Абу Кабил смешливо поднял брови.
   -- Вижу, ценишь. Ну попробуй, помаши им.
   И вручил клинок ушастой рукоятью вперед.
   Острон даже затаил дыхание: рукоять легла в ладонь, будто всегда там и была. Меч высверкнул на солнце, как хищник, готовый атаковать. Абу Кабил отошел в сторону, освобождая место; Острон попробовал взмахнуть ятаганом, один раз, другой. Оружие было словно продолжением его руки, легкое, шустрое, и он сам не заметил, как начал повторять заученные на тренировках приемы, но с такой скоростью, что острое, как волосок, лезвие ятагана буквально запело.
   Опомнился только минут через пять, когда совершенно запыхался. Абу Кабил смотрел на него, усевшись прямо на землю, и улыбался. Острон остановился, опустив меч, и выдохнул:
   -- Просто чудо! Ты настоящий мастер, Абу Кабил. За такой клинок душу продать можно!
   Абу рассмеялся.
   -- Ну, душу там или нет... души мне не нужны, а вот золотом за него, пожалуй, неплохо выручу. Ладно, давай его сюда.
   Острон с легкой неохотой вручил ятаган мастеру и вздохнул. Расставаться с этим мечом не хотелось, он словно запал ему в душу.
   -- А насчет старика библиотекаря, -- на прощанье сказал ему Абу Кабил, будто вспомнив, -- ты просто загляни к нему как-нибудь -- поболтать. Поверь, ему этого будет достаточно.
   Острон ушел и уже не мог видеть, как Абу Кабил из-под полы своего цветастого халата выудил странную коробочку, которой провел по всей длине ятагана. Его обычно добродушное лицо на этот раз стало совершенно серьезным, а потом и вовсе встревоженным.
   ***
   Солнце жарило так, что даже самые стойкие в течение дня норовили забиться в тень и не выбираться оттуда, пока не яростное светило не забагровеет. Хуже всего приходилось стражам-караульным, которым приходилось стоять на постах, как бы их ни припекало. Немногим лучше было и тренирующимся под бдительным оком Усмана новобранцам: их обычная площадка была слишком далеко от стены.
   Острон упорно занимался, загоняв своего менее выносливого противника до такой степени, что парнишка в итоге, когда Усман объявил перерыв, отполз в тенек и без сил плюхнулся на землю. Усман, впрочем, похвалил их обоих, сказал, что Острон на удивление стал быстро двигаться.
   Он вздохнул: еще бы, воспоминания о чудесном ятагане работы Абу Кабила не давали ему покоя. Конечно, его собственный клинок, доставшийся ему в наследство еще от деда, тоже был совершенно неплох, и в первый же день Усман отметил это, но никакая сталь не шла в сравнение с легким удивительным металлом Абу.
   Чувствуя, как мокрая насквозь рубашка липнет к спине, Острон устроился на земле неподалеку от своего напарника. В большинстве люди искали тень, а кто-то даже обессиленно развалился прямо на плитах площади, не в состоянии отползти в сторонку. Один Усман, чья выносливость всегда поражала Острона, стоял себе прямо на солнцепеке и курил трубку. Какой-то воин в тюрбане марбуда и простом светлом халате поверх кольчуги подошел к нему; Острон невольно прислушался к их разговору. Воин, судя по всему, недавно вернулся из вылазки в Хафиру и прижимал сломанную руку на бинтах к груди.
   -- ...никаких вестей, -- говорил ему Усман, качая бритой головой в тюбетейке. -- Как сгинули. Надеюсь, с ними все в порядке.
   -- Их было слишком много, ты что, -- возразил ему собеседник. -- В моем отряде считают, старик Ат-Табарани погорячился. Хотя, конечно, когда одержимые пробираются в Саид, это уязвляет нашу гордость.
   -- Меня больше того беспокоит то, что на восточных постах не хватает стражей, -- сказал командир. -- Всех послали на запад. Случись что...
   -- Не думаю, что что-то случится. Я ведь только из Хафиры, так там тихо, будто все безумцы на двести фарсангов вымерли. Мы встретили одну-единственную шайку, и с теми быстро разобрались.
   -- Тем не менее, тебе сломали руку.
   -- Я сам виноват. В любом случае, более серьезных ранений ни у кого и нет.
   -- Очень хочется надеяться, что ты прав, Халфид, -- тут Усман обнаружил, что Острон смотрит в их сторону, и кивнул на него. -- Видишь парнишку? Он из того самого племени. Острон, подойди.
   Парень немедленно вскинулся и подбежал к старшим воинам. Хадир на его голове растрепался, и выглянули темные непослушные волосы; Острон смущенно принялся поправлять его.
   -- Значит, ты сражался с одержимыми еще до того, как попал сюда, -- с вопросительным оттенком произнес пришедший боец. -- Молодец. То есть, знаешь, куда пришел, в отличие от большинства этих желторотых здесь.
   -- Судьба привела меня сюда, -- ответил Острон. -- Если бы не эти одержимые, из-за которых я лишился племени, меня бы здесь, может, и не было.
   -- И мы многое бы потеряли, -- одобрительно сказал командир, похлопал его по плечу. -- За последний месяц Острон вполне показал, на что способен, очень быстро учится.
   -- Это хорошо, -- Халфид улыбнулся. -- Как ты думаешь, Усман, не пора ли твоих птенцов взять на первую вылазку?
   -- Вылазку? -- повторил Острон, сердце у которого в тот момент екнуло: напополам от страха и от волнения.
   -- Ну да. В Хафире сейчас достаточно спокойно, а вас много. Такой отряд трудно застать врасплох. Узнаете, что это такое -- пустошь безумцев, быть может, вступите в свой первый бой. ...Ну, для тебя-то он будет не первым, конечно.
   Острон нерешительно пожал плечами, и старая рана неожиданно уколола его болью.
   -- То, что я слышал о Хафире, не слишком-то мне понравилось, -- честно сказал он. Старшие бойцы рассмеялись.
   -- Благоразумный воин на рожон не лезет, -- заметил Усман. -- Дольше проживешь, парень. Но идея неплохая, если все действительно так, как говорит Халфид. Пожалуй, надо взять ее на заметку.
   Острон уныло вздохнул. Перерыв на этом закончился; воин с перевязанной рукой пошел прочь, а Усман своим зычным голосом принялся созывать своих подопечных.
   Еще и после обеда у него была обычная тренировка с Халиком. Острон так устал за утро, что даже предательски надеялся, что Халик оставит его в покое и предложит сделать перерыв, хотя бы пока жара не спадет; но здоровяк, как ни в чем ни бывало, схватился за собственные мечи и бодро устремился во двор.
   -- Ну, -- сказал он, когда Острон с печальным видом встал напротив него, -- к сегодняшнему дню я научил тебя всем шести техникам слуг Мубаррада. Покажи-ка мне... например, "одинокая цапля кренится к западу".
   -- Вчера ты называл это "одинокая цапля кренится к востоку", -- заметил Острон без особого энтузиазма. К этому он уже привык; Халик постоянно давал этим шести приемам звучные длинные имена, не имевшие особого смысла, сам при этом на следующий же день забывал, как именно обозвал тот или иной прием, и Острон бы ни за что не поверил, что это все серьезно, если бы, когда Халик показывал ему очередной "гребень песчаного дракона", этот самый "гребень" не превращался в смертоносный удар, обычно останавливаемый на волосок от парня.
   Острон знал все шесть приемов наизусть, до мельчайших подробностей, и за канувший месяц повторял их тысячи раз; только он все никак не мог понять, почему у него так не получается. Он послушно сделал обманный шаг вправо и нанес быстрый низкий удар ятаганом, который Халик спокойно отбил, даже не глянув.
   -- Следующий, -- сказал слуга Мубаррада, ухмыляясь в бороду. Острон перешел к удару, который вчера назывался "серебристокрылая чайка ловит рыбу в озере", а позавчера -- "белая утка ныряет в морскую волну"; удар был точно так же отбит, и так повторялось до тех пор, пока они не завершили шестой прием ("высокая железная стена", которая вчера была каменной).
   -- А теперь пора тебе открыть правду, -- ухмыльнулся Халик.
   -- Что, все эти твои приемы -- полная ерунда? -- поинтересовался Острон, вытирая пот со лба.
   -- Нет, нет. Ты же видел, как я их выполняю? Похоже было на ерунду?
   -- Нисколько...
   -- Это потому, что есть один маленький такой секрет, -- здоровяк рассмеялся. -- И сейчас я тебе его скажу.
   Острон в ожидании недоверчиво уставился на Халика.
   -- Дело не в том, какие движения ты совершаешь в бою, -- наконец, посерьезнев, сказал тот. -- А в том, как ты их совершаешь. В состоянии твоего сознания. Это истина, которой в совершенстве владеют слуги Мубаррада... владели. Обычные люди иногда догадываются об этом, и из таких мечников выходят настоящие мастера клинка, о каких потом складывают сказки.
   -- И... как это? -- спросил Острон. Халик развел руками.
   -- А вот теперь начинаются настоящие тренировки, парень. И боюсь, так просто тебе это умение не освоить.
   -- Я буду стараться, ты же знаешь.
   Халик вздохнул, покачав головой. А потом отложил оба ятагана в сторону и сделал кивок Острону; парень последовал его примеру. Слуга Мубаррада вновь занял место посередине двора, и Острон встал напротив.
   -- Трюк в том, чтобы почувствовать своего противника, -- выдохнув, сказал Халик. -- Ощутить его стремление к движению еще до того, как он начнет двигаться. Это... первое. Для начала тебе нужно освоить это, потом я расскажу тебе еще кое о чем.
   -- Как же это сделать? -- изумился Острон. -- Разве такое возможно? Никто не умеет читать мысли!
   -- Я тебе что, предложил читать мысли? Нет. Прежде чем человек совершает какое-то движение, он готовится, пусть даже один короткий миг, -- пояснил Халик. -- Прежде чем я ударю, я напрягу мышцы руки. Мое дыхание изменится. Тело начнет изменять баланс до того, как я занесу руку, чтобы я не упал, нанося удар. Ты понимаешь?
   -- ...Немного, -- растерялся парень. -- Но это, получается, нужно столько всего замечать зараз!
   -- Конечно. Мы начнем с простого. Я буду наносить скользящие удары, -- Халик ухмыльнулся, -- а ты должен будешь их ловить. С закрытыми глазами.
   -- Но...
   -- Сосредоточься на моем присутствии. Ведь ты ощущаешь присутствие человека рядом, даже если не видишь его? Давай попробуем. Закрывай глаза.
   Острон послушно зажмурился и весь подобрался, готовый к неожиданному удару. Руки его сами поднялись в стремлении закрыться.
   -- Немного не то, но для начала сойдет, -- хмыкнул Халик. -- Ну что ж.
   Тишина. Острон настолько вслушивался в нее, что понемногу в ушах начало звенеть. Что делает Халик? Ужасно хотелось хоть чуточку приоткрыть один глаз и посмотреть. Нет. Нельзя расслабляться, нужно ожидать...
   Удар!
   В самый последний момент он отшатнулся, больше по инерции, и пальцы Халика скользнули по его подбородку: Острон с облегчением сообразил, что здоровяк бьет раскрытой ладонью, чтобы не причинить вред.
   -- Это невероятно сложно, -- сказал он, потирая щеку. -- Неужели этому и вправду можно научиться?
   -- А я и не говорил, что это легко. Научиться можно, -- ответил Халик. -- Надеюсь, у нас хватит времени.
   ***
   Вылазка в Хафиру была назначена на то утро. За день до того Усман всю тренировку потратил на то, чтобы дать своим подопечным наставления, и они даже не упражнялись с ятаганами. Острон сидел на каменных плитах площади вместе с остальными и внимательно слушал.
   -- Нам вряд ли встретится больше одной шайки, -- говорил Усман, -- но на всякий случай вы должны знать об одержимых все. Эти безумцы обычно ходят стаями, как дикие звери, и уничтожают все живое на своем пути. В одиночку одержимый не очень опасен: представьте себе сумасшедшего человека, который кидается на вас. Они не слишком-то умелые мечники, хотя кое-какое оружие у них имеется, и почти совсем не стреляют из луков, так что на расстоянии их тоже можно не бояться. Когда же они наваливаются толпой, главное -- не останавливаться ни на миг и внимательно следить за их ногами. Эти твари прыгучие, вечно норовят воткнуть в тебя что-нибудь острое сверху.
   Острон согласно потер шрам на плече.
   -- Также берегитесь тех из них, у кого есть копья, -- продолжал командир. -- Во-первых, копье само по себе грозное оружие, с большим размахом, а во-вторых, они имеют обыкновение смачивать наконечники в ядовитых водах Хафиры. Если кого-то из вас в бою заденут, не стесняйтесь немедленно обратиться к старшим, даже с малейшей царапиной. Такие раны обычно очень легко загнивают, и не один неосмотрительный боец потерял руку или ногу, -- он грозно нахмурился и обвел стражей взглядом. -- Но самое плохое, что может встретиться в Хафире -- это мариды.
   На площади воцарилось молчание. Усман вскинул подбородок, выдержал драматическую паузу и пояснил:
   -- В каком-то смысле это -- Одаренные темного бога.
   Острон вместе с остальными затаил дыхание, не сводя взгляда с командира.
   -- К нашему счастью, они встречаются не очень часто, -- добавил Усман. -- Они обладают нечеловеческой силой и могут сломать клинок ятагана голыми руками. Обычная сталь их не берет, ею их можно только остановить, но не убить. Даже если отрубить мариду голову, эта голова будет жить и попытается загрызть тебя.
   Кто-то из новых стражей ошеломленно выдохнул.
   -- Мариды иногда ходят во главе шайки одержимых, -- сказал командир, -- но чаще передвигаются в одиночку. Они превосходно умеют красться в ночи и не раз нападали на стоявшие лагерем отряды. Их почти невозможно услышать и трудно увидеть, если они прячутся во тьме.
   -- Как же тогда от них уберечься, командир? -- спросил его парень, сидевший рядом с Остроном. -- Если мы встанем лагерем в Хафире, а к нам подкрадется такая тварь, неужели мы ничего не сможем сделать?
   Усман вздохнул и поправил повязку на отсутствующем глазу.
   -- Некоторые бойцы умеют чуять их, -- сказал он. -- Обычно отряды, направляющиеся в Хафиру, без такого человека не уходят.
   -- А с нами кто пойдет?
   -- Я, -- отрезал Усман.
   Новобранцы пораженно замолчали. Лишь Острон осмелился задать вопрос, взволновавший его:
   -- Командир, а как... учуять марида?
   -- Этому нельзя научиться, -- ответил Усман, строго взглянув на него. -- Просто когда марид оказывается поблизости от бойца, у которого есть такая способность, у этого человека бегут беспричинные мурашки по спине. Со временем учишься распознавать их, и опытные бойцы с талантом в первые же мгновения определяют, что марид рядом.
   Следующим утром Острон поднялся еще до света, старательно собирался, начистил ятаган до блеска, надел кольчугу и поверх нее накинул бурнус, плотно завязав тесемку. Когда он спустился в зал на первом этаже, он обнаружил там Сафир. Девушка стояла у окна и смотрела на покрытое звездами небо. Услышав его шаги, она оглянулась.
   -- Доброе утро, -- мягко сказал Острон. -- Почему ты не спишь?
   -- Я волнуюсь, -- отозвалась она. Ее глаза заблестели. -- Ты же уходишь в Хафиру, дурак. Разве это не достаточный повод для того, чтобы я лишилась сна?
   В груди у него потеплело. Острон улыбнулся ей и напомнил:
   -- Но это не первый раз, когда я буду сражаться с одержимыми. К тому же, я многому научился за прошедшее время.
   -- Да, но... но... -- ее лицо было таким потерянным, что он подошел к ней и ласково коснулся ее распущенных волос.
   -- Не переживай. Я обязательно вернусь оттуда целым и невредимым, -- пообещал он. -- Все разведчики в один голос говорят, что Хафира затихла.
   -- Ведь затишье бывает перед бурей, -- голос Сафир зазвенел от сдерживаемых слез. -- Знаешь, как тихо бывает перед тем, как разразится красный ветер? Кажется, будто кто-то накрыл тебе уши попоной. Ты не боишься, Острон?
   Улыбка сошла с его лица; парень честно ответил ей:
   -- Боюсь. Только сумасшедший не боится, Сафир. Но чего мы добьемся, если будем сидеть и бояться? Я пойду и буду делать то, что должен. Не скучай. Командир говорит, мы вернемся уже через два дня.
   -- Он сказал -- не скучай, -- фыркнула она, но слезы из ее глаз не уходили. -- Пожалуй, попрошу Аделя, чтобы он побольше времени проводил со мной, тогда мне не будет скучно!
   Он сжал кулаки: эти слова задели его. Сафир вскинула подбородок.
   -- И если ты не вернешься, мне ничего не останется, как выйти за него замуж. Так что лучше бы тебе вернуться, Острон!
   -- Я вернусь, -- он поднял голос и заглянул ей в лицо. -- Я же сказал тебе!
   На ее пухлых губах промелькнула легкая улыбка. Сафир вдруг поднялась на цыпочки, быстро чмокнула его в подбородок и убежала.
   К воротам, у которых была назначена встреча отряда, Острон шел с идиотской ухмылкой на лице. Пока он шел по почти пустым улицам, солнце понемногу показало макушку над горизонтом, и первые теплые лучи скользнули по камням города. К тому моменту, когда он пришел на назначенное место, на площадь недалеко от южных городских ворот, на этой площади уже собрались мирные жители города, и начинал свою ежедневную работу маленький базар. Острон шел между корзинами и ящиками, уже видя небольшую кучку стражей, собравшихся вокруг Усмана, когда знакомый голос окликнул его:
   -- Эй, герой!
   -- Абу Кабил? -- оглянулся парень. -- Привет. Что ты здесь делаешь?
   -- Пришел тебя проводить, -- ухмыльнулся кузнец, сидевший на огромном ящике со скрещенными ногами. Он был одет в очередной ярко-полосатый халат, небрежно завязанный широким кушаком, и ассаханская тюбетейка-рафа сидела на его голове даже чересчур криво, чудом не сваливаясь с нее. Острону подумалось, что и вправду Абу куда больше похож на ушлого торговца-марбуда, чем иные марбуды похожи сами на себя.
   -- За что мне такая честь? -- сдержанно спросил парень. Абу Кабил сидел, окруженный корзинами с персиками, а за его спиной уныло жевал жвачку старый одногорбый верблюд. Вид у верблюда был столь же мрачен, сколько ярок вид кузнеца, очевидно довольного жизнью.
   -- Ну как же, -- расхохотался Абу. -- Тебе в детстве сказки не рассказывали, парень? В любой сказке, когда герой отправляется на свою первую битву, его сначала целует девушка, которую он любит, -- Острон обнаружил, что краснеет, -- а потом мудрый старец внезапно попадается ему на пути и дарит какую-нибудь штуку!
   -- Ты что-то не похож на старца, -- пытаясь скрыть смущение, выпалил Острон.
   -- Ну, и волшебный рог, в битве призывающий на твою сторону павших героев, я тоже тебе не подарю, -- ухмыльнулся во все зубы кузнец. -- Но у настоящего героя должен быть меч и скакун. Я привел тебе скакуна!
   Острон с сомнением посмотрел на верблюда. Верблюд посмотрел на Острона и плюнул. Абу ничуть не смутился и добавил:
   -- Его зовут, м-м, его зовут Стремительный Ветер! Он тоже очень рад тебя видеть.
   -- По нему не скажешь, -- Острон улыбнулся уголками рта. -- Извини, Абу, но мне пора идти.
   -- Подожди, это еще не все, -- кузнец поймал его за бурнус. -- А вот и меч. Непременно тоже дай ему какое-нибудь героическое имя, ну например, "шило" или там "колючка"...
   В руки парню лег длинный сверток. Сверток был легким, будто под плотной тканью ничего не было, но его пальцы нащупали что-то твердое и плоское.
   -- Ч-что это? -- почти испугался Острон.
   -- Меч, -- просиял Абу. -- Еще в сказках иногда рассказывают, как искусный мастер-кузнец делает для героя волшебный меч, которым тот потом идет разить зло. Цыц! Не разворачивай. Посмотришь потом.
   -- Это и вправду меч твоей работы? -- голос у парня внезапно охрип. -- Абу, ты... ты не шутишь? Ты и вправду хочешь дать мне этот меч?
   -- Ну да, да, забирай себе эту никчемную железку, -- отмахнулся кузнец. -- Раз уж Стремительный Ветер тебе не по нраву.
   -- Но он же стоит целое состояние, -- прошептал Острон. -- Я сам столько не стою, сколько этот клинок!
   -- Вот и неправда, -- Абу Кабил назидательно поднял палец. -- Сколько стоит человек, никому не известно. Давай, беги уже, командир грозно смотрит на тебя.
   Сказав это, кузнец легко спрыгнул с ящика и шлепнул верблюда по боку; тот неохотно опустился на колени. Острон ошалело переводил взгляд со свертка на Абу и обратно, тем временем тот уселся на спину верблюда и серией шлепков заставил животное подняться и устремиться прочь.
   Опомнившись, Острон сунул сверток в вещевой мешок и почти побежал к своему отряду.
   -- Все на месте? -- грозно обвел взглядом стражей Усман. -- Так, хорошо. Отправляемся в путь!
   В Тейшарке было двое главных ворот, которые находились на разных концах города, и это были совершенно разные ворота. Те, что располагались на севере, были большими, богато изукрашенными и хорошо смазанными. Открывало их двое человек, часто -- под звуки барабанов, а на башнях под куполами обычно караулили еще двое.
   Южные ворота были маленькими, способные впустить в себя только двоих за один раз, и никаких узоров на плотном металле выковано не было. Зато одна лишь створка была толщиной в три пальца, а их было четыре пары, и открывались они хитрым механизмом -- строго наружу. Острон знал, что стоит ударить с внешней стороны кулаком посильней -- и механизм замкнет.
   Отряд на выходе из города, как обычно, проверили и имена всех стражей записали в толстенную книгу. Наконец был отдан приказ открыть врата, и четыре пары створок с предупреждающим лязгом медленно начали открываться.
   Острон за прошедшее время несколько раз бывал на южной стене города и выглядывал туда, где не росли даже верблюжьи колючки: на Хафиру. Вроде бы, казалось, с юга к стене Эль Хайрана примыкает точно такая же пустыня, как и с севера, но было в ней что-то... мрачное. Солнце точно так же светило и здесь, но северные барханы отвечали ему золотистым теплом и сиянием, а небо было ясно-голубым, часто без единого облачка. Над Хафирой небо словно выцветало.
   Серый -- таков был гербовый цвет темного бога.
   Вытянувшись цепочкой по два человека, отряд стражей выходил через врата туда, где неуловимо-серым было все, даже солнечный свет. Острон шел в середине; крепкие кожаные сапоги стража меряли землю города. Каменные плиты, еще не успевшие нагреться от утреннего света. Одна за другой, одна за другой, все ближе... Тень ворот. В лицо повеяло холодом.
   В следующий момент его нога ступила на пески Хафиры.
  
   Фарсанг пятый
   Выцветший мир окружал их и хранил настороженное, недоброе молчание. Поначалу многие храбрились, делали вид, что им все нипочем; впрочем, когда отряд спустился по склону в небольшую долину с каменистым дном, а стены города скрылись за скалами, сразу стало гораздо больше напряженных и даже испуганных лиц.
   Один Усман выглядел так, будто ведет свой отряд на прогулку по пустыне. Он шел впереди и что-то будто высматривал; наконец он взбежал на пригорок и остановился, оглядываясь на стражей. Двадцать восемь человек, как один, встали и уставились на него.
   -- Посмотрите вперед, -- предложил Усман, кивнув позади себя. Острон вытянул голову; он стоял почти что в самом конце отряда, но за счет своего высокого роста мог видеть поверх затылков.
   За спиной Усмана была небольшая лощина. Пригорок с другой стороны заканчивался обрывом, на дне которого чернело озерцо. По берегам озера росли какие-то совершенно сухие колючки.
   -- Это и есть отравленная вода Хафиры, -- сообщил командир. -- Не вздумайте прикасаться к ней и уж тем более пить. Таких лощин тоже стоит опасаться: часто поблизости обитают опасные твари.
   Они миновали долину, не спускаясь вниз, и оказались в лабиринте странных камней. Острон оглядывался с опасливым любопытством: казалось, этим камням была придана форма какой-то чудовищной, нечеловеческой рукой со смыслом, которого людской разум постичь был не в состоянии. В некоторых из них зияли отверстия, и проходя по одну сторону такого камня, можно было видеть с другой стороны идущих людей.
   Острон вздрогнул, когда среди камней раздался полный ужаса вскрик. Многие устремились в ту сторону, и вскоре он вместе с остальными уже толкался на прогалине между камнями, глядя, как один из новобранцев тычет в камень с отверстием трясущейся рукой.
   -- Клянусь, там были другие люди! Я видел! Сквозь эту дыру!
   Усман быстро подошел к нему, так быстро, что Острон еле углядел его движение, и с размаху отвесил перепуганному пареньку оплеуху. Тот ойкнул и замолчал.
   -- Нечего пялиться в эти камни, -- грозно предупредил командир. -- Говорят, сквозь эти отверстия видно иное пространство. Иногда можно увидеть людей, которые проходили здесь несколько лет назад или только будут проходить. Однажды я шел здесь с группой бойцов и потом возвращался той же дорогой три дня спустя, а сквозь эти дыры видел, как мы идем в другую сторону. Это было отражение прошедшего времени.
   -- Это опасно, командир? -- спросили его.
   -- ...Нет. Я не думаю. Во всяком случае, в этих камнях многие видят странные вещи, но эти видения еще никому не причинили вреда. В отличие от одержимых, которые иногда забредают сюда. Не теряйте бдительность!
   Острон поежился и с тех пор старался не заглядывать в отверстия на камнях. Отряд двигался дальше; солнечный свет тем временем тускнел и тускнел. Острон не сразу сообразил, в чем дело; вокруг них с пыльной серой земли вздымался туман.
   -- Держитесь поближе друг к другу, -- услышал он голос Усмана где-то далеко впереди. -- Пусть каждый четвертый в строю подожжет факел!
   Факелы были выданы всем, и страж, стоявший рядом с Остроном, -- его звали Замиль, -- торопливо принялся разжигать свой. Он явно нервничал, и у него никак не получалось разжечь искру; Острон не выдержал и помог ему. Искра мгновенно слетела с огнива и подпалила факел.
   -- Я ведь тоже нари, -- пробормотал Замиль смущенно, -- но огонь меня никогда не слушался.
   -- Ты просто нервничаешь, -- мягко возразил ему Острон. -- Успокойся. Смотри, пламя будто отгоняет туман.
   И вправду, марево вокруг отряда понемногу развеивалось. Острон даже разглядел одноглазое хмурое лицо Усмана, стоявшего впереди.
   -- Этот туман может быть опасен, -- предупредил командир. -- Если у вас нет с собой огня, он обманет вас и заставит плутать. Некоторые считают, что это просто испарения, а некоторые полагают, что туман -- такая же разумная тварь, порождение темного бога. В любом случае, смотрите, чтобы факелы не погасли, а то можно легко потеряться.
   Они разделились на крошечные отряды по четверо, и три стража без факела неуверенно жались к четвертому счастливцу. Острон оказался идущим справа от Замиля, державшего свой факел чересчур высоко, будто надеясь, что пламя с такой высоты прогонит туман как можно дальше. Слева от Замиля шел страж-маарри, из-под головного платка которого виднелись только черные глаза, -- Острон знал, что его зовут Джалал, но никогда раньше особо не разговаривал с ним, -- а чуть позади, едва не наступая Замилю на пятки, шел китаб по имени Басир. Басир был почти на голову ниже Острона и на полголовы -- Замиля, поэтому он неловко выглядывал из-за их плеч, иногда приподнимаясь на цыпочки. Их четверка оказалась самой последней.
   -- И что мы здесь забыли... -- еле слышно пробормотал Замиль. -- Никогда не понимал вообще, зачем совершать вылазки в Хафиру. Что нам, защиты стены мало?
   -- Но такие вылазки помогают узнать, не затевают ли что-нибудь враги, -- так же тихо возразил ему Острон.
   -- Ну, может, опытные бойцы и могут это узнать, а мы-то что? -- уныло заметил маарри с другого бока.
   -- Когда-нибудь, если повезет, и мы станем опытными, -- ответил сзади китаб.
   Лабиринт камней наконец растаял в тумане за их спинами. Белые плащи идущих спереди стражей казались призрачными; они все шли и шли, следом за командиром, не совсем понимая, куда держат путь, и Острон понемногу начал терять бдительность. Оставалось только шагать и смотреть в спину идущему впереди Зинату из другой четверки. Стражи начали понемногу переговариваться, кто-то даже негромко рассмеялся: все, лишь бы нарушить зловещую тишину долины.
   Постепенно туман стал рассеиваться. Наконец стало видно, что солнце едва ли проделало половину своего пути по небосклону, и факелы оказались ненужными; Острон едва сдержал восклик, когда обнаружил, что впереди простирается огромная пропасть.
   Усман спокойно подошел к самому краю и заглянул вниз.
   -- Не подходите близко, -- велел он. -- Это Мазрим Хадда. Эта гигантская трещина тянется на несколько фарсангов, понемногу забирая к югу. Мы сейчас на ее северном конце. Это место давно знакомо стражам как точка перехода, -- Усман обернулся и окинул взглядом своих подопечных. -- Хафира, по которой мы шли до этого момента, молодая и совсем недавно, лишь несколько десятков лет назад, захватила эти земли.
   -- Захватила? -- не понял кто-то из первой четверки.
   -- Она распространяется по земле, как лишай, -- пояснил командир. -- В самые тяжелые годы плесень Хафиры заходила даже за стену Эль Хайрана, несмотря на то, что стена стояла. Тогда в Тейшарке бывал страшный голод, потому что рощи вокруг города становились бесплодными, и даже вода в некоторых ручьях оказывалась ядовитой. К счастью, в центре цитадели есть подземный источник, который Хафира не в силах осквернить.
   Стражи стояли по-прежнему и молча смотрели на черный провал посреди каменистого плоскогорья. Острон разглядел и дальний край пропасти: на первый взгляд казалось, что там точно такая же земля, как и по эту сторону, но если долго всматриваться, можно было почувствовать что-то... неладное.
   -- Издавна разведчики доходят до этого места и заглядывают в Мазрим Хадда, -- добавил Усман. -- Если неподалеку от ущелья собираются орды одержимых, тьма из него так и лезет на поверхность, это сразу ощущается.
   -- А сейчас там... что?
   -- Все в порядке, -- нахмурился он. -- Поблизости больших шаек нет. Но это не значит, что нам можно расслабляться. Мы пройдем вдоль пропасти на запад, туда, где оно забирает к югу. Наша задача -- внимательно смотреть на ту сторону. Если встретятся враги -- конечно, нужно их уничтожить.
   Они снова пустились в путь. В большинстве стражи старались держаться подальше от опасного ущелья, но некоторые смельчаки подбирались к нему и заглядывали в него; Острон поначалу остерегался так делать, а потом, когда туда по очереди заглянули Замиль и Джилал, они с Басиром подошли к краю вдвоем и взглянули в бездну.
   Серая скала обрыва уходила вниз почти по вертикали. Совершенно ровная, будто кто-то вытесал ее из камня. Скала светлела примерно на протяжении касабы, а потом вдруг уходила во мрак, кажущийся неестественным в тусклом свете высоко стоящего солнца. Острон поежился; у него закружилась голова, и он поспешил отойти назад.
   Даже думать о том, что на дне, ему не хотелось; а уж о том, что станет с тем, кто туда упадет, и гадать не надо было.
   В некоторых местах на обрыве Мазрим Хадда стояли совершенно сухие деревья, между которыми оказалось непросто продираться: их цепкие ветви норовили впиться в бурнус и стащить его с плеч. Острон как раз запутался в особенно густой поросли и пропустил момент, когда шедшие впереди стражи вдруг выхватили оружие, а Усман выкрикнул приказ:
   -- Рассыпайтесь и бейте по ногам!
   Ветви сухого дерева вцепились в полу бурнуса, закрывшую рукоять ятагана, и отцеплять их было некогда; Острон поначалу лихорадочно отдирал ткань от колючек, но первый одержимый уже с визгом летел на него, и парень, не раздумывая, схватил завернутый в тряпицу ятаган Абу, который все это время торчал у него из вещевого мешка за спиной; разворачивать меч, конечно, тоже было некогда, поэтому первый удар кривого клинка одержимого пришелся на ткань и разорвал ее, обнажив жесткие белые ножны.
   Острон в этот момент сломал длинную ветку, больно оцарапав себе ладонь, и с силой ткнул ей в одержимого. Обломанный конец ветви попал тому в искаженное сумасшествием лицо; нападавший отшатнулся, и у парня появилось время на то, чтобы выхватить ятаган из ножен.
   Чудесный металл яростно сверкнул в тусклом свете, меч прошипел, описывая полукруг, и безумец завалился на спину, ломая собой сухие поросли. Острон наконец выпутался из них и побежал прочь, по очереди то ножнами, то клинком прокладывая себе дорогу.
   Шайка одержимых оказалась небольшой; когда он выбрался из зарослей на открытое место, где уже собрались все стражи, враг был повержен. Усман гневно сверкал единственным глазом, оглядывая свой отряд. Кто-то получил царапину или две, но в целом пострадавших не нашлось.
   -- Хорошо, -- буркнул командир. -- Легко отделались. Впредь держите ухо востро... эй, Острон.
   Парень вскинулся: Усман не сводил взгляда с его ятагана, грозно блестевшего в руке.
   -- Подойди, -- велел он. Острон послушно подошел, на ходу убирая оружие в ножны белой кожи. -- Откуда у тебя этот меч?
   -- Мне дал его Абу Кабил, -- честно пояснил он. -- Перед самым уходом.
   Усман озадаченно потер щетинистый подбородок.
   -- Что, просто подошел и дал? А что взамен? Не может быть, чтобы этот пройдоха ничего не взял за свою работу.
   -- ...Я не знаю, -- пробормотал Острон. -- Он ничего не сказал. Просто дал мне его. Запретил разворачивать сразу же... я еще сам его не разглядел, просто пришлось пустить его в ход так неожиданно...
   -- Взгляни.
   Острон послушно вновь вытащил ятаган из ножен.
   -- Это же тот самый, -- озадачился он. -- Несколько дней назад я заглянул к Абу поболтать, а он попросил меня проверить один меч. Вот этот.
   Командир будто бы задумался, рассматривая гладкую поверхность клинка. В ней отражались серые облака и кончик хадира Острона.
   -- Ну, раз Абу Кабил сам тебе дал его, -- наконец сказал Усман, -- значит, он так решил. Хотя я бы очень хотел знать, по какой причине: Абу еще ни разу в жизни не раздавал свои клинки за здорово живешь. С меня он содрал приличные деньги, и знаешь, что я тебе скажу, парень? Мой меч не столь... совершенен, как этот.
   Острон смутился.
   -- П-прости. Возможно, он заберет его назад, когда я вернусь.
   -- Не думаю, -- буркнул Усман, поднял голову. -- Чего расслабились? Идем дальше!
   ***
   Над Хафирой сгущалась ночь. Целый день отряд шел по выцветшим камням и пыли, вдоль Мазрим Хадда, потом Усман свернул к северу, и многие молодые стражи вздохнули с облегчением. От темной расщелины исходила неясная неведомая угроза, от которой по коже бежали мурашки.
   Больше они одержимых не встречали до позднего вечера, и когда отряд оказался в серой расщелине между двумя здоровыми скалами, защищенной с одной стороны от ветра, Усман велел вставать лагерем.
   -- Завтра пойдем обратно, -- сказал он. -- Опытные разведчики проводят в Хафире недели, но вы не опытные, и нет смысла вас мучить. Мы узнали, что я хотел: у Мазрим Хадда все спокойно. Можем возвращаться.
   Бледные лица стражей чуть повеселели. Они под руководством командира разожгли два небольших костра и бросили жребий, кому нести караул ночью. Остронова очередь караулить выпала почти на самое утро, перед рассветом; он вместе с другими бросил теплый плащ на землю перед костром и устроился на нем. Рядом с ним огонь плясал в темных глазах Джалала, а по другую сторону уселся высокий ассахан по имени Хатим. Напротив, совсем недалеко, сидел тот самый парень, который так напугался среди камней; он был из марбудов, и Острон знал, что его зовут Дакир.
   -- Эй, -- вполголоса окликнул Хатим. -- Дакир. А что ты там увидел? В камнях.
   Дакир явственно поежился; он будто не желал даже думать о виденном. Но товарищи смотрели на него с любопытством, и он сдался:
   -- ...Это были не люди, уж точно. Во всяком случае, если человека полностью заковать в железо... нет. Нет, это точно были не доспехи. Они были сделаны из металла!
   -- Как так?
   -- Двое, -- на бледном лице Дакира показался легкий ужас. -- Они шли по ту сторону камня. Сначала один проскользнул мимо, а потом второй. Я клянусь, они двигались сами по себе. Но они были целиком из железа.
   -- Да ну, не бывает такого, -- не выдержал Джалал. -- Тебе, наверное, со страху померещилось. Или, может, это были рыцари в латах.
   -- Нет же! Тогда латы должны были слишком плотно прилегать к телу, -- сморщился Дакир. -- А еще какой безумец носит латы на лице?
   -- Вы забываете, где мы, -- примирительно сказал Острон. -- Кто его знает, может, это какие твари, которые когда-то здесь бродили. Лишний повод для нас быть настороже, между прочим.
   Его слова их успокоили и напрягли одновременно; больше никто уж не произнес ни звука, все молча смотрели в огонь и думали только о том, как бы побыстрее оказаться в городе.
   Тишина окутала лагерь. В карауле стояло семь человек: двое в узком конце прохода между скалами, еще пятеро -- в широком, с другого края. Их бурнусы наливались белым в свете луны, падавшем откуда-то сверху. Не спал и Усман, куривший трубку у одного из костров. Его единственный глаз зорко смотрел по очереди то направо, то налево. Острон свернулся клубком на плаще и честно попытался уснуть, но ночь принесла с собой в Хафиру зверский холод, такой, что камни вокруг покрылись легким налетом инея; бурнус не спасал его, а под толстой шерстяной тканью плаща все равно чувствовались все неровности твердой земли. В итоге Острон принялся осторожно вертеться, стараясь не потревожить лежавших вокруг него людей и согреться одновременно.
   Он как раз лежал на спине и смотрел в серое ночное небо, когда еле заметное движение заставило его затаить дыхание.
   Показалось? Или нет? Просто бег облаков или?..
   Он осторожно вытянул руку и пихнул лежавшего неподалеку Джамала в бок. Тот недовольно завозился.
   -- Будь начеку, -- еле слышно прошептал Острон. -- Там, наверху, кто-то есть.
   -- Ты с ума сошел? Это две почти отвесных скалы, -- пробормотал маарри, -- мы же, прежде чем встать лагерем, обошли их со всех сторон...
   Острон не слушал и тянулся рукой к Хатиму. Следующим был разбужен Дакир. Их возню все-таки заметил Усман, и Острон осторожно кивнул в сторону скалы; командир все понял и сразу же поднял голову.
   Ничего.
   Острон уже почувствовал было смущение оттого, что оказался слишком нервным; Джамал уже укладывался обратно, сердито проворчав что-то, и Хатим начал засыпать.
   Командир все еще смотрел на скалу, и только это удержало парня от совершенного самобичевания. Острон подобрался на плаще и сел, нащупал свой собственный ятаган по одну сторону и ятаган Абу (он все еще не решался даже в мыслях называть его "своим") -- по другую. Тишина нарушалась только потрескиванием пламени.
   Он как раз снова поднял взгляд, желая убедиться, что на вершине скалы так ничего и нет, и не успел даже вскрикнуть; ошеломленный, Острон смотрел, как гигантская черная тень рассекает собой небесный перламутр, как мощные лапы отталкиваются от камня, и сильное тело прыгает прямо вниз, на головы спящих людей.
   -- Тревога! -- заорал Усман, в одно мгновение вскакивая на ноги. Острон замешкался. Следом за первой тенью скользнула вторая; грозный рык раскатился по скалам эхом.
   Одна из них помчалась прямо на Острона, как ему показалось; огонь осветил оскаленную, залитую пеной морду пустынного льва. В ту долю секунды, что туша животного неслась на него, в его груди вспыхнула целая гамма чувств: от острого облегчения до не менее острого ужаса. Острон лишь успел вскинуть один из ятаганов, на который в следующий миг обрушились тяжелые, как бремя целого мира, лапы зверя. Парень оказался опрокинут, и лев наступал на него, оскалясь; пена капнула ему на щеку.
   -- Гайят с нами! -- раздался крик где-то в стороне. Лев разъяренно взвыл, вынужденный оставить добычу: холодное лезвие полоснуло его по толстой шкуре, хотя не причинило особого вреда, все-таки светло-пепельный бок животного окрасился кровью. Джалал хрипло дышал, сжимая ятаган в правой руке. Идиот, отстраненно мелькнула мысль в голове Острона: нельзя просто стоять напротив льва, необходимо двигаться, этих животных всего двое, а их много, и...
   -- Не стой на месте! -- видимо, не он один знал, как нужно охотиться на пустынных львов; сразу два человека кинулись наперерез зверю, собиравшемуся прыгнуть на растерянного маарри. Замиль и Зинат, узнал Острон. Оцепенение наконец оставило его, и он резво вскочил на ноги. Ятаган Замиля вспорол шкуру льва с другого бока и застрял в ней; парень с ужасом замер, а зверь зарычал от боли и тут огромными прыжками бросился прочь. Отважный нари не отпустил оружие, и его поволокло по камням следом за львом, еще семеро стражей немедленно кинулись следом с криками, пытаясь нагнать животное и остановить его.
   Просвистело что-то острое и стремительное. Острон вздрогнул: ему показалось, что это что-то летело в него. Но в следующий миг лев дернулся и вскинулся на задних лапах, взревев еще громче: из его спины торчала чернооперенная стрела.
   Где-то позади тяжело дышал Басир, с луком в руках. Острон оглянулся на него, пока Хатим и Зинат с воплями ринулись на зверя и вонзили еще два ятагана, совсем не по науке, будто разъяренные дети: кто же колет ятаганом, будто это прямой меч?
   Впрочем, дело было уже сделано; лев еще дергался, но уже лапы его подогнулись, и безумное животное повалилось на землю. Замиль со стоном поднялся на ноги: в темноте было плохо видно, но, наверное, прокатиться несколько касаб по мелким камушкам хамады было не слишком приятно. Джалал подбежал к упавшему зверю и одним мощным взмахом разрубил ему шею наполовину. Во все стороны брызнула кровь, запачкав оказавшихся слишком близко стражей, и их белые бурнусы оказались запятнаны.
   -- Что это было? -- выдохнул Басир за спиной Острона. -- Этот лев не похож на обычного зверя. Может, он тоже слуга темного бога?
   -- Дурак, -- ответил ему Гариб, который бежал предпоследним и теперь стоял неподалеку. -- Усман же говорил нам, что даже животные в Хафире сходят с ума, если вообще выживают. Этот лев просто безумный, как и тот, второй... кстати, наши с ним уже покончили?..
   Они дружно оглянулись.
   Над Хафирой разлилось молчание.
   -- Храни нас Джазари, -- наконец со страхом произнес Дакир. -- Ни огонька не видно.
   -- Опять туман поднимается! -- первым взял себя в руки Острон. -- У кого с собой факел?..
   Они ошарашенно замолчали. Естественно, никто и не подумал хвататься за факелы, в бою казавшиеся бесполезными.
   -- Мы вроде пришли с той стороны, -- немного неуверенно сказал Хатим. Ему возразил хриплый голос Замаля:
   -- Нет, ты что. Лев упал головой туда, значит, мы пришли вон оттуда.
   -- Ни зги не видно! -- воскликнул в отчаянии китаб. -- Мне кажется, этот проклятый туман жжет мне лицо.
   -- Успокойся, -- посоветовали ему. -- Это просто туман.
   -- Пойдем в ту сторону, -- не успокаивался ассахан, размахивая руками. Ему возражали оба нари, Замиль и Зинат, дружно указывая почти в противоположном направлении. Третий вариант неожиданно предложил Гариб, ткнув в сторону, с которой мутно белела луна.
   -- На месте стоять нельзя, -- сказал наконец маарри, отряхивая кровь с ятагана. -- Мы должны найти остальных. Жаль, среди нас нет ни одного джейфара! Кто из вас умеет читать следы?
   -- Я, -- отозвался Замиль. -- Мы с отцом много охотились, пока я не ушел в Тейшарк.
   -- Давай, отыскивай наши следы тогда, -- предложил ему Джалал. -- Это самый вероятный выход, не думаете?
   -- Верно, -- раздались разрозненные голоса. Острон сунул оба ятагана за пояс и наблюдал за тем, как Замиль бродит по камням, иногда склоняясь к самой земле. Возбуждение по поводу драки понемногу улеглось, и он почувствовал, как холод снова начал пробираться через плотную ткань белого бурнуса, уязвляя его.
   -- Вроде бы сюда, -- наконец сказал Замиль. Вид у него был жалкий: хадир растрепался, бурнус оказался порван в двух местах, и сквозь рванье темно поблескивала длинная кольчуга. Хотя бы крови нигде не видно, если не считать брызг львиной.
   Острон с самого начала был не очень уверен в том, что они должны куда-то идти; ему казалось логичнее переждать до утра, к тому же, луна уже стояла высоко в небе, а значит, половина ночи точно прошла. Тем не менее, Замиль как будто нашел след и направился по нему; Острону и в голову не пришло сомневаться, так что он просто шел вместе с остальными.
   Холод понемногу становился совершенно невыносимым. С дыханием стражей из их ртов вырывался пар; Острон чувствовал, как пряжка на бурнусе, касавшаяся шеи, неприятно леденит кожу. Тишина угнетала своей безраздельностью.
   -- Что-то мы слишком долго идем, -- наконец слабым голосом произнес Басир. -- Вам не кажется?
   -- ...Вот дрянь.
   -- Но следы... погодите, -- остановился Замиль. -- Вот проклятье! Я не могу отыскать след!
   -- Помните, что говорил командир? -- пробормотал Дакир. -- Это все туман. Он обманывает людей и заставляет их блуждать.
   -- Что же мы наделали! Надо было оставаться на месте!
   -- Это все ты, идиот! Зачем было настаивать, чтоб мы шли?
   -- Я не один настаивал!
   -- Просто надо было идти в другую сторону, вот и все.
   -- Сам дурак, мы бы все равно заблудились в этом тумане!
   -- И факелов у нас нет, ни одного... хоть бы один факел!
   -- Я говорю вам, этот туман обжигает!
   Острон переводил глаза с одного на другого и вдруг почувствовал, как у него закружилась голова. Напуганные бледные лица в тумане потихоньку начали пропадать. Туман сгущался. Туман хотел поглотить их... Туман.
   -- Тихо вы! -- крикнул он, судорожно роясь в карманах бурнуса. Рука нашарила что-то жесткое, и Острон вздохнул с облегчением, вытаскивая огниво. -- Лучше посмотрите вокруг, нет ли хоть каких веток!
   -- Я стою рядом с кустом, -- отозвался почти сразу китаб. Острон облегченно вздохнул и направился на голос.
   -- Подойдите все сюда, -- позвал он. -- Мы должны немедленно зажечь огонь.
   -- В такой сырости огонь не разгорится, -- неуверенно сказал маарри. -- Этот туман, он будто облепляет нас...
   -- Все загорится, -- буркнул Острон и с силой провел кресалом о кремень. С кремня немедленно посыпались искры; большей частью они, полыхнув, попали на куст. Еще немного ярких точек рассыпалось по пыльной земле и погасло.
   Куст задымился. Острон повторил свои действия; на одной тоненькой ветке полыхнул язычок пламени. За ним вспыхнул и другой, и еще один.
   Через какое-то время куст уже вовсю горел; стражи неожиданно обнаружили, что даже дышать стало легче, и жуткий холод стал отступать вместе с туманом.
   -- Нам придется остаться здесь и дождаться утра, -- сказал Острон. -- Идти куда-то -- чистой воды безумие. Утром поднимется солнце, и туман, может быть, развеется. Тогда будет иметь смысл искать остальной отряд. А скорее всего, командир сам отыщет нас, у него опыта в тысячу раз больше.
   -- Жуть-то какая, -- пробормотал Дакир и плюхнулся на землю рядом с пылающим растением.
   -- Не расслабляйся, -- посоветовал ему Острон. -- Оглядитесь как следует, больше кустов нет?
   -- Еще два вижу поодаль, -- ответил ассахан. -- На самой границе света.
   Подумав, Острон снял с себя бурнус. Развернул его; плащ был достаточно длинен.
   -- Замиль, Зинат, -- сказал он. -- Пусть один из вас возьмется за кончик плаща, а второй за руку первого. Отправляйтесь туда и нарубите веток с этих кустов. Нашего надолго не хватит, он уже достиг пика.
   -- Зачем такие предосторожности, эти кусты и так видно, -- буркнул Зинат. Но Басир покачал головой:
   -- Острон прав. А если, пока вы будете рубить ветви, наш куст погаснет или просто станет гореть не так ярко?
   Вздохнув, один из нари взялся за конец плаща, а второй -- за его руку, как и велел Острон. Сам он не выпускал другой конец. Вдвоем стражи пошли к кустам, темневшим на самой грани круга света, создаваемого огнем.
   Они вернулись довольно быстро, неся по охапке сухих веток под мышками. Острон надел бурнус и сложил ветки рядом с костром.
   -- Этого не хватит на всю ночь, -- обеспокоенно сказал Замиль. -- И то я срубил все кусты подчистую, там ничего не осталось.
   -- Не волнуйся, -- ответил ему Острон. -- Ведь мы же нари.
   Замиль и Зинат, оба нари, переглянулись.
   -- Мубаррад с нами, -- наконец пробормотал Замиль.
   ***
   Острон смог уснуть только под утро; до рассвета оставалось не больше часа, когда он решился доверить пламя круглолицему Зинату и свернулся калачиком неподалеку. Ни холод, ни твердость земли уже не могли помешать ему в то время. Сон моментально навалился на него тяжелым одеялом.
   Когда он проснулся, остальные уже сидели вокруг потухшего костра и негромко переговаривались. Испуганнее всех выглядел Дакир, перед глазами которого, должно быть, все еще стояли виденные им в лабиринте камней чудовища. Остальные, хотя и были бледны, особого страха не демонстрировали.
   Острон сел, скрестив ноги. Они заметили, что он проснулся, и все немедленно обернулись к нему.
   -- У нас нет ни еды, ни воды, -- с ходу огорошил его Джалал. -- И мы совершенно не имеем понятия, где мы оказались.
   -- С какой стороны взошло солнце? -- устало протирая глаза, спросил Острон. В ответ на его вопрос воцарилось молчание, потом кто-то из них звонко хлопнул себя по лбу.
   -- Вот мы идиоты, -- заявил в сердцах пылкий Замиль. -- Ну конечно. ...Но как определить, в какой стороне был лагерь?
   -- Это неважно, -- серьезно сказал ему Острон. -- Нам, скорее всего, не отыскать остальной отряд, и вся надежда была бы на то, что командир сам отыщет нас. Но что мы точно можем сделать -- так это направиться на север. Мы не могли уйти слишком далеко, значит, к вечеру должны подойти к городу или хотя бы просто к стене Эль Хайрана.
   -- То есть, мы пойдем, ориентируясь по солнцу, -- кивнул китаб. -- Хорошо. А если солнце закроет тучами?
   -- Тогда придется пережидать. Ждать и молиться богам. Я, впрочем, не намерен отчаиваться, -- Острон улыбнулся им, хотя внутри у него все поджалось от мысли о том, что придется провести в Хафире несколько дней. -- Если мы сами не сумеем добраться до города, то командир наверняка отыщет нас. Он нас не бросит.
   -- Верно, верно, -- закивали они.
   Поначалу все казалось простым. Восемь стражей собирались недолго: в конце концов, никто из них не захватил вещевых мешков, убегая за раненым львом, и все, что у них было, это их одежда и оружие. Впереди лежала бескрайняя каменистая долина. Никаких препятствий видно не было. Закутавшись в бурнусы и передергивая плечами, -- утренний холод еще не растаял до конца, -- молодые люди направились на север.
   Они шли и шли. Животы сводило от голода, глотки пересохли от жажды; они однажды миновали озерцо, окруженное сухим кустарником, и Замиль, больше всех хотевший пить, почти уже зачерпнул оттуда воды, но Острон и Хатим оттащили его.
   -- Ты совсем с ума сошел, -- ругался ассахан. -- Командир ни за что не велел пить эту воду! Сдохнуть хочешь?
   Озерцо мутно поблескивало черным. Казалось, будто на поверхности его расстилается тонкая пленка, при взгляде на которую у Острона отбило всякое желание пить и даже просто прикасаться к этой воде. Это же самое вскоре почуяли и остальные, и отряд двинулся дальше под недовольное бормотанье Замиля.
   -- Кончай скулить, -- прикрикнул на него Зинат.
   -- И не вздумайте ругаться, -- вздохнул Острон. -- Мы должны держаться вместе, только так у нас есть шанс выжить.
   -- И не падать духом, -- вполголоса добавил Басир, в последние два часа шедший по правую сторону от него. -- Острон дело говорит.
   Они остановились передохнуть только ближе к полудню, когда на солнце набежали легкие тучки. Серый сумрак немедленно охватил долину. Шедший впереди Гариб отыскал длинный плоский камень, на котором они и уселись рядком, будто птицы на ветке. Сидели молча, угрюмо глядя перед собой и думая каждый о своем. Острон размышлял о своем страхе. Вчера он боялся; сам вид окружавших его камней навевал это подленькое чувство, подкрадывавшееся незаметно, но посреди ночи, когда, казалось бы, было страшнее всего, оно вдруг отступило.
   И теперь он не испытывал ничего, кроме усталости и желания поскорее добраться в Тейшарк... к Сафир.
   Осознание этого неожиданно вселило в Острона надежду: значит, не такой уж он и трус, как ему казалось поначалу.
   Их отряд продолжил движение, когда солнце показалось из-за облаков. Теперь оно было уже по левую сторону небосвода, белое пятно на мутном сером полотне. Понемногу поднимался ветер.
   -- Не будет ли бури? -- встревоженно спросил Джамал, оглядываясь.
   -- Перед бурей обычно бывает затишье, -- возразили ему.
   -- Но если в Хафире не так, как обычно?
   Тут уже все начали обеспокоенно оглядываться. Ветер поднимал пыль у самых ног, вертел ее в крошечных бурунчиках. Тонкий белесый песок с шорохом скользил по высоким кожаным сапогам стражей. Так было не понять, но Острону показалось, что бурунчики становятся крупнее.
   -- Надо найти укрытие, -- сказал он. -- И поскорее.
   Они невольно убыстрили шаг. Восемь пар глаз судорожно искали хоть какую-то возвышенность, хотя бы камни покрупнее -- но ничего не было. Теперь уже было очевидно, что поднимается самая настоящая песчаная буря. Насколько хватало глаз, перед ними простиралось плоскогорье.
   -- Больше искать нельзя, -- наконец сказал Острон; песок уже лупил по ногам что есть мочи, и его зеленые глаза различили темную стену, поднимавшуюся на востоке. -- Скоро буря будет здесь. Садимся, где придется.
   Трое нари и два марбуда опустились на землю и подтянули колени к груди; остальные неловко топтались рядом.
   -- Я ни разу не попадал в бурю на открытой местности, -- признался Басир.
   -- Я тоже.
   -- И я.
   -- Садитесь, как мы, идиоты, -- разозлился Острон. -- Спиной к буре. Вы же видите ее на горизонте? Быстрее, она сейчас уже налетит! Завернитесь в бурнусы. Что бы ни случилось, не двигайтесь. Спрячьте лицо в коленях.
   Вскоре уже все восемь стражей уселись кучкой на каменистой хамаде, похожие на валуны издалека. Где-то за спиной нарастал гул.
   -- Мы выживем? -- хрипло спросил китаб, севший между Остроном и Гарибом.
   -- Конечно, -- буркнул марбуд. -- Песчаная буря -- не самое страшное, что может случиться в Хафире.
   -- Главное -- не нервничай и сиди неподвижно, когда тебя начнет засыпать песком, -- добавил Острон с другой стороны. -- Бури редко длятся достаточно долго, чтобы засыпать человека полностью.
   -- Я больше боюсь, что сдохну от жажды, -- глухо пробормотал сидевший перед ними Замиль.
   Буря налетела в одно мгновение, яростно принялась тарабанить в сгорбленные спины людей песком, окатила раскаленным, совершенно сухим ветром. Острон чувствовал, как за ним нарастает песчаный холм. Наконец холм вырос достаточной, по его мнению, величины; вместе с этим начал стихать и ветер.
   Восемь холмиков зашевелились, и песок начал осыпаться с них тонкими струйками. Острон поднял голову на небо.
   Мгла окутала целый мир. Солнца не было видно; осознание этого укололо его страхом.
   -- Мы не можем идти, -- вторя его мыслям, обреченно произнес Дакир. Узколицый марбуд уже поднялся на ноги и стоял, как тощая грязная птица, глядя наверх. Амус на его голове почти развалился, свисая тряпкой с одной стороны.
   -- Придется переждать, -- добавил Гариб. Острон, чувствуя, как внутри все опускается, сел назад в песок.
   -- Переждем, -- подытожил он.
   ***
   К вечеру жажда стала настолько нестерпимой, что о голоде никто не вспоминал. Восемь стражей кое-как тащились через хамаду, направляясь по-прежнему на север; солнце проглянуло только за час или два до заката, и все это время они шли как можно быстрей, боясь, что придется провести в Хафире еще одну ночь.
   Ни намека на возведенные человеческими руками постройки на горизонте не было.
   -- Нам придется заночевать, -- наконец пришлось признать Острону. -- Выбирать не приходится.
   -- Если б еще знать, сколько осталось до стены, -- вздохнул Басир. -- Пить хочется ужасно. Я слышал, люди могут обходиться без воды до трех дней.
   -- В таком случае, у нас еще должно быть время. Ведь мы все время шли на север, мы не могли уйти от стены на большое расстояние.
   Они все-таки упорно брели, пока солнце окончательно не скрылось за горизонтом; тогда пришлось остановиться на ночлег. Хамада в этом месте была не такой плоской, как всюду, и стражи обосновались посреди небольших круглых камней. На этих камнях было удобно сидеть: они были совершенно гладкие, будто долгое время пробыли под водой. Возможно, когда-то здесь было озеро.
   За час до заката Острон начал рубить ветви с попадавшихся по пути чахлых кустарников; его примеру благоразумно последовали остальные, и теперь у них было достаточно сухих веток для костра. На этот раз никто и не спрашивал ни о чем, его сразу вытолкнули в центр, где Острон быстро нашел удобное место между камнями и сноровисто раздул пламя.
   -- Как у тебя это ловко получается, -- заметил один из марбудов.
   -- Это потому, что я нари, -- ответил Острон.
   -- Замиль и Зинат тоже нари, -- возразили ему. Острон пожал плечами.
   -- Среди нас тоже умение обращаться с огнем разнится от человека к человеку. В моем племени вообще был мальчишка, который вечно обжигался, даже если особенно и не лез к огню.
   Костер тем временем разгорелся достаточно ярко; все стражи уселись вокруг него на камнях, а уставший до смерти Замиль улегся, завернувшись в драный бурнус.
   Острон вытащил из-за пояса ятаган в белых ножнах и принялся его рассматривать. Оружие и вправду было безупречным, можно сказать, совершенным; белая рукоять, тонко украшенная позолотой у самого клинка, а кожа на ножнах такая крепкая, что даже после позавчерашнего удара одержимого на ней не осталось и царапины. Хотя, может, тот удар и смягчила материя, в которую был завернут клинок. Острон аккуратно обнажил лезвие, но не до конца; чудесный металл еле заметно блеснул в свете костра.
   -- Потрясающий меч, -- вполголоса заметил сидевший рядом китаб. -- Я, если честно, много слышал о клинках работы Абу Кабила, но ни разу не видел их, кроме тех, что висят в цитадели, да они высоко, не рассмотришь.
   -- Да я тоже не много их видал, -- честно ответил Острон. -- Никак не могу понять, зачем он дал мне этот.
   -- Везучий ты. Я бы и не думал, зачем да почему, просто радовался бы.
   Острон пожал плечами и убрал ятаган за пояс.
   -- Надо назначить часовых, -- сказал он погромче, чтоб все услышали. -- ...Замиль может не караулить. Пусть трое несут стражу до полуночи, а четверо -- до рассвета. Кто хочет караулить сейчас?
   -- Я, -- отозвался Басир. Остальные переглянулись; Замиль насупился, но он был самым уставшим из всех и еле держался на ногах.
   -- Мы с Дакиром покараулим, -- предложил наконец Гариб.
   -- Хорошо, -- кивнул Острон. -- Тогда я, Зинат, Хатим и Джалал -- с полуночи. Разбудите нас, когда луна будет стоять в высшей точке.
   С этими словами два марбуда снялись со своих мест и уселись спиной к костру; один подальше, другой поближе, чтобы еще следить за пламенем. Басир сел дальше всех, на самой границе светлого круга, и Острон, улегшийся лицом к костру, который отделил его от китаба, мог видеть его белевшую спину в сумраке.
   В другое время, может быть, он бы и не уснул из-за мучивших его тревог, жажды и голода, но усталость быстро взяла свое, и Острон задремал. Ему снилась Сафир; во сне все было по-прежнему, их племя стояло лагерем в крошечном оазисе, в котором они проводили лето, и Острон гонялся за смеющейся девушкой по песку между пальмами, пытаясь догнать, а она все никак не давалась, и ее силуэт таял в тенях.
   Он проснулся неожиданно. Посмотрел на небо; луна еще только карабкалась по небосводу, освещая хамаду ледяным сиянием. Спина Басира по-прежнему белела впереди, костер стал чуть поменьше, но рядом с ним сидел Дакир, осторожно подкладывая ветки.
   Может, возня Дакира разбудила его?.. Острон поднял голову. Тишина. Почти нереальная; даже костер, будто не желая тревожить спящих, почти не трещал. Дакир тоже совал веточки в огонь почти бесшумно. Острон облизал пересохшие губы, почувствовав соль на языке. В голове царила какая-то мутная взвесь, мешавшая думать. От холода по коже бежали мурашки.
   Такие сильные, что на какое-то мгновение у него возникло глупое ощущение, что он сейчас просто поднимется на вставших дыбом на спине волосках. Чтобы избавиться от этого мерзкого чувства, Острон сел и непонимающим взглядом уставился в темноту за костром.
   Рядом с белой фигурой сидящего китаба была черная.
   -- Басир! -- заорал Острон, хватаясь за ятаган.
   Этот крик спас китабу жизнь; прошедшие два дня научили молодых стражей немедленно реагировать на громкие звуки, еще не осознав, что именно они означают, и Басир вскочил.
   Темный клинок, который иначе срубил бы ему голову, миновал его на уровне пояса. Острон в ужасе видел, что траектория полета лезвия проходит точно по правому локтю китаба. Он раскрыл рот, готовясь крикнуть снова; бесполезно, это было слишком быстро.
   Острон еще надеялся, что чудом темный меч минует плоть, обогнет ее по немыслимой дуге, но бездушный металл и не собирался подчиняться желаниям, с хлюпаньем врезался в человеческое тело и снова взмыл.
   Китаб закричал, хватаясь за локоть; к собственному счастью, от внезапной дикой боли он не удержался на ногах и рухнул в сторону, подальше от твари, которая подхватила отрубленную руку и высоко подняла ее.
   Пламя осветило белое страшное лицо с бездонными глазами без зрачков. Черная ткань взмыла в воздухе, будто крылья. Тварь запрокинула голову и раскрыла рот, в который с ее добычи потекла кровь.
   С криками с обеих сторон на нее бросились два нари, бывшие ближе других; их ятаганы вспороли ткань, но не нашли плоти. С визгливым хохотом чудовище ускользнуло, исчезло, будто его и не было, и только обрубок плоти упал на камень под ноги стражам.
   -- Это марид! -- заорал Зинат, в ужасе оглядываясь по сторонам. -- Боги, Мубаррад, мы пропали!
   -- Где он? Где он?!
   Острон стремительно обернулся, чувствуя, как волоски на спине и руках просто пытаются вырваться от дикого, неведомого ощущения.
   -- Гариб, ложись! -- крикнул он, и марбуд тут же шлепнулся ничком; острое смертоносное лезвие высверкнуло в волоске над его амусом. Сверху, в темноте, блеснули черные глаза марида -- и снова исчезли.
   -- Кажется, я могу чувствовать его! -- заорал Острон, поворачиваясь вокруг своей оси. -- Он слева от Гариба! Движется к Хатиму! Хатим, уходи!
   Смуглый ассахан, обронив тюбетейку, мгновенно перекатился по земле и оказался рядом с Остроном. Хищно сверкнул его ятаган.
   -- Острон чует его, -- выкрикнул Хатим. -- У нас есть надежда!
   Марид, промахнувшись уже во второй раз, злобно зашипел. Его одеяние хлопнуло, опять растворяясь в темноте, но на этот раз в глазах оставшихся на ногах семерых стражей была ярость загнанного в ловушку зверя, готового драться до последней капли крови.
   -- Зинат, рядом!.. -- проорал Острон; нари тут же подпрыгнул, и сделал совершенно правильный выбор, потому что на этот раз клинок марида прошел прямо под его ногами, у самых камней. -- Он снова приближается к Басиру!
   Они замешкались; Басир лежал ничком у камней и не шевелился. Страх и отчаяние смешались в груди Острона: он до смерти боялся прямого столкновения с маридом, но смотреть, как убивают беззащитного человека?..
   Острон первым совершил движение, бросаясь к Басиру. Это послужило сигналом; стоявшие близко к китабу Замиль и Зинат успели опять первыми, и на этот раз их ятаганы со свистом врубились во что-то мягкое, найдя цель. Марид взвыл, раскрыв ужасный кровавый рот. Один клинок отсек ему левую руку, другой засел в боку. Демон Хафиры не успел вырваться, как его настиг Дакир, с воплем ужаса размахнувшийся и что есть силы рубанувший по ногам марида. Тут марид занес уцелевшую руку с мечом.
   В тот самый миг до него наконец добрался и Острон, с двумя клинками наготове; его левый ятаган описал дугу и отсек вторую руку марида, а правый, пропев торжественную песнь, расколол голову врага на две части.
   Марид рухнул на землю пыльным мешком. Какое-то время все семеро стояли над ним, отупело глядя на тело. Первым схватился Гариб:
   -- Обычная сталь его не берет! Он, должно быть, еще жив!..
   -- Но он не двигается, -- возразил Зинат. -- Посмотрите. Острон, надеюсь, других рядом нет?
   Острон прислушался к своим ощущениям; мурашек больше не было. Он покачал головой.
   -- Надо перевязать руку Басиру, -- сказал он. -- Он же потеряет слишком много крови.
   -- Бедняга, -- содрогнулся Замиль; тем временем потерявшего сознание китаба осторожно перевернули на спину, подняли и отнесли к костру. Лицо его было бледнее воска. Острон посмотрел на тело марида, потом на клинок, который держал в правой руке.
   -- Это меч Абу Кабила, -- вполголоса произнес он. -- И он не из стали.
   -- С чего ты взял?
   -- Я зарубил марида этим мечом, и он явно мертв. Мубаррад благословит Абу Кабила и все его потомство, -- горячо добавил Острон, поднимая голову к небу.
   Потом, правда, было уже не до Абу и не до меча; Хатим, которого без разговоров пустили перевязывать китаба, хмурился и качал головой.
   -- Я, конечно, не Одаренный, -- сказал он, завязывая последний узелок на обрубке руки Басира, -- но тут не надо быть семи пядей во лбу... даже ассаханом не надо быть, чтобы понять, что парень -- не жилец.
   -- Что ты хочешь сказать? -- внутри у Острона все оледенело.
   -- Не знаю, что насчет мечей маридов, -- хмуро ответил ему ассахан, -- но у этого точно меч был смазан ядом.
   -- ...Проклятье.
   -- Нам придется оставить его, -- нерешительно произнес Дакир. -- Мы все равно не успеем.
   -- Но мы ведь даже не знаем, насколько смертелен этот яд! -- воскликнул Острон. -- Быть может, он продержится сутки? Может, мы дойдем до города даже быстрее.
   -- Он не сможет идти, -- возразил ему Хатим.
   -- Нам придется тащить его, -- кивнул Джалал. -- Разве мы его донесем?
   -- Нам бы самим дотащиться, -- буркнул Замиль.
   Острон нахмурился. Конечно, они были правы. Но Басир больше месяца тренировался вместе с ними в цитадели. И он шел с ними, доверяя им свою спину и прикрывая их в ответ. Вот так вот бросить его на верную гибель, даже не попытавшись спасти его!..
   Он поднял голову и глянул на небо.
   -- Полночь, -- негромко сказал он. -- Гариб, Дакир, ложитесь спать. С рассветом выходим.
   Они ничего не сказали и легли у костра. Остальные распределились по концам лагеря, оставив Острона рядом с Басиром и огнем.
   Острон сидел у костра и понемногу скармливал пламени веточки, а его взгляд не сходил с бледного лица товарища.
   ***
   Он вскинулся, едва на востоке заалело. Марбуды еще тревожно шевелились во сне; клевал носом Замиль, который вроде бы не был обязан караулить, но из принципа не спал до утра. Маарри возился с чем-то у камней с западной стороны лагеря, подальше от тела марида.
   -- Что ты там делаешь?.. -- выглянул Острон и обнаружил, что Джалал собирает воду с отсыревших за ночь камней.
   -- Эта вода не здешняя, -- поднял голову маарри. -- Она выпала с неба и, значит, не отравлена. Предлагаю всем немного попить ее.
   С этими словами он запрокинул голову и стряхнул пригоршню воды себе в рот.
   Острон хотел было остановить его, но передумал. Джалал сглотнул, положил камень на землю и поправил свой платок, надев его на лицо так, что снова стало видно одни глаза. Понемногу к ним подтянулись остальные. Острон взял камень и, подумав, вернулся к Басиру, который так и не приходил к себя.
   -- Не трать воду зря, -- окликнул его Хатим. Острон не послушал и упрямо набрал воду себе в ладонь, а потом смочил губы китаба. Он не был уверен, поможет ли это хоть немного, но китаб шумно выдохнул и раскрыл рот; когда еще немного влаги попало на его язык, он сглотнул.
   -- Надо идти скорее, -- сказал Джалал, выпрямляясь. -- Острон.
   Острон заворачивался в бурнус; рубахой он пожертвовал для того, чтобы перевязать китаба. Не оглядываясь на своих спутников, он бережно поднял Басира с земли и закинул его себе на плечо. К счастью, китаб был слишком худым и низкорослым, так что Острон подумал, что какое-то время он сможет нести его.
   -- Острон, оставь, -- вразнобой повторили нари.
   -- Тебе все равно придется бросить его.
   -- Он умрет.
   -- Я брошу только мертвое тело, -- возразил он. -- Иначе всю жизнь буду мучиться от чувства вины.
   Они переглянулись, потом махнули рукой.
   Семь стражей устремились в путь через хамаду под лучами выцветшего солнца. На горизонте по-прежнему не было ни намека на человеческие постройки. Острон поначалу шел, как все, и легкое тело китаба не слишком обременяло его, но потом усталость понемногу начала брать свое.
   К обеду он уже отставал от них и шел последним, в касабе от Джалала. Маарри время от времени оглядывался на него и с легкой укоризной качал головой.
   Близился вечер, когда они в ужасе поняли, что стены Эль Хайрана по-прежнему не видно.
   -- Мы точно идем в ту сторону? -- спросил Дакир.
   -- Ошибки быть не может, -- недоверчиво отозвался Зинат, оглядываясь. -- Мы же идем на север!
   -- Может быть, город не совсем на севере, -- в отчаянии предположил Хатим. -- Может, он чуть западнее или восточнее. И мы идем по косой.
   -- Рано или поздно мы придем куда-нибудь, -- сказал Острон, наконец нагнав остановившихся товарищей. Он хрипло дышал, и от усталости его шатало. Китаб, по-прежнему без сознания, висел на его плече.
   -- Ты сумасшедший, -- сказал ему Замиль. -- Оставь уже китаба, он все равно не выживет! Тебе бы самому выжить!
   -- Иди, -- светлые глаза Острона сверкнули с неожиданной яростью. -- Иди и молчи.
   И прошел мимо опешившего нари, тяжело переставляя отнимающиеся ноги.
   -- Вот проклятый упрямец, -- пробормотал себе под нос Джалал. -- Оставь его, Замиль. Идем.
   Ночь уже почти совсем опустилась на Хафиру. Таким же черным и беспросветным было их отчаяние; по грязному лицу Дакира даже какое-то время текли слезы, прочертив светлые борозды в пыли. Один Острон продолжал идти вперед, согнувшись под тяжестью чужого тела, и хотя он несколько раз уже падал на колени, он неизменно поднимался и продолжал шагать. Поначалу остальные стражи останавливались и принимались уговаривать его; в последние два раза они уже просто молча устало ждали, пока он встанет.
   -- Все бесполезно, -- первым сдался узколицый марбуд и плюхнулся прямо в песок под ногами. -- Мы никуда не придем. Уже темно, и солнце почти село.
   -- Остановимся на ночлег, -- без особой надежды в голосе предложил Джалал. -- Быть может, завтра...
   -- Все напрасно, -- вторил Дакиру Замиль, рассерженно шлепнулся рядом с ним и вытянулся. -- Мы все умрем.
   Остальные тоже остановились, переглядываясь; кто-то сел, кто-то еще стоял на ногах.
   Острон все это время продолжал идти вперед, глядя только себе под ноги. Он даже потерял свой хадир, и его непослушные торчащие волосы темнели над смуглым лицом. Раненый китаб по-прежнему болтался на его плече.
   Замиль и Дакир, сидевшие рядом, бессмысленными взглядами проводили его, когда он прошел мимо.
   А он остановился и поднял голову.
   -- Я вижу что-то светлое, -- прохрипел Острон. -- Впереди.
   От этих слов подскочили все, даже валявшийся Замиль; первым радостью озарилось круглое лицо Зината.
   -- Он прав! -- заорал нари, приплясывая. -- Он прав! Я вижу стены города!
   ***
   Ему было тепло и так уютно, что совершенно не хотелось шевелиться. Вот бы так лежать всю жизнь. Никаких тебе опасностей. Никаких приключений. В Хафиру это все...
   Хафира.
   Холодная мысль вырвала Острона из блаженного забытья. Хафира! Марид. Отрубленная рука Басира. Муть. Марево. Разрывающая легкие боль.
   Он открыл глаза. Вокруг был сумрак, но того рода, какой бывает днем в комнате с прикрытыми окнами; он повернул голову и обнаружил тонкую девичью фигуру на краю своей постели.
   Да, он лежал в постели. Это заставило его вскинуться.
   -- Острон! -- воскликнула Сафир, оборачиваясь. -- Острон, ты проснулся!
   -- Что с Басиром? -- хрипло спросил он. -- Басир жив?
   -- Басир?.. А, тот китаб, которого ты принес на себе? -- она улыбнулась ему, совсем по-доброму, и что-то мокрое капнуло ему на руку. -- Острон, мы все так гордимся тобой, ты не представляешь...
   -- Он жив?
   -- Да. Еще немного, и его бы уже не спасли, но вы пришли вовремя, -- ответила Сафир, утирая слезы. -- Во имя Мубаррада, Острон, это было ужасно! Когда командир Усман вернулся с остатками отряда, и мы узнали, что тебя среди них нет... Честное слово, я сама была готова идти в Хафиру или гнать Аделя, и командир Усман тоже собирался отправляться туда на поиски, и он уже почти ушел, но тут часовые на южной стене увидели вас.
   -- А... -- выдохнул Острон. -- Я, честно признаться, ничего не помню с того момента. Увидел что-то белое на горизонте, а потом отрубился... как остальные?
   -- Они такое рассказывали, -- глаза Сафир расширились, она взмахнула руками. -- Как ты практически в одиночку убил марида! Как ты нес на себе этого Басира, не сдаваясь, и...
   Острон счастливо рассмеялся и откинулся на подушку. Теперь все, о чем она говорила, казалось ему старым безобидным сном. Почти весело. Подумаешь, проблуждали по Хафире почти три дня. Ерунда...
   -- Марида мы зарубили все вместе, -- возразил он.
   -- Но ты вытащил человека! Они до самого дома тебя несли с почетом, будто ты какой-нибудь командир, -- заулыбалась и девушка. -- Все в один голос говорили, какой ты молодец. И сегодня с утра двое из них заглядывали, но ты еще спал.
   -- Я счастлив, -- он закрыл глаза. Ее теплая ладонь легла на его запястье. -- Я обещал тебе, что вернусь, и вернулся.
   -- А я-то как счастлива, дурак, -- прошептала Сафир.
   ***
   Следующее утро полнилось посетителями. Острон, в общем-то, чувствовал себя достаточно отдохнувшим и даже хотел еще потренироваться с Халиком, но Сафир оказалась непреклонной и заставила его лежать; заглянувший в спальню дядя только посмеялся в усы.
   -- Хафира тебя не одолела, -- сказал он. -- Но женщина хуже Хафиры. Лежи и не дергайся, Острон.
   Пришлось остаться в постели. Первым, как ни странно, пришел Адель; точнее говоря, носатый нари попросту ворвался в комнату, распахнув дверь, и взволнованно воскликнул:
   -- Они нашлись?
   -- Кто -- они? -- не без ехидства поинтересовался Острон, которому было почти удивительно видеть своего главного соперника таким растрепанным. Адель наконец уставился на Острона.
   -- Ублюдок! -- сказал он. -- Все так волновались за вас! Надеюсь, ты еще с месяц проваляешься в постели и никому не будешь причинять хлопот.
   С этим он попытался придать себе надменный вид и вышел, как и вошел.
   -- Адель хотел идти искать тебя вместе с командиром, -- пробасил Халик, сидевший с трубкой у окна. -- Но пришла его очередь идти в дозор с отрядом на север, и ему ничего не оставалось. Он только что вернулся, наверное, как услышал, что вы вернулись, так и кинулся сюда.
   -- Ты выдумываешь, -- пробормотал Острон, возвращаясь к книге, которую для него принес прошлым вечером Усман. Командир выглядел растроганным и заявил, что парень "далеко пойдет". -- Адель меня ненавидит. И я его тоже. Он, наверное, радовался до слез.
   -- Дурак ты, Острон, -- беззаботно ответил слуга Мубаррада. -- Если бы ты узнал, что отряд Аделя пропал без вести в Хафире, ты бы порадовался?
   -- Ну... нет.
   Халик только улыбнулся.
   Ближе к обеду пришел Замиль, уже в новенькой рубахе и чистый, конечно; на его щеке было два пореза, а в темных глазах -- какой-то странный намек на стыд.
   -- Как себя чувствуешь? -- спросил он, отводя взгляд. Острон пожал плечами.
   -- Я хотел идти тренироваться сегодня, но меня не выпускают из постели.
   -- Ну и правильно, -- буркнул нари. -- В общем, я хотел извиниться.
   -- За что?
   -- Мы все были неправы, -- и Замиль вскинул подбородок, наконец осмелившись взглянуть в лицо Острона. -- Басира можно было спасти. Но если б не ты, он бы погиб. Когда командир узнал, что мы хотели его бросить, все, кроме тебя... нам, в общем, сильно влетело.
   Острон рассмеялся.
   -- Нет, -- сказал он, -- это я такой дурак. Нам просто повезло. Ведь все могло сложиться иначе, и мы все бы погибли в Хафире из-за моей глупости.
   -- Победителей не судят, -- как-то быстро сказал Замиль и ушел.
   Обед Сафир принесла ему в спальню; Острон впервые в жизни ел в постели, и это его смутило. Но она так настаивала, что он побоялся возражать ей. После обеда пришел посетитель, которого он сам очень хотел увидеть.
   Дверь открылась, и в спальню вошел рослый ассахан в цветастом халате, на этот раз с легкомысленным узором. Ему пришлось нагнуться, чтобы не стукнуться о притолоку; роста гость был почти одного с Остроном. Подняв голову, он тут же расплылся в широкой улыбке.
   -- Так и знал, что выкарабкаешься, -- сообщил Абу Кабил и сложил руки на широкой груди. Тюбетейка опять сидела на нем криво, а его длинные светлые волосы рассыпались по плечам. Острон вскинулся, глядя на кузнеца.
   -- Я очень хотел поблагодарить тебя, Абу, -- сказал он. -- Если б не Сафир, я бы уже сам пришел к тебе. Твой ятаган спас жизнь нам всем. Ты как будто знал!..
   -- Знал что? -- тот поднял брови.
   -- Что мы встретим марида, -- ответил Острон. -- Ведь твой ятаган сделан не из стали, верно? Правда, сколько бы я ни рассматривал его, никак не могу понять, что это за металл.
   Абу хитро улыбнулся.
   -- Это секрет мастерства, я тебе его не скажу. Рад, впрочем, что та железка пришлась так кстати.
   -- Ты ведь пришел забрать его? -- неуверенно спросил парень и потянулся за ятаганом, лежавшим на столике.
   -- Ты что, подарки не забирают, -- отмахнулся кузнец. -- Я пришел узнать, как ты, только и всего! Ты же, как-никак, будущий великий герой Эль Хайрана. Уже почти настоящий, о тебе все только и болтают.
   -- Никакой я не герой, -- улыбнулся ему Острон. -- Спасибо, Абу. Я тебе жизнью обязан.
   -- Тю-у, ничем ты мне не обязан. Ну ладно, -- ассахан вскинул правую ладонь. -- Я пойду. Еще свидимся.
   -- Да пребудет с тобой Ансари!
   -- Угу.
   После ухода Абу Кабила Острон еще долго лежал, счастливо улыбаясь и глядя в потолок. Как же ему все-таки повезло! Конечно, там, в Хафире, у него и в мыслях не было, что его поступки потом будут так хвалить. В Хафире Острон думал совсем о других вещах. А теперь он выяснил, что все это очень неплохо. Он действительно почти стал героем! Несмотря на то, что всегда считал себя неспособным на героизм: куда ему, дядя вечно поддразнивал его насчет нерешительности, даже Сафир казалась увереннее его. Острон полагал, что он недостаточно смелый для того, чтобы быть героем вроде Эль Масуди, которого обожал в детстве, когда бабки рассказывали ему сказки.
   Хотя, может быть, настоящие герои вовсе не такие безрассудно-смелые, как их описывают.
   Может быть, ими даже и вообще не рождаются, а становятся.
   ***
   С возвращения из Хафиры прошло четыре дня; Острон уже получил божественное разрешение Сафир на продолжение тренировок с Халиком, но когда попытался сунуться на обычные утренние тренировки в цитадели, получил от Усмана на орехи: командир ясно дал ему понять, что раньше чем через неделю видеть его не желает. Вздохнув, Острон вернулся домой. Хотя бы у Халика не было особых предрассудков по поводу хрупкости своего ученика.
   -- Там, в Хафире, я узнал, что могу чуять маридов, -- сказал тогда Острон, после очередной тяжелой тренировки, в результате которой ему несколько раз чувствительно прилетело по лицу. Халик, набивавший трубку, хмыкнул.
   -- Это означает, что ты поистине отмечен Мубаррадом, мальчик, -- пробасил он. -- В день, когда ты родился, на небе взошла счастливая звезда.
   -- Может, я и людей научусь чувствовать? -- мечтательно заметил Острон, потирая оцарапанную щеку. -- Пока что у меня такое ощущение, что марида проще учуять, чем тебя, например.
   -- Пф-ф, -- ответил Халик.
   В тот день из-за того, что у него стало больше времени, Острон отправился бродить по городу; он мог бы читать книгу дома, но ему хотелось погулять. Лето близилось к концу, и солнце светило уже не так жарко, а по ночам теперь каждый раз приходилось растапливать очаг. К счастью, дядя Мансур к тому времени достаточно охотился, и на постоялом дворе, на котором они по-прежнему жили, скопилось большое количество теплых шкур.
   Он как раз вышел на площадь перед главными воротами города, северными, когда стражники на башнях забеспокоились. Один из них громко крикнул, склонившись:
   -- Открывай ворота, быстрее!
   Острон заинтересовался и подошел поближе к воротам; он видел, как створки раскрываются, впуская солнечный свет.
   В раскрывшейся щели скользнула чья-то одинокая тень. Потом Острон увидел и всадника; лошадь истекала пеной, а человек, почти лежавший на ней, был грязным, растрепанным и без головного убора.
   Люди, бывшие на площади, кинулись к нему.
   Воин почти обессиленно сполз на землю; Острон был одним из тех, кто отчетливо слышал, что он прохрипел.
   -- Нужна подмога... серединные посты вот-вот падут...
  
   Фарсанг шестой
   Новость разнеслась по городу быстрее пожара. Встревоженный, Острон побежал в цитадель вместе с другими стражами, где и остановился во дворе: несший караул у ворот часовой решительно вошел в крепость, чтобы доложить обо всем самому генералу. Остальные толпились на площади, ожидая известий о решении Ат-Табарани. Острон заметил белое лицо Муджаледа, вышедшего из дальней двери караулки, подошел к нему, осторожно обходя стоявших людей. Командир глянул на парня.
   -- Что происходит? -- спросил он.
   -- Плохие вести, командир, -- отозвался Острон. -- Только что приехал всадник с серединных постов. Он сказал, что посты вот-вот падут, нужны подкрепления.
   Муджалед нахмурился.
   -- И это когда у самого города тишь да гладь, -- нерешительно добавил парень, оглядываясь. Люди большей частью молчали, нервно выглядывая на главные ворота крепости. -- Прямо даже не верится.
   -- Такое ощущение, что одержимые сосредоточились на центральной части стены, -- буркнул Муджалед, оглаживая свою бороду-косицу. -- Это мне не нравится.
   -- Потому что до серединных постов далеко, и они могут не устоять? -- спросил Острон. Командир только покачал головой.
   Наконец ворота крепости распахнулись, и в тень, отбрасываемую башнями, ступил сам Ат-Табарани. Острон видел его второй раз в жизни и с интересом вытянул голову; старик и теперь не носил никакого головного убора, демонстрируя бритую голову, покрытую седой щетиной, и его глаза в складках морщин строго осмотрели собравшихся на площади. Взгляд у генерала был тяжелый.
   -- Хамур, -- выкрикнул он, увидев кого-то среди воинов; рослый боец в хадире вышел вперед, повинуясь зову, и вскинул правую руку.
   -- Да, генерал.
   -- Собери отряды, -- велел Ат-Табарани, хмурясь. -- Тысяча человек должна отправиться на подмогу на запад.
   -- Этого хватит, генерал?
   -- Кто ты такой, чтобы спрашивать меня? -- буркнул старик. -- Делай, что велено.
   Отдав такой приказ, Ат-Табарани развернулся и ушел обратно в цитадель. Острон оглянулся на Муджаледа, который стоял рядом, закусив нижнюю губу.
   -- В городе останется восемнадцать тысяч, -- сказал командир, заметив его взгляд. -- Ат-Табарани не хочет ослаблять Тейшарк. Он прав: пока стоит город, серединные посты всегда можно отвоевать.
   -- Но этой тысячи действительно хватит, чтобы удержать их теперь? -- спросил Острон. Премудрости войны для него, конечно, были загадкой; он задал этот вопрос больше из любопытства.
   -- Должно хватить, -- буркнул Муджалед. -- Конечно, пойдут лучшие из лучших.
   -- Ты не в их числе?
   -- ...Нет.
   На бледном лице командира пробежала тень; Острон догадался, что Муджалед, может быть, с удовольствием отправился бы на сражение, но он был всегда верен своему долгу стража -- и генералу.
   С такими новостями Острон возвращался на постоялый двор, где в главном зале сидели дядя Мансур и Халик и курили трубки, перебрасываясь короткими репликами. Увидев парня, дядя сокрушенно покачал головой, и Острон машинально принялся поправлять хадир, который, конечно, за время беготни по улицам города сбился и сидел криво.
   Выслушав его рассказ, дядя пожал плечами: он с самого начала счел генерала разумным человеком и полагал, что нет смысла сомневаться в его действиях. Халик задумчиво принялся выбивать пепел из трубки.
   -- Ат-Табарани много лет стоял во главе восточной твердыни, -- наконец сказал здоровяк. -- Он знает, что делает.
   -- Почему у тебя такой вид, будто что-то не так? -- поинтересовался Острон.
   Халик поднял на него взгляд и рассмеялся.
   -- Ты привык внимательно наблюдать за мной даже не во время тренировки, а? Меня беспокоит Мутталиб, парень.
   -- А чего это он должен тебя беспокоить?..
   -- Подождем -- увидим.
   ***
   Отряд в тысячу человек ушел из города в тот же день, ближе к вечеру. Конники небольшими группами направлялись к главным воротам и, выехав за них, поворачивали налево. Широкая мощеная дорога шла вдоль стены Эль Хайрана, которая незыблемым монолитом высилась над Хафирой, скалилась на юг зубчатыми башнями. Острона всегда поражал этот вид; временами, когда у него было свободное время, он забирался на одну из самых высоких дозорных башен города, с востока или запада, и подолгу смотрел, как могучая стена, шириной в две касабы, вьется между скалами, разделяя серые владения темного бога и Саид. Даже одна мысль о том, какой титанический труд многих тысяч, если не миллионов людей воздвиг такое сооружение, приводила его в восхищение. Стена тщательно охранялась; равномерно по всей ее длине были расположены дозорные посты, и между ними постоянно патрулировали отряды. В чем-то стена была похожа на твердую, но надежную веревку, протянутую между двумя столбами: Тейшарком с востока и Залманом с запада, и эта веревка долгие сотни лет сдерживала угрозу темного бога.
   Последняя группа конников выехала за ворота, и они закрылись; город зажил своей прежней жизнью. Вечер был на удивление тихим, ни дуновения ветерка, и небо медленно лиловело, а потом покрылось яркими звездами. Никак не хотелось верить, что где-то на западе идет кровопролитная битва, в которой погибают люди, отражая натиск одержимых.
   Наутро Острон направился в цитадель; скорее всего, Усман опять прогонит его, но у него теперь был веский аргумент: воинов в городе осталось меньше, и каждый ятаган на счету.
   Одноглазый командир обеспокоенно переговаривался с каким-то стражем в алом халате, пока вокруг него собирались новобранцы. Острон немного неуверенно подошел к ним поближе, но говорили они тихо, и слов он не разобрал. Заметив его, Усман поманил его к себе.
   -- Я пришел на тренировку, -- сказал парень.
   -- Хорошо, хорошо. Я подумал, ведь Муджалед привел вас в город, верно? Может, ты захочешь с ним попрощаться.
   -- ...В смысле?
   -- Сегодня утром, -- пояснил Усман, -- наместник Мутталиб отдал приказ отправить еще пять тысяч всадников на запад. Муджаледа он поставил во главе. Это большая честь... и опасность.
   -- Они еще не ушли? -- воскликнул Острон, нервно оглянувшись.
   -- Нет. Косматый, скорее всего, собирается, -- командир пожал плечами. -- Ты найдешь его на верху караульной башни Рабата, там его комнаты. Иди, у тебя еще есть время до начала тренировки.
   -- Спасибо, командир, -- отозвался Острон и бросился бежать. Через площадь, к внешней стене цитадели, в которой располагались караульные башни; в них жили стражи, и некоторые новобранцы в том числе. Он взбежал по коротким ступенькам и нырнул в темноту башни, не обращая внимания на людей, полез по приставной лестнице к люку, который вел наверх.
   Дверца была незаперта, и Острон, не подумав, распахнул ее и забрался в комнату. Люк захлопнулся за ним; Муджалед, стоявший возле письменного стола, резко обернулся. На его голове не было хадира, и вид у командира был немного растрепанный.
   -- ...А, это ты. Услышал новость, верно? -- спросил Косматый. Ему не зря дали такую кличку, хотя, может, следовало звать его просто волосатым: копна светлых, как лен, волос ниспадала по его спине до самого пояса.
   -- ...Да, -- растерялся Острон. -- Извини, что так ворвался. Я боялся, что не успею.
   -- Да ладно. Усман сказал тебе, верно?
   -- Да. Он сказал, тебя назначили во главе пятитысячного отряда... нет, это уже, наверное, нужно называть маленьким войском.
   -- Все верно. И я выполню свой долг, -- Муджалед поджал губы. -- Хотя этот приказ мне совсем не нравится.
   -- Почему?
   -- Вроде бы, все правильно... но знаешь, парень, не нравится мне оставлять Тейшарк с таким маленьким количеством защитников.
   -- Ничего себе маленьким! -- удивился Острон. -- В городе остается тринадцать тысяч.
   -- Для города, в котором живет почти шестьдесят тысяч простых горожан, этого мало, поверь мне.
   -- Но Мутталиб, наверное, знает, что делает? К тому же, все разведчики говорят, что в Хафире спокойно.
   -- ...И на вашу группу напал марид.
   Острон осекся. На лице Муджаледа мелькнула невеселая улыбка.
   -- Я долго думал об этом, -- сказал командир. -- Все никак не мог понять, что мне тут не нравится. Дело в том, парень, что мариды -- своего рода соглядатаи. В отличие от ворон, они не могут перебраться через стену Эль Хайрана, но в Хафире, конечно, они куда опаснее. И их почти невозможно заметить.
   -- Но он напал на нас... если бы он был соглядатаем, разве он стал бы выдавать свое присутствие?
   -- Ты не забыл, что вас было всего восемь человек, и наверняка на лицах у вас было написано, что вы молокососы? -- усмехнулся Косматый. -- Марид решил, что вы -- легкая добыча. Ему хотелось крови. Откуда же этой твари было знать, что Абу Кабил милостиво даровал тебе свой чудесный клинок.
   Острон задумался. Теперь он мог понять, отчего так встревожен Муджалед; картина складывалась достаточно ясная.
   -- Ты сказал об этом Мутталибу? -- спросил он. -- Ведь если он сам не догадался, необходимо предупредить его.
   -- Ха. Попробовал бы ты сам что-нибудь сказать ему, Острон. ...Ладно, я должен собираться, извини. Спасибо, что пришел.
   -- Удачи тебе, Муджалед, -- искренне сказал парень. -- Да пребудет с тобой Мубаррад... и вообще все шесть богов. Надеюсь, мы с тобой еще увидимся.
   -- Я тоже, -- коротко ответил Косматый, отворачиваясь. Острон вздохнул и начал спускаться по лестнице.
   ***
   Осенний ветер принялся дуть в то утро и не унимался еще два дня; старики на улицах временами поднимали головы к нему и бормотали что-то про косонг и нерасположение богов. Острон в названиях ветров (а их было не меньше шестнадцати, да еще у каждого племени -- свои, особенные) не очень разбирался, но косонг, дувший с юга и несший на город пыль Хафиры, ему точно не нравился.
   Он как раз только что закончил тренировку с Халиком и уныло втирал мазь, выданную ему Сафир, в синяк на предплечье, когда Халик выглянул во двор и сообщил:
   -- К тебе какой-то паренек, Острон. В дом заходить наотрез отказался, так что выйди к нему, пока этого доходягу ветром не сдуло.
   Острон удивленно поднял брови: он слыхал о древней традиции, бытовавшей среди оседлых племен, по которой человек, считавший себя сильно ниже по положению, не входил в дом вышестоящего без приглашения, но еще он знал, что эта традиция почти изжила себя. В любом случае, кто в целом Тейшарке мог быть ниже по званию, чем глупый новобранец Острон? С этой мыслью он поспешил выйти со двора, пересек холл, в котором уже устроился со своей трубкой слуга Мубаррада, и открыл парадную дверь.
   У порога мялся Басир. Халик верно выразился: "доходяга". Китаб был бледен, как дорогая бумага, и широкая рубаха висела на нем, как на пугале. Один рукав хлопал на ветру.
   -- Басир, -- воскликнул Острон. -- Ты чего стоишь? Заходи. Ты же еще до конца не оправился, а если тебя продует?..
   Паренек склонил голову и покорно проследовал за Остроном в теплый холл постоялого двора. Тот закрыл дверь.
   -- Я пришел поблагодарить тебя, -- все еще стоя на коврике у входа, торжественно произнес Басир, -- и сказать, что моя жизнь в твоих руках. Я готов отдать ее за тебя, если понадобится... хотя, наверное, ни для чего я не нужен.
   С этими словами он повесил голову. Острон совершенно растерялся. Халик еле слышно ухмыльнулся в бороду где-то в другом конце холла; на бледном лице китаба сквозило отчаяние.
   -- ...Садись, -- наконец собрался Острон и почти силой повел гостя к пуфикам у одного из окон. Басир заколебался: с одной стороны, он явно считал себя не вправе сидеть, будто почетный гость, с другой, ведь это Острон, его спаситель, пригласил его сесть. Наконец китаб неловко плюхнулся на пуфик. Острон сел напротив.
   -- Не думай о таких глупостях, -- сказал он. -- Твоя жизнь -- только твоя собственная. Мне ничего от тебя не надо, я тебя вытаскивал потому, что ты мой товарищ.
   Он хотел подбодрить этим китаба, но лицо того еще больше осунулось как будто. Всем своим существом Басир напоминал в тот момент песчанку, сжавшуюся под взглядом совы.
   -- Конечно, тебе от меня ничего не надо, -- пробормотал китаб. -- Никому от меня ничего не надо больше. ...Извини. Просто после того, как я потерял правую руку, дорога в стражи мне закрыта. Меч держать я не могу. Не знаю, что мне делать с собой.
   Острон сообразил быстро; почти все молодые люди в Тейшарке были стражами или хотели ими стать, но перед ним сидел человек, который больше не мог быть стражем.
   -- Ты окажешь мне большую услугу, если станешь помощником библиотекаря в цитадели, -- серьезно сказал он. -- Уверен, отсутствие руки там тебе не помешает, и ты будешь приносить пользу.
   -- ...Правда? -- Басир вскинул на него взгляд, в котором замерцала надежда. -- Но все говорят, что старый библиотекарь сошел с ума.
   -- Конечно, нет. Он, разумеется, с большим рвением относится к своему делу и к книгам, но он не безумен, -- улыбнулся Острон. -- Я как раз хотел отнести ему одну книгу, которую командир взял для меня. Если хочешь, пойдем вместе. Я поговорю со стариком.
   -- Тогда пойдем, -- вскочил Басир. -- ...Ой, или ты собирался идти позже?
   -- Нет, отчего, можно и сейчас. Я и так обещал Абу, что буду заглядывать к библиотекарю -- поболтать, -- ответил Острон. -- Но времени пока не нашел. Пойдем, я только возьму ту книгу.
   Китаб послушно подождал на первом этаже, пока Острон поднялся в свою комнату и взял книгу, которую ему принес Усман; надев хадир, он спустился обратно. Вдвоем с Басиром они направились привычной дорогой к цитадели.
   Народу в крепости стало заметно меньше. Острон припомнил слова Муджаледа и вздохнул; он, впрочем, все равно не мог ничего сделать, если уж Косматый не мог. Оказавшись в темном коридоре, Острон уверенно направился в сторону библиотеки. Басир шел следом; китаб явно нервничал.
   -- Не беспокойся, -- сказал ему Острон. -- Старик может быть вспыльчивым, конечно, и очень трепетно относится к книгам -- но ты ведь китаб, а ему нравятся китабы.
   -- Ну, я по крайней мере умею читать, -- вздохнул тот за его спиной.
   Он открыл тяжелую дверь и первым вошел; в маленьком зале библиотеки было, как и в прошлый раз, темно, но Острон уже знал, чего ожидать, и громко спросил:
   -- Господин Фавваз, ты здесь?
   Тишина. Басир переступил с ноги на ногу.
   -- А-а, -- вдруг раздался старческий голос позади; Острон обернулся и обнаружил, что библиотекарь сидит на лавке и трет глаза. -- Кто разбудил меня. Это ты, мальчишка нари. А с тобой кто?
   -- Это Басир, -- представил своего спутника Острон. -- Ты ведь говорил, что у тебя нет помощников? Почему бы тебе не взять Басира?
   Старик даже вздернулся, вперил тяжелый взгляд в китаба. Потом вздохнул и поднялся со скамьи, кряхтя. Его белая рубаха выделялась в сумраке.
   -- Однорукий помощник, -- проворчал Фавваз, направляясь к двери в библиотеку и распахивая ее. -- Много ли от него толку.
   Басир понурился, глядя на свободно висящий пустой рукав.
   -- Все лучше, чем никого, -- не сдавался Острон.
   -- Я умею писать левой рукой, -- вдруг неуверенным голосом произнес Басир. Фавваз немедленно обернулся и сипло протянул:
   -- А-а, ты умеешь писать. Надо же. Сейчас не многие это умеют. Ну-ка иди сюда.
   Он поковылял прочь, в широкий коридор, соединяющий четыре зала библиотеки. Острон и Басир пошли за ним; в круглой части коридора, посреди шкафов с книгами, стоял широкий стол с пюпитром. На пюпитре лежала раскрытая книга, а перед ней -- несколько листков бумаги.
   -- Сядь, -- велел библиотекарь. Китаб опустился на стул. -- Перепиши первую строчку из книги на чистом листке, я посмотрю, на что ты годишься.
   Острон почти завороженно смотрел, как Басир аккуратно берет перо, набирает чернил и медленно, старательно выводит завитушки букв. Поначалу листок неудобно елозил под его левой рукой, тогда он, позабывшись, прижал бумагу обрубком правой.
   -- Гм-гм, -- прокряхтел Фавваз, запуская корявые пальцы в бороду. -- Умно. Писать справа налево левой рукой, и ничто не размажется.
   Басир завершил переписывать строчку и с надеждой поднял взгляд.
   -- Вижу, ты китаб, -- сказал библиотекарь. -- Из какого ты сабаина?
   -- Кель Ахаггар, -- ответил тот. -- Я сын Акифа, внук Фараха.
   По морщинистому лицу Фавваза было ничего не понять, но Острон вдруг почувствовал, что библиотекарь стал более расположен к своему предполагаемому помощнику. Он ободряюще улыбнулся Басиру из-за спины старика.
   -- Ладно, -- наконец буркнул Фавваз. -- Может, и будет от тебя толк. А ты с чем пришел, нари? Вижу у тебя книгу. Давай ее сюда, давай.
   Острон вручил книгу библиотекарю. Тот быстро проверил страницы, огладил переплет смуглыми ладонями. Кивнул сам себе.
   -- Можно ли взять еще книгу? -- спросил Острон. -- Мне так интересно было читать про историю Тейшарка.
   -- Ага, -- хмыкнул старик, -- можно. Ты книг не портишь. Подожди, я принесу тебе одну.
   ***
   Осень понемногу вступала в свои права. Жители города вздохнули с облегчением; жара спадала. Ветры, впрочем, никого не радовали, мели по улицам серый песок, трепали листья пальм. В тот день небо с утра было затянуто облаками; они не рассеивались до самого вечера, и после обеда Острон этому был рад: во время тренировки с Халиком он стянул с себя хадир и накидку, остался в простых рубахе и штанах, которые не сковывали движений. Глаза его были привычно закрыты. Верзила передвигался совершенно бесшумно, то и дело внезапно подкрадываясь с разных сторон, и отражать наносимые им удары было тяжело, но Острон не сдавался. Ему начало казаться, что у него получается; один удар даже удалось полностью блокировать, а еще от двух уклониться.
   Тишина. Даже когда человек закрывает глаза, он не погружается в абсолютную тьму слепоты; Острон мог определить, в какой стороне дом, по падающей тени, изредка шорох чужих ног давал ему знать, где стоит Халик.
   Он мгновенно услышал, как из дома вышел кто-то неспешной походкой, остановился и принялся, видимо, наблюдать. Острон слышал всего три или четыре шага, но он определил, что это мужские шаги: значит, либо дядя Мансур, либо Адель, других обитателей на постоялом дворе по-прежнему не было.
   -- Адель, -- наугад сказал он.
   -- А, -- протянул знакомый голос в ответ. -- Догадался. Ты все еще не поставил крест на этих тренировках?
   -- С чего бы мне ставить на них крест?
   -- Сколько я ни смотрю, ничего не меняется. Халик неделю назад наставил тебе синяков, а сегодня я вижу новые. Их количество возрастает.
   -- Эти я заработал на тренировках у командира Усмана, -- несколько уязвленно возразил Острон, касаясь пальцами лица: на виске была желтоватая почти зажившая царапина, еще одна, похожая -- на подбородке.
   -- Ну да, конечно, -- рассмеялся его главный соперник. -- Не смог уклониться от ударов какого-нибудь молокососа.
   -- Вообще-то нет. К нам приходил один из почетных стражей, чтобы продемонстрировать свои приемы владения ятаганом, а я вызвался быть его противником.
   Краем уха он услышал смешок Халика, в следующее мгновение -- легкий порыв, движение воздуха; в самый последний момент Острон резко присел и почти чудом избежал крепкого удара по уху.
   -- Не отвлекайся на болтовню, -- напомнил ему слуга Мубаррада. -- Адель, тебе нечем заняться?
   -- За вами интересно наблюдать.
   -- Ничего интересного, -- фыркнул Острон, выпрямляясь. -- Мне кажется, у меня стало лучше получаться, Халик.
   -- Не расслабляйся.
   Острон не ожидал нового удара так быстро и не успел закрыться, когда раскрытая ладонь впечаталась ему под ребра. Больно не было, но воздух из него вышибло. Это его немного смутило, но больше всего выводил из себя смех Аделя.
   -- Тебе всего лишь кажется, -- сказал носатый. Острон выпрямился снова и сжал кулаки. Адель все-таки отвлекал его; почему Халик не попросит его уйти? Если бы это Халик сказал, Адель бы послушался, с Халиком спорить чревато. Но слуга Мубаррада почему-то молчит. Слышно: ухмыляется. Где-то совсем близко. Чувствуя перемещение воздуха около себя, Острон медленно начал поворачиваться. Он почти учуял новый удар, но не успел; Халик ребром ладони больно треснул его по ключице, второй рукой поймал за вихры и дернул вперед. Острон нелепо взмахнул руками, потеряв равновесие, в следующий же момент сильные руки поймали его спину и подтолкнули, придавая вращение; парень шлепнулся на плиты дворика, едва не покатившись, и от неожиданности раскрыл глаза.
   -- ...Ай! Халик, так нечестно! -- заорал он, вскакивая. Язвительный смех Аделя взбесил его еще больше; Халик тоже засмеялся, но не обидно, и пожал широкими плечами.
   -- Учиться тебе и учиться, -- сказал слуга Мубаррада. -- В настоящем бою нет такого понятия, как "честно" или "нечестно".
   Острон надулся. Он видел, как Адель, все еще фыркая, ушел со двора, и бессильно потряс кулаком ему вслед.
   -- Ублюдок, -- пробормотал он. -- Зачем ты его не погнал в шею, Халик? Он же помешал нам. Ты из-за него закончил тренировку раньше, чем обычно, да?
   -- Может быть. В любом случае, Острон, тебе нужно учиться хладнокровию. Нельзя вестись на насмешки.
   -- Как же на них не вестись? Он меня бесит.
   -- Чтобы чужой смех совершенно не трогал человека, он должен быть абсолютно, полностью уверен в себе, -- пояснил Халик. -- Чтобы всегда точно знать, что смеющиеся над ним враги ошибаются. Насмешки Аделя задевают тебя, потому что ты и сам не уверен в том, правда это или нет.
   -- Конечно, нет, -- разозлился Острон. -- Он просто завидует мне. После возвращения из Хафиры прямо прохода мне не дает, постоянно задирает, ты же заметил? Ему покоя не дает то, что я с таким шумом оттуда вернулся.
   Халик посерьезнел будто, но ничего на это не ответил.
   -- Тренировка окончена, -- сказал он. -- Свободен.
   Это оставило Острона в недоумении наедине со своей нежданной свободой; солнце еще не село, хоть и почти не показывалось из-за облаков, город жил своей жизнью, даже Сафир не вернулась с тренировки, и дома делать было решительно нечего. Поразмыслив, он направился в сторону стрельбища: идея насчет того, чтобы встретить девушку и вместе с ней вернуться на постоялый двор, показалась ему недурной.
   Встретив пару знакомых стражей, Острон поднялся по широкой улице и прошел под тенью стены, окружавшей цитадель. Еще не успев дойти до стрельбища, он уже слышал громкие крики Сумайи, отдававшей ученикам приказы.
   -- Натянуть тетиву! Отпускай!
   Улыбаясь, Острон обогнул ограждения и обнаружил к своему полному неудовольствию, что Адель, оказывается, все это время был на несколько шагов впереди.
   -- Что это ты здесь делаешь? -- надменно поинтересовался носатый, обнаружив врага. Острон подобрался, готовый к перебранке.
   -- Из-за тебя Халик рано отпустил меня, -- ответил он. -- Я и пришел сюда, чтобы встретить Сафир с тренировки. А ты что тут забыл?
   Адель вскинул подбородок, пытаясь смотреть на Острона сверху вниз; получалось не очень, потому что Острон был немного выше.
   -- Я ее жених, -- сказал Адель. -- Почему я встречаю Сафир с тренировки, это должно быть понятно. Вот чего мне не понять, так это почему ее встречаешь ты.
   -- Жених? Насмешил. Сафир не давала тебе своего согласия.
   -- Ее отец дал мне согласие!
   -- Но ее отец мертв. Теперь Сафир сама отвечает за свою жизнь. Что-то я не припомню, чтобы она хоть раз подтвердила твои претензии.
   Носатый нахмурился. Острон говорил правду; но даже не это беспокоило Аделя, сколько то, что Сафир в последнее время куда чаще разговаривала с этим лохматым выскочкой. И теперь поводы для беспокойства у него были веские: до своей проклятой вылазки в Хафиру Острон мог надеяться, в общем, на то, что он дольше знает девушку, проведя с ней почти всю жизнь в одном племени. Теперь Сафир еще и восхищалась тем, как он мужественно вытащил на себе раненого товарища.
   Острон знал, что Адель познакомился с Сафир на одном из базаров на берегу реки Харрод, около полугода назад, весной. Он сам тогда не обратил на незнакомого парня никакого внимания, даже не запомнил его: в конце концов, на базаре собиралось много племен. Ясные девичьи глаза, видимо, в тот раз настолько запали носатому в душу, что тот приехал свататься.
   -- Но и не отвергла их, -- нашелся Адель. -- Ты, конечно, друг ее детства, -- готов поспорить, она, наверное, до сих пор видит в тебе сопливого мальчишку, -- но не лезь к ней, ясно? Иначе что скажут почитатели великого героя, который вынес из Хафиры товарища на своих плечах, когда узнают, что этот герой бесславно пытается отнять чужую невесту?
   Острон громко фыркнул, всем видом демонстрируя, что оценил шутку. В его близко посаженных глазах мерцала злость.
   -- Когда я услышу из уст Сафир, что она собирается за тебя замуж, тогда я буду обращаться с ней, как с чужой невестой. Впрочем, вряд ли она соберется, ведь ты просто хвастун, Адель. За все два месяца ты ни разу не был в Хафире, все северные земли патрулируешь, а? На самом деле у тебя от одной мысли о Хафире поджилки от страха трясутся, я угадал?
   Это было уже чересчур; Адель сжал кулаки. Острон вновь улыбнулся и будто невзначай положил ладонь на рукоять ятагана Абу, который теперь почти всегда носил на поясе. В ответ носатый схватился за свой ятаган. В таком положении их и застала Сафир, которая подошла к ним, на ходу снимая тетиву с лука.
   Заметив ее приближение, оба парня резко попытались скрыть напряжение, неловко заулыбались ей.
   -- А мы тут решили тебя встретить, -- сказал ей Острон. Сафир перевела взгляд с одного на другого и хмыкнула:
   -- Вижу. Никак опасаетесь, что из-за угла одержимый выскочит?
   -- А?..
   -- Что?
   -- С какого перепуга, я спрашиваю, вы держитесь за ятаганы? -- рассердилась девушка и хлопнула древком лука по плечу сначала одному, потом другому. Они смущенно переглянулись и убрали руки.
   -- Это привычка, -- первым сообразил Адель. -- Я большую часть времени провожу за городом, там опасно. А этот зазнайка, наверное, просто стремится принять позу погероичнее.
   -- На самом деле он подражает мне, -- заговорщически подмигнул Острон. В следующий момент они оба уставились друг на друга с яростью; Сафир не выдержала и рассмеялась.
   -- Идемте, -- сказала она. -- Не лопни от злости, Адель, пожалуйста. К тебе это тоже относится, Острон.
   ***
   Круглая тюбетейка бросилась ему в глаза через половину улицы, к тому же, ассаханы были не самым многочисленным народом в черте города, поэтому Острон еще до того, как нагнал цветастый халат под этой тюбетейкой, знал, кто это.
   -- Абу, -- радостно окликнул он, заглядывая ему в лицо. Кузнец немедленно расплылся в улыбке.
   -- А, наш герой идет. Куда направляешься? На тренировки вроде бы поздновато?
   -- Я только что закончил тренировку с Халиком, -- ответил Острон, -- хотел заглянуть в библиотеку: книжку вернуть надо, к тому же, хочу узнать, как дела у Басира. Помнишь, я говорил тебе, тот паренек теперь помощником у Фавваза.
   -- Ха, ну тогда его точно надо проверить: жив ли еще, -- расхохотался Абу Кабил. -- Я тоже иду в библиотеку, но я хотел там кое-что взять.
   -- Здорово, пойдем вместе. А что, в библиотеке и вправду много книг по кузнечному ремеслу?
   -- Не то чтобы, -- неопределенно ответил кузнец, -- но я ведь не только их читаю.
   -- А ты вообще очень ученый, -- заметил Острон, вышагивая рядом с Абу; роста они были примерно одинакового, но кузнец казался больше из-за ширины своих плеч. Несмотря на прохладную погоду, одевался он по-прежнему, как летом, и пожалуй, его кожаные сандалии на фоне сапог остальных идущих по улице людей бросались в глаза.
   -- Отец хотел сделать из меня лекаря, -- отозвался беспечно Абу. -- Заставлял много учиться, писать и читать. Да меня все эти его травки не интересовали, металлы -- вот что интересно. Во всяком случае, отцова наука пошла мне на пользу: никто бы не подумал, что некоторые лекарства можно не только больным давать, но и использовать в кузнечном деле!
   -- Ух ты, ты почти выдал мне секрет мастерства, -- заметил Острон, и они расхохотались. -- Ты, случаем, не хочешь взять меня в ученики?
   -- Делать мне нечего!
   Смеясь, они вошли во двор цитадели и пересекли площадь. В самой крепости разговаривать казалось неловко: здесь стояла такая торжественная тишина, что неволей оба замолчали. Острон шел рядом с кузнецом по знакомому коридору и думал, что, в общем-то, почти ничего не знает об этом человеке. Да и Абу Кабил, пожалуй, не много знает о приветливом нари, который иногда заходит к нему посидеть и поболтать: Острон мало рассказывал ему.
   И несмотря на это, отчего-то Острону нравился Абу Кабил. Он подумал: быть может, потому, что веселый человек кажется неспособным на подлость или ложь. Потому что когда человек улыбается тебе, невольно хочешь улыбнуться ему в ответ.
   В маленьком холле библиотеки было на удивление светло; кто-то притащил сюда стол, и на подушке сидел Басир со смешно сдвинутым набекрень шахром, обрубком правой руки он ловко придерживал листок бумаги, а его левая неустанно выводила красивую вязь букв. Когда открылась дверь, Басир поднял голову, и шахр с нее свалился на пол.
   -- Привет, -- улыбнулся Острон. -- Ты, я смотрю, занят.
   -- Пишу с утра до ночи, -- отозвался китаб, взъерошил лохматые волосы. -- Господин Абу Кабил? Ты к библиотекарю? Старик спит в зале Нари.
   -- Пусть спит, -- пожал плечами кузнец. -- Я пока похожу по залам, посмотрю книги.
   Сказав это, он уверенно открыл дверь в библиотечный коридор и выскользнул туда тенью; для своих размеров временами Абу Кабил двигался на удивление бесшумно. Острон и Басир остались вдвоем.
   -- Как дела? -- спросил нари. Китаб немного застенчиво улыбнулся, отчего на его левой щеке появилась глубокая ямочка.
   -- Я опять оказался обязан тебе, Острон. Старик много ворчит на меня и дает тьму заданий, -- он кивнул на лежащую перед ним книгу, -- Зуфию я уже целую неделю переписываю, и конца-края ему не видно, но знаешь... наверное, мне и нужно сейчас заниматься сразу кучей дел. Это не дает мне думать о плохом. К тому же, я чувствую, что приношу пользу. -- Он поднял обрубок руки. -- Даже это мне не мешает, хотя я думал, что с потерей руки вся моя жизнь закончилась.
   -- Я рад, -- искренне ответил Острон. -- Что сумел помочь и тебе, и Фаввазу. И ничего это мне не стоило.
   Тут распахнулась дверь, и в холл буквально влетел старый библиотекарь; его седые волосы растрепались, рубашка развевалась, будто у привидения.
   -- Ага, бездельник! -- заорал он, торжествующе воздев палец. -- Уже закончил переписывать?
   -- Нет, господин Фавваз, -- мирно ответил Басир, снова берясь за перо. -- У нас посетители, я прервался всего на минуту.
   -- Рассказывай мне тут, -- понемногу сдулся Фавваз и обернулся к Острону. Его глаза блеснули в свете лампы. Острон состроил физиономию и выудил из-под накидки книгу, протянул ее; старик тут же схватился за нее и знакомо проверил, лаская ее ладонями, будто котенка.
   -- Целая, -- наконец сказал он. -- Это уже не похоже на совпадение. Никак ты умеешь ценить книги, парень. Тебя все еще интересует история?
   -- Меня все интересует... помаленьку, -- улыбнулся Острон. -- А ты хотел еще что-то посоветовать мне, господин Фавваз?
   -- М-м, -- старик обернулся, будто прислушиваясь. -- Кто-то еще в зале!
   -- Это Абу, -- торопливо окликнули его хором парни; старик уже развернулся и хотел нестись, чтобы поймать и, возможно, покарать дерзкого посетителя. Услышав знакомое имя, Фавваз остановился на полпути.
   -- А-а, Абу Кабил, -- вздохнул он. -- Опять ему неймется. Только вчера... нет, позавчера он расспрашивал меня о древней истории племен.
   -- Его что, тоже интересует история? -- удивился Острон. -- Я думал, он все-таки больше про свое ремесло читает.
   -- Его тоже, -- Фавваз опустил брови, -- все понемногу интересует. Тот еще умник, этот Абу. Но тебя, мальчик, привлекают сравнительно недавние события. А его -- то, что случилось настолько давно, что уже никто толком не знает истины.
   Сказав это, старый библиотекарь все-таки устремился в коридор, а Острон от неожиданности пошел следом. Басир остался за своим местом, обнаружил, что головной убор его давно валяется на полу, и поспешно принялся прилаживать его на место на затылке.
   -- Насколько же древние это события? -- спросил Острон, догнав ковыляющего Фавваза. -- Как стена Эль Хайрана строилась, что ли?
   -- Нет, -- покачал старик головой. -- Еще давнее того. Времена сотворения мира его волнуют, то, как родились боги, да еще всякие пророчества.
   -- Какие еще пророчества?
   -- Ну, например, -- раздался у него за спиной голос Абу Кабила; Острон едва не подпрыгнул. -- Одно пророчество гласит, что однажды не в меру любопытный мальчишка получит по затылку.
   В следующую секунду Острон получил по затылку. Кузнец легонько щелкнул его сзади, да еще хадир смягчил удар, тем не менее он возмущенно обернулся.
   -- Абу! Чего это я не в меру любопытный?
   -- Мир тебе, господин Фавваз, -- проигнорировал его кузнец. Библиотекарь сипло рассмеялся.
   -- Да пребудет с тобой Ансари. Ты уже нашел книгу, которая тебя заинтересовала бы?
   -- Вот эту, -- Абу Кабил продемонстрировал очень старую, потрепанную книгу в кожаном переплете. Фавваз нахмурился, перехватил ее и бережно погладил по корке, потом кивнул.
   -- Неохотно даю ее тебе, -- сказал он. -- Но ты умеешь обращаться со старыми драгоценными книгами, как никто. Надеюсь, этот однорукий мальчишка когда-нибудь научится так же.
   -- Благодарю тебя, -- Абу Кабил склонил голову и, заговорщически улыбнувшись Острону, пошел прочь. Острон остался стоять, приложив ладонь к затылку.
   -- Древних пророчеств наши предки оставили предостаточно, -- пробормотал Фавваз, глядя вслед кузнецу; тот прошел по коридору и закрыл за собой дверь. -- Но все они ясны примерно так же, как вода в Хафире.
   -- Совершенно непрозрачная, -- машинально ответил Острон, потом обернулся к библиотекарю. -- То есть, понять их невозможно?
   -- Что-то вроде того, -- хмыкнул старик и неспешно побрел в зал Нари. -- Их можно трактовать. И большинство из них можно трактовать как угодно. До сих пор неясно, сбылись ли они или еще нет, и сбудутся ли когда-нибудь вообще.
   Острон заглянул в арку. Такое огромное количество книг до сих пор впечатляло его; он начинал двигаться куда осторожней, оказываясь в этих залах, потому что отчего-то очень боялся что-нибудь задеть и уронить. Библиотекарь шел вдоль полки, и его сухие узловатые пальцы скользили по корешкам, будто проверяя.
   -- Столько старых книг, -- еле слышно вздохнул старик. -- Столько книг разрушается от времени... Я переписывал их, пока рука моя не ослабла. Но их хватит еще на одну жизнь.
   -- Поэтому ты посадил Басира переписывать?
   -- Да, да. Я велел ему отбирать самые старые, самые разваливающиеся и переписывать их. У мальчика хороший почерк, несмотря на то, что он пишет левой рукой. Есть одно пророчество, -- неожиданно добавил Фавваз, -- которое очень интересовало Абу Кабила еще лет десять назад. Когда он только пришел в город. Это, пожалуй, единственное пророчество, которое можно толковать почти однозначно.
   -- О чем в нем говорится? -- спросил Острон.
   -- Когда мир окутает тьма, -- просипел Фавваз, нахмурившись, -- и надежда начнет таять, ее прощальный луч зажгут шесть богов. Последние из последних пойдут в бой и одолеют темного бога навсегда.
   -- Ух ты, -- без особого восхищения заявил парень. -- Мне кажется, таких пророчеств должна быть целая прорва. Я давно заметил, люди, особенно старые, просто обожают говорить о конце света и о том, что раньше-то все было лучше, песок был желтее и солнце не так палило. ...Извини, к тебе это не относится. Но, в общем, любая бабка в моем племени могла еще кучу с горкой напророчествовать.
   Фавваз рассмеялся.
   -- Когда я был молод, -- сказал он, -- я думал так же, как ты. Но знаешь, одно меня озадачивает; наверняка то же самое, что и Абу.
   -- Что?
   -- Ты встречал Одаренных, парень?
   -- ...Одного, -- немного неуверенно ответил Острон. -- Он был из джейфаров. Я встретил его совсем недавно.
   -- А слыхал ли ты о них?
   -- Ну конечно!
   -- О тех из них, кто живет в наше время, -- уточнил старик. Это заставило парня задуматься.
   -- Слыхал о нари, который спасал людей из огня, -- припомнил он рассказ Сунгая. -- Но мне сказали, что он был древний старик и уже, наверное, помер. Муджалед еще как-то говорил о том, что раньше в Тейшарке жили двое... но они тоже мертвы.
   -- О чем и речь, -- вздохнул Фавваз. Его руки ловко извлекли с полки книгу и принялись ее ощупывать. -- Одаренные -- надежда всех племен, мальчик. Надежда... тает.
   -- Но...
   -- Я ничего не говорю, -- немедленно перебил его старик. -- Ступай себе вообще домой, если не будешь брать книгу.
   С этими словами он сунул том, который держал, на место и спешно пошлепал прочь.
   ***
   В тот день у Халика (впервые за два с лишним месяца) нашлись какие-то свои дела. Дядя Мансур уже вторые сутки охотился в северных землях, и Острон остался совершенно один; даже книги у него с собой не было, и он как раз раздумывал о том, не сходить ли до библиотеки, чтоб заодно поболтать со стариком Фаввазом и его помощником, или до мастерской Абу -- хотя в это время дня кузнец, скорее всего, работает в кузнице.
   Занятый такими мыслями, парень извлек из белых ножен ятаган и принялся натирать его тряпицей, хотя, в общем-то, чудный металл не нуждался в чистке. Острону просто нравилось прикасаться к клинку, ощущать его легкость.
   Он чуть не порезался, когда распахнулась дверь. На пороге стоял Адель; лицо у него было грязное, бурнус весь в пыли. Видимо, только что вернулся из очередного похода. Их глаза встретились: глупо вышло, Острон чувствовал всю нелепость момента, он так уставился на вошедшего, будто ожидал, что явится сам Мубаррад, и надо было что-то немедленно сказать, чтобы развеять это ощущение.
   -- А, -- протянул он деланно-равнодушно, -- отважный страж безопасных земель явился. К сожалению, добавить про "не запылился" -- не могу, потому что запылился.
   -- Пошел ты в Хафиру, -- буркнул Адель, снимая бурнус. -- Сам-то все в городе сидишь, великий герой. Внутри стен небось легко хвастаться, как ты с одержимыми воевал?
   Острон не ответил, вернувшись к оружию. Обмен любезностями был, в общем-то, завершен: в последние две недели они регулярно при встрече говорили друг другу нечто подобное. А большую часть времени молчали (особенно в присутствии других людей). Халик и дядя Мансур легко могли их высмеять, а перед Сафир было неудобно.
   -- Никогда не пойму, зачем Абу Кабил дал тебе этот меч, -- тем временем сказал Адель, умывавшийся в медном тазике у входа. Хадир он снял, чтоб не мешался, и положил рядом на подушку; длинные волосы рассыпались по плечам. -- Ты же им зарежешь сам себя когда-нибудь.
   -- Что, хочешь такой же? -- хмыкнул Острон; лезвие ятагана сверкнуло в свете, падавшем из окна. -- Иди поклянчи у Абу, вдруг он даст тебе какой-нибудь оплавок.
   -- Я мог бы купить такой меч, если бы хотел, -- вскинулся сердитый Адель. -- У меня-то, в отличие от некоторых, водится золото.
   -- Что ж ты до сих пор не купил? Только ходишь и на мой ятаган заришься?
   -- Ничего я не зарюсь. Мне Сафир жалко, -- носатый скорчил рожу. -- Ей же тебя придется перевязывать, в случае чего.
   -- Не беспокойся, я знаю, с какого конца за ятаган берутся, -- раздулся Острон. Адель громко презрительно фыркнул.
   -- Ну-ну. Поэтому, значит, Сафир уже не в первый раз тебя перевязывает.
   -- Может, тебя ни разу не доводилось перевязывать потому, что ты все по безопасным северным хамадам бродишь?
   -- Не думай, что моему отряду ни разу не приходилось драться! Только вчера мы завалили пустынного льва!
   -- ...Вдесятером. Конечно, -- протянул Острон. -- Или вас там двадцать было? Молодец, Адель, ты такой герой.
   -- Мы, между прочим, делимся и ходим в разведку по двое, -- оскорбился тот.
   -- Рассказывай, ага. Тебя ведь не проверишь. Может, ты и с толпой маридов дрался?
   -- Нет, -- носатый побагровел. -- Но я встречал маридов. Мой лучший друг погиб от клинка этой твари!
   -- И ты, конечно, ничего не смог сделать, стоял и смотрел.
   -- Что ты вообще знаешь!
   -- Я знаю, как драться с маридами.
   -- Если тебе однажды повезло, это еще не означает, что повезет и в другой раз!
   -- Мне все время везло до сегодняшнего дня, -- невозмутимо сказал Острон, чувствуя, что выигрывает: он нашел слабое место Аделя. -- Все мои друзья живы, отчасти благодаря моему везению. Жаль, что ты не можешь сказать о себе того же.
   -- Ублюдок, -- прошипел Адель, хватаясь за рукоять ятагана. -- Сейчас тебе очень не повезет, слышишь?
   -- Давай, попробуй, -- ответил Острон и поднялся. -- Убийца пустынных львов и котят.
   Дважды приглашать носатого было не нужно; Острон еще не успел до конца выпрямиться, как Адель кинулся на него, одним огромным прыжком одолел расстояние от двери до соперника и обрушил ятаган.
   Силы ему было не занимать; Острон с тревогой почувствовал, как немеет рука, удерживавшая меч в неудобном положении. Ему пришлось спешно отскочить в сторону, едва не потеряв равновесие. Адель впал в ярость и сразу же бросился во второй раз, и его движения были быстрыми, как взмахи птичьих крыльев. Острон с трудом успевал отбивать удары, в груди прочно поселилась паника: до сегодняшнего дня он не встречал по-настоящему сильного соперника, который бы сражался с ним всерьез. Адель был силен. Может быть, он действительно большую часть времени бродил по северным землям, изредка сталкиваясь лишь с хищниками, но за его плечами был опыт, которого не было у Острона, тот опыт, который можно получить лишь в множестве смертельных схваток.
   -- Что же ты, а? -- орал Адель, перепрыгивая через пуфики; Острон пытался уйти от него, перевернул стол, опрокинул тазик и расплескал воду. -- Мариды -- куда более сильные мечники! Давай, ударь меня хоть раз, герой!
   Острон не ответил, но его эти слова настолько взбесили, что он бросился вперед, не помня себя. Холодная сталь просвистела совсем близко. Что-то ожгло живот. Он занес ятаган, но резкая боль не дала завершить удар, и Острон промахнулся. Рубашка быстро намокала. Он опустил удивленный взгляд.
   Звякнул выпавший из руки меч.
   -- Эй, -- услышал он голос Аделя, будто сквозь туман, -- т-ты чего? Зачем ты... сам полез на ятаган, как сумасшедший... п-постой, Острон!..
   ***
   Темнота.
   Опасность. Надо уходить отсюда. Ничего не видно... где-то здесь, в этом сумраке, кроется нечто большое... огромное, необъятное...
   И ледяное.
   Он так близко, протяни руку -- и коснешься, только само прикосновение принесет гибель. Свет навсегда погаснет, безумная ярость охватит гибнущий рассудок, и...
   Мутные воды, покрытые блестящей черной пленкой, и изломанные, покореженные деревья. Сухой, мелкий, как пыль, песок -- остатки того, что некогда было цивилизацией.
   Он висел над этим миром, разрушенным дотла, уничтоженным, сгоревшим; у него не было тела, ни рук, ни ног -- ничего. Серое отчаяние пеплом присыпало душу. Внизу простерлась мертвая пустыня, седая, упокоившая в своих барханах обломки человеческих жизней. Только дикие твари блуждали по ней, потерянные, но и им оставалось совсем недолго; неспособные рождать новую жизнь, они угаснут, как последние огоньки.
   Неба не было.
   Над умершим Саидом простиралась бесконечная чернота; абсолютная, такая полная, что казалось, что она душит тебя.
   Серое, могучее нечто ворочалось совсем рядом с ним. Это нечто пугало и вместе с тем завораживало; оно было живым и в то же время мертвым, его было возможно чуять -- но не видеть и не осязать.
   Узри, прошелестел бесплотный голос. То, чем скоро станет Саид.
   Он хотел закричать, но у него не было ни голоса, ни глотки, чтобы издавать звуки; он хотел бежать, но у него не было тела, чтобы двигаться.
   Это неизбежно, добавил голос. Мир погибнет. Он обречен, и те, кто обрек его -- вы, люди.
   ***
   На постоялом дворе царила суматоха и паника. К счастью Аделя, в тот самый момент, когда Острон бессильно сполз на пол, вернулся Халик; верзила мгновенно оценил обстановку и легко, как ребенка, поднял парня на руки, отнес в комнату, снял с него рассеченную спереди рубашку и велел Аделю принести воды. Адель боялся даже взглянуть на рану, но все равно краем глаза увидел, что она глубокая и длинная.
   Остаток дня Адель казнился в зале на первом этаже, не решаясь соваться в комнату, где Халик с Сафир и позванным ими лекарем пытались остановить кровь; это оказалось мучительно трудно и долго, несколько раз Сафир выбегала из комнаты с выражением совершенного ужаса на лице, выливала воду из тазика во дворе, возвращалась с новыми повязками и наполняла кувшин из стоявшей на кухне бочки.
   Поздно вечером, когда вернулся дядя Мансур с двумя подстреленными им козами, кровь наконец остановилась. Лекарь, поправляя круглую шапочку-рафу, что-то негромко говорил ему, пока Адель нервно мялся у окна и ожидал неминуемой смерти. Наконец лекарь ушел, а старик обернулся к Аделю.
   -- Мубаррад с нами, -- неожиданно севшим голосом произнес он. Адель вздрогнул: таким господина Мансура он еще не видел никогда. Будто годы внезапно обрушились на его непокорную голову и прижали собой к земле.
   -- Ч-что сказал лекарь? -- сипло спросил его Адель.
   -- Он умирает, -- был жестокий ответ.
   На этот раз Адель решился подняться в комнату Острона. Он услышал всхлипыванья Сафир еще до того, как открыл дверь; когда же он вошел, ему померещилось, будто Острон уже умер. Узкое лицо его вечного соперника было бледным, как воск, щеки запали и заострились крылья крупного носа. Он, впрочем, все-таки дышал, хотя медленно и очень тихо.
   -- С-сафир, -- прошептал Адель. -- Я...
   -- Уйди, -- ответила девушка. -- Я никогда тебя не прощу.
   Он виновато опустил взгляд; внутри что-то горело и скукоживалось. Адель закрыл дверь с другой стороны.
   Ночью поднялся сильный ветер, почти ураган; Адель скорчился на полу под окном, слушая его вой. У другого окна в полной темноте сидел господин Мансур и курил трубку; его контуры виднелись на фоне чуть светлого квадрата. Внезапно что-то ясно сверкнуло, заставив их обоих вздрогнуть. Оглушительная тишина стояла несколько мгновений, а потом небо раскололось пополам.
   Еще какое-то время ветер бушевал на пустых улицах города, шурша поднятыми тучами песка; ливень хлынул неожиданно и мгновенно, за тонкими стенами дома все ревело и грохотало, будто тысячи львов носились за стадами антилоп, и молнии сверкали теперь непрестанно, и через почти что равные и очень короткие промежутки времени раскалывалось небо. Адель зажал уши, не в силах выносить этот шум.
   Свет то и дело вспыхивал в окнах и вдруг рассек зал почти надвое; вместе с ним ворвался грохот бегущей воды и холодный запах мокрого камня. Адель подскочил, следом поднялся и господин Мансур, удивленно оборачиваясь.
   На пороге стоял кто-то огромный, похожий на гигантскую черную птицу. Парень даже схватился за рукоять ятагана. Но в следующее мгновение незваный гость скинул с себя мокрый плащ, окатив его потоками воды, и свету явился Абу Кабил, в расшитом крупными цветами халате и привычных сандалиях, только ноги его были настолько покрыты грязью, что казалось, будто он в сапогах.
   -- Где он? -- хмуро спросил кузнец. Адель только раскрыл рот, но господин Мансур соображал быстрее и указал на лестницу. Не снимая сандалий, Абу Кабил поспешил в ее направлении и взлетел на второй этаж, хлопнул дверью. Он напугал Сафир, все еще сидевшую у постели умирающего; постоянные вспышки молний освещали лицо Острона, выбелив еще больше.
   -- Иди вниз, -- велел ей Абу Кабил непривычным суровым тоном. -- И чтоб никто сюда не заходил, пока я не скажу.
   -- Но... -- она вскочила, повернув к нему зареванное лицо.
   -- Я же ассахан или кто? -- рассердился он и извлек из-под полы халата небольшой кулек. -- Вон, женщина!
   Не помня себя, Сафир буквально скатилась по лестнице. Там ее встречали напуганный Адель и дядя Мансур, старик поймал ее за плечи и усадил на подушку возле низкого столика. Было слышно, как кузнец наверху захлопнул дверь.
   -- Во имя Мубаррада, -- пискнула девушка, -- он точно знает, что делает?
   -- Хуже уже не будет, -- сурово ответил дядя. -- Парень потерял так много крови, что спасет его только чудо. Если оно вдруг приняло облик Абу Кабила -- я не возражаю.
   Дождь прекратился, так же резко, как и начался; в пустыне ливни никогда не бывают затяжными. Теперь снова станет сухо еще на полгода, а то и целый год, как повезет. Воздух был приятно влажным и прохладным, и сидевшие в зале постоялого двора люди понемногу продрогли.
   -- Сходи, милая, налей нам кофе, -- наконец сказал дядя Мансур. -- Да погорячей.
   Сафир послушно убежала на кухню, и вскоре оттуда раздался треск разведенного в очаге пламени. Адель покосился в ту сторону.
   -- Я... не знаю, как искупить свою вину, -- неловко сказал он. -- Мне так стыдно, что я готов немедленно уйти в Хафиру в одиночку, если бы только это хоть что-нибудь исправило.
   -- Не казни себя, -- сухо возразил старик. -- Острон и сам был виноват. Вы оба -- просто глупые мальчишки.
   -- Но если он умрет из-за меня!..
   -- Кто умрет? -- раздался знакомый голос со второго этажа; они резко обернулись.
   Тусклая свеча, поставленная на столике, еле освещала фигуру Абу Кабила; Аделю на мгновение показалось, что крупные темные цветы на его халате -- на самом деле пятна крови. Абу, впрочем, быстро развеял эту иллюзию, спустившись к ним на первый этаж. Теперь уж он нимало не напоминал того сурового человека, ввалившегося к ним из-под ливня, и на его круглощеком лице снова воцарилось непоколебимое благодушие.
   -- ...Ой, извиняюсь, -- беззаботно сказал он, глянув на собственные ноги. -- Наследил. Надеюсь, ваша красавица не сильно на меня осерчает за то, что ей придется мыть полы.
   -- Не осерчает, -- ответил господин Мансур. -- Будет ли он жить, Абу Кабил?
   Кузнец пожал плечами.
   -- Если наутро не задохнется от собственной глупости, то почему бы и нет. А, красавица налила кофе, -- он взглянул на только что вошедшую Сафир, в руках которой был поднос с чашечками. -- Не найдется ли чашки для меня?
   -- Конечно, -- выдохнула девушка; ее руки дрожали, и чашки чуть слышно позвякивали. -- Ч-что ты скажешь, господин Абу Кабил?
   -- Через неделю пусть лекарь снимет швы, -- сообщил Абу, опускаясь на подушку рядом с Аделем. -- ...А где почтенный слуга Мубаррада?
   -- Молится.
   -- А-а, ну может заканчивать: Мубаррад милостиво уберег жизнь вашего мальчика.
   Дядя Мансур внимательно смотрел на Абу Кабила все это время; когда Сафир расставила чашечки на столе, он спросил:
   -- Неужели ты Одаренный Ансари, Абу Кабил?
   -- Ха, -- отозвался кузнец, беря чашечку в руки. -- Если я чем и одарен, так это умом и знаниями, господин Мансур. Ведь мой отец был лучшим лекарем на северном берегу Харрод, а кузнечному ремеслу я выучился в горах Халла, у китабов. Ничего волшебного я сегодня не сделал. Мальчишке все равно придется в следующие дни немало пострадать, -- и он рассмеялся. -- Корми его на убой, красавица, как бы ни сопротивлялся.
   -- Мы в долгу у тебя, Абу Кабил, -- серьезно сказал старик. -- Дважды: за меч, которым ты одарил моего беспутного племянника, и за спасенную тобой жизнь.
   -- Глупости, -- Абу пожал плечами. -- Я не в ущерб себе старался.
   Сказав эти странные слова, он вернул пустую чашечку на место и поднялся; еще раз улыбнулся Сафир, смотревшей на него круглыми глазами.
   -- Извини, красавица, за грязный пол, -- развел он руками и вышел на улицу, подхватив свой плащ.
   ***
   -- Таких швов я ни разу в жизни не видел, -- говорил спустя неделю лекарь, пока Острон дергался от боли. -- Точнее, таких нитей. Говорите, Абу Кабил наложил их? От тех, что накладывал я, и следа не осталось.
   -- Он чудной, это точно, -- кивнул Халик, куривший трубку. -- Явился посреди ночи, как из ниоткуда, и спас мальчишке жизнь.
   Лекарь покачал головой и выдернул последнюю нитку, заставив Острона стиснуть зубы.
   -- Впервые слышу, чтобы Абу Кабил лечил кого-то, хоть он и ассахан. Ну, парень, все. Шрам останется, наверное, на всю жизнь; слишком серьезная была рана. И будь пока осторожней, вдруг разойдется.
   -- Да уж, прыгать я не собираюсь, -- уныло пробормотал Острон, поднимая голову и разглядывая свой живот, который теперь пересекал здоровенный ярко-зеленый шов: всю неделю Сафир прилежно мазала его каким-то ядреным снадобьем, и его цвет, казалось, въелся в нежную молодую кожицу.
   Он так и остался валяться, пока Халик и дядя Мансур провожали лекаря. Острон пришел в себя на следующее же утро после той памятной ночи; поначалу он был настолько слаб, что не мог даже головы поднять, и Сафир кормила его бульоном с ложечки. Острону покоя не давал тот сон, -- он хотел думать, что это был сон; но из-за слабости говорить было трудно, и он не рассказал никому, а через пару дней, когда силы начали возвращаться к нему, рассказывать уже и не хотелось. Сон, и сон. В конце концов, он чуть не умер; что бывает с людьми, когда они умирают? Наверное, если они при жизни были такими глупцами, как он, то и попадают в этот чудовищный мертвый Саид.
   Что это было за серое нечто, он догадывался, хоть и боялся даже подумать об этом.
   Позже в тот день Острон говорил Халику:
   -- Я хочу сходить к Абу, поблагодарить его. Все-таки он, можно сказать, дважды мне жизнь спас. Вообще не понимаю, конечно, с чего мне такая честь...
   -- Ты еще слишком слаб, -- возразил ему Халик, -- не дойдешь.
   -- А ты не поможешь мне? -- с надеждой взглянул на него Острон. -- Я все-таки уже могу ходить самостоятельно. Мы могли бы сходить вместе...
   Верзила почесал бороду, задумчиво глядя на него. Потом кивнул, большей частью будто сам себе.
   -- Ну ладно, правда твоя. И свежий воздух тебе не помешает. Давай, поднимайся.
   Острон, осторожно придерживая рукой живот, -- рану время от времени дергало, особенно от резких движений, -- встал на ноги. Он в последние два дня уже ходил по дому, хоть и приходилось часто отдыхать; за все это время он ни разу не увидел Аделя.
   -- А где Адель? -- вспомнив про своего соперника, спросил он у Халика. Тот нахмурился.
   -- Ушел с отрядом в разведку, -- ответил он. -- Вне своей очереди. Вообще-то он должен вернуться сегодня, но кто знает, может, возьмет и уйдет тут же снова, со следующим патрулем.
   Острон отвел взгляд; его лицо стало серьезным. Халик подождал, пока парень наденет хадир, и вдвоем они пошли вниз по лестнице.
   -- Не слышно ли каких вестей от Муджаледа? -- спросил Острон, когда они вышли на улицу. -- С серединных постов?
   -- Нет, -- покачал головой Халик. -- Ни хороших, ни, к счастью, плохих.
   -- Я искренне надеюсь, что Муджалед вернется, -- сказал парень. -- Когда уходил, он выглядел очень встревоженным.
   -- Ну конечно, -- буркнул верзила ему в ответ.
   Какое-то время они медленно шли в молчании; пару раз Острон останавливался, чтобы передохнуть. Его самого это ужасно бесило, но ничего не поделаешь, уж лучше остановиться и постоять, чем упасть от усталости.
   Знакомый силуэт привлек его внимание. Навстречу им по улице, ведшей к постоялому двору, шел Адель. Его бурнус был весь в пыли и грязи, а местами испачкан темными пятнами, похожими на кровь; хадир растрепался, и пряди каштановых волос выбивались по сторонам. Молодой нари шел так, будто не спал и не ел несколько дней, его шатало. Острон мог чувствовать, как Халик слегка напрягся; он сделал шаг навстречу своему сопернику.
   -- Адель.
   Тот резко вскинул голову; лицо у него было бледное, и оттого сильно выделялась многодневная щетина на щеках, почти борода.
   -- Небось хочешь извинений? -- спросил носатый, но в его голосе была неуверенность, а не злоба. Острон спокойно улыбнулся ему.
   -- Это ты меня извини. Я сам во всем виноват. И я уже попросил Сафир, чтобы она не злилась на тебя.
   Адель опустил голову, пробормотал что-то и почти пролетел мимо.
   -- Значит, за эту неделю ты повзрослел немножко, -- вполголоса сказал Халик. Острон смущенно промолчал.
   Они кое-как добрались до дома Абу Кабила к обеду; кузнеца не было. Дом его также пустовал, и они догадались, что он работает. Из кузни во внутреннем дворике неслись громкие звуки.
   -- Абу Кабил! -- во всю мощь своих немаленьких легких крикнул Халик: пытаться войти в кузню работающего Абу было самоубийству подобно, и все в городе знали об этом.
   Ответа ждать пришлось долго. Наконец из кузницы выглянул сам Абу, в грязном старом халате и повязке на лбу; он открыл рот, явно собираясь выругаться:
   -- Какого... а, это вы. Что, парень, ты пришел сообщить мне, что твоя жизнь в моих руках и все такое? Э, можешь возвращаться, она мне все равно ни к чему. Кстати, привет, Халик, давно не виделись.
   Здоровяк поднял правую ладонь.
   -- Я все равно хочу поблагодарить тебя, Абу, -- сказал Острон. -- Мне невероятно повезло, что я знаю тебя.
   -- Угу, угу. А теперь, с вашего позволения...
   Они услышали шаги: еще один гость шел по дому, намереваясь выйти во внутренний двор. Абу нахмурился. Острон обернулся и обнаружил, что на пороге стоит воин с надменным лицом.
   -- Я пришел узнать, почему ты так долго работаешь над заказом, Абу Кабил, -- сказал он, не обратив внимания на Острона и Халика. Парень был этому рад: когда наместник генерала Мутталиб стоит в такой близости от тебя и смотрит таким холодным взглядом, пожалуй, лучше, если он тебя не заметит. Халик сложил руки на груди и сделал шаг в сторону Мутталиба.
   -- Некоторые трудности с сырьем, -- невозмутимо ответил Абу и сунул большие пальцы рук за широкий пояс. -- Не беспокойся, наместник, твой клинок будет готов уже завтра утром.
   -- Медленно, -- недовольно скривил губы Мутталиб и тут заметил Халика. Его лицо странно изменилось. Острон разглядывал его из-за спины слуги Мубаррада; на этот раз наместник не носил своего причудливого шлема, на его голове был обыкновенный хадир, и Острон понял, почему Мутталиб многим не нравится.
   У него было странное лицо. Вроде бы ровное, ничем не приметной овальной формы, но этот вечно брезгливый рот в торчащей бороде сам по себе способен был вызвать раздражение, а самое главное...
   Конечно, самым главным были его глаза. Крупные, с тяжелыми веками, под которыми скрывалась ярко-голубая радужка. Настолько светлая, какую нечасто встретишь.
   -- Старый друг, -- медленно произнес Мутталиб, глядя на Халика в упор своими неприятными глазами. -- Сколько лет мы не виделись? Пять, десять?
   -- Шесть, -- пророкотал голос Халика, и Острон вздрогнул: он еще ни разу не слышал, чтобы Халик был настолько серьезен. -- Никак ты не ждал встретить меня здесь, а?
   -- Не ждал, -- легко согласился Мутталиб. -- Что ж ты не зайдешь в крепость, поговорить по душам со мной и со старым генералом? Он был бы рад знать, что ты в городе. Ведь ты бежал отсюда, как последний трус, и этим очень разочаровал его.
   -- Не хочу разочаровывать его еще больше, -- возразил Халик. -- Мне больше интересно, когда твой взгляд стал таким, Мутталиб.
   -- У меня было целых шесть лет, как ты сказал, -- ответил тот. -- Ну что ж, мне пора. Я жду свой клинок завтра утром, Абу Кабил, не подведи меня.
   Тот только как-то странно тряхнул головой и снова скрылся в кузнице.
   Халик стоял и смотрел, как Мутталиб отвернулся и пошел прочь. Прошла минута, не меньше, прежде чем Острон решился тронуть его за локоть; лишь тогда Халик резко обернулся, потом вспомнил что-то и вздохнул.
   На его бородатом лице была тревога, какой Острон еще не видел.
   -- Так ты знаешь его, да? -- спросил парень. -- Конечно, ты его знаешь, и генерала тоже. Халик, так нечестно, почему ты никогда не говорил, что вы с Мутталибом были друзьями?
   -- Друзьями? -- рассеянно повторил Халик. -- Нет, друзьями мы не были. Правда, и врагом я его не считал. Но что-то... Мубаррад, что же?.. Что-то очень не нравится мне в его взгляде.
   Халик был чрезвычайно задумчив и молчал всю дорогу обратно; Острон догадался, что встреча со старым знакомым растревожила его, и оставил его в покое. Он валялся на своей кровати в спальне, а Халик, будто ища тихого места, -- в зале галдели Адель и Сафир, о чем-то жарко спорившие, -- пришел к нему и уселся, скрестив ноги, прямо на полу у двери.
   Ночь уже сгущалась над городом, когда лицо Халика неожиданно изменилось; на этот раз Острон к своему изумлению обнаружил, что это выражение крайне напоминает ужас.
   -- Мубаррад милостивый, -- почти прошептал Халик. -- Да у него же глаза безумца.
  
   Фарсанг седьмой
   В полночь поднялся холодный денган, предвестник зимы. Потоки воздуха устремились из Саида в Хафиру, неся в себе песок, пыль и колючки. Сгустились тучи, закрывая собой весь небосвод; Острон смотрел в окно, чувствуя странную тревогу.
   Халик ушел два часа назад. Велел держать оружие при себе и быть готовыми к любой беде. Поначалу Острону казалось: какая беда может случиться в большом, хорошо укрепленном городе? Если одержимые толпой хлынут на него с юга, город устоит, потому что его стены крепки, а даже если стены падут, то еще есть совсем уж неприступная цитадель, построенная на скалистом взгорье.
   Потом, по мере того как темнело, уверенность в безопасности быстро начала таять. На улице было темно, хоть глаз выколи: тучи закрыли луну и звезды, и только ледяной денган гонял песок, окатывая им припозднившихся прохожих.
   Острон, сунув оба ятагана за пояс, не выдержал и спустился в зал на первом этаже, где уже курил свою трубку дядя Мансур. Сафир и Адель тоже сидели там, хоть и в разных концах комнаты, отвернувшись друг от друга. Острон сел на подушку возле столика и посмотрел на дядю.
   -- Когда же вернется Халик, -- без вопроса в голосе пробормотал он.
   -- Я еще никогда не видела его таким обеспокоенным, -- добавила Сафир. -- Прямо уже только от этого страшно.
   -- Не волнуйся, город хорошо защищен, -- буркнул Адель. Она вздернула нос и ничего не ответила ему. Острон покачал головой.
   Несмотря на поздний час, город не молчал; где-то на улице слышались негромкие голоса и смех, иногда по булыжникам мостовой звонко цокали копыта проезжавшего коня. Это были знакомые звуки, уже почти родные, звуки, в окружении которых все они жили вот уже третий месяц и привыкли.
   Острон вскинул голову.
   В смутной темноте раздался еще один звук.
   Они с Аделем вскочили на ноги одновременно, хватаясь за рукояти мечей; дядя Мансур хмурился, спрятав трубку под полой бурки, Сафир напуганно вздрогнула.
   -- Где-то идет драка, -- выдохнул Адель и скользнул к двери, ведшей на улицу. Он не успел открыть ее, дверь распахнулась и в комнату сунулся запыхавшийся человек в кольчуге.
   -- Острон! -- крикнул он, хватаясь за косяк. -- Скорей!
   -- Замиль? -- вскинулся тот, -- что случилось?
   -- Скорей, там... -- молодому нари катастрофически не хватало дыхания, было видно, что он бежал всю дорогу, возможно, от самой цитадели. -- На улицах... появились как из ниоткуда...
   Темный силуэт появился за его спиной; Острон только раскрыл рот, понимая в ужасе, что не успевает, но к счастью Замиля, Адель был быстрее молнии. Сверкнул ятаган, и лохматая голова покатилась по мостовой. Замиль обернулся.
   -- Мубаррад с нами, -- хрипло выдохнул он. -- Они уже здесь!
   -- Нужно срочно добраться до цитадели, -- первым сориентировался дядя Мансур, поднимаясь со своего места. Его лицо было темным. -- Если одержимые внутри стен...
   Острона трясло. Сильная боль прорезалась в животе, на месте еле зажившего шрама, но он не обратил внимания: ледяной страх сжимал внутренности. Они выбежали на улицу, на которой воцарилась неестественная, почти нереальная тишина. Он оглянулся: никого. Но откуда-то же явился этот безумец в серых лохмотьях, грудой лежавший теперь у входа на постоялый двор...
   -- Как это случилось? -- на бегу спросил Адель у молодого стража. Замиль потряс взъерошенной головой.
   -- Я сам не многое знаю, -- ответил парень. -- Мы с другими стражниками были в казармах, когда на улице раздался шум. Потом к нам ворвался командир и велел срочно обходить город и предупреждать всех, кто еще не предупрежден.
   -- И вы пошли по одному? -- удивился Острон.
   -- Нет, мы были вдвоем с Хатимом, -- на лице Замиля отразилось отчаяние. -- Но встретили группу одержимых, и Хатима ранили... мне пришлось оставить его в безопасном месте, он сказал, что справится...
   -- Мубаррад, -- прошептал Острон. -- Где ты оставил его, идиот?
   -- Он не один, -- спешно отозвался тот, -- там группа горожан, они все вооружены... они должны добраться до цитадели.
   Дикий крик заглушил последние слова Замиля, и их отряд немедленно остановился: на улицу перед ними выбегали мутные тени, одна за другой, размахивая широкими клинками, и Острон почувствовал, как сжимается сердце. Тейшарк, восточная цитадель... а на его прекрасных широких улицах -- эта мразь.
   -- Держись позади, -- велел ему дядя, не оборачиваясь. -- Ты еще слаб, будешь мешаться. Смотри за нашими спинами.
   Острон возмущенно открыл было рот, но дядя был прав; он остался рядом с Сафир, которая затормозила чуть раньше остальных и уже вскинула лук. Просвистела стрела; в тот же миг ятаганы дяди Мансура, Аделя и Замиля нашли свои цели. Свист оружия заставил кожу Острона покрыться мурашками. Его собственные мечи тускло блестели в темноте: один легкий, как пушинка, который Острон в последнее время обычно брал в левую, более слабую руку, второй -- наследие предков, потяжелее, но тоже прекрасной ковки.
   Сафир выпускала стрелы одну за другой; тут пришлось использовать и эти два ятагана, когда из темной подворотни с улюлюканьем вылетела серая тень, Острон не успел опомниться, как уже тело само пошло вперед, рассекая воздух, тряпье и кости. Девушка даже не обернулась. С волнением Острон понял, что Сафир доверяет ему. Безоговорочно и полностью; если он все-таки подведет...
   Они быстро расправились с кучкой одержимых и побежали дальше. Темнота скрывала все, заливала собой неровные булыжники улицы, прятала в своих тенях, возможно, не одну шайку безумцев, и Острон поневоле стал больше полагаться на слух, чем на зрение; в каждом переулке ему мерещились враги. Улица расширилась и слилась с другой, выходившей с восточной стороны, не успели они опомниться, как оказались в самой гуще яростной драки. Бойцы в алых халатах громко выкрикивали имена шести богов, а ответом им был вой, серые тени мелькали туда и обратно, прыгали с крыш ближайших домов. В первые мгновения Острон потерялся, окруженный незнакомыми людьми в пылу сражения, и что-то влажное брызнуло ему в лицо, когда мимо пролетел еще дергающийся труп одержимого. Он судорожно вытерся и оглянулся, увидев темные волосы Сафир, потерявшей свой головной убор; девушка пыталась выбраться из толпы, чтобы быть в состоянии стрелять из лука. Острон поспешил к ней, расталкивая людей, схватил ее за руку и вытащил.
   -- Некогда, -- вдруг над ухом раздался дядин голос, -- скорее, в цитадель. Там что-то происходит!
   Острон осмотрелся; они уже бежали прочь от места драки, и по одну его сторону обнаружился Адель, по другую -- дядя Мансур.
   -- Где Замиль? -- крикнул он.
   -- Остался там, -- ответил дядя. -- Не до того! Мы должны найти Халика! Только он знает, что делать!
   Отчего в дядином голосе была такая уверенность, Острону даже и думать было некогда.
   По городу разнесся тяжелый, тягучий звук, полный тревоги; они дружно вскинули головы.
   -- Кто-то добрался до набата, -- пробормотал Адель, тут же снова пускаясь в бег. Голос колокола звучал на весь город, эхом отражаясь от каменных стен, гуляя по переулкам, он предупреждал о смертельной опасности. На улице, по которой они бежали, часто попадались группы стражей в кольчугах и с мечами, иногда шайки одержимых, все эти люди сражались друг с другом, кричали, и булыжники города впервые за очень долгое время напитались кровью.
   Цитадель высилась над городом, мрачный силуэт на фоне ночного неба. Они пережили еще несколько стычек; наконец Острон вбежал под арку, ворота внутри которой были непростительно распахнуты настежь. Дядя Мансур и Адель уже пересекали площадь. Здесь было тихо.
   -- Мубаррад, -- прошептала Сафир, бежавшая рядом с ним, -- только бы с генералом все было в порядке.
   Эта мысль пришла в голову Острону и сразу все сделала ясным: ну конечно, Халик отправился к старику, чтобы предостеречь от безумца Мутталиба, чтобы...
   Но было уже поздно... или еще нет?
   Еще он сообразил, что Мутталиб тоже понял, что Халик раскусил его. Во всяком случае, опасался слуги Мубаррада, потому что осененный благодатью бога огня может видеть в темноте.
   Тонкий лунный луч пробился через тучи, осенив цитадель. Седые каменные стены молчали. Адель открыл ворота и первым шагнул во мрак.
   Острон вошел последним. Они как-то разом миновали передний холл крепости и оказались в главном зале, в котором когда-то встречал их старый генерал Ат-Табарани.
   Ат-Табарани был там и теперь.
   Неведомая чудовищная сила приколола старика к одной из деревянных балок, с которой осыпались листопадом ятаганы; будто огонь исказил его лицо, и на черной голове только белели зубы в раскрытом рту; должно быть, старик кричал, но этот крик превратился в вечность.
   Ни рук, ни ног у него не осталось.
   -- Мубаррад милостивый, -- прошептал Острон. Рядом с ним еле слышно в ужасе всхлипнула Сафир. После этого тишина окутала место, в котором старый генерал нашел свой последний приют.
   Тут с треском распахнулась дверь, ведшая в боковой коридор; первое, что увидел Острон, была белая рубашка библиотекаря Фавваза. Фавваз громко невнятно ругался, его седые волосы совершенно растрепались и стояли дыбом; однорукий Басир, с вещевым мешком через плечо, буквально волок его за воротник.
   -- Господин Фавваз, нам ясно было велено уходить, -- говорил китаб, потом обернулся и поначалу заметил Острона и его спутников. -- Острон! Что происходит? Несколько минут назад в библиотеку буквально ворвался господин Халик и приказал нам бежать, а потом я услышал звуки колокола...
   -- Идиот, -- не сдержался Острон и кивнул в сторону генерала. Басир оглянулся; его рука, ослабев, выпустила ворот библиотекаря. Старик тут же попытался рвануться обратно, но дверь захлопнулась, и он замешкался.
   -- К-кто сделал это? -- хрипло спросил Басир.
   -- Некогда, -- рявкнул дядя Мансур, хватая Острона за локоть. -- Бери старика и однорукого, уходите! Адель, ты будешь за главного.
   -- А ты?
   -- Я отправляюсь искать Халика.
   -- Но...
   Дядя Мансур попросту вытолкал их назад во двор крепости; Острон ахнул и указал наверх.
   -- Вон они, -- сказал он. Дядя вскинул голову.
   Темная тень пробежала по краю стены, и ясно сверкнули два ятагана в ее руках. Глаза дяди Мансура блеснули, старик уверенно бросился бежать к лестнице, ведшей на крышу цитадели. Острон и Адель переглянулись; библиотекарь тем временем разъяренно крикнул Басиру:
   -- Я своих книг не оставлю! -- и кинулся назад.
   -- Господин Фавваз! -- хором крикнули Острон и Басир. Однорукий китаб было побежал следом, но его поймали сильные пальцы Аделя.
   -- Посмотри, -- тихо сказал нари.
   Они дружно подняли головы на стену, окружающую крепость.
   В этот момент луна проглянула снова.
   Стена кишела.
   ***
   Два человека бесконечно гнались по темной крыше цитадели, огражденной зубчатым парапетом, по башням, по переходам, вокруг центрального купола. Над головой преследователя флагом развевалось призрачное пламя; вокруг второго на ветру трепетал серый плащ мрака.
   -- Стой, трус, -- заорал слуга Мубаррада, вскидывая ятаганы; как раз в это время его враг оказался загнан в ловушку, эта башня была крайней, и прыгнуть с нее было нельзя: иначе сломаешь себе обе ноги.
   Лишь тогда преследуемый обернулся и оскалился безумной усмешкой.
   -- Уже поздно, -- просипел Мутталиб, берясь за тонкий кривой шамшер. -- Восточная цитадель падет. И западная тоже. Весь мир утонет в тени Асвада.
   Халик поморщился; оба его клинка вспыхнули синеватым пламенем.
   -- Когда ты продался темному богу, ублюдок?
   -- Я принадлежал ему с рождения, -- осклабился безумец. -- Но вы, ты и твой идиот-генерал, никогда не видели этого. Вы все глупы. Мир достанется Асваду. Асвад -- то, что ждет нас всех в конце, независимо от веры и цвета души.
   Слуга Мубаррада наклонил голову. В его глазах полыхал тот же огонь, что и на клинках его ятаганов.
   -- Темный бог будет повержен, -- сказал он и снялся с места.
   -- Поздно, -- хохотал Мутталиб. Он не особенно сопротивлялся; его шамшер так и остался неподнятым и выпал из безвольной руки, звякнув о камень, когда ятаганы Халика вспороли ему живот и шею. Раззявленный рот безумца наполнился кровью; Мутталиб смотрел на юг, в темноту.
   -- ...Вот дрянь, -- пробормотал Халик, вытирая клинки о тело поверженного врага. Потом обернулся; на последней ступеньке лестницы стоял старик Мансур, и его лицо было словно высечено из камня.
   -- Он предал нас, -- сказал Мансур. -- Целый город из-за него оказался беззащитным.
   -- Пустил их через тайный ход в цитадели, -- кивнул Халик, направляясь к лестнице. -- Пойдем, господин Мансур. У нас еще много дел.
   -- Ты надеешься, что город выстоит?
   -- Город?... О, нет.
   Слуга Мубаррада криво оскалился и быстро сбежал по ступенькам лестницы вниз.
   ***
   Черное отчаяние душило Острона; в пылу драки его оттеснили к самой стене, с которой время от времени падали тела, -- наверху тоже шла битва. Толку от него было немного: руки дрожали от слабости, в животе все заледенело, от каждого резкого движения внутри взрывалась боль. Но хуже всего было другое.
   Поначалу алые халаты запрудили площадь, выскакивая из башен, вбегая с улиц через арку, и казалось, что победа будет на стороне племен, но темных лохмотьев никак не убывало, а стражники падали один за другим. Острон своими глазами видел, как широкий плохо выкованный клинок безумца вспорол воину горло, отчего тот опрокинулся назад и больше уж не шевелился, как отважно сражавшийся рядом с ним страж вдруг остановился, а из его спины, точно между лопатками, торчало темное лезвие. Острон и сам убил нескольких безумцев, которые подобрались близко к нему, но на большее его не хватило.
   Отчаяние мучило его, потому что где-то в этой кишащей толпе были Сафир и Адель, и даже калека-Басир, которому пришлось схватиться за ятаган падшего стража левой рукой, а он был не то что не в состоянии помочь им -- он даже не мог их увидеть в такой толчее.
   Наконец чья-то голова вынырнула между телами одержимых, которые при этом рухнули в разные стороны; Острон вздохнул с облегчением, потому что перед ним стоял Адель. Светлый бишт на его плечах был изодран, хадир он давно потерял, и длинные волосы липли к его щекам.
   -- Вот ты где, -- выдохнул нари, хватая Острона за плечо, -- идем, идем скорее.
   -- Куда?
   -- Нужно уходить! Ты еще не понял?
   -- Куда уходить? Разве мы не должны удерживать хотя бы цитадель?
   -- Взгляни внимательнее, идиот, -- рявкнул Адель, отбиваясь от наваливающихся на них безумцев. -- Цитадель уже потеряна! Нас предали!
   -- Но мы же стражи Тейшарка, -- орал Острон, и его ятаганы засверкали. -- Мы обязаны оборонять город!
   -- Еще немного -- и мы все станем трупами стражей!
   Из сумрака вынырнула тонкая фигура Сафир, следом за которой бежал китаб, судорожно сжимавший меч.
   -- Господин Мансур и господин Халик все не идут, -- крикнул Басир, то и дело оглядываясь на мрачную громаду крепости. -- Хубал милостивый, как же быть? Старик Фавваз по-прежнему там!
   -- Мы ничего не можем сделать, -- сказал Адель. -- Мы должны уходить из города.
   Острон замолчал, раскрыв рот. Первой ответила Сафир; девушка гневно сверкнула глазами:
   -- Так и знала, ты трус! Все, о чем ты думаешь -- как бы нам сбежать! А если Тейшарк падет, куда отправятся все эти одержимые?
   Лицо Аделя потемнело, но он упорно повторил:
   -- Придется уходить, пока не поздно. Человеческие жизни важнее стен! Люди могут отвоевать потерянное, но крепость сама себя не защитит.
   -- В любом случае, мы должны найти людей, -- пришлось резко выкрикнуть Острону: в тот самый миг на него навалился одержимый, и парень присел, уходя от удара. -- А их здесь не осталось!
   С этими словами он увернулся от новой атаки, разрубил безумца ятаганом Абу наискось и бросился бежать к арке. Следом за ним устремились и остальные, хотя Басир все оглядывался. Острон выбежал на улицу перед цитаделью и остановился, переводя дыхание; легкие горели.
   Черный город кричал.
   -- Во имя Мубаррада, -- прошептала неподалеку Сафир. -- Тейшарк действительно вот-вот падет.
   -- Некогда, -- крикнул Адель и пронесся мимо Острона. Шайка одержимых устремилась прямо на них вверх по улице; ятаган носатого засверкал, прошив воздух, и серые комья попадали на землю. Острон собрался с силами и устремился следом, за ним бежали девушка и китаб.
   Когда он в последний раз оглянулся на цитадель, ему померещилось, что в арке мерцает синеватое пламя. Времени удостовериться у него все равно не было. Улица сужалась, а одержимых становилось все больше. Где-то далеко неистово затрубил рог, и какое-то время эти звуки вселяли в них надежду, но вдруг чистое пение оборвалось, и Острон понял, что владельца рога зарубили.
   Это была дорога ада. Ноги слабели, но останавливаться было нельзя; Острон бездумно перешагивал через тела одержимых, усеявшие мостовую, и через алые халаты, хотя каждый раз при виде алого цвета его сердце сжималось. В этом месте, очевидно, битва была особенно жестокой, хотя ни одержимых, ни стражей тут уже не осталось, одни тела. Адель уверенно шел вперед, Острон было воспользовался краткой передышкой, -- хотя бы на какое-то время не приходилось неустанно махать ятаганами, отбиваясь от серых бестий, -- но тут его взгляд упал на бледное лицо одного из мертвых стражей.
   -- Боги, -- прошептал он, останавливаясь. -- Джалал!
   Догнавший его Басир поймал его за плечо.
   -- Идем, -- дрожащим голосом сказал китаб. -- Ему уже не поможешь.
   Не соображая, что делает, Острон послушно тронулся с места, но перед его глазами все еще стояло лицо его товарища, белое с двумя широко раскрытыми пропастями вместо глаз: головной платок разметался, и больше он уж никогда не закроет красивые черты маарри, в смерти больше похожего на фарфоровую статую.
   Улица продолжала сужаться. Они наконец нашли сражавшуюся группу стражей и присоединились к ней, но долго те не продержались; хотя они дрались, как сумасшедшие, к тому моменту, когда одержимые были перебиты, в живых оставался только один, и тот был серьезно ранен.
   -- Тейшарк пал, -- хрипло прошептал умирающий страж склонившемуся над ним Аделю. -- Тьма идет.
   -- Да пребудут с тобой шесть богов, -- скорбно ответил тот, выпрямляясь. Оглянулся; Острона шатало, и Басиру приходилось поддерживать его за локоть. Сафир нервно осматривалась, держа лук наготове. Что-то рассекло ей щеку, и половина ее лица была запятнана кровью.
   Острон поднял голову. В глазах все плыло и колебалось. Он замерз, и по спине побежали мурашки.
   Мурашки...
   Он слепо посмотрел на одну из крыш. Адель стоял у самого дома, в тени крыши, и...
   -- Адель, -- прохрипел Острон, -- на крыше...
   -- Что?..
   -- Марид!
   Дикий визг вспорол темноту; Адель рухнул на мостовую и перекатился, еще не зная, с какой стороны придет атака, и вовремя ушел от чужого черного клинка, звякнувшего о камень. Белое лицо вынырнуло из сумрака, окровавленный рот был раскрыт в гримасе, а взгляд леденил кровь. Острон в отчаянии пытался сдвинуться с места, собраться с силами, поднять ятаганы, но тело не слушалось его, и он только стиснул зубы. Черная тень знакомо растаяла в темноте, просто растворилась, не оставив и следа; Острон был единственным, кто мог чувствовать, как передвигается чудовищная тварь, заходя за спину Аделя, который был из всех самым опасным противником, но он не мог пошевелиться.
   -- Он заходит тебе за спину! -- крикнул Острон, обливаясь холодным потом. -- Мубаррад милостивый!
   Адель стремительно развернулся. Его ятаган был резко вскинут и встретил новый удар; рука, державшая его, легонько дрожала. Сафир лихорадочно натянула тетиву и нервно целилась, но марид был слишком быстр и чересчур легко таял в тенях.
   -- Слева! -- орал Острон, тиская рукояти собственных ятаганов. -- Подойди сюда, Адель! Сталь его не берет, но мой ятаган!..
   Адель в последний момент откинулся, уходя в невероятное сальто; его волосы взмыли, когда он резко запрокинул голову, и их кончики оказались отсечены. В темноте мелькнули ноги в кожаных сапогах, и марид снова взвыл: человек сильно припечатал его ногами в живот.
   Острон тяжело дышал, следя за фигурой бойца. Ему не нужно было смотреть на марида: все его существо буквально заходилось криком, предупреждая, где эта тварь.
   Адель один не справится, с ужасом понимал он.
   Это понимал и сам Адель; по-прежнему уворачиваясь, ориентируясь на предупреждающие окрики Острона, он отступал к своим стоявшим потерянной группой спутникам, пока не оказался почти вплотную к Острону.
   -- Когда я скажу, падай ничком, -- выдохнул тот, чуть приподняв более легкий ятаган. Адель не отреагировал, будто не слышал, но он встал спиной к Острону, грозно вскидывая клинок. Острон чувствовал, как марид снова подбирается, на этот раз намеренный ударить в лоб: тварь уже понимала, что за ней следят. Он скорее ощутил, чем услышал сиплый смешок марида. В тишине ночной дьявол занес свой палаш, готовый атаковать, и поначалу медленно, а потом все быстрее двинулся к Аделю, который не мог его видеть.
   -- Ложись, -- заорал Острон. Адель послушно нырнул вниз, уткнулся лицом в холодные камни мостовой.
   Ятаган, несмотря на выгнутую форму, летает недалеко. Касаба -- его предел. Но марид был ближе, чем в касабе.
   Изо всех сил Острон замахнулся и швырнул ятаган, как в детстве швырял ножички.
   Лезвие сверкнуло и вошло во что-то черное; Сафир и Басир ахнули в два голоса. Теперь они все видели, что безвольное тело жуткой твари оседает на мостовую. Адель поднялся на ноги и оглянулся на Острона; на его лице было уважение.
   -- Значит, это была не случайность, -- негромко сказал он, но тут Острон поднял освободившуюся ладонь.
   -- Во имя Мубаррада, -- прошептал Острон. -- Он был не один.
   С одной стороны его плеча коснулась дрожащая спина Сафир. Адель стремительно бросился к трупу марида и выхватил ятаган Острона, сунул в его руку. Острон покачал головой.
   -- Я насчитал... пятнадцать, -- сказал он. -- Нет... больше...
   -- Да пребудет с нами Хубал, -- слабым голосом за его спиной сказал Басир.
   Черные тени окружали их. Ощущение обреченности нахлынуло на Острона, и его клинки опустились без его воли.
   Боги были с ними в ту ночь. Они уже почти могли видеть отвратительные белые лица, выглядывающие из теней подобно маскам, когда Басир, стоявший лицом к цитадели, вскрикнул; в следующее мгновение что-то налетело во мраке, полыхая синеватым пламенем. Чужая теплая рука схватила Острона за плечо, и в лицо ему заглянул дядя Мансур.
   -- Жив, мальчик? -- рявкнул старик, необычно растрепанный и с грозным взглядом. -- Хорошо. Уходим!
   -- Но... -- Острон кивнул в сторону сгущающихся теней, -- там около двадцати маридов...
   Две узких полоски синего пламени метались в темноте. Дядя Мансур лишь фыркнул, проверил по очереди остальных, хлопнул по плечу Аделя, хрипло дышавшего неподалеку: накидка Аделя куда-то потерялась, как и его хадир, и лицо его было грязным и усталым. Тем временем пламя перекинулось на кустарник, росший между домами, и тот вспыхнул, будто облитый маслом, и осветил всю улицу от края до края, заставив многочисленные темные тени завизжать; Острон опешил, обнаружив, что это здоровенный слуга Мубаррада носится среди них, будто хищник в стаде антилоп, и оба его ятагана полыхают. Халик двигался совершенно бесшумно, его коричневый бурнус развевался, делая его трудной мишенью, ятаганы ревели, то и дело находя новые цели. От этого опасного танца захватывало дух.
   -- Нам невероятно повезло, что с нами слуга Мубаррада, -- пробормотал дядя Мансур, хватая Острона и Басира под локти и увлекая за собой. Какой-то из маридов кинулся им наперерез, но Халик успел быстрее, пронесся гигантским тигром между людьми и тварью, и та рухнула тряпкой. На месте разреза, который оставил ятаган, утихали язычки пламени.
   Они еще не успели далеко отойти от места драки, как Халик уже нагнал их; огонь на его клинках поутих, но они все еще раскаленно светились в сумраке.
   -- Халик, что нам делать? -- спросил Острон, оглядываясь на него. -- Неужели мы вот так бросим город?
   -- Выбора нет, -- хмуро ответил здоровяк. -- Город пал. Нужно собрать всех людей, которые еще живы, и уходить на север.
   -- А что потом? Если одержимые пойдут за нами следом?
   Халик сдвинул брови.
   -- Они не пойдут, -- угрюмо сказал он и оглянулся на черневшую в ночи цитадель. -- Их сегодняшняя цель -- Тейшарк.
   -- Откуда ты знаешь? -- спросила Сафир.
   -- Это неважно.
   Острон между тем чувствовал, как у него открывается второе дыхание; хотя все тело ломило, и рана на животе ныла, будто обожженная, он ощутил, что еще может двигаться и даже драться. Рядом с ним шел слуга Мубаррада, огромный и надежный, как незыблемая скала, и казалось, что ничто в целом свете не в состоянии сокрушить его.
   ***
   В ту ночь многие тысячи ног топтали булыжники мостовой древнего города Тейшарка, которому было суждено вот-вот погибнуть. Тысячи людей, десятки тысяч бегали по улицам, сражались, погибали и орошали седую землю своей кровью. Никак не унимался северный ветер денган, уносивший на своих крыльях последние вздохи умирающих. Никогда еще таким долгим не был путь до главных ворот города, как в ту ночь.
   Острон почти всхлипывал, так трудно ему было дышать; легкие скукоживались в грудной клетке, руки и ноги ныли от усталости. Но он упорно шел, временами переходя на неловкий бег, потому что впереди была широкая спина Халика. Далеко впереди; за прошедший час вокруг слуги Мубаррада собрались люди. Битва еще шла, но исход был ясен и младенцу. Халик вел людей прочь, к спасению в холодных песках к северу от стены Эль Хайрана.
   Острон и Адель, позабыв о своей бывшей вражде напрочь, бежали рядом. Он еще видел голову Сафир где-то впереди, рядом с хадиром дяди Мансура, но больше уж не было сил даже беспокоиться о ней. Впереди него были люди; позади него тоже были люди. Под утро собрался большой отряд уцелевших, которые прорубались через запруженные одержимыми улицы. Где-то в толпе мелькнула бритая голова Усмана, и Острон приметил косы Сумайи; он все еще помнил о старике Фаввазе, который предпочел остаться в мертвой цитадели, и беспокоился об Абу Кабиле, тюбетейку которого должно было бы быть видно издалека.
   Но погибших было так много, невозможно было беспокоиться и скорбеть обо всех. Острон столько раз за ночь перешагивал через тела. Он нарочно не всматривался в лица, чтобы не увидеть еще кого-то, кого он помнил живым.
   Улица сужалась и разделялась на несколько переулков, и Острон знал, -- он не раз ходил по этим переулкам, -- что через квартал эти переулки снова сольются, на этот раз в большую площадь перед самыми воротами. Они почти дошли; ночь подходила к концу, и на востоке еле заметно небо белело.
   Отряду пришлось разделиться; из некоторых домов к ним еще выходили перепуганные люди, и число бегущих увеличивалось.
   Они шли по узкому переулку, в котором одновременно в ряд пройти могло лишь три человека, когда услышали дикие крики и улюлюканье.
   -- Большая шайка, -- напрягся Острон, стиснув рукояти ятаганов. -- Берегись!
   Уставшие, измученные люди обернулись в сторону, откуда все приближались и приближались крики. И все-таки нападение оказалось неожиданным; вой одержимых еще будто только эхом отражался от стен в соседнем, пустом переулке, и вдруг серые тени принялись падать на головы с крыш, и почти сразу же черные клинки вонзились в плоть.
   -- Мубаррад с нами! -- заорал Адель, и его ятаган пошел в ход. Острон замешкался. Сразу две фигуры налетели на него, и одну он срубил, но вторая, хоть и промахнулась, вцепилась ему в бурнус и опрокинула; ятаган из его правой ладони оказался вырван, и Острону пришлось молотить по серым лохмотьям кулаком в попытке избавиться от врага. Звуки битвы понемногу стихали, и он даже не знал, кто побеждает на этот раз: переулок был узким, а одержимых -- тьма.
   Первые лучи солнца коснулись его щеки, осветив чудовищную гримасу под капюшоном одержимого; из его раззявленного беззубого рта капала гнилая слюна. Острон с трудом, чувствуя, как боль растекается по животу раскаленной массой, поднял левую руку, и ятаган Абу вонзился в эту голову, расколов череп, будто хрупкую раковину. Мерзкая жижа потекла по лезвию оружия и запачкала Острону руку; он в отвращении кое-как отбросил тело в сторону и обнаружил, что вокруг него полно одержимых в серых лохмотьях.
   -- Мубаррад, -- прохрипел он, пытаясь подняться. Эти силуэты на фоне багровеющего неба; не спешат нападать, как шакалы, окружившие раненого льва в ожидании, когда могучий хищник станет слишком слаб, чтобы дать им отпор. Острон с трудом встал на колени, опираясь на ятаган, скрежетавший по камню, поднял мутный взгляд.
   Он видел тень человека, бросившегося на одержимых сзади. Видел, как чужой меч яростно сверкает в лучах восходящего солнца, как взлетают и опадают серые плащи безумцев.
   Их было слишком много. Адель отвлек их внимание на себя и устремился прочь, подальше от обессиленного Острона, но не успел, теперь окружили его, и очень скоро у него почти не осталось места для того, чтобы уклониться.
   Острон видел, как зазубренные лезвия одно за другим вонзились в живую человеческую плоть, сразу четыре, со всех сторон. Адель раскрыл рот, но не издал ни звука. Оглянулся.
   -- Беги, -- скорее почувствовал, чем услышал, Острон.
   Взметнулись каштановые волосы, опадая, закрыли лицо молодого нари. Где-то там, в переулке, еще шла битва, но Острон не слышал и не видел ее; отчаяние душило его, жгло, поднималось яростным пламенем, пока не достигло глотки.
   Острон кричал. Отвратительные морды одержимых повернулись к нему и скалились своими гнилыми ртами, их палаши дурной стали тускло блестели, лохмотья развевались на северном ветру.
   Пламя обжигало. Острон запрокинул голову, глядя невидящими глазами в небо; в его глазах было пламя, огонь вспыхнул сначала вокруг его плеч, и парень неосознанным жестом стряхнул его. Оранжевые языки полились на камни, но не потухли. Это было особенное пламя, то, которое так просто не погасишь.
   Одержимые напуганно отшатнулись, на их лицах показался ужас; первым загорелся тот, что был ближе всех к Острону, почти мгновенно обратился в факел и ринулся бежать, прочь, подальше от ужасного нари. Он поджег собой еще троих, пробегая между ними, врезался в шайку безумцев, бежавшую по переулку следом за воинами Тейшарка, и упал. Его топтали, а он все горел, уже мертвый, и поджигал проходящих мимо.
   Острон медленно поднялся на ноги. Ятаган в его левой руке охватило синеватое пламя, такое же, как у Халика, только ярче, сильнее; подняв меч, будто факел, нари пошел вперед.
   Он вышел из переулка, полыхая этим огнем, и оказался на площади. Он видел, но уже не понимал, что посреди площади у городских ворот тоже идет драка, но на этот раз люди одолевают: посреди пустого места высился Абу Кабил, в руках которого был кузнечный молот, и этот молот порхал, будто перышко, разметывая рискнувших напасть на него безумцев во все стороны -- с проломленными головами. У самых ворот мелькали синие огоньки на ятаганах Халика. Целых четыре бойца побежали открывать ворота, и это было последнее, что видел Острон; ноги его подкосились, пламя погасло, и он рухнул на колени.
   Теплые руки подхватили его и потащили. Он не осознавал, кто несет его, чей голос всхлипывает рядом, чья рука бережно подхватила ятаган, который он выпустил из ладони. Ворота наконец были открыты, но Острон уже не видел этого. Ясный утренний свет хлынул на него, кто-то подсадил его на спину нервно фыркающего животного, кто-то забрался позади и обхватил его за пояс тонкими девичьими руками.
   Последним, что он слышал, был топот множества копыт.
   ***
   Небо над головой было столь светло-голубым, что казалось почти белым. Он открыл глаза и смотрел вверх, перед собой, и ему казалось, что у него нет тела; лишь потом ощущение твердой земли вернуло его в реальность.
   Острон попытался поднять голову. Понемногу к нему возвращалась боль и усталость, лишь чуть-чуть смягченная коротким отдыхом, и отчаянно ныла рана на животе. Он увидел, что рядом с ним сидит дядя Мансур и смотрит куда-то вдаль. Острон поднялся на локтях.
   Он лежал посреди холма, сплошь покрытого цветами. Это было настолько неправдоподобно, что на мгновение ему показалось, что он спит. Рядом сидел дядя, а поодаль он увидел сгорбившуюся Сафир. Ее длинные волосы растрепались и свисали с дрожащих плеч, касаясь земли. Сафир плакала.
   Лишь тогда Острон заметил, что цветы, которыми усыпан весь холм, понемногу увядают. Прошедший неделю назад ливень принес им жизнь; беспощадная пустыня вновь отбирала ее.
   Вокруг холма были видны другие люди, людей было много, кто-то лежал, кто-то сидел, и у всех был изможденный и отчаянный вид.
   -- Очнулся, -- пробасил знакомый голос сзади; Острон запрокинул голову и обнаружил гигантскую тень, закрывшую солнце. Не сразу он рассмотрел, что это лишь Халик, который смотрит на него со всей высоты своего немалого роста. Слуга Мубаррада носил растрепанный драный бурнус, запятнанный чем-то темным, и его глаза запали, будто после целой ночи без сна.
   -- Халик... -- хрипло прошептал Острон. Что-то мутное, что-то темное было в его голове, беспокойно ворочалось, норовя прорваться сквозь тонкую дымку сознания, и Острон почти боялся момента, когда это произойдет.
   -- Кто бы мог подумать, -- сказал здоровяк, опускаясь на землю по другую сторону от парня. -- Хотя теперь мне все ясно... и воля Мубаррада, повлекшая меня тебе навстречу.
   -- Что...
   -- Ты Одаренный, -- негромко произнес дядя Мансур, продолжая смотреть на горизонт. -- Если б не твое пламя, многие не ушли бы живыми.
   -- Ч-ч... -- начал было Острон, но замер и болезненно сжался: он почувствовал, как внутри него порвалась тоненькая пленочка, удерживавшая воспоминания. -- Боги. Адель!..
   -- Адель отправился к Мубарраду, -- сказал Халик. -- Как и десятки тысяч других людей в эту ночь. Тейшарк пал... и теперь в стенах восточной твердыни устроилось зло.
   -- Я такого ему наговорила, -- вдруг всхлипнула Сафир, не поднимая головы. -- Такого!.. Я еще никогда так не жалела о сказанном!
   Острон поднялся и сел на коленях, и наконец его взгляд устремился туда же, куда смотрел дядя.
   На горизонте, далеко от их холма, белели развалины. Черный дым валил оттуда; видимо, пламя, посеянное им, никак не желало сдаваться.
   Он отупело посмотрел на собственные руки. Грязные, в царапинах и засохшей крови. У него остался только один ятаган, лежавший в траве рядом с ним; пламя, полыхавшее на его лезвии, не причинило чудесному металлу никакого вреда.
   -- Дар, -- пробормотал Острон, не сводя взгляда со своих ладоней. -- Во имя Мубаррада, я...
   Он встал на ноги, и холодный ветер подул ему в спину. Его рука легла на рукоять ятагана; лицо его потемнело.
   -- Я этого так не оставлю, -- сказал он и сделал шаг вперед. Еще один; потом легко вскочил Халик и поймал парня за локоть.
   -- А ну стой, -- произнес здоровяк. -- Ты уже ничего не сделаешь, Острон.
   -- Я!..
   Он попытался вырваться, и у него это почти удалось; ярость придала ему сил, и Острон едва не отшвырнул Халика в сторону, но слугу Мубаррада было нелегко сдвинуть с места, если он того не желал. Широкие ладони перехватили парня и опрокинули назад, в цветы.
   -- Ты еле держишься на ногах, -- пророкотал бас Халика. -- С сегодняшнего дня ты -- наша надежда, Острон! Ты -- Одаренный, и на тебе лежит великая ответственность. Если ты погибнешь, как идиот, пытаясь отомстить, все пойдет прахом. Я не пущу тебя туда.
   -- Нужно накопить силы, прежде чем пытаться отвоевать Тейшарк, -- вполголоса заметил дядя. -- И узнать, что с серединными постами. Ведь целых шесть тысяч было отправлено туда перед самым нападением на город.
   -- Залман, возможно, еще стоит, -- согласился с ним Халик.
   Острон обессиленно закрыл глаза. Чудовищная пустота нахлынула на него, выледенила внутренности, оставила немым. Известие о собственном Даре никак не тронуло его. Каким бы Даром он ни обладал, он никого не мог спасти!.. Он не мог спасти Аделя, своего товарища, и смотрел, как тот умирает, закрыв его собой.
   Чьи-то шаги прошуршали в увядающих цветах, и к высившемуся над ним Халику подошел изможденный воин в рваном алом халате.
   -- Какой-то отряд двигается в нашу сторону с севера, -- сказал он, махнув рукой. -- На верблюдах. Там человек двадцать.
   Халик ничего не ответил, молча пошел в указанном направлении.
   После ночи, когда пал город, многие теперь узнавали великана в потертом коричневом бурнусе, кивали в его сторону. Не все знали его имя, но каждый слышал, что он -- слуга Мубаррада, что он организовал отступление и вывел людей из гибнущего Тейшарка.
   Ореховые глаза Халика внимательно смотрели на приближающийся отряд из-под густых бровей.
   -- Джейфары, -- вполголоса произнес он, сложив руки на груди. Кучка людей собралась вокруг него, и все смотрели в ту же сторону. Наконец всадники на верблюдах приблизились настолько, что стало возможно рассмотреть их лица; ехавший во главе джейфар ловко спрыгнул на землю, не дожидаясь, пока животное встанет на колени, и пошел навстречу Халику.
   -- Мир тебе, -- сказал он. -- Мы ехали в Тейшарк с севера и узнали, что город пал. Что случилось?
   -- Предательство, -- ответил Халик, рассматривая джейфара, который, хоть и не был низкорослым, рядом со слугой Мубаррада превращался в коротышку. -- В цитадели оказался безумец, который пустил врагов по тайному переходу. Они напали изнутри, из самой крепости. Генерал Ат-Табарани мертв. Тейшарк во власти одержимых.
   Джейфар нахмурился; тут на его плечо с уханьем опустилась полосатая сова. Некоторые люди вздрогнули при этом звуке, но сова деловито повертела головой и принялась чистить перышки, как ни в чем ни бывало; на птицу-соглядатая темного бога она была не похожа.
   -- Сунгай мне имя, -- представился хозяин птицы. -- Ты здесь главный?
   -- Халик, -- ответил великан, склонив голову. -- Я слуга Мубаррада, и так вышло, что во время бегства из города я взял на себя ответственность. Так что, наверное, можно и так сказать. Для чего твой отряд направлялся в Тейшарк, Сунгай?
   -- Разумеется, чтобы присоединиться к страже Эль Хайрана, -- пожал тот плечами. Сова смешно завертелась от этого. -- Мы были предупреждены об атаках одержимых еще несколько месяцев назад; поначалу перед нами стояла трудная задача поставить в известность все племена джейфаров, и мы держали совет в оазисе Сирхана, что на северном берегу реки Харрод. Потом были разосланы люди по всему Саиду, и, как я надеюсь, большая часть племен, находившихся к югу от Харрод, уже уходит в северные земли. Я же с небольшим отрядом добровольцев хотел защищать стену Эль Хайрана, -- Сунгай развел руками. -- Выходит, мы опоздали.
   -- Ничего страшного, -- мрачно сказал ему Халик. -- Двадцать воинов не сделали бы большой разницы.
   -- Но я Одаренный Сирхана.
   Халик замолчал. Молчали все люди вокруг, хмуро переглядываясь; первым подал голос однорукий мальчишка, сидевший в траве неподалеку.
   -- Неужели то пророчество сбывается, -- сказал он. -- Старый библиотекарь в Тейшарке считал, что оно правдивое.
   -- О чем ты? -- остро взглянул на него Сунгай.
   -- С нами еще один Одаренный, -- ответил парень. -- Из нари. Старик Фавваз всегда говорил мне, что шестеро Одаренных из шести племен пойдут в последний бой с темным богом и одолеют его.
   -- С твоего позволения, -- темные глаза Сунгая заглянули в лицо Халика, -- я бы хотел увидеть этого Одаренного.
   -- Он сейчас не в лучшем состоянии, -- отозвался тот. -- Только что узнал, что у него есть Дар. Но если хочешь, почему бы нет. Располагайтесь среди нас, -- он окинул взглядом спешившихся джейфаров, -- а ты иди со мной, Сунгай, я отведу тебя.
   ***
   Сунгай, сын Нахида, был одним из лучших следопытов в своем родном племени; еще мальчишкой он с легкостью охотился на коз и антилоп, а птиц ловил чуть ли не голыми руками. Там, где для менее сведущего человека пустыня представляла собой однообразный серир, усыпанный мелким щебнем, для Сунгая все было очевидно, и он еще ни разу в жизни не заблудился, даже в совершенно незнакомых местах.
   Свой Дар Сунгай открыл несколько лет назад, незадолго до того, как ему исполнилось двадцать; бродя по большому оазису Сирхана, в котором племена джейфаров ежегодно собирались на праздник Охоты, он подобрал птенца совы. Саму циккабу, видимо, сожрал лев, а птенцов большей частью растащили шакалы, но этот чудом уцелел, выпав из гнезда прямиком в заброшенную нору пустынной крысы. Сунгай услышал писк, когда проходил мимо, и вытащил птенца. Ему стало жалко совенка, беспрестанно вертевшего круглой безухой головой.
   Совенок рос, и Сунгай привязался к нему, начал с ним разговаривать, как иные люди разговаривают с домашними животными; в один прекрасный день он обнаружил, что сова ему отвечает.
   Конечно, ее голос, -- если это был голос, -- не мог слышать никто, кроме него самого. Со временем Сунгай научился отвечать точно так же, неслышно для остальных людей. Потом обнаружил, что таким образом может общаться с любым животным.
   Когда они шли следом за слугой Мубаррада, Хамсин, вертевшая головой на плече Сунгая, сказала: "Их здесь много. Но совсем не так много, как было жителей в городе. Они занимают собой всего три холма".
   "Должно быть, нападение было очень неожиданным", ответил Сунгай. "По крайней мере, хоть кто-то выжил. Если мы соберем еще людей, возможно, удастся отвоевать город. К тому же, с Одаренным нари..."
   Тут он увидел знакомый силуэт и остановился; в увядающих цветах, с позабытой трубкой в руке сидел господин Мансур, которого Сунгай еще помнил. Возле старика валялся какой-то парень, лица которого джейфар не разглядел, а неподалеку всхлипывала молоденькая девушка.
   -- Острон, -- окликнул Халик, подходя к лежащему парню. Тот не поднял головы, так и остался лежать.
   -- Никак это и есть ваш Одаренный? -- спросил Сунгай и расхохотался. -- Ну и ну! Чтоб мне лопнуть! Эй, Острон. Ты еще не забыл меня?
   Тогда нари поднял голову и изумленно уставился на джейфара. Совершенно верно: то же самое лицо, пусть и грязное. Близко посаженные зеленые глаза, треугольный подбородок, хадир он где-то давно потерял, и волосы торчат дыбом кверху.
   -- Сунгай? -- неуверенно произнес он. -- Что ты здесь делаешь, Сунгай?
   Джейфар посерьезнел.
   -- Мы пришли сюда, чтобы присоединиться к страже Эль Хайрана, -- сказал он. -- Но, видимо, мы присоединимся к войску, которое будет отвоевывать Тейшарк у темного бога.
   -- Все потеряно, -- лицо Острона стало пустым, будто внутри него погасло какое-то пламя. -- Мы проиграли. Столько людей погибло...
   Халик еле заметно покачал головой; Сунгай вздохнул и уселся рядом с Остроном, скрестив ноги. Хамсин от его движений слетела с плеча и, полетав вокруг них, нашла себе новый насест в спутанных волосах нари. Тот не обратил внимания.
   -- Это большое несчастье, -- негромко произнес Сунгай. -- И ни в коем случае нельзя забывать о тех, кто погиб этой ночью. Но мы живы, и мы должны жить дальше. Подумай, Острон. Ты -- Одаренный... это значит, что Мубаррад даровал тебе такую силу, какая может защитить сотни, тысячи человек. Главное -- использовать этот Дар с умом.
   Острон опустил голову.
   ***
   Долго на одном месте оставаться было нельзя. Ночь плавно опустилась на огромный лагерь, полный голодных, уставших людей; почти ни у кого из них не было с собой ни воды, ни еды, ни других вещей. Джейфары всю провизию, привезенную с собой, раздали бывшим жителям Тейшарка, но много ли человек они накормили?.. Сафир, как девушке, досталась половина сухой лепешки, но она не хотела есть, и дяде Мансуру пришлось прикрикнуть на нее; она пыталась поделиться лепешкой с Остроном, только он покачал головой и отвернулся. Под вечер к всхолмью, на котором они сидели, пробрался однорукий китаб, бережно прижимавший небольшой вещевой мешок. Басир уселся на примятые цветы рядом с Остроном и вздохнул, заглядывая в бледное лицо друга. Тот никак не отреагировал. Басир осторожно положил мешок рядом.
   -- И старика Фавваза больше нет, -- еле слышно сказал он. -- Для чего я волочил эти проклятые книги? Он буквально заставил меня напихать их в этот мешок, а сам...
   -- Молчи, -- прошептал Острон. Басир послушно закрыл рот и с тоской принялся смотреть в небо.
   Тем временем у сноровисто разведенного одним из нари костра курил свою трубку Халик, а рядом с ним сидели недавно прибывшие джейфары. Сунгай расположился напротив, а совы на его плече не было: улетела, то ли на ночную охоту, то ли на разведку.
   -- Уцелело около четырех тысяч, -- говорил одноглазый командир, сидевший между джейфарами; Усман чудом выжил в ночной битве, был серьезно ранен в плечо, но его рана уже была перевязана, и несмотря на неважный вид, держался он твердо. -- Дети и женщины почти все погибли. Разведчики, ходившие на юг, говорят, что одержимые не выходят из стен города, но что они там делают -- непонятно. Все еще горит огонь.
   -- Они и не сунутся из города еще какое-то время, -- угрюмо сказал Халик. -- К нашему счастью или горю, уж не знаю. Темный бог захватил наконец крепость, о падении которой все они так долго мечтали, но с большими потерями.
   -- Откуда ты знаешь? -- спросил его Сунгай. Халик нахмурился.
   -- Перед тем, как уйти из города, я... имел разговор с проклятым предателем. Он не очень-то хотел мне рассказывать, но кое-что я узнал. Одержимые будут набирать силу, и пока что они сделают Тейшарк... своей темной цитаделью. Как только их бог сочтет, что сил достаточно, они хлынут в Саид. До того... у нас есть время. Мы должны во что бы то ни стало отвоевать город. И я очень надеюсь, что Залман еще стоит.
   -- Неделю назад стоял, -- заметил джейфар. Халик поднял брови. -- Животные со всего Саида приносят мне вести, -- пояснил тот. -- Таков мой Дар. Птицы сообщили мне, что западная твердыня держится крепко. Надеюсь, в тамошних стенах не завелись безумцы.
   -- Что ж, это обнадеживает.
   Сидевшие у костра замолчали, каждый думая о своем.
   Наутро они тронулись на север. Лошадей и верблюдов было мало, и верхом поехали только самые слабые, раненые и малочисленные уцелевшие женщины и дети; когда Острон со своими спутниками собирался идти в путь, к ним подошел знакомый ассахан в потрепанном, но все равно ярком халате, ведя в поводу верблюда. Животное выглядело недовольно и беспрестанно жевало.
   -- А, -- сказал Абу, вскинув ладонь. -- Вижу, ты можешь передвигаться самостоятельно, герой! А я-то привел тебе Стремительного Ветра, чтобы он нес твою израненную тушку. Ну ладно, думаю, вашей красавице эта скотина все равно пригодится.
   Острон даже не улыбнулся; Сафир отвернулась, не прекращая заплетать себе длинную косу. Абу Кабил развел руками.
   -- Как ты можешь быть таким беспечным, Абу, -- сказал Острон. Кузнец пожал плечами.
   -- Ну, парень, это своего рода искусство. Что бы ни случилось, этому не сломить меня, вроде того. Понимаю, ты еще мало пожил на этом свете и почти не видал смертей, так что вчерашняя битва стала для тебя потрясением... а я жил в Тейшарке долгие годы и навидался всякого.
   Его лицо стало суровым, совершенно не напоминая обычного Абу Кабила; впрочем, странный холодок в его глазах ушел так же, как и появился, мгновенно, и Абу уже снова улыбнулся.
   -- Молодость и жизнь все равно берет свое. Забирайся в седло, красавица, время выходить в путь.
   Он шлепнул верблюда по боку, и животное, сердито сплюнув, опустилось на колени. Сафир оглянулась; в ее глазах стояли слезы.
   -- У тебя когда-нибудь умирали близкие, Абу Кабил? -- спросила она.
   -- Гм-м, -- задумался будто тот. -- Ты знаешь, красавица, смотря что считать за близкие отношения. Много моих знакомых погибло за прошедшие пятнадцать лет. Я, пожалуй, знаю, что это такое.
   -- Наш хороший друг погиб в этой битве, -- с легким вызовом сказала тогда Сафир. Абу только пожал плечами.
   -- Садись, -- он кивнул на верблюда. -- Эта ско... м-м, этот скакун долго ждать не будет.
   Вздохнув, девушка подошла к животному и забралась в седло. Стремительный Ветер подниматься и не думал; Абу пришлось хлестнуть его прутом, чтобы верблюд начал вставать.
   Весь день Острон шел рядом с верблюдом, на котором ехала Сафир, и молча смотрел себе под ноги. Абу Кабил так и остался с ними, ступал возле дяди Мансура, и они даже разговаривали о чем-то. К вечеру они достигли небольшого оазиса, который благодаря недавнему ливню временно увеличился в размерах, и озеро в его центре разлилось, местами образовав болотце. Это была первая относительно спокойная стоянка после разрушения Тейшарка; люди немедленно ушли на охоту, и джейфары -- среди первых, с деревьев собирали плоды, а у берега озера образовалось столпотворение.
   Острон в тот вечер обессиленно валялся, прислонившись спиной к стволу пальмы, и смотрел на закат. Сафир сидела рядом, но они не разговаривали, чувствуя какую-то странную неловкость; тень погибшего спутника будто стояла между ними.
   Острон сначала увидел летящую над барханами пеструю птицу, в которой не сразу признал сову Сунгая; сам джейфар пришел с другой стороны, неся через плечо убитую козу. Он коротко улыбнулся Острону и Сафир и вытянул руку, на которую села Хамсин, завозилась, вертя головой. Сунгай нахмурился.
   -- Большой отряд приближается к оазису, -- сообщил он. -- Воины в нем встревожены и явно проделали большой путь. Во главе отряда едет светловолосый нари. Мне говорили, много людей ушло в центральную часть стены перед нападением?
   -- Да, -- вскинулся Острон. -- Командир Муджалед увел пять тысяч человек. Быть может, это он? У него светлые волосы.
   Новость разнеслась по оазису быстро, люди прибежали на его окраину, выглядывая отряд. Вскоре действительно стало возможно разглядеть всадников, едущих небыстрой рысью по каменистой долине. Они приближались и приближались, пока взволнованный Острон не различил лицо командира, ехавшего впереди.
   Он вздохнул с облегчением: он узнал эту бороду-косицу.
   Муджалед спешился и почти побежал к людям, стоявшим в сени пальм; Халик встречал его, великан на фоне коротышек, и внимательно смотрел на него. Нари наконец подошел к нему и склонил голову.
   -- Мир тебе, слуга Мубаррада, -- сказал он. -- Мой отряд вернулся в Тейшарк так быстро, как смог, но город уже кишел одержимыми, а нас слишком мало, и нам пришлось идти в ближайший оазис. Выжил ли генерал Ат-Табарани?
   -- Нет, -- сурово ответил Халик. -- Выжило четыре тысячи с небольшим, Муджалед. Временно здесь за главного я, хотя видят боги, лучше бы это был старик Ат-Табарани.
   Муджалед побледнел, хотя, казалось бы, куда белее, и стиснул кулаки.
   -- Кто предал нас? -- спросил командир. Халик вздохнул.
   -- Мутталиб, -- выплюнул он ненавистное имя. -- Этот безумец, скрывавшийся под личиной нормального человека. Он провел одержимых в город и позволил им разрушить его. Я... отомстил ему за смерть генерала, но боюсь, нет достаточной кары за гибель десятков тысяч людей.
   Светловолосый нари тяжко вздохнул, опуская голову.
   -- Что же, -- сказал он. -- Это печальные новости. Я опасался чего-то подобного... но даже я не подумал бы о таком. Что же делать теперь, слуга Мубаррада? Ты поведешь нас?
   -- Поведу, -- буркнул Халик, -- пока что. В эти темные времена люди готовы идти за кем попало, пусть лучше это буду я. Мы отступаем на берег Харрод, Муджалед, чтобы набраться сил.
   -- Но если одержимые устремятся следом? -- обеспокоился тот. -- Если они нагонят нас теперь, когда мы так слабы...
   -- Этого не произойдет, -- перебил его великан. -- Я думаю, у нас будет передышка... до конца зимы. Размести своих людей в оазисе, Муджалед, и отыщи меня: нам нужно о многом поговорить. Кстати... -- Халик оглянулся, ища взглядом, и нашел Острона среди остальных людей. -- Этот парень, Острон, оказался Одаренным.
   Лицо Муджаледа осветилось радостью.
   -- Боги с нами, -- сказал он. -- Значит, еще не все потеряно.
  
   Фарсанг восьмой
   -- По правде говоря, я не знаю, что я тогда сделал, -- признался он, пожимая плечами. Кучерявый джейфар сидел напротив и внимательно смотрел на Острона. Совы опять не было: то ли охотится, то ли на разведке.
   -- Как мне сказал этот ассахан, как его звали?.. Абу, ты просто вывалился из переулка, весь объятый пламенем, -- произнес Сунгай. -- Нормальный человек на твоем месте поджарился бы живьем в первую же минуту, а ты шел, будто ничего не видя перед собой, и даже бурнус на тебе не опалило. Тогда как пламя, посеянное тобой, и на следующий день еще полыхало в развалинах города.
   Острон поморщился: думать о Тейшарке, как о развалинах, ему было дико и неприятно.
   -- Об этом мне уже говорили, -- вздохнул он. -- Но как я это сделал? Чтоб мне провалиться, если я знаю.
   Сунгай негромко рассмеялся, вытянул руку над самой землей; из травы вдруг шмыгнула крохотная ящерица и забралась к нему на ладонь.
   -- Я поначалу вовсе не понимал, что делаю, -- сказал джейфар, поднося ящерицу к глазам. Помолчал, сосредоточенно разглядывая ее, потом добавил: -- Она говорит, что огромный человек с огнем внутри о чем-то спорит с бледным человеком у соседнего костра. Хм, Халик в чем-то не согласен с Муджаледом?..
   -- Скажи, -- задумался Острон, -- а после того, как ты понял, что можешь разговаривать с животными... каково тебе стало охотиться на них и убивать их? Ведь это, наверное, все равно что убить человека, который молит о пощаде?
   Темные глаза Сунгая блеснули.
   -- Хороший вопрос, -- пробормотал он и отпустил ящерицу. -- Я бы сказал... основательный. Понимаешь, Острон, животные куда ближе к природе, чем мы, люди. Для них нет такого понятия, как мораль. Все они точно понимают одно: есть потребность. Необходимость совершать какие-то действия для того, чтобы выжить. Шакал утаскивает из гнезда земляной кукушки птенцов и поедает их; он это делает для того, чтобы выжить. Конечно, кукушка старается не допустить этого, но если это случилось, не думай, будто животные будут держать зло друг на друга, словно обиженные люди.
   -- ...Я бы, наверное, никогда больше не смог даже просто ходить без оглядки, зная, что в любую минуту могу нечаянно раздавить какого-нибудь жука, с которым еще и могу разговаривать.
   -- У них все равно не такое сознание, как у людей, -- возразил Сунгай. -- С насекомыми разговаривать почти невозможно, парень. С более крупными животными можно, но с некоторыми все равно трудно; их сознание... меньше человеческого, что ли. Моя Хамсин -- особенная, я вырастил ее и учил, как мог, с тех пор, как она была птенцом. Но даже для нее есть невозможные вещи. Она никак не научится считать больше, чем до шести, -- столько пальцев у нее на лапах, -- а про чтение я вообще молчу: ее зрение попросту устроено по-другому. Кое-какие человеческие штуки она вовсе не понимает. Временами я думаю, что мой Дар не в последнюю очередь в том, чтобы уметь ограничивать собственное сознание до животного уровня.
   Острон опустил взгляд, наблюдая за язычками пламени в костре. В оазисе давно уже наступил вечер; людей, впрочем, было так много, что шероховатые стволы пальм то тут, то там освещались бликами огней. В большинстве присутствующие молчали, и было трудно поверить в то, что в оазисе разместилось пять тысяч человек.
   -- Наверное, я должен научиться, -- пробормотал он, протягивая руку к пламени. Огонь доверчиво лизнул ему пальцы, но не обжег. Темноволосый джейфар молча наблюдал за ним. -- Как-то вызывать огонь по собственному желанию... а не тогда, когда уже слишком поздно. Если бы я смог это сделать хотя бы на минуту раньше, Адель был бы жив...
   -- Не вини себя, -- хмыкнул Сунгай. -- Мы не боги, Острон, хоть и Одаренные. Какие-то вещи нам неподвластны.
   Что-то негромко ухнуло в листьях пальм над головами; Острон дернулся, но Сунгай лишь спокойно поднял руку, на которую в следующий момент опустилась, хлопая крыльями, пестрая циккаба.
   -- Никак не привыкну, -- вздохнул нари, -- она ухает совсем как птицы темного бога.
   -- Хамсин такое сравнение не нравится, -- коротко усмехнулся Сунгай; сова действительно обернулась на Острона и презрительно крикнула.
   -- Извини, извини, я не хотел тебя обидеть.
   Сова перевела взгляд круглых глаз на Сунгая. Ее ярко-желтые коготки вцепились в его кожаный нарукавник, перья на спине ерошил ветерок. Острон наблюдал за ними; со стороны казалось, что сова и человек просто пялятся друг на друга с сосредоточенным выражением, но он уже знал, что они так разговаривают -- неслышно для остальных.
   -- Вот дрянь, -- Сунгай резко поднялся на ноги, и Хамсин свалилась с его руки, захлопала крыльями и уселась к нему на плечо. -- Ведь наши отряды должны были уже предупредить их всех!
   -- Что такое? -- встревожился Острон. Джейфар сердито тряхнул головой.
   -- В хамаде в нескольких фарсангах отсюда до сих пор стоит лагерем племя.
   -- Какое?.. -- опешил Острон, переводя взгляд на сову, будто та могла ему ответить.
   -- Судя по словам Хамсин, это нари, -- буркнул Сунгай. -- Надо немедленно сообщить Халику.
   Он решительно направился по тропинке между деревьями; Острон поднялся и пошел следом. Легкое беспокойство охватило его, стоило ему представить, что какие-то племена все еще на южном берегу Харрод и не знают, что Тейшарк пал, что одержимые в любую минуту могут все-таки взять и ринуться в Саид, уничтожая все на своем пути. Ведь сколько людей тогда погибнет!..
   Халик сидел у своего костра с трубкой в широкой ладони, и Муджалед, взъерошенный и в растрепанном хадире, что-то доказывал ему. Услышав шаги, он замолчал и обернулся. Сунгай перевел взгляд с командира нари на слугу Мубаррада и хмуро сказал:
   -- Моя птица видела какое-то племя, стоящее лагерем в хамаде не очень далеко отсюда.
   -- Быть может, они как раз направляются к реке, -- подумав, пробасил Халик. Его густые брови сошлись на переносице. -- Отчего ты так обеспокоен, Сунгай? Ты говорил, джейфары должны были обойти все южные земли и предупредить племена.
   -- Хамсин говорит, они вырыли колодец.
   Халик помолчал.
   -- В какой они стороне?
   -- Чуть восточнее нас, -- обменявшись взглядами с птицей, ответил Одаренный. -- Она долетела туда за час, значит, это за пятнадцать фарсангов отсюда.
   -- Полтора дня, хм-м, -- пробормотал Халик. -- Хорошо. Завтра мы возьмем к востоку, когда выйдем в путь. Если к ночи это племя по-прежнему будет стоять лагерем, мы заставим их уйти.
   -- Я беспокоюсь, Халик, -- честно признался Сунгай и опустился у костра, скрестив ноги. Муджалед с одной стороны и Усман с другой смотрели на него. -- Если какое-то племя решило остаться на юге, это означает, что либо наши люди не добрались до них, либо что...
   -- Что эти идиоты не поверили, -- фыркнул Усман. -- Что ж, послезавтра мы это узнаем.
   -- А может, у них что-то стряслось, и они не могут идти вперед, -- предположил робко Острон из-за их спин. Командиры обернулись на него.
   -- Вероятно, -- наконец медленно произнес Муджалед, и его взгляд вернулся к огромному нари, сидевшему напротив. -- В любом случае, если какие-то племена еще действительно остаются на южном берегу Харрод, это дополнительный повод сделать так, как я сказал. Не желаю спорить с тобой, слуга Мубаррада, но я прошу тебя подумать об этом.
   Халик хмыкнул, глядя в огонь.
   -- Когда мы доберемся до этого племени, там и решим.
   Острон недоуменно посмотрел на одного, потом на другого; пояснять ему они, конечно, ничего не собирались, и парень, пожав плечами, пошел прочь.
   Дядя Мансур за прошедший день смастерил из шкур небольшую юрту, в которой они и находились; Острон огляделся по сторонам, прежде чем забраться внутрь. В лагере была острая нехватка всего, что необходимо людям: бежавшие из города в спешке, они в большинстве не захватили никаких вещей, кроме оружия. Оазис мог обеспечить их на какое-то время пищей и водой, и шкурами животных для юрт, но этого было недостаточно.
   Дядя Мансур сидел лицом к входу и деловито начищал ятаган; Сафир что-то штопала. Острон уселся рядом с дядей и сказал:
   -- Сова Сунгая говорит, что какое-то племя нари тут не очень далеко стоит лагерем. Завтра мы направимся в ту сторону.
   -- Хорошо, -- буркнул дядя. -- Уверен, эти идиоты, если их и предупредили, попросту не поверили.
   -- Я надеюсь, у них не случилось какой беды, из-за которой им пришлось остановиться.
   -- Посмотрим.
   Вечер тянулся медленно и почти мучительно; наконец дядя велел потушить лампу и спать. За шкурами юрты были слышны чьи-то глухие голоса, но и они быстро стихли.
   Острон улегся было рядом с дядей, но услышал, как завозилась Сафир, осторожно подползла к выходу и выскользнула на улицу. Какое-то время он лежал, не шевелясь; дядя тем временем начал похрапывать. Подумав, молодой нари направился следом за девушкой.
   Она стояла неподалеку от юрты и смотрела куда-то вдаль, держась одной рукой за пальму. Острон немного нерешительно подошел к ней.
   -- Сафир. Ты в порядке?
   -- Да... -- глухо ответила она. -- Спасибо, что спросил.
   Он немного виновато замолчал, опустив голову. Сафир продолжала смотреть вперед; невольно Острон сделал еще один шаг, оказавшись у нее за плечом, и уперся ладонью в кору дерева точно над ее рукой.
   -- Люди умирают, -- негромко произнесла Сафир, -- а мы почему-то продолжаем жить, как ни в чем ни бывало. Я тут подумала, странно, да? Кто-то очень близкий тебе умер, а мир даже не изменился, не заметил. Как будто этого человека никогда и не было...
   -- Неправда, -- возразил он. -- Мир меняется со смертью каждого человека, Сафир. Просто мы... мы ведь живем дальше, и приходится идти вперед. Ничего с этим не поделаешь, наверное. Знаешь, я очень жалел, что так и не сказал Аделю, что считал его на самом деле другом. Но потом я как-то подумал: он ведь наверняка все равно это знал.
   Она тихонько всхлипнула.
   -- Я вела себя, как дура, -- пожаловалась Сафир. -- Я-то наговорила ему такого, о чем теперь ужасно жалею. Я, правда, просто хотела, чтобы он... только теперь понимаю, что он правильно поступил, когда повел нас прочь из города. А тогда мне казалось, что он испугался.
   Он промолчал. Сафир резко обернулась и спрятала лицо у него на груди; Острон послушно обнял ее за дрожащие плечи.
   -- Сможем ли мы когда-нибудь стать прежними? -- пробормотал он, гладя ее по спине. -- Когда-нибудь, когда все закончится...
   ***
   Усыпанный мелкими камушками серир плавно переходил в плато, где каменные плиты перемежались трещинами. Пейзаж, который вдруг напомнил Острону о Хафире; такие же скалы, то тут, то там торчащие посреди плоской равнины, изъязвленные ветрами, иногда принимавшие из-за этого странную форму. От Хафиры их отличал только цвет: от бурого до нежно-розового.
   Верблюды плавно ступали своими мозолистыми ногами по камням, между ними шли многочисленные люди в бурнусах; цокали копытами лошади. Сафир по-прежнему ехала верхом на дромедаре, которого Абу Кабил самонадеянно называл Стремительным Ветром, и Острон шел рядом.
   Люди молчали.
   Они ночевали посреди пустыни, в серире, где кто-то из маарри отыскал хорошее место, и они вырыли колодец; наспех собранных из шкур юрт на всех не хватало, и люди менялись местами; много их стояло в карауле, хотя каменная пустыня казалась совершенно мертвой. Утром они тронулись в путь, едва встало солнце. Сунгай сообщил, что до стоянки заблудшего племени осталось не более четырех фарсангов.
   -- Нет, они по-прежнему стоят на месте и никуда не двигаются, -- мрачно сказал он в то утро Халику. Сова дремала на его плече: ее не было всю ночь.
   Наконец насыпи щебня, по которым было так неудобно идти, понемногу сошли на нет, превращаясь в ровное плато. Не лучшее место для стоянки, подумалось Острону. Обычно племя ищет какой-нибудь оазис, ну на худой конец, останавливается в серире, где среди щебня хотя бы иногда растет кустарник.
   Множество ног в кожаных сапогах ступало по камням. Верблюд Сафир ехал почти в самом начале огромного отряда, и если оглянуться, она могла увидеть бесконечные головы людей, среди которых высились всадники на других верблюдах, а по краям идущей толпы -- конники, чьей задачей было внимательно осматривать окрестности на случай опасности; конники то и дело отъезжали прочь, но постоянно возвращались, один за другим.
   Острон как раз смотрел в небо и заметил, как в небе летит крупная птица: сова Сунгая, узнал он. Циккаба распахнула крылья и спикировала в начало отряда. Острон, заинтересовавшись, ускорил шаг и выбрался вперед, и увидел, как Сунгай о чем-то негромко докладывает Халику. Он добрался до них уже позже, спросил кучерявого джейфара:
   -- Что там?
   -- Мы почти у цели, -- отозвался тот. -- Хамсин сказала, они вон за той скалой.
   Действительно, когда первые люди обогнули скалу, о которой говорил Сунгай, они обнаружили стоянку: несколько широких шатров, поставленных явно не вчера, не без труда вырытый в расщелине колодец, вокруг которого стояли ведра.
   И, конечно, самих кочевников.
   Чумазые детишки с воплями побежали к шатрам, первыми обнаружив пришлых чужаков; отовсюду начали появляться люди, с любопытством смотрели на пришедших, переговаривались между собой.
   Халик вышел вперед, сделав остальным знак.
   -- Мир вам, -- зычно пробасил он, оглянул столпившихся нари. -- Кто ваши старейшины?
   -- Старейшина Хамал в шатре, -- ответила какая-то женщина в ярком платье. -- Он главный. А кто ты, чужак?
   -- Халик мне имя. Не время для церемоний, отведите меня к вашему Хамалу, -- сердито сказал ей слуга Мубаррада.
   Люди забормотали, переглядываясь, но потом расступились, и та самая женщина пошла вглубь лагеря. Халик решительно направился следом; Сунгай присоединился к нему, и Острон, оказавшийся рядом, подумал, что может, они не обратят на него особого внимания. Люди из племени смотрели им вслед с любопытством, качали головами: трое чужаков, конечно, и все трое такие молодые, а так властно приказывают.
   Один из шатров, самый большой, в длину не меньше трех касаб, был наполовину открыт, демонстрируя внутреннее убранство посетителям. Посреди расшитых подушек сидел старик и курил длинную прямую трубку. Увидев троих незнакомцев, он поднял брови. Во имя Мубаррада, подумал Острон, кажется, во всех старейшинах всех племен нари есть что-то одинаковое. Какое-то благодушие, что ли.
   -- Мир вам, чужаки, -- произнес старик, -- Мое имя -- Хамал, сын Абу Дара, и я старейшина этого маленького племени.
   -- И тебе мир, -- отозвался Халик, выпрямившись во весь свой немаленький рост. -- Прости за бесцеремонность, Хамал, сын Абу Дара, но позволь сначала спросить тебя: отчего твое племя стоит здесь лагерем?
   -- Одна из наших женщин позавчера разрешилась от бремени, -- добродушно пояснил Хамал, хотя на его круглом лице было удивление, -- и мы ожидаем, когда она оправится.
   -- Приходили ли к вам гонцы-джейфары, сообщали об угрозе нападения одержимых?
   -- Да, приходили, -- улыбнулся старик. Халик нахмурился.
   -- Когда вы сниметесь с места и пойдете на север?
   -- Прошу прощения, чужак, но мы не пойдем на север, -- по-прежнему с улыбкой отвечал старейшина, -- в это время года мы всегда стоим лагерем в оазисе Матайя, что в пятнадцати фарсангах отсюда.
   -- Вас что, не беспокоит возможность нападения? -- строго спросил Сунгай.
   Хамал рассмеялся.
   -- А вы действительно в это верите? Одержимые -- здесь, за стеной Эль Хайрана? Я прожил на этом свете без малого восемьдесят лет, и еще ни разу за все время одержимые не проникали в Саид! С чего бы им делать это теперь?
   -- Так бы и треснул по лбу, честно, -- одними губами произнес Сунгай, обращаясь к Острону. Тем временем Халик сделал шаг вперед, оглянулся: люди племени собрались вокруг них, слушая разговор.
   -- Прости, что раньше не представился, -- раскатился его бас по лагерю, -- мое имя -- Халик, и я слуга Мубаррада. Мои спутники -- Одаренные Сирхана и Мубаррада, Сунгай и Острон. Мы только неделю назад ушли из Тейшарка на юге, вместе с пятью тысячами воинов, и... -- Халик грозно свел брови, -- это все, кто выжил после падения города!
   -- Тейшарк пал, -- добавил, подняв голос, Сунгай. -- Залман пока еще стоит, но мы не знаем, выстоит ли. В стене Эль Хайрана брешь! -- проорал он, оглядываясь. Люди испуганно отпрянули. -- Одержимые захватили восточную цитадель!
   -- На наших глазах погибали люди от рук одержимых, -- вполголоса сказал Острон. -- Вы не поверите пяти тысячам человек, которые пришли с юга?
   Старейшина Хамал поднялся, побледнев; его руки дрожали.
   -- Так это правда, -- выдохнул старик. -- Во имя шестерых богов, это правда!
   ***
   В лагере царила суматоха: люди бегали, торопливо складывая шатры и нагружая верблюдов. Уцелевшие стражи Эль Хайрана стояли в ожидании, и только конники продолжали сновать туда и обратно, неусыпно неся охрану. Острон пошел следом за Халиком, а тот отыскал Муджаледа среди конников, махнул ему рукой; командир спешился, подбежал к слуге Мубаррада.
   -- Это может быть не единственное племя, -- мрачно сказал ему Халик, сложив руки на груди. -- Кто знает, сколько еще идиотов не поверило услышанному. Я признаю твою правоту, Муджалед, так что мы будем действовать по твоему плану.
   -- Каков план? -- спросил Острон, заглядывая Халику в лицо.
   -- Мы разделимся, -- ответил вместо него Муджалед. -- В любом случае, пять тысяч человек -- это слишком много, чтобы в таком неподготовленном состоянии перемещаться по пустыне. Один оазис не прокормит сразу всех, но если мы разделимся и будем пробираться к реке маленькими отрядами, будет гораздо проще.
   -- Это первая причина, -- кивнул здоровяк, -- а вторая, с этого момента -- отыскать замешкавшихся людей и поторопить их. К весне на юге Саида никого не должно быть. Я планирую начать атаку на Тейшарк в конце зимы, но на тот случай, если отвоевать город не получится...
   Острон поежился.
   -- Надеюсь, ты просто перестраховываешься, -- буркнул Муджалед. -- Я передам твои слова остальным, слуга Мубаррада. На отряды какой величины нам делиться?
   -- Сам-то как думаешь, -- пробормотал Халик. -- Человек по сто, не больше. Острон и Сунгай пойдут со мной. Пока что мы должны беречь их, особенно Острона -- ему еще учиться и учиться... Муджалед. Для тебя у меня будет... особое задание.
   -- Да?
   -- Кто-то должен вернуться на стену Эль Хайрана, -- угрюмо пояснил он. -- Ведь там еще остались воины. Отправиться в Залман и узнать, как там обстоят дела, и принести вести генералу Ан-Найсабури.
   -- Сколько людей мне взять с собой?
   -- Бери всех, кто пожелает, -- тяжело сказал Халик. -- Да пребудет с тобой Мубаррад.
   Командир коротко кивнул и пошел прочь. Халик обернулся, посмотрел на Острона, топтавшегося рядом.
   -- Пойдем, -- сказал он. -- Как только Муджалед разделит отряд, мы тронемся в путь.
   -- Халик, скажи, ты будешь учить меня?
   Слуга Мубаррада усмехнулся в бороду.
   -- Владению мечом -- да.
   -- А... Дару?
   -- Как я могу тебя научить тому, чего не умею сам, дурак? Я могу лишь рассказать тебе, как это делаю я, -- отозвался Халик. -- Но боюсь, тебе это не поможет.
   -- Но ты ведь точно так же можешь... поселить пламя на клинке, -- Острон взмахнул рукой. -- Я сам не помню, но Сафир говорила мне, что мой ятаган полыхал.
   -- Ты весь полыхал, как куст горады, -- буркнул великан, осторожно обходя сидевших на камнях людей. -- Когда я селю пламя на клинке, я открываю душу Мубарраду. Это... не так-то просто понять, а чтобы научиться этому... ну, у меня ушел десяток лет.
   -- Что значит -- открыть душу?
   -- Вот именно... и попробуй объясни тебе. Я... -- Халик задумался. -- Ну, для начала я выкидываю из головы все мысли, до единой. Все мое сознание сосредоточено на образе огня. И потом... эй, эй, только не пробуй это сделать прямо здесь!
   -- А что?..
   -- А если подожжешь что-нибудь? Нет, парень, -- замахал он руками, -- будь добр, тренировками занимайся подальше от людей. Пока не научишься контролировать свой Дар, это точно.
   Острон улыбнулся и кивнул.
   -- Извини, я дурак.
   Тем временем они подошли к тому месту, где по-прежнему верхом на верблюде сидела Сафир; владелец животного, Абу, о чем-то разговаривал с дядей Мансуром.
   -- Надеюсь, Сафир и дядя пойдут в нашем отряде? -- спросил Острон у Халика. Тот немедленно кивнул.
   -- Конечно. Еще не хватало, чтобы ты беспокоился о них.
   -- Где же мы встретимся с остальными отрядами?
   -- В Ангуре, -- ответил Халик. -- Ты слышал когда-нибудь об этом городе?
   -- Да, на базаре в прошлые годы, -- задумавшись, припомнил Острон. -- Это большое селение маарри на северном берегу Харрод, верно?
   -- Его еще называют серединной жемчужиной, -- тот улыбнулся уголками губ. -- Это дивное место.
   -- Как... Тейшарк?
   -- Нет, нет. Тейшарк -- цитадель, а Ангур -- не крепость. Но, впрочем, я надеюсь, скоро ты увидишь все сам.
   -- Скоро ли, -- пробормотал Острон.
   ***
   Много лет назад, -- если верить словам дяди Мансура, -- здесь был большой оазис, в котором часто стояли лагерем племена, но с годами источник в его центре ослаб и почти иссяк, и отряд во главе с Халиком нашел только жалкие четыре пальмы посреди каменистой пустыни. Источник, впрочем, еще был в состоянии обеспечить их водой, так что лагерь было решено разбить здесь.
   Вечерело; Острон наблюдал за тем, как Сунгай отпустил свою сову на разведку -- Хамсин была самым полезным существом в отряде, за ночь птица облетала окрестности на расстоянии пятнадцати-двадцати фарсангов вокруг лагеря. С тех пор, как стражи Тейшарка разделились на менее крупные отряды, прошло четыре дня. Люди рассеялись по пустыне. В отряде Халика было меньше воинов, чем в остальных: всего двадцать девять, если не считать совы.
   Привычные звуки лагеря успокаивали Острона, придавали ему уверенности; всю свою жизнь он провел в окружении этих звуков, и они означали, что все в порядке. Негромкие разговоры людей, редкие вскрики верблюдов или ржанье лошадей, треск пламени в костре, чья-то игра на барбете -- все это сливалось в один убаюкивающий фон.
   В последние дни у Халика было мало времени на то, чтобы учить Острона, и тот занимался в основном сам; подолгу выполнял упражнения с ятаганом чуть в сторонке от лагеря, сидел с закрытыми глазами, пытаясь определить, кто что делает. И сегодня Острон, поразмявшись с мечом, вернулся к юрте дяди Мансура, уселся на бурку, скрестив ноги, и зажмурился.
   Море звуков окутало его. Блики света плясали на внутренней стороне век, давая знать, в какой стороне горит пламя, в какой стороне светит луна. Острон слышал дыхание задремавшего у костра дяди: тот наверняка сидит, сгорбившись, с позабытой погасшей трубкой в ладони, и тенью хадира закрывает его морщинистое смуглое лицо. Легкие шаги позволяют отследить перемещения Сафир: вот она выбралась из юрты, судя по приблизившемуся звуку дыхания, заглянула в лицо Острону, пошла к костру. Кто-то еще шел по песку, направляясь к их юрте, и Острон быстро угадал, кто это: шедший начал негромко мурлыкать себе под нос какую-то мелодию.
   -- Абу Кабил, -- окликнул парень, не открывая глаз.
   -- А, ты опять упражняешься. Скоро научишься видеть ушами, а?
   -- Неплохо бы, -- пробормотал Острон. Абу приближался; он сосредоточился на очертаниях кузнеца в своем сознании, почти мог видеть, как тот шагает по песку своими привычными сандалиями -- и не холодно ему?.. Остановился совсем близко, руку протянешь -- и вот он, Абу.
   -- А если я тебе подзатыльник отвешу, успеешь увернуться? -- с любопытством спросил кузнец. Острон вздохнул.
   -- Иногда получается. Ну попробуй.
   Тишина. Абу вроде бы стоял не шевелясь; Острон знал, что прежде чем нанести удар, он должен будет поднять руку, -- от этого совсем близко придет в движение воздух. Он ожидал этого движения, как всегда во время тренировок с Халиком, весь напрягся, готовый наклониться, чуть что.
   Никакого движения не было, просто вдруг костяшки пальцев Абу легонько стукнули его по хадиру сзади. Острон от неожиданности открыл глаза. Сафир улыбалась, наблюдая за ними от костра; дядя Мансур действительно продолжал дремать.
   -- Ну, все у тебя впереди, герой, -- рассмеялся Абу. -- А с огнем управляться ты уже научился?
   -- Да если бы, -- уныло ответил Острон, поднимаясь и потягиваясь: ноги затекли, а он и не заметил. -- Я даже, в общем-то, не знаю, с чего начинать. Просто хотеть, чтобы появился огонь? Я могу до умопомрачения думать "огонь, приди", но ничего не случится.
   -- Ну, -- Абу Кабил добродушно потер заросший подбородок, -- наверное, начинать надо с того, что однажды у тебя уже это получилось?
   -- Да, но я не знаю, как!
   -- Но ты же помнишь, что ты чувствовал в тот момент?
   -- Отчаяние, -- буркнул Острон: эти воспоминания ему совсем не нравились.
   -- Видимо, не только это, -- улыбнулся кузнец и направился к костру. Острон нехотя принялся перебирать в голове события той страшной ночи.
   Он стоял, глядя в огонь, и вспоминал. Каким он был тогда слабым, беспомощным, обузой людям, окружающим его!.. Халик защищал его, даже Сафир прикрывала его, Адель спас его...
   Перед глазами медленно оживали пугающие картины. Искаженные лица одержимых, иззубренные палаши, серые лохмотья. Лицо Аделя. Клинки, вонзающиеся в живую плоть.
   -- Отчаяние было потом, -- тихо сказал Острон, переводя взгляд на свои руки. -- Сначала была ярость. Такая сильная, что она обжигала меня. Не давала дышать.
   Абу Кабил и Сафир, о чем-то переговаривавшиеся у костра, на его слова обернулись; в этот самый миг на кончиках пальцев Острона полыхнули огоньки.
   Мигнули и погасли; Острон поднял голову и ошалело уставился на них в ответ. Ассахан рассмеялся, сложив руки на груди.
   ***
   Всю следующую неделю ни единого человека по пути им не повстречалось. Хамсин неизменно возвращалась по утрам, и Сунгай выслушивал ее безмолвный доклад, а потом качал головой: никого. Под конец недели Халик, до того ведший отряд строго на север, начал резко забирать к западу. Одним из первых это заметил дядя Мансур, о чем-то долго переговаривался со слугой Мубаррада; Острон тоже заметил, но не сразу. В этой части Саида их племя никогда не кочевало, и местность для него была незнакомая. Бесконечный серир, и ноги уставали идти по камушкам, а одна из двух лошадей, бывших в отряде, как-то потеряла подкову. Абу Кабилу пришлось демонстрировать чудеса своего искусства и перековать в подкову маленький котелок. Вокруг кузнеца в тот вечер собрался весь отряд, а он ругался и наконец заявил, что долго эта дрянь не протянет, но лучше так, чем ничего. Многие удивлялись, обнаружив, что Абу прихватил с собой из Тейшарка все свои инструменты, включая походную наковальню, но Острон только улыбнулся, узнав об этом.
   В то утро отряд вышел в путь, повернувшись к солнцу спиной; Халик привычно шел впереди, и по его правую руку вышагивал Сунгай, на плече которого спала птица. Острон, подумав, нагнал их и пошел рядом.
   -- Наше племя никогда не бывало в этих местах, -- сказал он Халику; слуга Мубаррада продолжал смотреть вперед, и его светло-коричневый бурнус еле заметно колыхался от ветерка. -- Ты знаешь здешний серир, Халик?
   -- Конечно, -- отозвался тот. -- Я в свое время немало побродил по южной части Саида. Сунгай тоже знает окрестности.
   -- Племя, из которого я родом, обычно кочевало от Ангура до Внутреннего моря, -- добавил джейфар. -- Я здесь еще мальчишкой ходил. Никак тебе интересно, какой дорогой мы пойдем?
   -- Конечно, интересно. Что нас ждет впереди? Долго еще этот клятый серир будет тянуться?
   -- Дня через два начнутся пески, -- покачал головой Халик. -- Там будет и следующий оазис. Бадхиб его название, если я ничего не забыл.
   -- Все верно, наше племя там часто стояло лагерем.
   -- А потом?
   -- Потом мы будем идти на запад, пока не достигнем Вади-Шараф, -- сказал Сунгай и оглянулся. -- Думаю, ливня опасаться не следует. По Вади-Шараф можно будет легко добраться до берегов Харрод.
   -- То есть, Вади-Шараф идет на север? -- сообразил Острон. -- И мы, получается, делаем крюк.
   -- Можно, конечно, пойти прямиком, но путь напрямик лежит через развалины храма Шарры, -- буркнул великан. -- Не думаю, что стоит идти той дорогой.
   -- Какой еще храм Шарры? Я никогда о нем не слышал.
   -- Ну, храм это был или нет, никто не знает, -- джейфар пожал плечами. -- История этого места мне неизвестна. Только все эти руины называют Шаррой, так или иначе.
   -- Через Шарру ходят только самые бесшабашные, -- добавил Халик и неодобрительно нахмурился, глянув на Острона. -- Ты, я вижу, совсем пришел в себя после Тейшарка. Может, нам стоит задержаться в оазисе Бадхиб подольше, чтобы у меня было время позаниматься с тобой, Острон.
   -- Я буду рад, -- немедленно отозвался парень. -- Но не опасно ли надолго останавливаться?
   -- Хамсин предупредит нас об опасности, -- ответил ему Сунгай и погладил спящую птицу по круглой голове. -- К тому же, я постоянно разговариваю с другими животными, которые находятся поблизости. Кстати, Острон, как с Даром у тебя? Ты уже научился вызывать огонь?
   -- Иногда получается. Правда, совсем не так часто, как хотелось бы, -- Острон криво усмехнулся. -- В бою на меня пока полагаться особенно не стоит.
   Халик и Сунгай переглянулись, но ничего ему на это не сказали. Какое-то время они шли молча; плавно ступали мозолистые ноги верблюдов, а два всадника, в дневное время вместо Хамсин бывшие разведчиками, по очереди уезжали вперед и то и дело возвращались. Как раз один из них, закутанный в бурнус ассахан по имени Фазлур, показался на горизонте; Острон, наблюдая за размеренной рысью лошади, вспомнил о Муджаледе, который с большим отрядом в пятьсот человек отправился назад, на юг. Почти всех лошадей они отдали ему. В отряде Муджаледа был и Замиль, один из двоих выживших после падения Тейшарка друзей Острона. Вернувшись из Хафиры, восемь молодых стражей были особенно близки; Острону было больно узнать, что остальные пятеро погибли в Тейшарке. Он ступал по левую сторону Халика и одними губами повторял их имена: Джалал, Гариб, Дакир, Зинат, Хатим. Они выжили в Хафире, чтобы навсегда остаться в восточной твердыне...
   Помимо самого Острона и Замиля, был еще Басир. Ирония судьбы! Тот, кого в Хафире они почти похоронили, остался жив. Басир тоже шел с отрядом Халика, и Острон, оглянувшись, увидел, что однорукий китаб сидит на верблюде и пытается читать какую-то книгу, держа ее в сгибе локтя отрубленной руки. Конечно; людям немногое удалось спасти из погибшего города, и зачастую вынесенные вещи были не самыми нужными в трудном путешествии, а Басир тащил с собой мешок книжек. Бесполезные теперь книжки, которые любой другой, наверное, выкинул бы в первый же день; но Острон знал, что для Басира эти книжки -- все, что осталось от старого библиотекаря Фавваза.
   Фазлур поравнялся с Халиком и Сунгаем, проехал мимо; почти сразу вперед устремился второй всадник, джейфар по имени Тахир. Этот был из отряда, с которым прибыл Сунгай, не из стражи Эль Хайрана, но по нему было видно, что в бою он стражам не уступит.
   Остальные продолжали идти размеренным шагом привыкших к кочевью людей; Острон, задумавшись, обнаружил, что серир плавно, но неуклонно опускается. Склон был еле заметен, только все же идти было чуть легче.
   -- К весне гонцы должны вернуться отовсюду, -- негромко произнес Сунгай, обращаясь к Халику. -- Даже из самых отдаленных сабаинов в горах Халла. Надеюсь, хоть малая часть услышавших весть окажется благоразумной.
   -- К весне, -- буркнул себе под нос слуга Мубаррада. -- Если мы к весне не вернем себе Тейшарк, все будет очень серьезно. С такой огромной брешью стена Эль Хайрана окажется бесполезной, и придется отступать за Харрод.
   -- Мне интересно, -- пробормотал джейфар, -- как люди жили в те времена, когда стены не было?
   -- Это был век постоянной опасности. Нетрудно догадаться, что война не прекращалась.
   -- А ты много знаешь об этом? -- спросил Острон, которого охватило любопытство.
   -- Нет, -- ответил Халик. -- Не больше, чем остальные. По легенде, много веков назад племена постоянно воевали с одержимыми, которые приходили из гор Талла. Успех был переменный, иногда нас оттесняли к самому северу, а иногда наоборот, наши бойцы забирались далеко на юг. Все закончилось большой победой шести племен; одержимых загнали в Хафиру и даже дальше, в такие места, в каких никто из ныне живущих людей не бывал, и там Одаренные нанесли им сильный удар. После этого одержимые какое-то время вовсе не появлялись вне Талла, а племена возвели стену Эль Хайрана.
   -- Да, у нас рассказывали такую легенду, -- припомнил Острон. -- Правда, если верить бабкам нашего племени, то Эль Масуди чуть ли не в одиночку туда дошел и всех перебил. Но Эль Масуди ведь у нари очень почитают.
   -- Говорят, он был первым Одаренным нари? -- спросил Сунгай.
   -- Нет, не первым, -- возразил Халик, смотревший на горизонт. -- Но самым сильным. Имена тех, что были до него, просто не сохранились.
   Острон посмотрел на Халика. Слуга Мубаррада как будто тоже изменился после падения Тейшарка; Острону подумалось, что он стал меньше улыбаться. Конечно, это было естественно, но возможно, свою роль играла и огромная ответственность, которую Халик взвалил на свои широкие плечи. Раньше, еще в Тейшарке, Острон никогда не видел Халика таким серьезным.
   Это было немного грустно.
   День тянулся монотонно, а закончился внезапно, как и всегда в пустыне; солнце попросту нырнуло за горизонт, обогнав отряд, и лиловое небо опрокинулось на резко холодеющий Саид. Лагерь пришлось разбивать прямо на камнях, благо Тахир и Фазлур отыскали достаточно удобные скалы, за которыми можно было укрыться от поднявшегося дугура, ледяного осеннего ветра. Усталые люди ставили маленькие юрты из шкур животных, разжигали костры, а двое маарри, бывших в отряде, немедленно занялись поисками подходящего места для колодца. Искали они долго, пока наконец не выбрали ничем, с точки зрения Острона, не отличающийся от других клочок земли.
   После скудного ужина Острон уселся рядом с Басиром, все еще читавшим свою книгу. Неверный свет маленького костерка плясал на ее желтых страницах. Книга была древняя, листы ее все обтрепались, и местами китабу приходилось долго напряженно вглядываться в текст, чтобы разобрать вязь.
   -- Что ты думаешь сделать с этими книгами? -- спросил его Острон, заглядывая ему через плечо. Басир рассеянно поднял взгляд.
   -- Сделать?..
   -- Ну, ты же не будешь вечно их таскать за собой, -- пожал плечами нари. Взгляд Басира наконец стал осмысленным, и китаб повернул голову.
   -- Лучшее, что я могу сделать -- это каким-нибудь образом переправить книги в горы Халла, -- сказал он. -- В одном из сабаинов далеко на севере есть очень большая библиотека, о которой господин Фавваз знает... знал. Я и сам о ней слышал, говорят, там хранится все, что было когда-либо написано китабами. ...Но сам я туда не пойду, не сейчас.
   -- Отчего же?
   Басир нахмурился.
   -- Конечно, я однорукий калека, -- буркнул он. -- Но я долго думал об этом и решил, что и от меня может быть толк. Я не могу скрываться в безопасном месте, когда творится... такое.
   Острон улыбнулся ему.
   -- Ты храбрый, Басир, ты знаешь об этом?
   -- А?..
   -- Если бы у меня осталась только одна рука, и та левая, -- пояснил он, -- я бы уже давно испугался и сбежал. А ты хочешь стоять до последнего.
   Басир смутился и опустил голову. Его уцелевшая левая кисть лежала на странице книги, отбрасывая тень.
   -- А что за книги у тебя с собой? -- спросил Острон. -- В них случайно нет ничего про время, когда племена только начинали строить стену Эль Хайрана? Мы сегодня с Халиком разговаривали...
   -- Нет, -- твердо сказал китаб, -- я ведь схватил первые попавшиеся под руку, а на моем столе лежали те, которые я переписывал... все они были очень древними, настолько древними, что в некоторых я даже не мог прочесть, что написано. Парочку я скопировал, не читая, -- он коротко рассмеялся. -- Текст в них был написан незнакомыми мне буквами, и я просто перерисовал их в точности.
   -- Ну, а эта? Ты же читаешь ее?
   -- Ага. В ней почти заумные философские рассуждения о человеческой душе, -- кивнул Басир. -- Читать-то я читаю, но не понимаю и половины. В ней много слов, которых я никогда в жизни не слышал: то ли люди перестали их использовать много лет назад, то ли автор их и вовсе выдумал.
   -- И ты думаешь, такие книги могут еще пригодиться?
   -- Конечно, могут. Ведь они же хранились в библиотеке Тейшарка с незапамятных времен! Я-то дурак, знаю, но вдруг какой-нибудь мудрец сможет их прочитать? Даже те, что написаны странными буквами?
   Острон пожал плечами: он все никак не мог придумать, зачем читать настолько древние книги, даже если кто-нибудь и сумеет их прочесть.
   Потом ему вспомнилось кое-что другое: всякими древностями интересовался Абу Кабил, быть может, он слышал и об основании стены Эль Хайрана? Отчего-то эта старая легенда вдруг заинтересовала его, и он сам не мог толком объяснить себе, зачем.
   Подумав об Абу, Острон поднялся на ноги и пошел искать кузнеца. Его тюбетейка обнаружилась быстро и легко: Абу Кабил сидел на плоском камне у самого края лагеря и смотрел на пустыню, а рядом с ним уныло жевал жвачку Стремительный Ветер. Несмотря на холод, пронизывающий до костей, Абу только снизошел до того, чтобы набросить на плечи бурнус.
   -- Ты никогда не мерзнешь? -- спросил Острон, усаживаясь рядом.
   -- Настоящий кочевник не мерзнет и не потеет, -- важно отозвался кузнец.
   -- Ты-то не кочевник.
   -- Ну, неважно. На самом деле, я нечувствителен к холоду, -- Абу лукаво покосился на него.
   Острон поправил собственный бурнус, -- о себе он никак не мог сказать того же, что и Абу, -- и уставился на луну.
   -- Я тебя хотел спросить, -- начал он, -- ты ведь интересуешься историей, да?
   -- В каком-то смысле, -- согласился кузнец. -- Никак нашего героя озадачивает то пророчество, о котором рассказывал старик Фавваз?
   -- А? А ты откуда...
   -- Догадаться проще простого, парень. К сожалению, я не могу тебе сказать больше, чем он. Если верить этому пророчеству, шестеро Одаренных из шести племен должны будут сразиться с темным богом в час, когда надежда почти угаснет, -- Абу Кабил смешно наморщил нос, -- и один из них, очевидно, ты, а второй -- тот кучерявый. Наверное, остальные четверо еще нам встретятся по пути.
   -- ...Да, это тоже... интересная тема, -- вздохнул Острон, -- но я тебя хотел спросить кое о чем попроще.
   -- М-м? Спрашивай, великий мудрец Абу Кабил ответит на твои вопросы. Хотя бы загадками, -- рассмеялся тот.
   -- Ты много знаешь о том, что было, когда племена только строили стену Эль Хайрана? И до того? По легенде, шесть племен одержали большую победу над одержимыми, но...
   -- Нет, -- перебил его Абу, нахмурившись. -- Не больше, чем все, Острон.
   -- Ну вот, -- Острон надулся. -- Это даже не загадка. А Фавваз говорил, ты интересуешься очень древними событиями.
   Кузнец какое-то время сидел молча и смотрел в сторону. Потом негромко сказал:
   -- В одной книге я читал об Эльгазене, прародителе шести племен. О его распре с Суайдой, от которого произошли одержимые... по крайней мере, те, что приходят из недр Талла и говорят на своем языке. Соображаешь, насколько древние события имел в виду Фавваз? Нет, я ничего такого не знаю о той войне, герой. А Эльгазен и Суайда тебя вряд ли заинтересуют.
   -- Это же старый миф, -- ответил Острон, которого неожиданная перемена в настроении Абу привела в замешательство. -- Его все знают. Эльгазена создали шесть богов и подарили ему шестерых сыновей, от которых потом произошли племена... а Суайду в пику им сотворил темный бог, слепил из грязи, и все его дети были безумцами.
   -- Вот видишь, герой, -- рассмеялся Абу, серьезность с которого как ветром сдуло. -- Ты и сам все знаешь. Небось бабки тебе в детстве всю историю Саида рассказали.
   -- Сказки мне рассказывали, -- фыркнул Острон. -- Как и всем детям. Тебе что, нет?
   -- Отец предпочитал рассказывать про травы, -- возразил кузнец, разведя руками. -- А бабка моя померла еще до моего рождения. Ладно, герой, не пора ли нам идти спать?..
   ***
   Дугур не унимался, ясно давая понять, что зима не за горами. Скоро станет совсем холодно, и по ночам будет невозможно спать, не завернувшись в теплую бурку. Острон искренне надеялся, что к тому времени их отряд доберется до Ангура.
   Пока же они добрались только до обещанного Халиком оазиса Бадхиб. Оазис был большой, и Хамсин сообщила, что видела целых два источника в разных его концах. Одно озерцо с чистой, прозрачной водой отряд нашел сразу же; Халик не увидел ничего в том, чтобы встать в этом месте лагерем.
   -- Останемся на два дня, -- зычным басом предупредил он, когда люди остановились. -- Нужно пополнить запасы пищи и немного отдохнуть.
   Острон помог дяде Мансуру установить юрту и принялся собираться на охоту; так или иначе собирались все, кроме, может быть, Басира и самого слуги Мубаррада, даже Сафир.
   -- И ты пойдешь? -- спросил ее Острон, увидев, что девушка натягивает тетиву на лук.
   -- Хочу поразмяться, -- с легким вызовом ответила она и сверкнула на него глазами. -- Сумайя всегда говорила, что нельзя упускать возможность пострелять.
   -- Ох уж эта Сумайя, -- еле слышно пробормотал Острон и поправил собственный лук, висевший у него на плече.
   Чувствуя себя немного неуверенно из-за присутствия троих джейфаров, каждый из которых был наверняка лучшим охотником, чем он, Острон поначалу долго бесцельно шел через оазис. Красота этого островка зелени в безбрежном золоте пустыни по-зимнему увядала, было совсем не так много цветов, но это все-таки было приятное разнообразие после нескольких дней пути по сериру. Острон забылся, погрузившись в свои мысли; ноги сами отыскали полузаросшую тропку, которая вела, должно быть, ко второму источнику оазиса. Он думал о своем Даре, о том, что Мубаррад благоразумно позволил Дару проявиться только теперь; если бы Острон узнал, что он Одаренный, еще прошлой весной, когда все было хорошо и его племя кочевало себе по Саиду, он бы просто лопнул от гордости.
   Теперь Острон понимал, что Дар -- это еще и большая ответственность. Он вспомнил Халика, шедшего во главе отряда; Халика, который раньше всегда беспечно улыбался, еще в Тейшарке имел привычку лениво валяться в подушках и курить свою трубку, а теперь на его заросшем бородой лице было строгое выражение, а на его плечах -- тяжелая ноша ответственности за тысячи жизней.
   Острон смутно догадывался, что на его плечах лежит еще более тяжкий груз.
   Тропинка действительно привела ко второму источнику оазиса, там она расширялась и разветвлялась, и Острон вспомнил наконец, для чего он тут ходит, прислушался.
   Где-то совсем неподалеку он услышал легкий шорох, будто осторожный зверь пробирался через кусты к водоему. Острон бесшумно снял лук с плеча, тронулся с места. Мягкие кожаные сапоги ступали в траве. Один шаг, второй. Кажется, если выглянуть из-за этого куста, можно будет увидеть...
   Острый наконечник стрелы уставился ему в переносицу.
   -- Ты громко дышишь, нари.
   Не осознавая, что делает, Острон машинально отпрянул; что-то ожгло плечи, и он передернул ими. Стрела резко опустилась, и небольшая фигурка отшатнулась в противоположную от него сторону, ломая ветви кустарника.
   Кустарник загорелся. Острон недоуменно посмотрел себе под ноги и ойкнул: оказывается, он неосознанно вызвал пламя, которое и стекло с его плеч, поджигая все вокруг.
   На его счастье, этот огонь потух почти моментально.
   -- Т-ты что, несгораемый? -- уже куда менее уверенно спросила его фигура в светло-зеленом бурнусе. Острон покосился на ее лук, -- тетива уже была спущена, стрела спряталась в колчане, -- и пожал плечами.
   -- А ты кто? -- сообразил он. Голос у нее был женский; двигалась она, впрочем, так, будто была опытным воином.
   Девушка окончательно убрала лук и подняла руку к платку, закрывавшему ее лицо; ее пальцы ловко ухватились за край платка и стянули его.
   -- Я Лейла, -- сказала она. -- Дочь Амир.
   -- О-острон, сын Мавала, -- немного растерянно отозвался он.
   -- Я видела, как отряд прибыл в оазис, -- продолжала Лейла, сделав шаг вперед. -- Двадцать девять человек, и таких разношерстных отрядов я еще не видела, клянусь, хотя разбойничьих шаек я навидалась немало! Отвечай, кто вы такие?
   -- Мы стражи Эль Хайрана, -- послушно ответил Острон.
   -- Конечно, так я тебе и поверила! -- ее светлые глаза чуть презрительно осмотрели его. -- Такого растяпу, как ты, ни за что бы не взяли в стражи Эль Хайрана.
   -- Я Одаренный, -- обиделся он.
   -- Ты?.. -- Лейла было расхохоталась, но потом явно вспомнила об огне, остатки которого еще тлели между травинками у его ног. -- Ладно. Будем считать, что я тебе поверила. И что же стражи Эль Хайрана делают так далеко от своей стены?
   -- Для начала скажи, где твое племя?
   -- Ха! Ты думаешь, все женщины путешествуют только со своим племенем?
   -- То есть, ты здесь совсем одна, -- полувопросительно произнес Острон. Лейла свела бровки.
   -- Не думай, будто я вас боюсь.
   -- Нас и не нужно бояться, -- удивился он. -- А толпы одержимых ты тоже не боишься?
   -- Одержимые? Так далеко на севере? -- она закусила губу, рассматривая его. -- Хотя если в стражу Эль Хайрана теперь берут таких, как ты, то и неудивительно.
   Острон нахмурился: подобные намеки в его собственный адрес его не оскорбили, но было неприятно думать об остальных стражах, особенно павших в бою в Тейшарке: эти слова будто пытались очернить их память.
   -- Пойдем со мной, -- угрюмо сказал он. -- Поговоришь с командиром моего отряда. Он расскажет тебе, что мы здесь делаем.
   Лейла задумалась будто, потом кивнула.
   -- Ладно, -- согласилась она. -- Веди. Только не вздумай что-нибудь выкинуть, а то быстро получишь стрелу в затылок!
   Острон сердито пожал плечами, повернулся и пошел. Шагов девушки он не слышал, но оглядываться не собирался. Пойдет она или нет -- это ее проблемы, в конце концов.
   В лагере почти никого не было, но Халик, как и прежде, сидел на ветхом коврике у костра. Рядом с ним расположился Абу Кабил, на плечах которого лежала наконец тяжелая бурка, хотя непохоже было, что кузнец хоть сколь-нибудь замерз.
   -- Ага, -- протянул Абу, поднимая голову. -- Остальные охотники притащат по газели, а наш герой непременно умудрится найти вместо дичи красотку. Ты выловил ее в озере, Острон?
   -- Это Лейла, дочь Амир, -- раздраженно ответил тот, обращаясь преимущественно к Халику. -- Она попыталась напасть на меня, когда я забрел в дальнюю часть оазиса. Она хочет знать, что мы здесь делаем.
   Халик рассеянно опустил руку с трубкой, глянул на девушку. Та немного нервно переминалась на носочках, то и дело приподнимаясь: кажется, ее раздражало то, что Острон, которого она сочла дурнем и остолопом с первого взгляда, оказался выше нее почти на голову.
   -- И ты здесь совсем одна? -- спросил слуга Мубаррада. Видимо, его взгляд оказался достаточно тяжелым: Острон ожидал очередного дерзкого ответа, но Лейла послушно сказала:
   -- Да. Ты -- командир стражи Эль Хайрана?
   -- Не совсем, -- буркнул тот, поднимаясь. -- Меня зовут Халик. Скажи, что ты здесь делаешь, Лейла? Ищешь приключений себе на голову?
   -- В каком-то смысле, -- согласилась девушка и вскинула подбородок. -- Я путешествую одна. Пожалуй, можно сказать, что я исследовательница. Я собиралась исследовать храм Шарры.
   -- Проще говоря, она воришка и шарится по руинам в надежде отыскать сокровища, -- смешливо заметил Абу Кабил из-за спины Халика. Лейла немедленно вспыхнула. Острон с любопытством посмотрел на нее. По ее головному убору было невозможно сказать, к какому племени она принадлежит; платок она завязала лихо, как не носят ни маарри, ни китабы, и из-под него рассыпались по плечам густые каштановые волосы.
   -- Это не воровство, -- немедленно сказала она. -- Ведь все равно то, что лежит в руинах, никому давно не нужно.
   -- А как же покой мертвых и все такое? -- поддел ее кузнец. Халик обернулся и поднял ладонь.
   -- Будет тебе, Абу. Итак, юная расхитительница руин, -- он снова посмотрел на девушку, -- к страже Эль Хайрана я формально не принадлежу, но поскольку генерал восточной цитадели, Ат-Табарани, пал в битве за Тейшарк несколько недель назад, мне пришлось занять его место. Засим обязан предупредить тебя, что Тейшарк захвачен одержимыми, и в стене Эль Хайрана пробита брешь. Остатки стражей сейчас странствуют по всему югу, отыскивая задержавшиеся племена: до конца зимы у нас есть время, а потом, скорее всего, одержимые хлынут в Саид.
   Лейла молчала, уставившись на него.
   -- Поэтому, -- Халик развел руками, -- боюсь, руинам Шарры придется подождать. Мы не можем оставить одинокую девушку и дальше путешествовать по опасным местам. Наш отряд направляется в Ангур; тебе придется присоединиться к нам.
   -- Сколько вы еще будете стоять лагерем? -- спросила она.
   -- Два дня.
   -- Вот и хорошо. За это время я вполне успею съездить туда и вернуться.
   -- Даже не думай.
   -- А ты попробуй останови меня.
   -- Я-то попробую, но ты не пожалей потом, красавица.
   Острон недоуменно переводил взгляд с одного на другую; Халик возвышался над девушкой настоящей громадиной, а она только что не поднялась на носочки, дерзко глядя на него.
   -- Пусть делает, что хочет, -- негромко предложил со своего места Абу Кабил, и на его круглом лице была неизменная ухмылочка. -- Она еще пожалеет об этом, когда мы вернемся на юг и одержим победу над безумцами. Слава о нашем походе разнесется по всему Саиду, и годы спустя бабки будут рассказывать о нас сказки детям.
   Взгляд Лейлы был по-прежнему устремлен на Халика, но ее короткая бровка дернулась.
   -- Прямо слышу, -- продолжал Абу, подмигнув Острону. -- Непременно насочиняют баек о том, как могучий Одаренный Мубаррада Острон превращал одержимых в факелы, а прекрасноволосая воительница Сафир поражала их стрелами. Наверняка все будут говорить, что даже Эль Масуди не был столь силен, как Острон, и что выстрелы Сафир всегда находили свою цель.
   -- Какая еще Сафир? -- резко спросила Лейла и уставилась на Абу. Тот рассмеялся.
   -- Среди стражей Эль Хайрана есть и женщины, дорогая. О, кстати. А вот и она.
   Острон обернулся: из зарослей действительно вышла Сафир, запыхавшаяся, в запачканном бурнусе; в руке она держала двух подстреленных кроликов.
   -- Ты что, уже вернулся? -- не заметив Лейлу, спросила она у Острона. -- Во имя Мубаррада, Острон, ты никак разучился охотиться?
   -- Он с сегодняшнего дня охотится на прекрасных дев, -- ехидно заметил Абу Кабил; тогда взгляд Сафир скользнул дальше, и она увидела незнакомую девушку.
   -- А это еще кто?
   -- Я Лейла, дочь Амир, -- представилась та, не успели остальные раскрыть рта. -- Ты -- Сафир?
   -- Сафир, дочь Дафии, -- нахмурилась девушка. -- Хамсин вроде бы докладывала, что в оазисе не стоит лагерем никакое племя.
   -- Я не принадлежу ни к одному племени, -- Лейла сердито вскинула подбородок. -- Уж тебе-то должно быть известно, что не всякая женщина странствует с племенем в роли послушной жены?
   Сафир задумалась, подняла брови. Острон мысленно молился Мубарраду, чтобы все обошлось; на лице Халика ничего было не прочесть, но, похоже, великан был занят тем же самым. Абу Кабил тихонько покатывался со смеху за их спинами.
   -- Ну и что ты здесь делаешь одна? -- наконец сказала Сафир, сверкнув глазами. -- Эти остолопы наверняка уже сказали тебе, что на южном берегу Харрод больше не безопасно?
   -- Да, сказали, -- надменно ответила Лейла. -- Я подумывала о том, чтобы пойти исследовать руины Шарры. Но раз такие дела, пожалуй, я присоединюсь к вам. Небось от меня будет больше толку, чем от этого нескладного мальчишки, -- и она с небрежностью кивнула в сторону Острона.
   -- Он Одаренный, -- предупредила Сафир.
   -- Я слышала, -- кивнула Лейла. -- Но это не делает его непобедимым.
   Сафир хмыкнула.
   -- Ладно, -- сказала она. -- Надеюсь, ты действительно можешь за себя постоять.
   -- Как-нибудь проверим, -- победно улыбнулась Лейла.
   Острон и Халик переглянулись и, не сговариваясь, вздохнули.
   ***
   Когда отряд два дня спустя снова вышел в путь, долина продолжала понемногу опускаться; Острон этому, в общем, был рад: идти под уклон было проще. Немного щекотливый момент настал ближе к полудню, когда они проходили настолько близко к Шарре, что на горизонте справа стало видно иззубренную крышу полуразрушенного здания. Острон не без любопытства смотрел в ту сторону, сначала подумав, что это камни, причудливо обработанные мощными вековыми руками ветра и песка, напоминают дворец, какие он в детстве видел на картинках; потом он сообразил, что это на самом деле такое, и немедленно покосился на Лейлу.
   Девушка ехала верхом на каурой кобыле, снова спрятав лицо в платок на манер маарри, и ее глаза неотрывно смотрели направо.
   Подумав, он решился подойти к ней и спросил:
   -- Это и есть Шарра?
   Лейла наконец опустила взгляд и надменно произнесла:
   -- Да. Ты что, ни разу не был в этих местах?
   -- Нет, -- он пожал плечами. -- Я бывал только южнее и западнее.
   -- Это Шарра, -- тогда сказала девушка. -- Говорят, много веков назад река Харрод была шире, и здесь вместо пустыни располагалась цветущая долина. Ты хоть заметил, что мы опускаемся и опускаемся?
   -- Давно.
   -- Вади-Шараф находится в самом низком месте, -- пояснила Лейла. -- Во время ливней здесь все затапливает, и пустыня превращается в болото. Только храм Шарры стоит на плоской скале, и потому хорошо сохранился. Я слышала, он очень древний.
   -- И что же ты там надеялась найти? -- поинтересовался Острон. -- Ты не думаешь, что за столько веков оттуда уже растащили все, что могло представлять хоть какую-то ценность?
   -- Дураки, -- с выражением сказала она, -- вроде тебя -- они обычно боятся таких мест. Придумывают байки про злых духов и забытых богов. Даже самые бесшабашные разбойники, когда я предлагала отправиться туда, отказались и напугались, будто малые дети.
   -- Ты имела дело с разбойниками?
   -- ...Забудь, что я тебе сказала, -- поспешно выпалила Лейла и пришпорила лошадь. Острон с любопытством посмотрел ей вслед.
   -- Сейчас же, забуду, -- пробормотал он.
   Как Острон узнал уже позже, Халик немного беспокоился насчет Лейлы, опасаясь, что та не утерпит и все-таки отправится в Шарру; но, к счастью, девушку настолько затронули слова Абу Кабила насчет славы, что она решила, что Шарра подождет ее.
   Еще сутки они шли без всяких приключений. К вечеру отряд достиг обрыва, за которым открывалась багряная в лучах заката пропасть: Вади-Шараф. Если это высохшее русло древней реки, озадаченно подумал Острон, то какой же широкой была та река?..
   -- Спускаемся, -- отдал приказ Халик, когда с разных сторон вернулись конники Фазлур и Тахир. -- Лагерем встанем внизу.
   В последний раз ливень в этих местах был около года назад; кто-то из конников углядел симпатичное место для стоянки, под высокой узкой скалой, на вершине которой сиротливо колыхались ветви куста горады. В долине Вади-Шараф никакой растительности не было, только редкие сухие колючки, которые немедленно принялись жевать расседланные верблюды; Острон помог Сафир расседлать Стремительного Ветра, который норовил лягнуть любого подошедшего слишком близко человека, и развел костер. Обычно в их лагере горело костров пять: у одного из них сидели они вчетвером, иногда к ним присоединялся Абу Кабил. И на этот раз Острон привычно устроился между Басиром и дядей Мансуром, а потом обнаружил, что Сафир смотрит куда-то, нахмурившись. Проследив за ее взглядом, он уставился на костер Халика; возле этого костра всегда сидели Халик и Сунгай, к ним присоединялись три джейфара и Фазлур с Тахиром, когда им не нужно было нести караул.
   Там же, между Халиком и широкой буркой Абу Кабила, устроилась Лейла. Она сняла свой платок и расчесывала длинные волосы, и возле ее ног лежал походный мешок.
   -- Небось думает, что ее сразу назначат предводителем отряда вместо Халика, -- пробормотала Сафир. Острон перевел взгляд на нее.
   -- Что?
   -- Эта Лейла, -- сердито повторила девушка. -- Да кто она вообще такая? Какая-то... бродяжка!
   Дядя Мансур выпустил здоровенный клубок дыма и усмехнулся себе под нос. Басир читал книгу и ничего будто бы не слышал; Острон поежился. У их костра как будто в один миг стало очень холодно: Сафир так и излучала неудовольствие.
   -- Ну, -- нерешительно сказал Острон, -- мы ведь не могли ее оставить совсем одну, правда?
   -- Зато я бы с удовольствием посмотрела, как она побежит от орды одержимых и куда в таком случае подевается вся ее спесь!
   -- Мы еще столкнемся с одержимыми, и не раз, не беспокойся, -- пробормотал дядя Мансур. -- Острон, сходи-ка к Халику, узнай, долго ли еще отсюда идти до Харрод.
   -- Да, дядя.
   Он послушно встал и поспешил отойти. Слуга Мубаррада заметил его издалека, жестом пригласил сесть.
   -- Халик, далеко ли еще до Харрод? -- спросил Острон. Тот улыбнулся.
   -- Около недели, -- сказал он. -- Путешествие по Вади-Шараф должно быть безопасным. Сунгай только что отправил свою птицу на разведку, и я велел ей лететь вперед, пока она не настигнет реки; он говорит, ее скорости полета будет достаточно, чтобы вернуться к утру. Вади-Шараф, Острон, когда-то была полноценной рекой, которая впадала в Харрод, но с течением времени ее исток пересох; тем не менее в том месте, где было когда-то ее устье, Харрод до сих пор очень широка.
   -- Как же мы переберемся через реку? Ведь Ангур, ты говорил, на северном берегу?
   -- С южного берега есть большой ахад маарри, -- пояснил Халик. -- Мы также должны предупредить и тамошних жителей, кстати. Думаю, мы переправимся вместе с ними на кораблях.
   -- На... кораблях? Ух ты. Я ни разу не плавал на настоящем корабле.
   -- Да, -- слуга Мубаррада задумчиво улыбнулся, глядя в огонь. -- Я в свое время наплавался. Ладно, ступай к дяде, ведь это он послал тебя?.. скажи ему, что через неделю мы будем в ахаде Дарваза, а там переправимся в Ангур.
  
   Фарсанг девятый
   На утро шестого дня пути по Вади-Шараф заметно потеплело.
   Хамсин вернулась перед рассветом, и ее доклад Сунгаю был краток; горизонт подчеркнула алая полоса, и птица сидела на плече хозяина, ухая, и чистила перья. У нее был аккуратный ярко-желтый клюв, а над круглыми глазами -- белесые дуги, будто брови. Острону всегда хотелось погладить ее по голове, когда он смотрел на нее, но он не решался.
   -- До Дарвазы не больше десяти фарсангов, -- сообщил Сунгай, обращаясь к Халику. Тот кивнул, поднимаясь с места: только что закончил ежедневную молитву богу огня, и с его плеч еще падали непотухшие язычки пламени. -- Мы идем быстрее, чем думали.
   -- Хорошо.
   Рассвет прогорел, и отряд тронулся с места. Острон шел рядом со Стремительным Ветром, которого в то утро пришлось как следует огреть по заду, чтобы он соизволил подняться и пойти, и вспоминал кочевья племени к Харрод. Его родное племя к реке приходило нечасто, всего раз в два или даже три года: на базар. Обычно старейшины вели их в ахад Анджум, что стоял на южном берегу реки; должно быть, западнее Вади-Шараф. Тогда Острону казалось, что Анджум -- огромный, настоящий город, как в сказках бабушек. Он располагался не очень далеко от берега, в тенистой долине, ровные глиняные домики маарри стояли тут и там между пальмами, у многих были огороженные дворы. В Анджуме дядя часто покупал маленькому еще Острону фрукты, которые росли только на плодородных берегах Харрод: персики, сливы, гранаты.
   Острона всегда поражала огромная река, распростершаяся в отдалении. Казалось, конца-краю ей не видно: северный берег лишь темнел на горизонте изломанной каймой. А еще на ее глади плавно скользили корабли.
   Вид прекрасного белого парусника неизменно захватывал у Острона дыхание.
   Низина Вади-Шараф начала понемногу расширяться, а крутизна обрывов становилась все меньше и меньше; к вечеру Острон вовсе перестал различать края высохшего речного русла. Должно быть, много веков назад здесь и вовсе была болотистая местность, но с исчезновением бывшей реки Шараф пустыня постепенно захватила новые участки земли.
   Когда небо уже начало наливаться синевой, глаза Острона различили на горизонте что-то темное. Пришли! Он несколько лет не был на берегу Харрод, но прекрасно знал, что это означает: зеленая долина Харрод простирается прямо за следующим холмом.
   Он не ошибся. Мелкие круглые камушки под ногами плавно перешли в поросль суховатой травы, пока Халик не вывел отряд на широкую хорошо утоптанную тропу. Темнота быстро опускалась на Саид, но Острон еще разглядел светлеющие постройки ахада в половине фарсанга или около того.
   Дарваза тянулась еще на добрый фарсанг по неровному побережью Харрод, и бежевые домики выглядывали из зелени деревьев то тут, то там; еще немного, и стал слышен шум крупного селения. Должно быть, сотни людей в ахаде собирались ложиться спать, матери кричали своих детей, чтоб те возвращались домой, громко болтали и смеялись засидевшиеся на улице мужчины, брехали собаки. Приближавшийся по тропе, превратившейся к тому времени в дорогу, отряд первым заметил какой-то простоволосый мальчишка в одной рубахе, с воплем побежал по улице.
   Острон ожидал, что жители ахада выйдут встречать поздних гостей, как встречали племена в Арджуме, но ошибся: кроме детей, на них никто особого внимания не обратил. Лишь потом парень догадался, что в Дарвазу слишком часто приезжают люди, чтобы из-за каждого отряда срываться с места. Халик, кажется, бывал уже в этом ахаде, потому что уверенно шел по кривой улице, петляющей между холмами. Всадники спешились, отряд растянулся узкой ленточкой. Улица почти неожиданно вывела на круглую площадь, посредине которой росло впечатляющее своими размерами дерево; из-за дерева показался еще один дом, больше остальных и выкрашенный в белый цвет.
   -- Сунгай, -- коротко позвал Халик, повернув голову. -- Остальные ждут здесь.
   Острон, несколько разочарованный тем, что на этот раз его не пригласили, остался стоять рядом с Сафир и дядей Мансуром, придерживая за поводья Стремительного Ветра: верблюд норовил общипать листья с низко нависших ветвей дерева, и приходилось постоянно его одергивать.
   Халика и Сунгая не было долго, но наконец они вышли, о чем-то переговариваясь.
   -- Идемте, -- окликнул слуга Мубаррада, махнув рукой. Воины немедленно снялись с места: ждать всем надоело. Острон немедленно нагнал великана, шедшего впереди, взволнованно спросил:
   -- Что там было?
   -- Мы поговорили со старейшиной ахада, -- пожал плечами Халик. -- Он был очень обеспокоен новостями, твердо пообещал мне, что завтра же утром племя начнет собираться и в ближайшие дни переберется на северный берег.
   -- А мы что будем делать?
   -- Сейчас переночуем на постоялом дворе, -- пояснил слуга Мубаррада. -- В Дарвазе останавливается очень много людей, и нас там должны разместить без проблем. Наутро старейшина переговорит с одним из капитанов; сейчас в порту вроде бы стоят всего два дау, так что один из них возьмет нас на борт.
   -- Дау, -- мечтательно пробормотал Острон. Перед его глазами сразу всплыло прекрасное видение из детства: длинный остроносый корабль с косой мачтой, с которой, изгибаясь волной, ниспадает парус.
   Постоялый двор Дарвазы действительно был большим: терракотовые строения тянулись вдоль самого берега Харрод, соединенные друг с другом арочными переходами. Узнав о том, что Халик -- слуга Мубаррада, а его спутники -- стражи Эль Хайрана, хозяин предложил им восемь комнат бесплатно.
   Совсем уже ночью, перед тем, как все легли спать, случилось небольшое недоразумение: когда бойцы отряда расходились по комнатам, Сафир по привычке пошла за Остроном и дядей Мансуром. Провожавший их хозяин трактира деликатно прокашлялся и произнес:
   -- Прошу прощения, госпожа, я думал, ты будешь в одной комнате со второй девушкой.
   -- ...А, -- растерялась Сафир. -- Д-да. Конечно. Я... просто задумалась.
   В итоге маарри проводил ее в небольшую комнату, в которой уже исчезла Лейла; Острон делил свою спальню с Басиром, дядей Мансуром и Абу Кабилом. Когда закрылась дверь, Абу расхохотался.
   -- Надеюсь, к утру постоялый двор все еще будет стоять на месте, -- заметил он. Острон и Басир переглянулись.
   -- Не хотел бы я сейчас оказаться в той комнате, -- согласился с кузнецом китаб.
   ***
   Вода была ярко-синяя и вся будто покрыта мелкими мурашками: рябью волн. Пристань в Дарвазе выложили из крепкого желтоватого камня, который к утру еще не успел нагреться; двадцать девять человек, шесть верблюдов и три лошади топтались на набережной, ожидая приказа подниматься на борт.
   Два больших корабля еле заметно раскачивались на волнах Харрод, между ними расположились еще четыре маленьких, почти шлюпки. Паруса дау были спущены, спрятав нежно-белое нутро. Возле одного из кораблей стояли люди; среди них очень выделялся, конечно, Халик, бывший выше всех, рядом с Халиком опирался на суковатую палку дряхлый старик, -- Острон уже знал, что это старейшина Дарвазы, -- а напротив скрестил руки на широкой груди смуглый маарри-моряк. Платок на его голове, впрочем, был повязан совсем по-лихому, не так, как носят маарри, тугим узлом на затылке, и его лицо оказалось открыто. Моряк что-то быстро говорил и время от времени усмехался, демонстрируя ослепительно-белые зубы.
   Казалось, они о чем-то спорят; старейшина пару раз грозно стукнул своей палкой, моряк качал головой и разводил руками. Острон нервно оглянулся на дядю Мансура:
   -- Они что, не соглашаются нас переправить на тот берег?
   -- Не знаю, мальчик, -- хмуро ответил дядя. -- Быть может, этот лукавый нахуда требует денег больше, чем наш Халик может ему заплатить.
   -- Нахуда?..
   -- Так у маарри принято называть капитана корабля, и упаси тебя Мубаррад в лицо назвать этого человека как-то иначе.
   -- Ты думаешь, это их... нахуда, дядя? Он такой молодой, -- удивился Острон.
   Тут между их плечами сунулся Абу Кабил. На бородатом лице кузнеца, как и обычно, была чуть заметная добродушная ухмылка; Абу посмотрел вперед, на спорившего с Халиком и старейшиной моряка, и ухмыльнулся чуть шире.
   -- Кажется, наш дорогой слуга Мубаррада испытывает некоторые трудности, -- заметил Абу. -- Этому молодчику явно никакие стражи Эль Хайрана не страшны. Пойду-ка я помогу ему...
   Протиснувшись между Остроном и дядей Мансуром, Абу решительно направился к разговаривавшим людям. Острон покосился на дядю.
   Тем временем у сходней дау произошло что-то не совсем понятное; Абу Кабил как раз подошел к Халику, встал рядом и что-то сказал; лицо моряка словно осветилось пониманием, и он быстро закивал, а потом сделал жест рукой. Халик обернулся к мучительно выжидавшему отряду.
   -- Идемте, -- резко окликнул Сунгай, стоявший впереди всех, и первым тронулся с места; остальные пошли за ним. Подойдя к кораблю, Острон смог разглядеть моряка внимательней. Это был довольно высокий широкоплечий человек, с круглым лицом, смуглость которого оказалась сильным загаром, вместо привычных для кочевников бурнуса и рубахи он носил короткую жилетку и кожаные штаны. Живые темные глаза скользили по идущим людям, ни на ком особенно не останавливаясь; когда бойцы отряда подошли вплотную и столпились у сходней, моряк вытянулся, выглядывая, все ли его видят, и громко сказал:
   -- Ну что же, добро пожаловать на борт "Эльгазена", а я -- его нахуда, и звать меня Дагман!
   Говорил он необычайно быстро, едва успев закончить фразу, буквально взлетел по сходням на борт корабля и уже оттуда крикнул:
   -- Сначала поднимем на борт животных, ведите их по одному, только осторожно, осторожно!.. Потом взойдут люди!
   Абу Кабил пошел одним из первых, ведя в поводу Стремительного Ветра; пока на борт корабля заводили верблюдов и лошадей, Острон подошел к Халику и тихо спросил:
   -- В чем было дело?
   -- Господин Дагман имел несколько другие планы на сегодняшнее утро, -- хмыкнул тот. -- Как мне пояснили, его дау обычно ходит до Халельских островов, где торгует с тамошними дикарями, и сегодня утром они хотели отплывать снова на запад.
   -- Халельские острова, -- восторженно пробормотал Острон: об этих райских, если верить сказкам, местах он слышал только от путешественников, изредка попадавших на базар в Анджуме.
   Тем временем на палубе показались другие люди, почти все в точно так же повязанных платках, кто-то из них помог завести животных, потом Дагман со своего места замахал рукой:
   -- Поторапливайтесь, поторапливайтесь, "Эльгазен" вас тут целый день ждать не будет! Будьте вы хоть самими шестью богами!
   -- Пойдем, -- мягко сказал Халик, коснувшись плеча Острона.
   -- А, Халик, -- оглянулся тот, уже сделав первые два шага, -- а что сказал Абу Кабил?
   -- В общем-то, то же самое, что и мы до него, -- немного удивленно ответил слуга Мубаррада. -- Что дикари подождут, а переправиться с одного берега реки на другой не так уж долго. Сдается мне, Дагман его за кого-то принял.
   -- Значит, нам повезло, -- вполголоса отозвался Острон и ступил на сходни.
   На самом деле, ему ужасно хотелось заорать и запрыгать, будто глупый мальчишка: стоять на палубе самого настоящего дау было так изумительно, палуба еле заметно раскачивалась, словно корабль дышал. Но, конечно, позволить себе этого Острон не мог: он, в конце концов, страж Эль Хайрана и не хочет опозорить своим идиотским поведением остальных. Хотя на лице Сафир ему почудились отголоски точно такого же желания.
   -- Заводите животных в трюм, -- кричал Дагман, больше уже командуя собственными людьми, чем пассажирами; проблемы возникли только со Стремительным Ветром, который, конечно же, заупрямился, и его пришлось как следует треснуть плеткой. -- Люди могут расположиться в каютах на баке, только не мешайтесь матросам!
   -- А где это -- бак? -- шепотом спросил Острон у дяди. Дядя Мансур ответить не успел: Дагман махнул рукой, указывая на нос корабля.
   На носу действительно было возвышение, в котором обнаружились две большие каюты. Абу Кабил, явно знакомый с кораблями, сделал жест, приглашая остальных забираться внутрь; Острону очень хотелось остаться наверху, посмотреть, как корабль будет отчаливать, и он спросил:
   -- Абу, а можно здесь посидеть?
   Кузнец покосился на Дагмана, который что-то тараторил, отдавая приказы своим людям, потом хитровато улыбнулся и кивнул.
   -- Хорошо, -- сказал он, -- а мы с тобой пойдем на корму.
   Дагман на них никакого внимания не обратил. Матросы бегали по палубе туда и обратно, кто-то из них сидел за веслами; потом несколько человек дружно схватились за длинные канаты, лежавшие свернутыми внизу, и под крик Дагмана потянули за них. Острон завороженно наблюдал, как паруса принялись разворачиваться.
   Абу потянул его за рукав, и они оказались в самом конце корабля, у борта.
   -- Его самбук -- самый быстроходный в ахаде, -- вполголоса заметил Абу Кабил, складывая руки на груди. -- Ширина Харрод в этой части около фарсанга, "Эльгазен" пересечет ее за какую-то четверть часа.
   -- Около фарсанга? -- удивился Острон. -- Она действительно такая огромная?
   -- Здесь река сильно расширяется, -- кивнул кузнец. -- Вниз по течению она станет уже в два раза, но Ангур как раз на противоположной стороне, поэтому многие переправляются на север именно через Дарвазу.
   В этот момент судно окончательно расправило паруса и понемногу пошло вперед, и расстояние между каменным причалом и кормой начало увеличиваться. Острон обернулся как раз вовремя для того, чтобы увидеть, что нахуда направляется к ним.
   -- Я сказал, пассажирам занять места в каютах, -- своей скороговоркой произнес он. Абу Кабил ухмыльнулся.
   -- Мы ведь не помешаем, верно, нахуда Дагман? Мальчик очень хотел посмотреть, действительно ли твой самбук настолько быстроходен, как нам рассказывали.
   На смуглом лице Дагмана немедленно показалась плохо скрываемая гордость.
   -- И опомниться не успеете, как будем на том берегу, -- хвастливо сказал он. -- Ты плавал когда-нибудь на самбуках, парень?
   -- Н-нет, -- немножко растерялся Острон. -- Я вообще корабли видел только издалека.
   Дагман и Абу Кабил рассмеялись; нахуда занял место рядом с кузнецом, краем глаза наблюдая за рулевым. Острон поднял взгляд и обнаружил, что оба паруса "Эльгазена" красиво завернулись от ветра в два завитка-ракушки. Ясно-синее небо четко очерчивало их контуры.
   -- Давно ты плаваешь по Харрод, нахуда Дагман? -- поинтересовался Абу. -- Я слыхал, ты сделал хорошее состояние на торговле с жителями Халельских островов.
   -- Лет десять, -- пожал плечами Дагман, -- с тех пор, как был сопливым мальчишкой. К островам я плавал еще с отцом. Скажи, ваш главный -- действительно слуга Мубаррада, а?
   -- Совершенно верно, -- серьезно кивнул кузнец. Острон посмотрел на Дагмана: ему было интересней узнать, как там, на Халельских островах, но в разговор старших людей лезть он не собирался. -- Отчего ты спрашиваешь? Ты не поверил ему?
   -- Развалины храма Мубаррада находятся в устье Харрод, я там часто плаваю. Потому и думал, что никого из них уж не осталось.
   -- Халик последний, -- тихо сказал Острон.
   -- А. Ты, случаем, не его ученик, парень?
   -- М-можно и так сказать...
   -- Острон у нас Одаренный, -- перебил его Абу. -- Слуга Мубаррада может научить его всему, кроме самого главного.
   Смуглый нахуда только поднял брови. Потом резко обернулся и крикнул:
   -- Ветер в правый борт, куда смотришь, ротозей? Травите шкоты!
   Ветер трепал его длинные черные волосы, торчавшие из-под платка; Острон обнаружил, что корабль идет все быстрее и быстрее. Матросы, видимо, повинуясь странной команде "травить шкоты", принялись понемногу отпускать канаты, которые держали в руках. Паруса затрепетали, поворачиваясь.
   -- Значит, Тейшарк пал, -- неожиданно вполголоса произнес Дагман. Абу кивнул, и добродушная улыбка не сходила с его лица. -- Чую, скоро нам будет не до торговли с дикарями.
   -- Старейшины маарри наверняка отправят все суда предупредить ахады с южного берега и помочь им перебраться на северный, -- хмыкнул Абу. -- "Эльгазен" без дела точно не останется.
   Дагман громко фыркнул.
   -- "Эльгазен" пойдет на юг вдоль морского побережья, -- сказал он. -- Наверняка твоему племени понадобится наша помощь.
   -- ...Да, это было бы неплохо.
   -- Что же будет делать ваш маленький отряд, а?
   -- Необходимо собрать всех, кто готов сражаться, -- пояснил Абу Кабил, -- так планирует слуга Мубаррада. К концу зимы он хочет сделать попытку отбить Тейшарк у безумцев.
   Острон тем временем посмотрел вперед, на север, и обнаружил, что противоположный берег, до того бывший просто черной полосой на горизонте, стал заметно ближе. Паруса-улитки дрожали от ветра; "Эльгазен" действительно шел с большой скоростью. Тут глаза нари различили светлые очертания посреди зелени.
   -- Я вижу город, -- выдохнул он; на его слова Абу Кабил и Дагман дружно повернули головы.
   -- Ага, -- с довольной ухмылкой подтвердил нахуда, -- вот и Ангур. Самый крупный город на берегах Харрод, чтоб вы знали. Крупнее его, пожалуй, только китабский Визарат в горах Халла. Но не древнее, -- и рассмеялся.
   -- Если верить легендам, прародитель Эльгазен жил на берегах Харрод, -- согласно кивнул Абу Кабил.
   -- Потому я и назвал судно в его честь!
   Острон не сводил глаз с медленно увеличивающихся линий города. Понемногу стало возможно рассмотреть, что Ангур занимает собой склон невысокой горы; будто светлый ручей, город обрушивался с ее вершины, поросшей деревьями, к самому берегу реки.
   У этого города не было неприступной цитадели в центре, не было и мощных окружающих его стен. Склон горы усеяли самые разнообразные дома: белые, песочного цвета, терракотовые. Среди их крыш полоскали на ветру флаги, на кривых узких улочках тут и там виднелись разноцветные полотняные навесы. Ангур становился все ближе и ближе. Острон рассмотрел пристань: длинную, точно так же выложенную из камня, но не в пример больше пристани Дарвазы, и корабли стояли у причала рядами, словно морские жители, решившие навестить наземный город. Между ними сновали небольшие лодочки. За пристанью Острон увидел площадь, почти такую же широкую и выложенную плитами; посреди площади что-то ослепительно ярко сверкало, взмывая ввысь.
   -- Что это? -- спросил он, указывая в ту сторону.
   -- Где? -- не понял Абу.
   -- Парень, должно быть, имеет в виду фонтан Нахаванди, -- сообразил Дагман, проследивший за взглядом нари. -- Никак ни разу в жизни не видел такой красоты, а? Творение рук китабов. Эти хитрые пройдохи непостижимым образом заставили воду из ручья течь по подземной трубе, и на площади она выстреливает высоко в небо с тучей брызг.
   Острон продолжал всматриваться в сверкание на берегу. Самбук Дагмана подходил к пристани, когда ему удалось рассмотреть фонтан: и вправду, посреди площади был выложен круг из белого камня, и в нем блестела вода, а из центра круга в воздух била серебристая струя.
   Корабль плавно вошел между двумя другими дау, пришвартовался. У Острона сложилось впечатление, что матросы передвигаются почти исключительно бегом или вовсе скачками, перепрыгивая через канаты на палубе: они засуетились и спустили сходни. Дагман взмахнул рукой:
   -- Ну все, прибыли. Может, увидимся еще, если вы тут до конца зимы.
   ***
   Маленький отряд Халика очень быстро оказался поглощен Ангуром без остатка; тридцать человек попросту влились в кривые улочки города, никем не замеченные. Халик быстро отыскал постоялый двор, на котором они и разместились: на этот раз за деньги.
   -- Что теперь, Халик? -- спросил его Острон, когда спустился из комнаты обратно в главный зал. -- Ты знаешь, что делать?
   -- Примерно представляю себе, -- негромко усмехнулся слуга Мубаррада, глядя куда-то в сторону лестницы на второй этаж. -- Кстати, ты мне понадобишься. И Сунгай тоже.
   -- Ты его ждешь?
   -- Ага.
   Джейфар долго себя ждать не заставил, сбежал по лестнице через пару минут. Халик выпрямился, Острон поправил хадир.
   -- Мы идем? -- поинтересовался Сунгай, обведя их вглядом. Великан молча кивнул, и они втроем направились к выходу; немногочисленные сидевшие в зале люди провожали Халика любопытными взглядами. Оказавшись на улице, Халик кивнул наверх, где за крышами домов, далеко отсюда, виднелся ровный золотой купол.
   -- Это Эль Каф, -- сказал он. -- Сколько лет этому зданию, никто толком не знает, но в нем испокон веков собираются старейшины маарри. Когда я в последний раз бывал в Ангуре, во главе всех их племен стоял Ар-Расул, и я надеюсь, он еще не помер: хороший был старик, неглупый.
   -- И мы пойдем прямо к нему? -- спросил Острон. Халик пожал плечами.
   -- Как стражи Эль Хайрана, разумеется. ...На всякий случай я и взял вас двоих: если придется охране объяснять, что к чему.
   -- Э...
   -- Ты, конечно, пламя пока вызывать еще не умеешь толком, -- пробормотал Сунгай, -- но вдруг получится. А я так уже предупредил окрестных пичуг, чтоб, если что, слетелись на мой зов и основательно нагадили на мауды всем, кто будет нам мешать.
   Они долго шли по улицам Ангура, понемногу поднимавшимся в гору; Острон с легкой тоской оглядывался по сторонам. Конечно, Ангур и вправду нисколько не был похож на Тейшарк, но что у них было общего -- так это люди. Огромное количество людей, снующих туда и сюда, и хотя здесь в большинстве проживали маарри, чьи головы были закутаны в платки-мауды так, что видно было только глаза, часто попадались и представители других племен. Дома в Ангуре были в основном светлые, иногда достаточно причудливой формы, с плоскими крышами; улицы порой извивались так, что после крутого поворота и подъема по косенькой лестнице мощеный тротуар оказывался на одном уровне с крышей дома. Дважды или трижды, -- Острон запутался, -- они пересекали маленький говорливый ручеек, то ли один и тот же, то ли похожий. Дома между тем становились все богаче и больше, и наконец улица, расширившись, вывела путников на узкую длинную площадь; со стороны обрыва она была обрамлена каменным парапетом, у которого стояли скамьи. Халик здесь остановился, подошел к парапету и глянул на город сверху вниз. Острон последовал его примеру и обнаружил, что у него захватывает дух: зрелище было поистину необыкновенное.
   С такой высоты было видно бесконечные крыши, самые разные, просто глиняные площадки, с полотняными навесами, со столиками и с ящиками на них, между крышами -- узенькие ручейки улиц и изредка потоки настоящей воды, которые тут и там пересекали мостики, и все это было испещрено зеленью неприхотливо растущих деревьев. Еще дальше, совсем внизу, распростерлась каменными лапами пристань, корабли в которой казались совсем крошечными, а за ними -- гладь реки, темно-синяя, и ее бороздили белесыми полосами завитки течения; к западу Острон разглядел небольшой островок, будто родинка на речном теле, сплошь заросший пальмами.
   А еще дальше, за рекой, виднелась золотая кайма пустыни.
   -- Так далеко видно, -- ошеломленно пробормотал парень, хватаясь обеими руками за парапет. Халик рассеянно кивнул:
   -- Сегодня на редкость ясный день. Обычно зимой над Харрод стоят туманы.
   С другой стороны от Халика к парапету подошел Сунгай.
   -- Город совершенно не защищен, -- заметил он. -- Это тебя беспокоит, верно?
   -- Да, это так, -- кивнул слуга Мубаррада. -- Ни стен, ни цитадели.
   -- Но ведь одержимые сюда не доберутся? -- неуверенно оглянулся на них Острон. Сунгай и Халик обменялись взглядами.
   -- Одержимых пугает текущая вода, -- наконец сказал джейфар, и его глаза вернулись к реке. -- Именно поэтому Харрод -- наш барьер на тот случай, если стена Эль Хайрана не выстоит.
   -- Они боятся воды? -- удивился Острон. -- Почему?
   -- Кто их знает. Но если уж им приходится выбирать между смертью и рекой, -- хмыкнул Халик, -- большая часть выберет смерть. Однажды отряд стражей, в котором я был командиром, загнал толпу одержимых к самому Внутреннему морю, далеко на восток, и они все полегли, только один или два свалились в воду. Где они, впрочем, и утонули.
   -- То есть, мы уберем все лодки и разрушим мосты на востоке Харрод, -- добавил Сунгай. -- Конечно, еще остается горная гряда Аласванд у самого почти Внутреннего моря, где Харрод берет начало; но места там труднопроходимые, вряд ли одержимые легко переберутся через эти горы.
   -- ...Ладно, не время об этом. Пойдемте, пойдемте.
   Халик снова тронулся в путь; теперь улица была широкой, хоть и по-прежнему круто забирала наверх. Домов стало меньше, пока наконец они совсем не исчезли: перед ними предстало огромное здание, настоящий дворец, выстроенный из белого камня, увенчанный круглым куполом. Купол был покрыт позолотой: он ослепительно сверкал на солнце. Дорога, ведущая к арочной двери, была вымощена мелкими разноцветными камушками, складывавшимися в причудливый узор.
   У двери стояли два стража в лазоревых халатах, которые при виде незваных гостей скрестили копья, закрывая вход.
   -- Кто такие, с чем пришли? -- строго спросил один из них.
   -- Стража Эль Хайрана, -- сурово пробасил Халик, сразу становясь как-то еще крупнее будто. -- С важными вестями.
   -- Что стража Эль Хайрана забыла в самом Ангуре? -- в темных глазах маарри была сама подозрительность. -- И чем докажешь свои слова?
   Халик еле заметно кивнул; Сунгай закрыл глаза.
   -- Тейшарк пал, -- сказал он. -- Остатки его воинов сейчас рассеялись по всему югу Саида, чтобы предупредить племена. Я -- Халик, слуга Мубаррада, временно исполняю обязанности генерала восточной твердыни; Ат-Табарани погиб в бою. Мои спутники -- Одаренные. Вы поверите словам Одаренных?
   -- Пусть докажут, что у них есть Дар.
   Острон почувствовал легкую панику: как ему вызвать хотя бы крошечный огонек, он не знал. Но тут вдруг что-то острое ткнуло его в поясницу сзади, он испугался и инстинктивно передернул плечами. Судя по расширившимся глазам стражей, над его головой резко взмыло пламя и тут же исчезло; в следующую секунду налетели птицы.
   Десятки птиц, они садились на плечи Сунгая, на головы Острону и Халику, хлопали крыльями прямо перед лицами маарри-часовых, усеяли собой всю площадь.
   -- Мне отозвать птиц? -- лениво поинтересовался джейфар. Маарри переглянулись.
   -- Да, пожалуйста.
   -- Можете войти, -- почти хором произнесли они. Халик с удовлетворенным видом спрятал короткий кинжал в ножнах обратно за пояс. Острон, покосившись на него, потер спину.
   Дверь распахнулась; они вошли внутрь. Один из стражей последовал за ними, легко скользнул вперед, намереваясь отвести гостей в сердце Эль Кафа, и четыре пары кожаных сапог негромко зашагали по разноцветной плитке. Острон с любопытством вертел головой: таких богатых домов он еще никогда не видел. Цитадель в Тейшарке, конечно, поражала воображение, но немного не так и не тем; цитадель была огромная, темная, и украшало ее в основном оружие. Потолки Эль Кафа были сводчатыми и яркими: чья-то искусная рука покрыла их орнаментом из листьев и птиц. Обилие цветов вызывало головокружение.
   Они прошли по длинному холлу, из которого во все стороны вели круглые арки, и оказались стоящими перед дверью с мозаичной вставкой. Страж сделал им знак и вошел внутрь; Халик остался стоять. Какое-то время маарри отсутствовал, потом вернулся и кивнул, чтобы они проходили.
   За этой богато украшенной дверью открылся огромный холл, убранство которого заставляло раскрыть рот в изумлении. Посреди него был выложен круглый водоем, и свет падал на спокойную воду из нескольких окон, раскрашенный в цвета мозаик. Ковровая дорожка вела от дверей вперед, разделяясь надвое и огибая бассейн, а с противоположной стороны холла было возвышение, на котором в подушках сидели четыре старца.
   Халик вышел вперед, и Сунгай с Остроном спрятались в его тени. Старейшины смотрели прямо на него; он коротко поклонился.
   -- Итак, -- произнес один из стариков, опуская руку, в которой держал трубку. -- Часовой доложил, что вы называете себя стражей Эль Хайрана и несете нам дурные вести.
   -- Он также сказал, что Тейшарк захвачен одержимыми, -- добавил второй.
   -- И что двое из вас -- Одаренные Сирхана и Мубаррада.
   -- Подойдите, нежданные гости, -- предложил последний старец, самый древний на вид, с густой молочно-белой бородой. -- Поведайте, с чем пришли.
   Они обогнули водоем и сели на колени на мягкой дорожке перед возвышением старейшин; те смотрели на них сверху вниз. Острону подумалось: интересно, Халик имел ли раньше с ними дело?
   -- Господин Ар-Расул, -- сказал слуга Мубаррада, поднимая взгляд. -- Возможно, ты вспомнишь меня. Конечно, во время нашей последней встречи я был совсем мальчишкой, и ты был куда моложе.
   Один из стариков прищурился, склонил голову набок; наконец на его морщинистом лице скользнула тень воспоминания.
   -- Это Халик, -- сказал он, оглядев других старейшин. -- Тот мальчишка, который устроил пожар в нижнем районе города двадцать лет тому назад. Надо же; времена меняются, и теперь уже не мальчик, но взрослый муж возвращается в Ангур. Никак ты опять принес с собой пламя Мубаррада, Халик?
   Старики обменивались взглядами, кто-то из них издал короткий смешок.
   -- Да, пожар, который не могли потом потушить еще три дня.
   -- Вырос, вырос, не узнаешь.
   Халик склонил голову, скрывая собственную усмешку.
   -- Мое пламя давно перестало быть таким непослушным, -- пробасил он. -- Хотя я по-прежнему ношу его в груди. Я принес дурные вести, как и доложил вам страж.
   -- Поведай же их, -- предложил старейшина Ар-Расул. Острон рассматривал холл, пока Халик повествовал о падении Тейшарка; он уже пообещал себе, что как только они выйдут отсюда, он непременно засыплет великана вопросами о событиях двадцатилетней давности: Халик? Устроил пожар? Это что-то новенькое, он о таком не рассказывал!
   Когда слуга Мубаррада закончил свой рассказ, старейшины были мрачнее туч. Обменявшись взглядами, они кивнули; Ар-Расул посмотрел на троих гостей, сидевших перед ними.
   -- Да примут боги с благоволением души погибших, -- произнес он. -- Воистину это дурные новости, Халик. Значит, до конца зимы необходимо как следует подготовиться. У нас еще три месяца, значит... Хорошо. Маарри возьмут эту ответственность на себя, -- он свел брови на переносице. -- Как джейфары несколько месяцев назад взяли на себя ответственность и предупредили племена. Старейшины Эль Кафа назначают тебя генералом Тейшарка, Халик. Мы готовы предоставить тебе все, что понадобится. Сейчас же нужно разослать гонцов по ахадам и на север: все желающие должны присоединиться к стражам. Что касается мирного населения на южном берегу Харрод, пусть это не будет твоей заботой.
   Халик кивнул. Его лицо было похоже на высеченное из камня.
   -- То, что среди нас есть двое Одаренных, -- добавил Ар-Расул и глянул прямо на Острона, -- очень радует нас. К сожалению, мы не знаем, есть ли Одаренные среди маарри. Если же такой человек найдется, я немедленно отправлю его к вам.
   -- Господин Ар-Расул, -- сказал слуга Мубаррада, -- у меня есть еще одно важное дело, которое я должен обсудить с вами. Оно касается защиты Ангура.
   -- А, наш новоиспеченный генерал не желает собирать войско в городе, в котором даже стен как таковых нет, -- коротко рассмеялся один из старейшин.
   -- Их необходимо построить, -- без улыбки ответил Халик.
   -- Хорошо, -- согласился Ар-Расул, -- в Ангуре живет известный китаб-архитектор, который доселе в основном занимался возведением домов, но я думаю, за постройку городских стен он тоже возьмется. Не думай, будто мы тут совсем выжили из ума от старости, Халик.
   Лишь тогда слуга Мубаррада улыбнулся.
   -- Рад это слышать, господин Ар-Расул.
   ***
   По приказу старейшин маарри маленькому отряду Халика были отведены несколько пустующих домов недалеко от пристани; дома были спешно переделаны в казармы, и на следующий же день Фазлур, которого Халик назначил ответственным за набор воинов, принялся записывать желающих в стражи Эль Хайрана. Поначалу дела шли не очень: люди не верили, что такое вообще возможно, и многие приходили просто поглазеть, и Сунгаю как-то пришлось сидеть целый день во дворе дома, избранного ими в качестве главного помещения, рядом с Фазлуром; вокруг джейфара постоянно летали птицы, в пыли на нагретых плитках двора спали кошки и собаки, которые в случае чего демонстрировали, что слушаются Одаренного.
   -- Мне временами кажется, -- сказала в первый вечер Сафир, готовившая ужин, -- что мы с вами уже одна семья и всю жизнь будем жить вместе.
   Острон и дядя Мансур переглянулись. Старик только пожал плечами, а Острон спросил ее:
   -- Тебя это не устраивает?
   -- Даже не знаю, -- фыркнула девушка. -- Ладно вы, я к вам привыкла, а что в одном доме с нами делает эта... Лейла?
   -- Кажется, Халик решил, будто вам будет веселее вместе, -- робко предположил Острон. Дядя Мансур подавился и закашлялся, потом пробормотал:
   -- Кажется, он решил, что это нам будет веселее вместе с ними.
   Действительно, на втором этаже этого дома было четыре комнаты, одну из которых заняли Лейла и Сафир; что творилось за той дверью, Острон даже боялся предположить: в последние два дня девушки вообще не разговаривали друг с другом и ходили, задрав нос. Помимо самого Острона и дяди Мансура, в доме поселились Сунгай, Абу Кабил и Басир. Старику отвели отдельную спальню, как самому старшему, и Острон не удивился, обнаружив себя в одной комнате с джейфаром. Теперь на спинке одной из кроватей днем всегда спала полосатая сова, которую однажды, в отсутствие ее хозяина, Острон попробовал погладить: только он поднес руку, как Хамсин открыла глаза и больно цапнула его за палец.
   Вообще говоря, занятий у стражей было не слишком много. Острон каждое утро тренировался во дворе с ятаганом и без него, иногда к нему приходил Халик, но у Халика-то как раз дела были. Когда местные жители узнали, что Абу Кабил -- кузнец, у него тоже появилось занятие: в отведенном ему помещении Абу устроил мастерскую, о чем-то долго спорил и ругался с кузнецом-маарри, потом наконец добился своего, заперся в мастерской и несколько дней кряду пропадал там. Соваться к нему было бесполезно: Абу делал вид, что не слышит.
   В то утро как раз канула неделя с тех пор, как отряд Халика пришел в Ангур. Острон пошел было во двор, чтобы привычно заняться тренировками, но обнаружил, что двор занят: Сафир и Лейла, обе в платках, повязанных на манер моряков-маарри, с луками наизготовку стояли напротив старого сухого дерева, на стволе которого мелом была нарисована мишень.
   -- Тренируетесь? -- осторожно спросил Острон. Ни одна не ответила; дружно зазвенели спущенные тетивы, и две стрелы воткнулись в дерево рядышком, попав в небольшой белый кружок.
   -- Я сейчас попаду прямо между стрелами, -- заявила Сафир, немедленно натягивая тетиву снова. Лейла усмехнулась:
   -- Попробуй.
   Сафир уверенно подняла лук, прицелилась. Острон с любопытством наблюдал за ними, благо они не обращали на него никакого внимания; третья стрела рассекла воздух и вошла в ствол многострадального дерева точно между первыми двумя, как и было обещано.
   -- Ха, -- рассмеялась Лейла, -- а теперь я попаду точно в твою стрелу. Смотри и учись!
   Целилась она долго, дольше, чем Сафир; но когда четвертая стрела оказалась выпущена в цель, она действительно попала точно в дрожащее древко третьей и расколола ее напополам.
   -- Тогда я выпущу три стрелы подряд, -- сказала Сафир. Тут Острон понял, что тренировка во дворе ему сегодня не светит, вздохнул и пошел прочь.
   Когда он вернулся в зал, там обнаружился Абу Кабил: почти к его удивлению, потому что кузнец в последнее время уходил в свою мастерскую спозаранку и возвращался только поздно вечером. Абу стоял посреди комнаты и рассеянно оглядывался; увидев вошедшего Острона, он поднял брови.
   -- Ага, вот ты-то мне и нужен.
   -- Ч-чего?..
   -- Во-первых, поработаешь у меня горном.
   Острон опешил.
   -- Это как?
   -- Ну, твое пламя ведь труднее потушить, чем обычное. Ладно, но это потом. Во-вторых, сейчас мы с тобой отправимся на чрезвычайно важную миссию.
   -- Какую такую миссию?
   -- В этом проклятом городе нет материалов, которые мне нужны, -- сердито пояснил Абу Кабил. -- Их сюда просто никому не приходит в голову поставлять. Поэтому нам нужен капитан корабля.
   -- А?..
   -- Именно они торгуют с дальними селениями, идиот! Нужно заключить сделку с нахудой, чтоб он доставлял мне все, что мне потребуется для работы. Иначе не видать стражам Эль Хайрана моих клинков!
   -- Хорошо-хорошо, Абу, но причем тут я? -- удивился Острон. -- Если тебе нужно заключить сделку, не лучше ли позвать с собой Халика или вовсе попросить старейшин маарри? Они запросто устроят все, как нужно...
   -- Да-а, -- протянул Абу Кабил, хитро ухмыляясь, -- но мне нужен не какой-нибудь там нахуда, а очень конкретный. Этому нахуде плевать и на Халика, и на старейшин, зато присутствие Одаренного может его впечатлить. Ничего, если я тебя использую подобным образом? В конце концов, ты ничем не отплатил мне за клинок...
   -- К-конечно, я тебе помогу всем, чем смогу, -- тут же спохватился Острон: ятаган работы Абу-Кабила по-прежнему висел у него на поясе. -- Так пойдем?
   Абу Кабил, довольно рассмеявшись, направился к выходу. Острон пошел следом; он еще не представлял себе, что это будет за встреча и как вообще заключаются сделки с капитанами дау, но предполагал, что он опять будет сидеть с важным видом и молчать, пока Абу разговаривает с нахудой.
   Кривые улочки приняли их в себя, отвели закоулками к пристани, на которой суетились самые разные люди; Абу уверенно направлялся в одному ему известную сторону, огибая ящики и бочки, проскальзывая между моряками, уворачиваясь от торговцев всякими мелочами, которые всегда сновали по площади перед портом. Наконец он будто приметил нужный ему корабль и стремительно пошел туда.
   Острону, честно говоря, все дау были примерно на одно лицо, ну разве размерами отличались немножко; еще у некоторых кораблей был только один парус, у других -- два. Этот дау вроде бы был точно такой же, с двумя парусами, изящным острым носом, расписанными орнаментом бортами.
   А у сходней на бочке сидел знакомый маарри, куривший самокрутку.
   -- Это же нахуда Дагман, -- узнал его Острон, нагоняя Абу. -- Ты хочешь заключить свою сделку с ним?
   -- Вот именно. Только он точно знает, где достать нужные мне металлы! -- обрадованно согласился Абу.
   Дагман тем временем заметил их, поднял руку в приветствии. Абу Кабил поднял руку в ответ.
   -- Доброго дня тебе, нахуда Дагман! Ты, говорят, вчера вечером вернулся из плавания?
   -- Доброго дня, -- отозвался маарри, продемонстрировав ровный ряд белых зубов. -- Да, поздно вечером, почти в полночь. Терпеть не могу возить пассажиров, но теперь только такие грузы мне и полагаются! Все корабли Ангура этим заняты. А ты никак показываешь мальчишке город, Абу Кабил?
   -- Не совсем, -- уклончиво ответил Абу. -- Вообще говоря, мы искали именно тебя, нахуда Дагман.
   -- По делу? -- тот мгновенно подобрался, насторожился будто. Острон покосился на Абу: кузнец своей улыбкой мог ослепить солнце.
   -- Да, есть небольшое дело, которое я хотел с тобой обсудить, -- сказал он. -- Совсем маленькое. Но о делах лучше говорить в уютном трактире, не так ли? Мы можем поведать тебе самые последние новости, в том числе и насчет возведения городской стены...
   Дагман соскользнул со своей бочки и усмехнулся.
   -- Хорошо, -- сказал он. -- Я знаю неплохой трактир неподалеку от порта. Но сейчас у меня есть кое-какие дела. Встретимся там на закате?
   -- Конечно. Какой именно трактир ты имеешь в виду, нахуда Дагман?
   -- "Морскую деву" старого Максуда, -- ответил тот, поправляя платок на голове. -- До вечера, -- и, пройдя мимо Острона, он хлопнул парня по плечу. Острон обернулся, глядя ему вслед.
   -- Почему нельзя было сразу сказать ему?.. -- спросил он. Абу рассмеялся.
   -- Ты думаешь, так дела делаются, а? Нет, герой, все эти нахуды -- старые пройдохи, запомни, а с пройдохой нужно и договариваться по-плутовски!
   -- Я должен буду пойти с тобой в трактир?
   -- Ну, а тебе разве не интересно? Насколько я могу судить по его физиономии, -- сообщил Абу, сияя, -- это самый настоящий портовой кабак, в котором собираются моряки со всей Харрод от истока до побережья. Баек наслушаешься... ого-го!
   Подумав, Острон кивнул:
   -- Ну да, звучит заманчиво...
   -- А пока можем побродить по городу, -- предложил кузнец. -- До заката полно времени. Или у тебя были свои планы?
   -- Нет, нет, -- уныло покачал головой Острон, вспомнив о состязании по стрельбе из лука, спонтанно проводившемся во дворе.
   ***
   Они пришли к назначенному месту, -- откуда Абу узнал, где оно находится, для Острона осталось тайной, -- в момент, когда солнце только коснулось горизонта. Трактир "Морская дева" (соответствующая вывеска была криво намалевана на висевшем над входом полотне) представлял собой приземистое длинное здание, из которого доносился гомон и хохот; иногда среди человеческих голосов можно было различить звуки барбета.
   -- Подождем, -- сказал Абу и прислонился спиной ко стволу толстого дерева. Острон встал рядом.
   -- Он опаздывает?
   -- Скорее всего, нарочно еле плетется от порта, -- рассмеялся кузнец. -- Нахуде, с которым хотят заключить сделку, не пристало приходить на встречу первым. Чем сильнее он опоздает, тем выше его самомнение.
   -- ...О, -- пробормотал Острон. -- Почему мне кажется, что он придет, когда над нашими головами будет вовсю светить луна?
   -- С другой стороны, мы можем заглянуть в этот самый кабак и заключить договор с другим нахудой, который окажется там, -- подмигнул Абу. -- Дагман тоже заинтересован в сделке, герой. Он же не задаром будет нам поставлять то, что мне нужно.
   -- Но ты ведь сказал, что только Дагман...
   -- Т-с-с, и не вздумай ему об этом проболтаться!
   Острон озадаченно пожал плечами. Они так стояли до тех пор, пока солнце не погрузилось в Харрод наполовину: потом Острон углядел фигуру нахуды, неспешно шедшего по улице.
   -- Абу, он пришел, -- взволнованно сказал парень. Кузнец лишь пожал плечами.
   -- Еще бы он не пришел. Так вот, герой, насчет моего предложения к нему ты молчишь, ясно тебе? Если спросит о войне или твоем Даре -- там, понятно, другое дело. Заливай, что захочешь, хоть про то, как ты маридов в капусту рубил в Хафире.
   -- Но я не...
   -- Не забывай, что ты должен произвести на него впечатление. Для того я тебя с собой и взял!
   Острон вздохнул; тем временем Дагман уже подошел к ним и приветственно поднял руку. Платок на его голове был по-прежнему лихо завязан на затылке, и из-под него на плечо свисал длинный хвост.
   В трактире было накурено так, что дым стоял коромыслом; в полутьме, посреди этого дыма скользили неясные фигуры, в некоторых Острон различил женщин, разносивших пиалы на подносах. Сердце екнуло: это был точь-в-точь трактир из сказок, какие ему рассказывали в детстве! В таких трактирах герои сказок обычно начинают свои приключения или встречают других героев. Быть может, он, Острон, здесь встретит Одаренного маарри, например?
   Одна из женщин проводила их за низкий столик, где Дагман и Абу уселись друг напротив друга, скрестив ноги, на пушистый, хоть и не самый чистый ковер. Острон осторожно устроился рядом с кузнецом.
   -- Бутыль арака, дорогуша, -- сказал Дагман, ухмыляясь, -- и три пиалы.
   Женщина улыбнулась ему и убежала. Смуглое лицо нахуды приняло выражение, совсем как у объевшегося сметаны кота; Абу сиял своей солнечной улыбкой в ответ, но какое-то смутное чувство подсказало Острону, что эти двое приготовились к смертельной битве, а вовсе не к дружеской беседе за пиалой верблюжьего молока.
   -- Ну что ж, -- лукаво произнес нахуда, -- ты обещал мне рассказать последние новости, Абу Кабил. Признаться, я мало что слышал, вернулся только этой ночью и весь день был страшно занят. Вы уже добрались до старейшин в Эль Кафе, м-м?
   -- Говорят, попасть в Эль Каф непросто, -- отвечал Абу. Прибежала та самая женщина, снова улыбнулась Дагману, составляя содержимое своего подноса на стол, игриво поправила прядку волос и убежала. -- Иные путники, ищущие аудиенции у старейшин, ждут неделями.
   -- Да, несомненно, -- кивнул Дагман. -- Даже посланники из Набула вынуждены были ждать четыре дня. У оседлых племен, как ты знаешь, не принято торопиться.
   Абу Кабил уверенной рукой разлил беловатое содержимое бутылки по пиалам. Острон нервничал: ему, конечно, доводилось слышать об араке, который делают из аниса и перебродившего кокосового молочка, но пить -- никогда; дядя Мансур был противником подобных напитков. Он бы, в общем, обошелся водой из графина, стоявшего на столе с самого начала, но Абу не оставил ему выбора. Ну, подумал Острон, -- если бы он пил воду, когда Абу и Дагман пьют арак, это наверняка произвело бы, м-м, странное впечатление. Совсем не то, какого хотел Абу.
   -- Мы не будем спешить, -- ухмыльнулся Абу Кабил и поднял пиалу. -- На самом деле, старейшины приняли нашего предводителя в тот же день.
   -- Да-а?
   -- Ну конечно, ведь в нашем отряде двое Одаренных.
   -- Да ну.
   -- Один из них -- вот он, сидит рядом со мной, -- Абу похлопал Острона по плечу; тот чуть не разлил содержимое своей пиалы. -- Выпьем же за то, чтобы огонь Мубаррада сжег дотла всех безумцев в Хафире.
   Глядя на то, как Дагман и Абу опрокинули свои пиалы, Острон последовал их примеру и чуть не закашлялся: несмотря на внешнее сходство с молоком, арак обжег горло и оставил анисовый привкус на языке. Ему показалось, что жидкость огнем стекла по глотке, быстро распространилась по телу и осела в ногах, заставив их чувствовать странную, непослушную легкость.
   -- Да, -- с деланно-равнодушным лицом протянул Дагман, разливая следующую порцию арака, -- по всему городу гуляют слухи о том, что якобы целый легион Одаренных ночи напролет разводит костры в том районе города, который обычно дальше всех от пересказывающего их. Скажи, парень, -- как твое имя, Острон, если я не путаю?.. -- ты и вправду умеешь вызывать огонь из ниоткуда?
   Легкое беспокойство мешалось у него внутри с пламенем, оставленным араком; Острон уставился на полную пиалу и кивнул. Содержимое пиалы вспыхнуло ярко-синим огнем, который взвился почти до потолка, заставив кого-то из посетителей ахнуть.
   -- Потуши его скорее, -- прошипел Абу, ткнув Острона в бок. В голове у парня неповоротливо плыли мысли. Потушить? Как?
   Он схватился за пиалу, -- она была горячей, но не обжигала, -- и опрокинул ее содержимое в рот. Громко взвизгнула какая-то женщина; Дагман хохотал и хлопал в ладоши, Абу схватился за голову.
   Новая порция пламени влилась ему в глотку. Острон недоуменно посмотрел на Абу, потом на Дагмана.
   -- Думаю, этой демонстрации нам достаточно, -- вполголоса произнес кузнец и обернулся. -- Ну, нахуда Дагман, -- сказал он громче, -- потому нас и пустили. Теперь наш глава занимается тем, что набирает воинов. Ведь нам предстоит вернуть Тейшарк!
   -- Верно, верно, -- закивал Дагман, опорожнив собственную пиалу. Пиала Абу опустела непонятно когда; Острону показалось логичным, что в третий раз наливать должен он, поэтому он взял бутыль арака и разлил напиток. Абу покосился на него. Тут к ним за столик плюхнулся какой-то человек.
   -- Прошу прощения, -- гаркнул он, еле глянув на Абу и Дагмана, -- ты ведь факир? Ну?
   -- Я? -- удивился Острон. -- Нет, я...
   -- Ты кто такой? -- спросил незнакомца Абу, но Дагман рассмеялся и сделал знак рукой.
   -- Улла, будь добр, не донимай нас. Острон -- Одаренный Мубаррада, а не какой-нибудь там фокусник.
   Подсевший к ним парень, -- Острон кое-как рассмотрел, что на голове у него настоящая чаща кудрей, -- изумленно раскрыл рот.
   -- Ты серьезно?!
   Дагман расхохотался.
   -- Улла, -- сказал он, -- если так хочешь пообщаться с Остроном, сядь с другой стороны и не мешай нам разговаривать. А еще лучше сыграй нам на барбете.
   -- Эй, Марьям! -- крикнул Улла, оглядываясь и маша рукой, -- Принеси еще одну пиалу, пожалуйста!
   -- И вторую бутыль арака, -- добавил Абу. -- Так вот, нахуда Дагман, ты, должно быть, думаешь, будто я такой же солдат, как и остальные?..
   -- Нет, не похож ты на солдата, Абу Кабил, -- улыбнулся маарри. Кучерявый Улла уже перебрался на другую сторону столика и плюхнулся рядом с Остроном, положил возле себя барбет.
   -- Меня зовут Ниаматулла, -- представился он. -- Можно просто Улла. Так ты и вправду Одаренный?
   -- Ага, -- кивнул Острон; у него кружилась голова, и голоса людей вокруг понемногу сливались в шум морских волн.
   -- Я кузнец, -- говорил сбоку Абу, -- и мои клинки, по мнению многих, неплохие. Острон, будь добр, покажи свой ятаган.
   Он замешкался, и Абу Кабил сам ловко выхватил меч из-за его пояса; Ниаматулла тем временем уже наливал арак в четвертую пиалу.
   -- Всегда мечтал посмотреть на Одаренного, -- счастливо сообщил он Острону, пока Дагман сосредоточенно разглядывал ятаган. -- Должно быть, в драке ты можешь положить целую толпу?
   -- Не знаю, -- ответил Острон. -- Не пробовал.
   -- Ну да, конечно, наверняка рядом с тобой всегда сражались тысячи стражей! А как там, на стене Эль Хайрана? Ты ведь там, разумеется, был?
   -- Там...
   -- Прекрасная сталь, -- хмыкнул Дагман, поднимая глаза. Абу сверкал зубами. Ятаган вернулся к Острону, который из-за этого позабыл, что хотел сказать; третья пиала влилась в рот анисовым огнем. Улла взялся за барбет.
   -- Я аскар, -- сообщил он. -- Ну, или хочу им стать когда-нибудь. Ты знаешь, кто такие аскары?
   -- Нет.
   -- Бродячие певцы, -- широко улыбнулся кудрявый. -- Они путешествуют по Саиду и участвуют в битвах, а потом сочиняют песни.
   -- Здорово.
   -- На самом деле, я еще не бывал нигде дальше Ангура.
   Абу Кабил разлил арак по пиалам в четвертый раз; они с Дагманом смотрели друг на друга и по-прежнему улыбались.
   -- Это не сталь, -- сказал кузнец. -- Это прекрасный сплав, который я изобрел. Для него нужны особые металлы. Когда я работал в Тейшарке, мне поставляли их марбуды караванами с запада.
   -- Особые металлы? -- Дагман прищурился. -- Наверное, их не так просто найти?
   -- Непросто, -- согласился Абу. Острон поднял пиалу; все плыло перед глазами, и немного белой жидкости переплеснулось через край.
   -- Ничего, -- сказал он Улле, -- я уверен, ты еще станешь прекрасным аскаром и везде побываешь.
   -- Я мечтаю об этом, -- ответил Улла. Острон опрокинул содержимое пиалы в себя.
   После этого он ничего не помнил.
   ***
   -- Просыпайся, Острон, сын Мавала, иначе я вылью на тебя ушат воды!
   Никакого ответа.
   Она в полном негодовании выбежала из комнаты. Внизу, в зале, сидел Сунгай; увидев девушку, он улыбнулся ей.
   -- Еще спит?
   -- Я этому прохвосту сейчас!.. -- выпалила Сафир, распахнув дверь на кухню пинком. -- Что он себе думает вообще!
   -- По крайней мере, он потушил трактир, -- вполголоса пробормотал джейфар и покачал головой. -- Так же легко, как и поджег его. Мне кажется, Халик будет не в восторге, впрочем.
   Сафир выбежала обратно, таща ведро с водой. Она взбежала по лестнице на второй этаж, ворвалась в спальню к Острону и с размаху вылила воду.
   -- Просыпайся, пьянь несчастная!
   Только тогда ему удалось продрать глаза; отчего-то было холодно и мокро, и какая-то птица презрительно ухала неподалеку. Острон схватился за ятаган, по-прежнему сунутый в ножны за поясом, а потом обнаружил, что это сова Сунгая кричит, глядя на него сверху вниз со своего излюбленного насеста, а рядом стоит Сафир, уперев кулаки в бока.
   -- Проснулся все-таки, -- сердито сказала она. Пустое ведро уже стояло у ее ног.
   -- Сафир, -- пробормотал Острон. В голове что-то гудело, и он даже проверил: нет ли трещины на затылке. -- Ч-что вчера было?
   -- Это я тебя должна спрашивать, что вчера было! И что этот забулдыга делает у нас в зале!
   -- Кто?..
   -- Какой-то кудрявый, с барбетом! Спит себе на полу у двери! Разбудить его еще труднее, чем тебя! Что вообще вы с Абу устроили?
   Перед ним наконец-то забрезжил свет воспоминаний. Воспоминания были достаточно обрывочные; дым коромыслом, хохочущие люди, Ниаматулла тренькает на барбете, -- ага.
   -- Это Ниаматулла, -- сказал Острон. -- Который с барбетом. Он аскар. Или только еще собирается им стать. Я не понял.
   -- Да какая разница, кто он? Я хочу, чтобы он убрался!
   -- С-сейчас, я...
   Ниаматулла тренькает на барбете, о чем-то громко спорят Дагман и Абу, но понять, о чем, он не в состоянии.
   -- Какого ляда я должен твою работу делать? -- орет Дагман, размахивая руками. Платок на его голове растрепался, хвост тоже.
   -- А то твой самбук прямо потонет, если возьмет лишнего груза в пару кантаров циркония?
   -- Пару кантаров? Пару кантаров?! Ничего я для тебя возить не буду, Абу, пошел ты в Хафиру! ...И вообще, я чрезвычайно занят, помогаю людей перевозить на северный берег...
   -- Как будто для лекаря Хисы ты не возишь травки между делом!
   -- Э-это совсем другое!..
   Дальнейший их спор окончательно для него потерялся.
   Острон кое-как поднялся; до него наконец дошло, что Сафир действительно попросту вылила на него ведро воды. Она сердито притопывала ногой, ожидая, когда он встанет.
   -- Ступай, ступай, -- сказала она, когда Острон направился к двери. -- И поговори с Халиком! Я уверена, он тебя по головке не погладит, ты знаешь, что ты вчера натворил?
   -- Что? -- обернулся Острон.
   -- Поджег трактир!
   -- ...Ой. А его потушили?
   Лицо Сафир немного смягчилось.
   -- Ты сам же его и потушил, -- вздохнула она. -- Во имя Мубаррада, Острон, не вздумай больше так пить. Никогда, ясно тебе?
   -- Никогда, -- Острон поднял руки. -- Обещаю.
   Под негромкий смех Сунгая ему еле удалось добудиться Ниаматуллы; кудрявый аскар наконец открыл глаза.
   -- А, -- пробормотал он. -- Я тебя помню. Ты Одаренный Мубаррада!
   -- Да, да, -- уныло ответил ему Острон, -- а теперь вставай. И я еще должен сходить в "Морскую деву" и хотя бы извиниться перед ее хозяином.
   -- Стариком Максудом? -- спросил Улла. -- Ладно, пошли.
   -- Ты со мной?
   -- Ну да... я как бы у него там работаю... иногда.
   Вдвоем они вышли на улицу, где горячо жарило дневное солнце; Острон сообразил, что не знает дороги, -- попросту не помнит, -- но на его счастье, Ниаматулла уверенно направился вперед.
   "Морской деве" прошлой ночью действительно пришлось пережить небольшой пожар: пламя охватило ее снаружи, карабкаясь по глиняным стенам, будто и вовсе не нуждалось в горючем. Здание, впрочем, от этого ничуть не пострадало, глина лишь стала крепче, ну а что касается копоти, то кабак и до пожара был не слишком белым. В общем, единственным, что напоминало о случившемся, была истлевшая вывеска, но хозяин трактира, жилистый крупный старик, уже вовсю распоряжался двумя парнями, которые натягивали новую.
   -- Э-э, господин Максуд, -- позвал его Ниаматулла.
   -- Я хотел извиниться перед тобой, господин Максуд, -- вторил ему Острон. Старик обернулся, и его брови поползли наверх.
   -- За что, мальчик мой? -- он всплеснул руками и рассмеялся. -- Никто не пострадал, и мой кабак тоже, ей-богу!
   -- Но... наверное, все очень напугались...
   -- Ха-ха-ха, да этих пьянчуг ничто не пробирает, ты что! Зато теперь появился повод переименовать кабак, -- довольно сообщил Максуд. -- Гляньте-ка. Сюда с утра уже наведалась целая толпа, все выспрашивали, правда ли нас поджег сам Одаренный Мубаррада.
   Острон посмотрел на полотно, которое как раз растянули между вогнанными в стены колышками, и разобрал надпись.
   -- Свеча Нари, -- прочел он вслух. -- ...Да. Все равно извини.
   -- Заглядывай еще, мальчик! -- обрадованно предложил хозяин новоиспеченной "Свечи Нари". -- Ужасно буду счастлив тебя видеть, просто ужасно!
   -- Угу, -- пробормотал Острон себе под нос. -- Я тоже с ужасом жду, не повторится ли вчерашняя ночь.
   Вернувшись назад, он обнаружил по-прежнему сердитую Сафир, а потом и причину ее гнева: Ниаматулла притащился следом за ним.
   -- У нас тут не постоялый двор, -- сообщила девушка. -- Что тут всякие проныры с барбетом делают?
   -- И-извини, госпожа, -- Улла спешно вскинул руки, -- я сейчас ухожу! Я что-то задумался, э, мне давно пора домой, к матушке...
   -- А я думала, у нас как раз есть одна свободная койка, -- раздался другой женский голос за их спинами. Острон резко обернулся: когда в комнату вошла Лейла, он не услышал.
   -- Что это значит? -- немедленно ощерилась Сафир.
   Возле Лейлы топтался парень в повязанном на манер моряков платке. Судя по его гладкому лицу, парнишке было не больше пятнадцати; он как-то воровато осматривался, ни на чем долго не останавливая взгляда.
   -- Это Ханса, -- с милой улыбкой представила его Лейла. -- Его только что записали в стражи Эль Хайрана.
  
   Фарсанг десятый
   -- Это значит, Фазлур уже записывает к нам каких-то мальчишек? -- с усмешкой спросил Сунгай, вставая с места. -- Парень, мы не для развлечений войско собираем, в конце зимы мы в самом деле отправимся далеко на юг и будем сражаться.
   Ханса дернул плечом и покосился на Лейлу.
   -- Вообще-то мне семнадцать, -- заявил он. Голос у него оказался неожиданно низкий и не вязался с его внешностью. -- Кстати, я с удовольствием отпишусь назад, если я вам не нужен, так-то я...
   -- Ну уж нет, -- резко сказала Лейла, обернувшись к нему. Потом улыбнулась Сунгаю. -- На самом деле, Ханса хорошо владеет мечом. Так что, я думаю, он нам пригодится.
   -- Сегодня вечером вернется Халик, -- подумав, сказал Сунгай. -- Он и решит. Вообще-то семнадцать -- это тоже не очень-то много.
   Парень оскалился и пожал плечами. Оскал у него был что ни на есть разбойничий; темные глаза превращались в щелки.
   -- Ну, я пойду, -- негромко сказал Ниаматулла, обращаясь к Острону. -- Надеюсь, свидимся еще!..
   Но уйти ему было не суждено. По крайней мере, так сразу: только он повернулся, чтобы выйти, как снова открылась дверь, едва не стукнув его по лбу, и в комнату вошел Басир.
   -- А, -- сказал он, обнаружив Острона и Уллу. -- Наши герои уже проснулись. Влетело от Сафир?
   Сафир, которую он не заметил, гневно вскинула голову.
   -- Еще как влетело, я надеюсь! -- громко ответила она. Басир тихо ойкнул.
   -- У меня вся кровать, наверное, мокрая, -- вспомнил Острон, -- надо бы повесить одеяло, чтоб сохло...
   -- А что с твоей кроватью?
   -- Сафир вылила на меня ведро воды.
   Лейла звонко рассмеялась, Ханса рядом с ней ухмыльнулся; Острону стало неловко. К его некоторому удовлетворению, впрочем, Сафир тоже покраснела и поспешила выйти на кухню, будто ей там что-то срочно понадобилось.
   -- А ты ведь в Ангуре живешь, да? -- тем временем спросил Басир у Ниаматуллы. Тот растерянно кивнул.
   -- Всю жизнь, сколько себя помню.
   -- У вас тут случайно нет библиотеки?
   -- Библиотеки? -- Улла взъерошил свои кудри. -- Ну-у, такой, чтобы туда всякий мог прийти и взять книгу, нет. Но многие жители имеют свои книги. У нас с матерью тоже есть, и прилично их. Мой папа писал их сам, так что добрая половина написана им, правда.
   -- Вот это да, -- удивился Басир. -- А как зовут твоего отца?
   -- Акил, -- ответил маарри, оглядываясь на Острона: тот улыбнулся. Лейла тем временем схватила Хансу за руку и потащила наверх. -- Ты китаб, да? Отец всегда говорил, что китабы очень много читают.
   -- Вообще-то я не самый начитанный, -- рассмеялся тот, -- но одно время, еще в Тейшарке, я был помощником библиотекаря. Библиотека погибла вместе с городом, но я спас несколько книг и вот ищу, куда бы их пристроить.
   -- Так отправь их в Умайяд, -- предложил Сунгай, подняв голову. -- Там, говорят, у китабов большая библиотека.
   -- Я знаю, -- улыбнулся Басир, -- но я не могу поехать туда сейчас. И доверить их кому попало я тоже не могу, ведь это все, что осталось от библиотеки господина Фавваза, а книги очень старые и ветхие.
   Ниаматулла задумался вроде бы, потом сказал:
   -- Ты можешь оставить их в моем доме. А когда вернешься сюда, заберешь и отвезешь в... куда там? -- он оглянулся на Сунгая.
   -- Ну, -- немного неуверенно ответил китаб, -- если твой отец писатель...
   -- Он умер, правда, -- беспечно сообщил Улла, -- но мама очень бережно хранит наши книги, не беспокойся. Кстати, Острон! Если этого семнадцатилетнего мальчишку записали в стражи Эль Хайрана, то и меня, наверное, запишут?
   Острон раскрыл рот.
   -- Если меч в руках держать умеешь -- может, и запишут, -- вместо него ответил Сунгай. -- Только имей в виду, жизнь не очень похожа на поэтические баллады.
   ***
   Дядя вернулся в обед, после четырехдневного отсутствия, и вид у него был более чем довольный: конечно, в плодородной долине Харрод всегда есть на кого поохотиться. Острон поначалу очень надеялся, что о событиях минувших двух суток дяде если и расскажут, то не так подробно, -- но не тут-то было, Сафир в деталях изложила все, что он натворил.
   Дядя Мансур в ответ поднял густые брови и посмотрел на племянника.
   -- Острон, -- заметил он, -- должно быть, это в чем-то и мое упущение. Ты знал, что арак принято разводить водой в соотношении один к двум?..
   -- Нет, -- сконфуженно ответил племянник. -- Но Абу и Дагман ничем не разбавляли свой.
   -- Хм. А где Абу, кстати?
   Абу Кабил, как ни в чем ни бывало, был занят в кузне; когда он вернулся к обеду, вид у него был такой, будто ассахан не пил ничего крепче молока в последние месяца два.
   -- Каюсь, не уследил за ним, -- весело сказал он дяде Мансуру таким тоном, что было ясно, что на самом деле Абу ни о чем не сожалеет. -- Был слишком занят разговором с нахудой Дагманом.
   -- Ты с ним, по крайней мере, договорился? -- уныло поинтересовался тогда Острон, который совершенно не помнил, чем дело закончилось.
   -- О, да, -- расплылся Абу в улыбке. -- Конечно. Где-то после десятой пиалы мы с нахудой Дагманом обнаружили, что идеально понимаем друг друга. Я помог ему добраться до его самбука, пока вы с Уллой развлекались в кабаке.
   Острон поморщился: ничего подобного в его голове не отложилось.
   -- Арак на тебя, я так понимаю, действует не лучше холода.
   Абу только рассмеялся и пожал плечами.
   Последним испытанием стало, пожалуй, возвращение Халика, который по делам ездил на запад вдоль берега Харрод.
   Слуга Мубаррада вернулся поздно, когда город уже понемногу затихал, готовясь ко сну; Острон, сидевший в зале, услышал цоканье копыт и слегка занервничал. К его счастью, Сафир и Лейла уже скрылись в их комнате, и в зале кроме него самого находился только Сунгай, на руке которого чистила перья Хамсин.
   Халик вошел в зал, пригнув голову, и снял бурнус; плащ ему подарили старейшины, он был белым с алой каймой и немного странно смотрелся в сочетании с потрепанной одеждой здоровяка, -- хотя, впрочем, примерно так же, как и два его ятагана прекрасной ковки. Лицо слуги Мубаррада выражало глубокую задумчивость.
   -- С возвращением, -- сказал Сунгай, глядя на него. -- Все ли идет как надо, Халик?
   -- Могло быть и хуже, -- буркнул тот, -- многие из желающих присоединиться к нам едва умеют держать в руках меч, хотя и немало хороших лучников. Только вчера, прежде чем я уехал, в лагерь прибыл отряд джейфаров. Они говорят, что оповестили китабов в горах Халла. Их командир, -- ты, должно быть, его знаешь, -- Ульфар, сын Далилы, пообещал взять на себя лагерь в ахаде Суман.
   -- А, Ульфар, -- протянул Сунгай. -- Это означает, что все племена уже оповещены: Ульфар должен был ехать на самый север. Хорошо.
   -- Как идут дела в городе? -- спросил Халик и опустился на подушку неподалеку от Острона, выудил трубку.
   -- Четыре дау только заняты доставкой известняка из карьера на востоке, -- ответил ему джейфар. Хамсин громко ухнула, взлетела и исчезла в темноте раскрытого окна. -- Господин Али Васиф обещает закончить постройку стены весной.
   -- Ну что ж, -- Халик нахмурился, набивая трубку, -- я полагаю, это хорошо. Продолжают ли к нам присоединяться воины?
   -- Да, их стало больше, -- кивнул Сунгай. -- Должно быть, вести уже разошлись по всем ахадам и таманам на побережье, в город каждый день приходят новые люди. Кто-то прибывает на кораблях из Дарвазы: по приказу господина Ар-Расула нахуды по очереди несут караул на том берегу. Кстати, Халик, есть у нас вопрос, который стоит решить тебе.
   -- М-м?
   -- Эта девушка, Лейла, привела сегодня парнишку, которого, по ее словам, Фазлур записал в ряды стражей, -- нахмурился джейфар. Острон, подумавший, что вопрос касается его и его неудачного знакомства с араком, облегченно вздохнул. -- Но парню всего семнадцать. Я думаю, мы не должны принимать в войско детей.
   -- Хм.
   -- Ты считаешь иначе?
   -- Я взгляну на парня завтра утром. Там и решим, -- ответил Халик. Сунгай замолчал; тогда Острон, понимая, что вести до слуги Мубаррада все равно дойдут, рано или поздно, и лучше самому рассказать о них, чем слушать, как разъяренно докладывает Сафир, немного неуверенно произнес:
   -- Халик, я хотел тебе сказать...
   -- Что?
   -- В общем, Сафир завтра наверняка будет тебе жаловаться...
   -- Ты что-то натворил, Острон?
   -- Я, ну, я поджег трактир в портовом районе.
   Густые брови Халика поднялись. Сунгай фыркнул в кулак.
   -- Когда? -- поинтересовался Халик. -- Трактир еще горит?
   -- Н-нет, я сам его и потушил... правда, я не помню, как, -- совсем оробел Острон. -- Вчера ночью... мы с Абу Кабилом пошли в трактир, договариваться с нахудой Дагманом насчет каких-то материалов, которые нужны Абу, и...
   -- И Абу не объяснил парню, что арак принято разбавлять водой, -- весело добавил Сунгай. -- Хотя, впрочем, в подобных заведениях его никто и не разбавляет.
   Халик какое-то время все свое внимание уделял трубке, разжигая ее; потом наконец выпустил первый клубок дыма и расхохотался.
   -- Помнишь, ты меня спрашивал, что за пожар я устроил в свое время? -- спросил он, просмеявшись. -- В общем, двадцать лет назад произошло примерно то же самое, Острон. Только со мной в главной роли. Люди, с которыми я тогда путешествовал, устроили пьянку в кабаке, а пить я не умел и вообще лишь недавно покинул Храм Мубаррада, в котором до того провел все свои юные годы. Кто-то из них сказал что-то про мой рост, слово за слово -- и, в общем, началась драка. Я тоже не очень хорошо помню, в какой из этих моментов вспыхнула крыша трактира. Но, в отличие от тебя, тушить огонь я никогда не умел.
   Острон почувствовал облегчение: значит, ругать его не будут. Подняв ладонь, он сказал:
   -- Но ведь тушить огонь ничуть не сложнее, чем зажигать его.
   На его пальцах вспыхнули огоньки. Крошечные, они помигали немножко и угасли.
   Халик посмотрел на него, как-то совсем по-доброму, и улыбнулся:
   -- Вижу, у тебя стало лучше получаться.
   Острон озадачился.
   -- Кажется, да.
   -- По сравнению со слугами Мубаррада, -- задумчиво заметил великан, -- любой Одаренный кажется сильным. Но я знавал и парочку Одаренных; всегда поражался, как легко и естественно у них получается управлять пламенем.
   -- Расскажи о них?.. -- попросил Острон. Халик выпустил четыре ровных колечка дыма подряд, поднял взгляд к потолку.
   -- Оба были уже немолоды, -- сказал он. -- И, конечно, за их плечами были годы опыта. Я давно интересовался Даром, потому и расспрашивал их. Один рассказал, что Дар у него проявился еще во младенчестве, но никогда не был сильным: самый большой язык пламени, который он мог вызвать из ниоткуда, был около локтя длиной. Другой, наоборот, свой Дар открыл ближе к сорока годам, но, как ни странно, куда лучше у него получалось как раз тушить огонь. Этот старик жил в Визарате и занимался в основном тем, что тушил пожары, которые у них частенько вспыхивают в районе ремесленников.
   -- И много времени у них ушло на то, чтобы освоить Дар? -- спросил Острон, которого это по естественным причинам волновало больше всего.
   -- По-разному, -- Халик пожал плечами. -- Должно быть, зависит от возраста, в котором он проявился. У первого, который открыл Дар в детстве, ушло около пяти лет. У второго -- год с небольшим.
   Проверяя, Острон снова попытался вызвать пламя, и крохотный огонек вспыхнул на подушечке указательного пальца, но блеснул совсем ненадолго и тут же погас.
   ***
   Серый.
   Люди испокон веков боялись темноты. В темноте была опасность. Чужие глаза-огоньки. Запах крови. Этот страх заложен глубоко внутри, в самой сердцевине человека, в самом основании человечества; именно поэтому все плохое всегда казалось им темным.
   Он знал, что это не так. Темный бог на самом деле имеет своим гербовым цветом серый.
   Серый -- цвет безумия. Когда помутненный рассудок становится уже не в состоянии воспринимать все миллионы оттенков настоящего мира.
   Что-то серое, расплывчатое мерещилось в уголках глаз.
   Яркое солнце полыхало впереди; он знал, что это, видел во сне тысячи раз, это ясное светило годами указывало ему путь, направляло и подсказывало.
   Но на этот раз что-то было не так.
   Он близко.
   Тонкий нечеловеческий голос нарушил тишину этого мира.
   Пытаешься оглянуться -- но солнце следует за тобой, оно вечно перед глазами, ослепляющее, горячее, солнце -- пламя Мубаррада, освещающее дорогу.
   А в уголках глаз по-прежнему серая взвесь.
   Он совсем рядом.
   Мубаррад, не оставь твоего верного слугу.
   Он идет.
   Мубаррад!
   Т-с-с-с...
   ...Он распахнул глаза.
   Сон.
   Но шипенье чужого голоса по-прежнему стояло в ушах. Темно: в Ангуре все еще ночь. Блики солнечного пламени лишь легонько греют внутреннюю сторону век, сохраняясь алыми следами. Он видел этот сон всю свою жизнь, с тех пор, как пламя Мубаррада впервые сошло на него в девятнадцатилетнем возрасте, и знал, что бог огня присматривает за ним, освещает путь, говорит, что делать. Именно после такого сна Халик покинул Храм Мубаррада, оставив стариков доживать свой век, -- они, впрочем, знали, -- и отправился туда, куда солнечные лучи вели его. В последующие годы где он только не побывал: в Ангуре, в Визарате на далеком севере, в Залмане и в Тейшарке. В восточной твердыне солнечные лучи задержались на какое-то время. Халик был послушен и служил под началом генерала Ат-Табарани еще пять лет, пока сон снова не явился ему. Во сне сияющее солнце не издавало ни звука, но он откуда-то знал, чего оно хочет.
   Но сегодня...
   Он близко.
   Халик резко вскинулся.
   ...Нет, показалось.
   ***
   Парнишка стоял с независимым видом и смотрел на слугу Мубаррада в упор. Острон в то утро, спустившись в зал, уже обнаружил там Халика, напротив которого стояли двое примерно одинакового роста: Лейла и Ханса (оба на его фоне казались коротышками).
   -- Ну, поведай нам, что ты тут делаешь, -- предложил Халик; на его бородатом лице было ничего не разобрать, но Острону померещились искорки в его глазах. -- И кто ты такой, к слову.
   -- А кто ты? -- дерзко поинтересовался Ханса. -- Я что, должен каждому встречному отчитываться, а?
   Острон чуть не подавился: кажется, разница в размерах Хансу нисколько не испугала, и он держался так, будто в любую секунду может навалять человеку, который больше его на добрых полторы головы.
   Великан сложил руки на груди и стал будто еще огромнее.
   -- Мое имя Халик, -- тем не менее представился он. -- Я слуга Мубаррада и генерал восточной твердыни, Тейшарка. Войско, в которое ты записался, находится под моим командованием. Именно я поведу его на приступ Тейшарка в конце зимы.
   Особого впечатления на парнишку это будто бы не произвело. Он выпрямился в горделивой позе и ответил:
   -- Я Ханса, сын Афанди. Я здесь, потому что меня вчера записали в твое войско, но если ты считаешь, что я там не нужен...
   -- Ханса, -- прошипела Лейла и пихнула его в бок.
   -- ...то я с удовольствием уйду, только вы меня и видали, -- невозмутимо закончил тот.
   Взгляд Халика скользнул по самодовольной физиономии Хансы и обратился к Лейле.
   -- Вы родственники? -- спросил он ее вдруг. Острон чуть не рассмеялся: он впервые видел Лейлу настолько растерянной.
   -- Н-нет, -- пробормотала она, -- не совсем, мы... ну, мы из одного племени, и...
   -- Как называлось ваше племя?
   -- Э-э, оно было такое маленькое, что у нас не было кланового имени, господин Халик, и, в общем...
   -- И, в общем, в нем были представители всех племен, -- завершил он за нее. -- И звалось оно не клановым именем, как обычные кочевые племена марбудов, -- а я смею предположить, что вы оба марбуды, -- а как-нибудь в духе "банда такого-то".
   Лицо Лейлы приобрело смущенное выражение. Ханса задрал свой крупный нос.
   -- Ну и что с того? -- сказал он. -- Так вот, я повторяю, если я тебе не нужен, я немедленно исчезну. Не то чтобы я горел желанием присоединяться к каким-то там стражам какого-то там Эль Хайрана, и вообще, это она меня сюда притащила, а я, между тем...
   Острон успел лишь разглядеть начало движения Халика, но не конец; великан в долю мгновения выхватил из-за пояса один из ятаганов и нанес стремительный удар. Причем, кажется, останавливаться в последнюю секунду, когда лезвие окажется на волоске от шеи парня, он не собирался; тем не менее Ханса ловко, оборвав свою речь на полуслове, откинулся назад, и клинок просвистел точно над его носом.
   -- Эге-ей, -- сердито протянул он, хватаясь за собственное оружие. Острон раскрыл рот. Что за клинок прятался за поясом Хансы, рассмотреть ему так и не удалось: юркий парень немедленно кинулся вперед, прямо на великана, который тем временем извлек второй ятаган, и кубарем прокатился по полу. Лейла безучастной не осталась, в ее руках что-то остро сверкнуло, и девушка метнулась в сторону. Халик оказался окружен ими, как пустынный лев двумя шакалами; они носились вокруг него, заставляя его вертеться, и Острон даже на мгновение засомневался в исходе драки.
   Впрочем, годы опыта за плечами слуги Мубаррада дали ему явное преимущество, и не прошло и минуты, как Лейла с визгом отлетела на пуфик, роняя кинжалы, а Ханса оказался прижат к полу тяжелым сапогом Халика; только теперь Острон увидел, как из его правой руки выпала со звоном шашка.
   -- Стража Эль Хайрана, -- невозмутимо сказал Халик, будто и не он только что размахивал ятаганами, -- это вам не просто какая-нибудь банда разбойников. Ваши умения здесь пригодятся, только придется уяснить себе еще одну деталь. Важную такую деталь. Стражи Эль Хайрана обязаны слушаться приказов старших.
   Ханса набрал в легкие достаточно воздуха, чтобы издать недовольное "пр-р-р". Халик улыбнулся и прижал его чуть посильней.
   -- Кстати, воровать здесь тоже не принято, -- добавил он. -- Поэтому верни, пожалуйста, шкатулку, которую ты прячешь в кармане, тому, у кого ее украл.
   -- Я не крал ее, -- сердито отозвался Ханса.
   -- Да? Ну-ка покажи.
   Нога Халика отпустила его, и Ханса перекатился на спину, ловко поднялся. Глядя на слугу Мубаррада исподлобья, он достал шкатулку из-под полы рубахи. Острон подошел поближе: ему было интересно посмотреть, чем эта шкатулка привлекла внимание Халика. Здоровяк нахмурился.
   Шкатулка была небольшая и помещалась в ладони; из чего она была сделана, оставалось только гадать, но снаружи она была покрыта черным лаком.
   -- Что в ней? -- спросила и Лейла, заглядывая за плечо Хансе. Ханса пожал плечами.
   -- Не знаю, -- честно сказал парень, -- мне ее дал один из людей, которые переправлялись на дау вместе со мной.
   -- Просто так взял и отдал ее тебе? -- хмыкнул Халик. На щеках Хансы загорелся неровный румянец. -- Так открой ее.
   Паренек повертел шкатулку в руках, пытаясь отыскать, с какой стороны она открывается, но видимой крышки у нее не было. Тогда Халик протянул руку и осторожно забрал шкатулку. Нахмурился.
   -- Нехорошая это вещь, -- пробормотал он, и его пальцы вдруг ловко подцепили шкатулку за краешек, и та открылась.
   Острон застыл в ужасе: внутри был крошечный череп, такой маленький, будто слепленный из белой глины.
   И тем не менее он откуда-то знал, что череп -- настоящий.
   В комнате резко стало холодно. Халик быстро захлопнул шкатулку.
   -- Ты знаешь, что это? -- хмуро спросил он Хансу.
   -- Я...
   -- Отвечай! Ты знаешь, что это такое?
   -- Нет, -- поспешно воскликнул тот. -- Что это?
   Халик какое-то время молча внимательно смотрел в лицо Хансы; тот откровенно перетрухнул. Потом слуга Мубаррада негромко пробасил:
   -- Они называют это янзар. По-нашему, якорь. Когда я нес службу в Тейшарке, я однажды видел нечто подобное... эта штука создана одержимыми для того, чтобы следить за тем, кто ее несет.
   -- Т-то есть... -- Ханса побледнел. -- Но я просто стащил ее...
   -- У кого ты ее стащил?
   -- Высокий, -- нахмурился парень. -- В темном бурнусе... проклятье, я не помню его лица. Вообще не помню, как он выглядел, будто все в тумане...
   -- Пойдем, -- Халик неожиданно схватил Острона за рукав; Ханса и Лейла побежали следом, Острон недоуменно оглянулся. Они покинули дом и долго шли, почти бежали по улицам города. Халик прятал янзар под полой своего бурнуса. Наконец они добрались до окраины города, где рабочие копали ров для будущей стены; Халик и здесь не остановился, будто ища что-то, пока не выбрал укромную лощину у самого берега реки. Бросил шкатулку на землю, с брезгливостью, не свойственной ему, отряхнул руки.
   -- Острон, -- велел он, -- подожги его.
   -- Я...
   -- Давай, сейчас же.
   Острон сосредоточился, не сводя взгляда со шкатулки. Пламя вызвать оказалось не так-то просто: янзар будто сопротивлялся огню, не желая гореть, и парень вспотел, прежде чем черный лак лизнул язычок ярко-оранжевого цвета. Огонь еще тух пару раз, но наконец Острон справился: шкатулка всполыхнула, пламя от нее взметнулось на высоту человеческого роста, и в одно мгновение они чуть не оглохли от визга.
   Когда визг утих, все четверо стояли, зажав уши ладонями, и тяжело дышали. Вонь стояла такая, что казалось: они вот-вот задохнутся.
   -- К-как такая штука оказалась... -- прошептала Лейла, глядя на Хансу. Вместо парня ответил Халик.
   -- Это очень плохо, -- сказал он. -- Это означает, что в Ангуре скрывается одержимый. Возможно, целая группа.
   -- Во имя Мубаррада, -- выдохнул Острон, которому немедленно вспомнилась бойня в Тейшарке. -- Надо срочно!..
   -- Тихо, не спеши, -- буркнул Халик, поправляя бурнус. -- Если они до сих пор не атаковали, значит, их очень мало. И я даже подозреваю, что их цель -- не город, а ты, Острон.
   -- Я?..
   -- Ты Одаренный, о котором знает темный бог, -- пояснил слуга Мубаррада. -- Пойдемте же, -- они снялись с места, но шли, оглядываясь на дымящиеся остатки шкатулки. -- Наверняка они захотят уничтожить тебя до того, как ты полностью освоишь Дар.
   -- Т-то есть...
   -- Ты опасен для них уже сейчас, -- хмуро сказал Халик. -- Ты в одиночку в состоянии перебить целую толпу одержимых, если тебя достаточно сильно разозлить. А когда ты овладеешь Даром и сможешь вызывать пламя по собственному желанию... в общем, они этого не хотят.
   -- Но как... -- пробормотал Ханса. -- То есть, я же стащил эту... дрянь, но я не знал, что это, и вообще даже не предполагал, что попаду...
   -- Кто его знает. Может, это была случайность. Во всяком случае, -- слуга Мубаррада грозно нахмурился, -- не смей больше промышлять воровством, сын Афанди, а не то я лично займусь тобой.
   -- Хорошо-хорошо, -- спешно ответил паренек.
   ***
   Весь тот вечер Халик выглядел обеспокоенным. Острон предполагал, что все дело в янзаре одержимых, но все-таки ближе к ночи, когда слуга Мубаррада уже собирался идти к себе, окликнул его.
   -- Халик?
   -- М-м?
   -- А... что же нам теперь делать? Ну, с одержимыми...
   Халик посмотрел на него сверху вниз, задумчиво нахмурился.
   -- Пока выжидать, -- буркнул он. -- И будь настороже, Острон.
   -- ...Ты выглядишь так, будто тебя еще что-то беспокоит.
   -- Меня столько всего беспокоит, сколько тебе и не снилось, -- улыбнулся здоровяк. -- Этот Ханса меня беспокоит, и даже Лейла. Ты меня беспокоишь. Грядущий поход меня знаешь как беспокоит.
   -- Но... слушай, а как ты узнал о том, что у Хансы эта шкатулка?..
   -- Я почувствовал ее. Локтем, -- Халик ухмыльнулся, -- когда припечатал парнишку под дых.
   -- А.
   Халик накинул на плечи бурнус; его комната находилась в соседней казарме, где он жил вместе с другими стражами Эль Хайрана, хотя ему, как генералу, старейшины маарри предлагали отдельный особняк на вершине горы, рядом с Эль Кафом.
   -- На самом деле, -- задумавшись, негромко сказал он, -- этой ночью мне приснился дурной сон.
   -- Д-дурной сон?
   -- Ну, ты понимаешь... такие сны не снятся просто так. Особенно таким людям, как я. Послушай, парень, -- Халик внимательно заглянул ему в глаза. -- Если тебе приснится кошмар, обязательно расскажи об этом мне. Договорились?
   -- Я... -- Острон осекся, вспомнив свой давний сон, почти бред, виденный им в ту ночь, когда его ранил Адель. С мгновение колебался, рассказывать или нет, потом кивнул: -- Хорошо, договорились.
   Халик ушел.
   Острону в ту ночь не спалось, и он спустился вниз, выглянул во двор; теплый ночной воздух мягко окутал его, но темнота неожиданно напугала его.
   Не задумываясь, он поднял руку, и в его ладони вспыхнуло пламя.
   Никого. Привычный двор казармы, огражденный забором, истыканное стрелами со вчерашней тренировки Сафир дерево, выщербленные терракотовые плиты.
   Вздохнув, он уставился на пламя в своей ладони. Ну конечно, подумалось Острону, как испугаешься или рассердишься -- вот оно, тут как тут, любой высоты, какой пожелаешь. Чем сильнее испугаешься, тем больше огня. Хорошо, конечно, что в бою он обычно или пугается, или сердится. Правда, если доведется сражаться в отряде стражей, огонь вызывать будет нельзя: ведь остальных людей, обычных, пламя обжигает.
   Такой вот он бесполезный, мрачно подытожил Острон. Хотя, быть может, если его в одиночку заслать в Тейшарк, он там перепугается насмерть и все спалит. ...Но Халик так рисковать никогда не станет, это точно.
   Когда Острон возвращался в дом, тихие голоса с другой стороны привлекли его внимание; не сообразив сразу, что делает, парень подошел к окну, выходившему на улицу.
   Под окном стояли две фигуры и о чем-то негромко спорили. Острон успел уловить только короткий обрывок разговора.
   -- ...даже не вздумай сюда еще приходить, Матар, -- сердитый женский голос. -- Я тебе уже сказала, я теперь состою в рядах стражи Эль Хайрана и с какими-то глупыми бандитами не путаюсь больше.
   -- К чему тебе эта идиотская стража? Я тебе говорю, сейчас очень хорошее время, уйдем из города, соберем шайку и...
   -- Ни за что.
   В следующий миг он узнал в одной из фигур Лейлу, смущенно отпрянул от окна и, стараясь не шуметь, пошел вверх по лестнице.
   Только уже в комнате, в которой бесшумно спал Сунгай, Острону пришло в голову: значит, Лейла действительно была в банде разбойников. Конечно, вроде бы сейчас она достаточно непреклонно сказала "ни за что", но кто знает?..
   Он поежился. О пустынных разбойниках временами рассказывали байки, а однажды на их племя напала небольшая банда, но они (во главе с дядей Мансуром) отбились. Обычно, впрочем, бандиты на мирных кочевников не нападали, предпочитая богатые караваны торговцев-марбудов или дороги, соединяющие селения оседлых племен.
   "Хорошее время", сказал тот тип, с которым разговаривала Лейла. То есть, когда в Саиде неспокойно, и многие люди потеряли свой дом, когда племена спасаются бегством из южной его части, выходит, удобно грабить их?..
   Хорошо, что Лейла сказала "ни за что". Она была своенравная девушка, но Острон успел к ней привыкнуть за прошедшие недели и не хотел думать о ней, как о разбойнице.
   ***
   Зима медленно, но верно приближалась к своему пику. Конечно, на берегах Харрод этого почти не чувствовалось; ну да, временами дни бывали столь холодными, что люди надевали бурки, временами поднимался северный ветер, но Ангур все равно располагался на южном склоне горы, и ветер был заметен только на окраинах города да, быть может, на площади перед Эль Кафом. Острон после случая с янзаром поначалу был настороже, в каждом прохожем ему мерещился безумец; но никаких намеков на присутствие одержимых не было, Халик опять был вынужден уехать на запад, где за чертой города, в ахаде Суман, продолжали собираться новоиспеченные стражи Эль Хайрана, да и Ханса объявлялся в казарме редко, только на ночь. Где он пропадал -- Острону было неизвестно.
   С другой стороны, Лейла выглядела все мрачнее и мрачнее. Острон еще пару раз замечал на улице того самого Матара, с которым она разговаривала в ту ночь; он бы не узнал его, если бы не кривой переломанный нос, контуры которого он увидел тогда в окне. Однажды Матар снова разговаривал с Лейлой, но на этот раз Острон увидел их издалека и не слышал, о чем; двое стояли на тротуаре, Лейла -- с очень недовольным видом, скрестив руки на груди, мужчина напротив нее будто бы уговаривал ее. Острон тогда возвращался с площади, на которой в последнюю неделю шли учения под руководством Сунгая и командира Усмана, чей отряд пришел в Ангур совсем недавно, и у парня было время на то, чтоб рассмотреть этого Матара. Если б он не знал, что Матар -- разбойник, решил бы, что это обычный моряк, каких в Ангуре было полно; лихо завязанный на затылке платок закрывал его голову, лицо поросло неровно стриженной бородой. Помимо носа, Матар ничем из толпы не выделялся: среднего роста, среднего телосложения, и бурнус на нем совершенно средний, такие носят тысячи кочевников. В меру потрепанный, в меру залатанный.
   В тот вечер Острон уныло тренировался во дворе в полном одиночестве, -- немного глупо, конечно, когда пытаешься научиться чувствовать противника, которого нет, -- когда дверь распахнулась, и во двор кто-то выбежал. Он еще стоял с закрытыми глазами, спиной к двери, но по звуку шагов (а особенно по сердитому дыханию) сразу определил, что это может быть либо Сафир, либо Лейла; на всякий случай торопливо вспомнил, не натворил ли он чего такого, за что могла бы рассердиться Сафир. Вроде бы нет, с Ниаматуллой Острон в последнюю неделю встречался исключительно на площади, где будущий аскар тренировался держать ятаган вместе с другими новобранцами, к кабакам он и вовсе не приближался и ничего, конечно, не поджигал, если не считать дров в очаге и горна Абу Кабила (это была, между прочим, огромная честь: Острон был допущен в мастерскую кузнеца, хоть Абу и выгонял его сразу же после того, как разгоралось пламя).
   -- А ну иди сюда! -- неожиданно раздался голос Лейлы. Острон открыл глаза и не успел обернуться, как ее пальцы схватили его за локоть и потащили.
   -- Ч-ч...
   -- Я бы предпочла Сунгая, -- сердито говорила девушка, буквально волоча его через двор, -- ну на худой конец, Абу Кабила, но все заняты, порази их гром! Так что придется довольствоваться тобой.
   -- В смысле?
   -- Убери уже свою железку, идиот!
   Острон озадаченно спрятал ятаган в ножны и пошел за Лейлой; убедившись, что он идет, она немного ослабила хватку на его локте. Они вошли в дом, где Лейла остановилась, положила руки на бедра и странно-оценивающим взглядом уставилась на Острона снизу вверх.
   -- Что тебе нужно, Лейла?
   -- Мне нужно, чтобы этот ублюдок отвязался от меня!
   -- Какой?
   -- Тот самый! Ты же наверняка видел его тысячу раз, а? Со сломанным носом!
   -- Тот разбойник?
   -- Ага, -- Лейла отвернулась с выражением искреннего негодования на миловидном лице. -- Это Матар. Когда-то мы состояли в одной банде, чтоб ты знал. Но меня... нас с Хансой перестала устраивать такая жизнь, и мы ушли.
   -- Почему же вы потом разделились?
   -- Потому что Ханса хотел собрать собственную шайку, -- рассерженно пояснила девушка, -- а меня больше интересовали... другие вещи. Грабить людей неинтересно!
   -- ...И нехорошо, -- негромко добавил Острон; Лейла в ответ только фыркнула.
   -- Пф-ф. Короче, потому мы и разделились. Это неважно сейчас! Слушай, этот Матар приехал в Ангур, видимо, вместе с Хансой, и с тех пор, как увидел меня, не дает мне прохода. Он и раньше... Ладно. В общем, я ушла из банды не в последнюю очередь из-за него. И теперь он опять меня преследует.
   -- Ну... а я тут причем? -- спросил Острон. Лейла яростно сверкнула глазами.
   -- Ты поможешь мне от него избавиться.
   -- Я что, должен подраться с ним?
   -- Нет, идиот!
   -- Кстати, а почему он тебя преследует, Лейла?..
   Девушка громко хлопнула себя по лбу.
   -- Так и знала, ты ничего не понял, -- простонала она. -- Хорошо. Для тех, кого Мубаррад особо одарил интеллектом, поясняю: Матар -- хочет -- чтобы я -- была его женщиной.
   -- ...Я думал, он хочет собрать шайку, -- недоуменно сказал Острон. -- И зовет тебя в нее...
   -- Ну конечно. Он хочет собрать шайку, в которой он был бы атаманом, а я была бы его женщиной, -- рассерженно произнесла Лейла. -- А я не хочу ни вступать в клятую разбойничью банду, ни быть его женой!
   -- Так что я-то могу с этим сделать? Почему ты просто не скажешь ему, что...
   -- Остро-он, -- протянула девушка. -- Ты думаешь, я ему не говорила, что не хочу? Да я тысячу раз ему сказала "нет"! Поэтому сейчас ты пойдешь и прогуляешься со мной под ручку.
   -- А?..
   -- Пошли-пошли. Ради шести богов, только не делай такое тупое лицо.
   Острон, еще не понимая, чего именно она от него хочет, послушно пошел за ней; Лейла схватилась за его локоть, и на ее лице было написано недовольство. Тем удивительнее было наблюдать за тем, как резко сменилось ее выражение, когда они вышли на улицу: такой Острон ее еще никогда не видел, особенно с такой милой улыбкой.
   Разбойник обнаружился почти моментально, он сидел на скамье в тени навеса и курил трубку. Увидев Лейлу, он поднялся на ноги, но подходить не спешил. Его взгляд Острону совсем не понравился.
   -- Куда ты меня ведешь? -- шепотом спросил он у Лейлы, делая вид, что ничего не заметил. Ее коготки больно впились ему в руку.
   -- Заткнись и делай вид, что все хорошо.
   -- Э...
   -- Ну если бы ты так шел с Сафир, а не со мной?..
   Тут до Острона кое-что дошло; в частности, он вдруг почувствовал, что очень не хочет, чтобы в этот момент навстречу им откуда-нибудь вышла Сафир.
   И чтобы Сафир вообще узнала, что он когда-то ходил под ручку с Лейлой.
   Но деваться было некуда, не вырываться же в панике, и пришлось идти дальше по улице. Лейла будто бы направлялась в восточную часть города, ступая неспешно, будто все время мира было в их распоряжении; Острон краем глаза обнаружил, что Матар идет следом за ними. Солнце уже садилось и понемногу заливало улицы алым, и Острон взмолился Мубарраду, чтобы Сафир вернулась с другой стороны: примерно в это время она возвращалась со своих тренировок с луком.
   Они шли довольно долго и забрели в менее населенную часть города; здесь улицы были больше похожи на тропки, а некоторые дома и вовсе выглядели заброшенными. Острон припомнил, что как раз здесь двадцать лет назад бушевал пожар, который не могли потушить три дня, и невольно ухмыльнулся. Должно быть, Халику тогда сильно прилетело от старейшин маарри.
   -- Тебе не кажется, что можно возвращаться? -- прошептал он Лейле, склоняясь. -- Этот твой Матар меня раздражает, он идет за нами от самой казармы.
   -- Я специально тебя сюда привела, -- ответила девушка, -- ты же не хочешь, чтобы какой-нибудь идиот вроде Басира радостно рассказал Сафир, как мы с тобой целовались на глазах у всех?
   -- Мы с тобой... что?!
   -- Не беспокойся, -- прошипела она, -- я бы охотнее поцеловала пьяного моряка, чем тебя. Но придется ясно дать понять Матару, что...
   Она замолчала: по улице навстречу им шли четыре человека. Обычные маарри, в маудах, из-под которых было видно только их глаза; Острон неожиданно для себя поймал Лейлу за пояс и привлек к себе. Что-то...
   По спине бежали мурашки. Рука Лейлы скользила, плотно прижатая к его боку, а потом он почувствовал, как она извлекает из-за пояса кинжал.
   Оглядываться было нельзя.
   -- Пусти, -- выдохнула девушка. -- Эти ублюдки с ним заодно.
   -- Это не разбойники, -- еле слышно сказал он и положил ладонь на рукоять ятагана. -- Лейла, беги. Быстрее!
   Девушка полетела в сторону, когда Острон резко толкнул ее, и это спасло ей жизнь: в тот самый момент точно между ними взвизгнул метательный нож и поднял фонтанчик пыли за их спинами. Лейла приземлилась собранно, как кошка, еще поднимаясь, выхватила из-под накидки что-то сверкнувшее и швырнула вперед. Люди впереди них уже приняли боевые стойки, выхватив палаши. Трое окружили четвертого. Серый бурнус их лидера развевался, скрадывая его очертания. Острон быстро оглянулся и выругался сквозь зубы: в руке Матара был точно такой же палаш.
   -- Я разберусь с ними, -- крикнула Лейла, бросаясь вперед, -- на тебе последний!
   -- Ты с ума сошла!..
   Он не успел: девушка была быстрее ветра, одним прыжком настигла четырех бойцов, преградивших им дорогу, и ее кинжалы блеснули в сгущающихся сумерках. Трое безумцев мгновенно рассыпались в стороны, четвертый...
   -- Лейла! -- крикнул Острон, уже понимая, что не успевает; кинжал Лейлы вонзился в невидимую под тканью бурнуса плоть, но не произвел на врага никакого эффекта, и четвертый боец нанес ответный удар, из низкой стойки, целясь в ее открытый живот.
   В отчаянии Острон попытался схватить ее за что-нибудь, оттащить от врага; под рукой оказалось что-то нежное и шелковистое, и Лейла с криком отлетела назад. Палаш все-таки коснулся ее, распорол рубаху, и брызнула кровь. Черные глаза жадно смотрели на алую жидкость.
   Проверять, насколько глубока рана, не было времени. Спереди опасность, сзади опасность. Адель погиб, окруженный врагами. Плечи ожгло. Лейла тяжело дышала, схватившись рукой за живот; он прижал ее к себе, попятился к стене. Узкий переулок, глухие стены с обеих сторон... Острон резко передернул плечами, не видя, но чувствуя, как пламя взмыло ввысь, выше домов, в сумеречное небо, и медленно истаяло.
   Безумцы, подняв палаши, подходили все ближе и ближе. Четверо одержимых и один марид, что-то холодно подумало внутри Острона. С маридом даже немножко проще: он хотя бы может чуять, как тот передвигается, и видеть его необязательно.
   Но остаются еще четыре врага и раненая девушка на руках.
   Острон бережно усадил Лейлу на землю, прислонив ее спиной к стене, и резко вскинулся. Новый язык пламени взвился над его головой, осветил их безумные глаза. Хищно оскалился марид, с белого лица которого свалился платок. Мубаррад милостивый, как ему удалось пробраться в город?..
   Думать об этом было некогда. Острон глубоко вдохнул, успокаивая себя, и принял одну из боевых стоек, каким учил его Халик. Сосредоточиться... главное -- сосредоточиться. Должно быть, все жители города уже видели яркий столб пламени, но когда они поймут, что это означает, когда явится помощь?..
   -- Асвад, -- прошелестел холодный голос. -- Асвад.
   -- Асвад, -- бормотали безумцы, окружившие его. -- Асвад. Асвад...
   -- Во имя Мубаррада, -- громко сказал Острон, обводя их взглядом, -- я вам не дамся!
   Будто в ответ на его призыв, тоненький язычок пламени вспыхнул на лезвии ятагана; осветил знатный клинок работы Абу Кабила синеватым.
   Они бросились все разом, выкрикивая имя темного бога, со всех сторон; он мог бы уйти от их удара, перекатившись по сухой земле, но тогда оставил бы без защиты Лейлу.
   Адель, подумал Острон. Как жаль, что я не успел поблагодарить тебя.
   Он отпрянул назад, вскидывая оружие; нападавшие с боков безумцы промахнулись, их клинки звякнули, ударившись друг о друга, но меч марида прошел выше, пронзительно зазвенел, когда встретил полыхающее лезвие ятагана. Острон чувствовал, как мгновенно заныла, отнимаясь, рука: удар был невиданной, чудовищной силы, даже Халик никогда не бил с такой мощью. Пришлось перехватить рукоять оружия второй ладонью, но во имя богов, что можно сделать в такой позе?..
   Неважно, какие движения ты совершаешь в бою, прозвучал в голове голос слуги Мубаррада. Важно -- как ты это делаешь.
   Лейла хрипло всхлипнула позади, совсем рядом. Необходимо увести их от нее. Ощущение нереальности происходящего охватило Острона; повинуясь неожиданному порыву, он закрыл глаза.
   Четыре человека и один марид.
   Все пятеро безумные, как... о, боги. Это больше всего было похоже на черные нелепо дергающиеся сгустки, то и дело выстреливающие длинными язычками омерзительной слизи. Его затошнило. Но по крайней мере, теперь Острон точно знал, где они.
   Ятаган взвыл, разбрасывая ослепительно-белые искры, и Острон странным, нелепым движением завалился набок; как раз вовремя, потому что иначе грубый клинок палаша пронзил бы его плечо. Полыхающее лезвие оказалось низко, почти у самой земли, а потом стремительно пошло наверх, наискосок, точно через человеческое тело.
   Запах крови дурманил его, усиливая тошноту. Он чувствовал, как один из безумцев переключился на более легкую цель, метнулся в сторону беспомощной девушки, но Острон не мог этого позволить. Ятаган вспорхнул в воздухе, переброшенный из одной ладони в другую, Острон почти неловко плюхнулся в пыль и со всей силы пнул ногой в то самое место, в котором в ту секунду оказалось тело нападающего. Одержимый с визгом отлетел в сторону. Острон немедленно вскочил, снова хватаясь за ятаган обеими руками. Лезвие чуть оцарапало ему пальцы, но он не замечал этого. Брызги крови и искры одним веером разлетелись от взмаха, и клинок ятагана нашел новую цель.
   Двое, считал про себя Острон. Еще двое и марид.
   Он чувствовал, как марид легко, будто был невесомым, запрыгнул на согбенную спину одного из безумцев; никак хочет напасть сверху, возможно, перебраться через опасное оружие стоящего на ногах человека, чтобы настичь беспомощную жертву позади. Острон приготовился. Они напали одновременно: безумец нанес низкий удар, целясь в ноги, марид с громким воплем ринулся сверху.
   Это оказалось так легко. Он знал, чувствовал, на какое расстояние ударит клинок безумца. С какой скоростью будет падать сверху марид. Достаточно было отодвинуться... лишь самую малость.
   И он отодвинулся.
   Одержимый хлестнул палашом точно по серому бурнусу марида. Особого вреда твари этот удар не причинил, но у Острона был шанс: марид замешкался, оставив спину открытой, и огненный ятаган рассек ее напополам.
   Два безумца и раненый марид.
   Правая рука мерзко дрожала, и пришлось стиснуть ятаган в левой. Острон пошел в атаку сам. Они пытались зайти с обеих сторон, но он ожидал именно этого; точный удар снес голову одного из нападающих, а второй промахнулся, зацепился за хадир и сорвал его с головы Острона, не причинив никакого вреда. Острон немедленно обернулся и отсек руку безумца, некогда носившего имя Матар.
   Марид.
   Рана заставила тварь двигаться медленнее, но разъярила; с диким визгом марид бросился на своего противника, целясь в голову.
   Острон резко наклонился.
   Недостаточно низко. Вот дрянь... палаш марида оцарапал ему плечо, рассек рубаху; Острон взмахнул рукой, заводя ее назад. Лезвие ятагана снова нашло свою цель, но это был не марид.
   Однорукий одержимый бросился на клинок, чтобы закрыть тварь собственным телом; Острон замешкался, и чужой клинок холодно обжег ему второе плечо. Марид переместился вперед, а потом принялся плавно заходить за спину Острона. Левая рука почти совсем перестала слушаться парня, охваченная болью, будто льдом, правая тряслась от напряжения.
   Но теперь Острон стоял на достаточном расстоянии от Лейлы. Марид был взбешен настолько, что видел перед собой лишь врага, ранившего его; Острон победно улыбнулся, опуская ятаган.
   Он выждал момента, когда марид ринулся на него: теперь остановиться твари было бы непросто. Наконец открыл глаза; в них полыхало пламя.
   Новый столб огня взмыл к небу, унеся с собой жизнь марида. Острон хрипло вздохнул и выронил оружие. Огонь какое-то время плясал вокруг него, потом понемногу стих. Куча тряпья догорала посреди улицы, там, куда упал неистово визжавший марид, превращенный в факел.
   Лейла.
   Чувствуя, как кружится голова, Острон подошел к девушке. Она была в сознании, подняла на него темный взгляд; он опустился рядом с ней, хотел помочь ей встать.
   -- Джазари милостивый, -- прошептала Лейла трясущимися губами, заглядывая ему в лицо. -- Это и есть... одержимые?
   -- Да, -- хрипло отозвался Острон. -- Ты можешь подняться? Клинок марида был отравлен, но яд действует достаточно медленно, мы успеем...
   Договорить ему не дали. Теплые руки обвили его за шею, и ему сразу стало как-то мокро. На ее ресницах дрожали слезы, так близко, что...
   Кто-то громко кричал совсем неподалеку. Голоса людей. Много; должно быть, вся стража Эль Хайрана, расквартированная в городе, примчалась на столб огня, вспыхнувший в нежилом квартале. Топот ног. Громко ухает сова: ага, никак Сунгай...
   Она наконец отпустила его. Горячее дыхание скользнуло по подбородку. Острон ошалело смотрел в ее мокрое лицо, соображая, что только что произошло; но сообразить ему не дали, в этот момент из-за одного из домов выбежал первый воин с ятаганом наготове.
   -- Во имя Мубаррада!
   -- Лейла! -- раздался знакомый голос, и невысокий паренек устремился к ним огромными прыжками, в считанные секунды настиг их и плюхнулся на колени перед девушкой. -- Ты живая?
   -- Что здесь произошло?
   -- Будьте начеку, вдруг эти пятеро были не единственными!
   -- Распределиться по отрядам! -- зычно крикнул Сунгай, вскинув руку с ятаганом. -- Необходимо прочесать этот район, но будьте осторожны! Острон, -- уже тише сказал он, подбежал к ним. -- Ты в порядке?
   -- Среди них был марид, -- сообщил он, отпуская Лейлу; Ханса перехватил девушку, прижал к себе. -- Его клинок был отравлен. Нужно срочно...
   -- Хорошо, -- выдохнул Сунгай, оглядываясь на воинов. -- Ты умеешь чуять маридов, Острон?
   -- Да...
   -- Есть ли поблизости еще кто-то?
   -- Нет.
   -- Слава Сирхану. Скорее же, зовите лекаря!..
   ***
   В то утро вернулся Халик, которому Сунгай немедленно доложил о произошедшем. Острон только проснулся, когда дверь в комнату открылась, и слуга Мубаррада, привычно нагнув голову, -- иначе он обычно в проеме не помещался, -- шагнул в спальню. Хамсин приветственно ухнула со своего места. За спиной Халика маячила фигура Сунгая.
   -- Вижу, цел, -- пробасил Халик. Острон торопливо сел в постели, протирая глаза; рассвет еще лишь загорался, и в комнате было достаточно темно. -- Сунгай сказал, что ты положил пятерых, Острон. Он не шутит?
   -- Нет, -- отозвался парень. -- Знаешь... мне кажется, я наконец понял, в чем суть того, чтобы чувствовать врага. Только... когда чувствуешь одержимых, очень тошнит.
   Халик коротко усмехнулся.
   -- Что верно, то верно. Ну что ж, это просто славно. Сунгай, вы ведь уже прочесали город?
   -- Конечно, -- кивнул джейфар. -- Командир Усман лично проверил весь Ангур, но других маридов не нашел.
   -- Хм, -- буркнул слуга Мубаррада. -- Должно быть, хозяин янзара, который стащил Ханса, был как раз маридом. Кстати, и на этот раз эта парочка оказывается причастной... подозрительно, тебе так не кажется?
   -- Что ты хочешь сказать, Халик? -- вскинулся Острон.
   -- Ханса притащил эту дрянь, -- ответил здоровяк, -- прямиком к тебе. Не прошло и двух недель, как Лейла повела тебя с собой в безлюдный квартал, в котором на тебя напали одержимые. Ты расспрашивал их, Сунгай?
   -- Халик, ты что, думаешь, будто Ханса и Лейла -- одни из... них? -- воскликнул Острон, не дав Сунгаю ответить. -- Но этого не может быть!
   -- Почему же не может? Сам-то подумай.
   -- Оба усердно отрицают, что имеют отношение к одержимым, -- ровным тоном сказал Сунгай. -- Но мы отыскали нахуду, на чьем дау переправился этот мальчишка. Сам нахуда оказался безумцем, и, по всей видимости, все те, кого он доставил вместе с Хансой, погибли в драке с Остроном.
   -- Почему вы не верите, что Ханса мог случайно попасть на их корабль?
   -- Ну да, -- хмыкнул Халик, -- а потом Лейла и этот разбойник, оказавшийся одержимым...
   Острон поднялся на ноги. Так, конечно, все равно выше Халика не станешь, но хотя бы можно будет смотреть ему в глаза.
   -- Они не одержимые, -- твердо сказал он.
   -- Какие у тебя есть доказательства?
   -- Я верю Лейле, -- добавил Острон, уже чуть менее решительно. -- И Хансе тоже.
   -- Ну, а чем подкрепляется твоя вера? -- спросил Сунгай.
   -- ...Ничем. Но Халик, разве вы никогда не полагаетесь на свою интуицию? Между прочим, Лейлу тоже ранили! И это она первой кинулась в драку с ними, когда на нас напали.
   Халик и Сунгай переглянулись. Острон между тем опять вспомнил, что произошло сразу после нападения, и почувствовал, что краснеет.
   Слуга Мубаррада посмотрел на него, а потом улыбнулся.
   -- Хорошо, -- сказал он. -- Я думаю, Острон прав: Лейла и Ханса -- не одержимые. К тому же, насколько мне известно, одержимым не знакомо чувство привязанности, а эти двое явно привязаны друг к другу, как брат и сестра.
   Сунгай посмотрел на Острона следом за Халиком и фыркнул.
   -- Ясно. В таком случае я распоряжусь, чтобы Хансу выпустили из-под стражи.
   -- Вы что, его посадили? -- изумился Острон, который ничего об этом не знал.
   -- На всякий случай. Мы боялись держать его поблизости от тебя, пока твои раны не зажили, -- немного смутился будто джейфар. -- Еле поймали его, кстати. Этот проныра легко удрал бы от целого тумена, но его подвело недостаточное знакомство с Абу: мальчишка забежал к тому в мастерскую, желая спрятаться, а Абу Кабил как раз там работал...
   -- Надеюсь, он не ранен, -- в ужасе воскликнул Острон. Сунгай и Халик расхохотались.
   -- Ну, шишка на затылке у него преизрядная.
  
   Фарсанг одиннадцатый
   Ярко светит солнце прямо впереди, заливая все вокруг, но холод пробирает до костей, потому что солнце светит, но не греет.
   Потому что серая муть в уголках глаз, еле заметная, она пугает собой, она сзади, и тем страшнее, что невозможно заглянуть туда прямо: смотреть в лицо опасности проще, чем чувствовать ее присутствие за спиной.
   Одно успокаивает: впереди по-прежнему, как всегда, как всю жизнь, сияет огромное огненное светило.
   И только тихие, лукавые шепотки слышны позади.
   Вы все равно проиграете.
   Нет. Уходи. Тебе не сломить меня! Я слишком давно знаю тебя и твои отродья.
   Серая мгла колышется, будто смеясь.
   Лучи солнца внезапно кажутся такими далекими и нереальными.
   Город наш, вам больше не вернуть его.
   Ты лжешь. Нас миллионы. Мы сокрушим тебя, мы вернем себе то, что наше по праву, мы восстановим защиту, и больше ты не обманешь нас.
   Тонкие струйки, словно щупальца, пробираются все дальше, все еще на самом краю сознания. Они понемногу захватывают все больше и больше пространства. Солнечный лик по-прежнему ясен, но невыносимо далек и холоден...
   Ты умрешь.
   ...Халик открыл глаза.
   -- Мерзкая дрянь, -- прошептал он одними губами, глядя в серый предутренний сумрак. -- Ты нашел способ прокрасться в мои сны. Но ты все лжешь, темный бог. У нас есть надежда. У нас есть надежда...
   ***
   Корабельные мачты расчертили лиловеющее небо тут и там, будто лес; брызги из фонтана Нахаванди летели в спину. Вечер мягко опускался на город, и дневная сутолока порта уже начала затихать, и картины более мирной, чем эта, Острон не видал уже давно. А может быть, просто нежные звуки барбета заставляли реку и закат выглядеть особенно красиво.
   Улла, перебиравший струны инструмента, задумчиво смотрел перед собой. День у обоих выдался непростой: с утра Ниаматулла тренировался вместе с остальными новобранцами, тогда как Острон сражался с Халиком, и на этот раз слуга Мубаррада не очень-то сдерживался, заставляя своего ученика использовать новообретенное умение чувствовать соперника по полной. Чувствовать Халика, впрочем, было совсем не так, как одержимых, когда Острон закрывал глаза, ему казалось, что рядом с ним мягко сияет солнечный свет -- который, впрочем, иногда приходит в движение, да так стремительно, что Острон все равно едва успевал отражать удары.
   Халик выглядел мрачным, будто что-то тревожило его, но Острон не придал особенного значения: действительно, у Халика было очень много забот.
   -- Что ж, -- под конец тренировки сказал он, -- вижу, умение чувствовать противника пришло к тебе. Пора, пожалуй, открыть тебе второй секрет.
   -- Он в том, чтобы уметь двигаться быстро, как колибри? -- уныло спросил Острон, изрядно уставший за утро.
   -- Нет, нет. В том, чтобы подстроиться под противника, -- без улыбки ответил Халик. -- Ты уже в состоянии чувствовать, что собирается предпринять твой враг. И ты знаешь, что каждый враг чувствуется по-своему. Становясь чем-то вроде его тени, копии, начинаешь не просто предугадывать его движения -- повторять их, и поверь, нет ничего сложнее, чем поймать собственную тень.
   -- Отчего-то я думаю, что с маридами это делать не рекомендуется, -- предположил Острон, разглядывая свой ятаган. На тренировках Халик запретил ему пользоваться ятаганом Абу: слишком легкий, поэтому теперь в руке у Острона был самый обычный клинок не очень хорошей ковки, незаточенный -- специально для учений.
   -- И ты прав, -- неожиданно согласился слуга Мубаррада. -- Но иногда, когда выбора нет, приходится это делать.
   Ниаматулла заглянул ближе к вечеру, опасливо оглядываясь; Острон прекрасно знал, что Улла побаивается Сафир и ее гнева, потому сам вышел на улицу, и двое молодых людей пошли бесцельно бродить по городу, болтая.
   Прогулка как-то сама собой закончилась на портовой площади, возле фонтана. Улла взялся за барбет, Острон наблюдал за моряками, еще суетившимися у своих кораблей.
   -- Мечник из меня никакой, -- наконец с легкой тоской заметил Улла, опуская руки. Барбет безвольно болтался на его коленях. -- Если б драться было так же просто, как играть музыку.
   -- Каждому свое, -- с философским видом сказал Острон. -- Я знаю, как драться, но понятия не имею, как играть на барбете. Когда я был ребенком, один старик в нашем племени хотел поучить меня, но через неделю сдался и сказал, что мне верблюд на ухо наступил.
   -- Угу. А еще ты Одаренный. А я вот, несмотря на то, что маарри, только вчера умудрился чуть не захлебнуться в чашке воды.
   -- Это как?
   -- ...Подавился.
   Острон невольно фыркнул. Что правда, то правда: за недолгое время знакомства с Ниаматуллой он уже усвоил, что со стихией воды у будущего аскара отношения не задались.
   -- Ладно еще, в пустыне воды мало, -- буркнул Улла. -- Утонуть там негде.
   Гигантская река, будто насмехаясь, негромко и равномерно плескала волнами о каменный берег. Острону опять подумалось: шестеро Одаренных. Их должно быть шестеро... но пока только двое. Хотя об этом они обычно не говорили, Сунгай как-то намекнул, что рано или поздно придется искать остальных, если сами не найдутся.
   А может быть, другие Одаренные тоже где-то рядом, совсем близко, только Дар им еще не открылся? Вдруг Ниаматулла на самом деле -- Одаренный?
   Подумав об этом, правда, Острон снова фыркнул.
   -- О, -- протянул Ниаматулла, смотревший в другую сторону. -- Никак Ханса идет. Его выпустили, значит.
   -- Небось он страшно разобиделся и ищет нахуду, который бы его увез из Ангура, -- пробормотал Острон. -- Он с самого начала не больно-то горел желанием состоять в страже Эль Хайрана.
   Невысокий марбуд действительно как раз спустился по улице, выходившей на площадь, и заходящее солнце скользнуло по лихо завязанному платку на его густых волосах; ступив на плоские плиты, паренек оглянулся, будто ища кого-то взглядом, заметил Острона и Уллу и пошел к ним.
   -- Непохоже, чтобы ему был нужен нахуда, -- вполголоса сказал Улла. Острон поднял голову. Ниаматулла взял пронзительный, дурно звучащий аккорд. -- К нам направляется юный Ханса, -- прогнусил он, подражая ритму сказаний, -- чтобы сказать что-то важное.
   Трям.
   -- Может, он попрощаться хочет.
   -- Чтобы попрощаться с великим Остроном, -- послушно поправился Улла и снова издал диссонирующее "трям".
   -- Эй, факел, -- окликнул Ханса, оказавшийся в этот момент уже близко. -- Я тебе кое-что сказать хотел.
   -- Так говори, -- ответил Острон. Тот с независимым видом сунул большие пальцы рук за пояс. Отвел взгляд.
   -- В общем, спасибо.
   -- За что?
   -- Ну, ты спас Лейлу. Она теперь только о тебе и говорит, дура. А еще тот кудрявый джейфар сказал, что это ты заступился за нас и заявил, что ты нам веришь. Это правда?
   -- Я верю вам, -- кивнул Острон. И улыбнулся. -- Иначе ты не пришел бы только для того, чтобы сказать спасибо.
   Ханса насупился.
   -- Я, в общем, еще кое-что хотел сказать, -- добавил он. -- Ко мне здесь с самого начала отнеслись не очень-то. Если б не Лейла, я бы смотался еще неделю назад. Но я так подумал и решил, что все-таки останусь. Только скажи своему Халику, что плевать я на него хотел!
   Острон и Улла рассмеялись.
   -- Хорошо, что ты с нами, Ханса, -- сказал Острон. -- Ты здорово сражаешься, лучше меня. Когда мы отправимся на юг, нам каждый боец будет очень нужен.
   Все трое невольно повернули головы. Вечерняя мгла уже окутала противоположный берег Харрод, и казалось, что клубы тьмы поднимаются там.
   -- Да хранят боги Муджаледа, -- прошептал Острон, вспоминая о людях, которые все еще сражались где-то там, далеко на юге.
   -- Значит, ты остаешься со стражами Эль Хайрана, -- первым опомнился Улла, посмотрел на Хансу. -- Ну, мне кажется, это надо отметить! Пойдемте к старику Максуду.
   -- Нет-нет, -- ужаснулся Острон, -- ни капли арака в моем рту больше не будет!
   -- Дурак, его просто надо разбавлять водой.
   -- Ни за что, я не буду пить ничего крепче верблюжьего молока.
   -- Но ты пойдешь, -- рассмеялись они. Острон чертыхнулся. На самом деле, настроение у него было хорошее; хотя Ханса еще держался немного отстраненно, Острону он подспудно нравился. "Быть может, именно поэтому я и заступился за них обоих, хотя по-настоящему доверял только Лейле", подумал он.
   В "Свече Нари", бывшей "Морской деве", их встречали радостно. Конечно, Ниаматуллу здесь знали все, потому что до недавнего времени он каждый вечер играл на барбете. Острон немного растерялся, когда обнаружил, что его тоже узнают. Уллу хлопали по плечам, и одна из женщин, разносящих выпивку, рассмеялась ему:
   -- Что, хитрец, присоединился к страже Эль Хайрана только для того, чтобы завести дружбу с самим Одаренным Мубаррада?
   -- Неправда, -- бодро ответил Улла, -- я действительно отправлюсь на войну, Алия, и будь уверена, сочиню много отличных сказаний о битве за Тейшарк!
   -- Да конечно, конечно. Кстати, -- она подмигнула Острону, -- а подружка у нашего героя есть?
   Острон смутился и почувствовал, что краснеет; на его счастье, в "Свече Нари" было достаточно темно.
   -- Есть, и не одна, -- невозмутимо сообщил Ниаматулла, -- но ты не беспокойся, после битвы за Тейшарк у него их будет сотня!
   -- Улла, -- прошипел Острон, пихнув друга в бок. Ханса тем временем отыскал незанятый столик и плюхнулся на подушку.
   -- Бутыль арака и три пиалы, милая, -- улыбнулся Улла, пихая Острона в ответ. Острон хотел было добавить "и молока", но передумал. Они уселись по обе стороны от Хансы, и Улла с восторгом спросил:
   -- А ты опять подожжешь пиалу с араком, а?
   -- Нет, -- сердито ответил Острон. -- Я же сказал, я не буду пить арак.
   -- Ну, а мою пиалу с араком подожжешь?
   -- Если и подожгу, то не смей пить. Других людей мой огонь обжигает.
   -- Вот здорово, да? -- обратился к Хансе кудрявый маарри. -- Я бы хотел быть Одаренным. Этим девчонкам, -- он кивнул в сторону шушукавшихся у стойки Максуда девиц, -- только скажи, что ты Одаренный, и можешь смело считать их всех своими подружками.
   -- Глупости, -- негромко ответил Ханса. -- Я думаю, Дар -- это по-своему и проклятье. Как тебе, факел, чувствуешь ответственность за жизни миллионов на своих плечах?
   -- ...Иногда, -- сказал Острон. -- Когда я был маленьким и мечтал оказаться Одаренным, все представлялось как-то иначе.
   -- Но девчонки-то в твоих мечтах были?!
   -- Когда мне было двенадцать -- нет!
   -- Кстати о девчонках, -- Ханса ухмыльнулся. -- Лейла теперь от тебя не отстанет, ты знаешь?
   -- П-почему, что я ей сделал?
   -- Ты и вправду такой дурак или только притворяешься, а, факел?
   Подошедшая в этот момент к их столику девушка смешливо сбила платок с головы Хансы и почти пропела:
   -- Может, и дурак, зато он Одаренный, коротышка.
   -- Сама ты!.. -- обиделся марбуд, хватая свалившийся платок. Улла уже разливал арак по пиалам. Острон обнаружил, что он льет в три чашки, и замахал руками:
   -- Я не буду, не буду!
   -- Между прочим, мне всего семнадцать, -- не унимался Ханса, -- я еще вырасту!
   -- Я тебе налью капельку арака и чашку воды, -- гоготал Улла.
   -- А мне не разбавляй, -- сердито сказал марбуд.
   -- Чего-чего, семнадцатилетний, воду тебе араком не разбавлять?
   -- Арак водой!..
   В результате короткой драчки пиалы перепутались; Острон осторожно понюхал содержимое своей. Анис, как он есть. ...Ну ладно, он будет пить маленькими глоточками и по чуть-чуть. Тем временем будущий аскар уже успел опорожнить свою пиалу, а марбуд сердито морщился, нюхая свою.
   -- Даже моя мамка пила неразбавленный, -- буркнул он, но все-таки выпил. Острон тоже сделал глоток и спросил:
   -- А вы с Лейлой и вправду не родственники?
   -- Да нет же, -- отозвался Ханса. -- Просто росли в одной банде, вот и все. ...Ну, ты же знаешь, что мы разбойники... были ими.
   -- Если тебе всего семнадцать, -- задумался Острон, -- и Лейла выглядит моей ровесницей, то с какого же возраста вы были в банде?..
   -- С рождения, -- Ханса пожал плечами и отвел взгляд. -- А ты как думаешь, олух, если у человека, живущего разбоем, рождается ребенок, этот человек сразу же вернется в город, осядет там и будет жить честной жизнью?
   -- Ну... но...
   -- Лейла -- атаманова дочка, -- фыркнул тот. -- И мать ее была в банде, я ее очень хорошо помню. Когда атамана Хулафу пристрелили в драке, именно госпожа Амир стала атаманшей. Суровая была женщина, Лейла сильно на нее похожа.
   Острон с Ниаматуллой переглянулись и усиленно закивали друг другу.
   -- А ты? -- спросил Улла. -- Ведь, наверное, такие, как вы, редкость?
   -- Редкость, -- пробормотал Ханса, наливая себе еще арака. -- Ха. Банда у нас была большая, и в ней было целых четыре женщины. Афанди подобрала меня в оазисе.
   -- Подобрала?
   -- Ну да, -- Ханса пожал плечами. -- Мои настоящие родители бросили меня. Я не знаю, кто они были. Афанди, в общем, была добрая. Жаль, ее зарезали свои же два с лишним года назад. Если б она была жива, я бы не ушел от них.
   Они замолчали. Острон, задумавшись, хлебнул из своей пиалы.
   -- Ну, теперь ты среди стражей Эль Хайрана, -- немного неловко сказал Ниаматулла. -- Я где-то слышал, что Эль Хайран оставляет в душе побывавшего там свой след.
   -- Оставляет, -- кивнул Острон.
   ***
   Они возвращались в казармы за полночь; Улла с ними не пошел, направился домой, беспечно насвистывая. Конечно, ему-то что... Ханса и Острон заговорщически переглянулись, стоя перед дверью. В окнах не было ни намека на свет.
   -- Представь, открываем мы дверь, а там она с половником нас ждет, -- прошептал Ханса. Острон задумался.
   -- Ну, я могу попробовать применить ту технику, которой меня учил Халик.
   -- Ты же не в бою.
   -- Ну и что.
   Он сосредоточился, но ничего не почувствовал. Собственно говоря, самыми сильными ощущениями были анисовый вкус арака во рту и подозрительная легкость в ногах.
   -- Должно быть чисто, -- сказал он. -- Я первый, если что. Мне уже прилетало, я опытный.
   Ханса с готовностью пропустил его. Острон открыл дверь и скользнул в темный зал. Глаза к темноте привыкли не сразу; Ханса успел зайти и закрыть дверь за собой, и тут они услышали голос:
   -- Так-так, два отважных стража Эль Хайрана пытаются проскользнуть незамеченными мимо женщины.
   Острон едва не подпрыгнул, но потом сообразил, что голос принадлежит Сунгаю.
   -- Ты напугал прямо, -- выдохнул он. -- Сафир спит?
   -- Откуда я знаю, -- фыркнул джейфар; теперь, когда их глаза понемногу начинали видеть, они разглядели его силуэт на подушках у столика. -- Они с Лейлой сегодня крупно повздорили, и Сафир весь вечер просидела в комнате.
   -- А ты что здесь делаешь, Сунгай? -- спросил Острон. -- Уже поздно, почему ты не спишь?
   -- Я жду Хамсин, -- ответил тот. -- Вижу, ты нашел общий язык с юным разбойником.
   -- Я не разбойник, -- заявил Ханса. -- Еще раз меня так назовешь -- пожалеешь.
   -- Ну-ну. Ладно, ступайте спать. Кстати, Острон, ты ведь ничего не поджег сегодня?
   -- Нет, -- торопливо отозвался Острон уже на полпути к лестнице. -- Мне кажется, или ты чем-то встревожен, Сунгай?
   Джейфар негромко рассмеялся.
   -- Да, тренировки с Халиком тебе точно идут на пользу. Ты почуял мое беспокойство, верно?
   -- Что-то случилось?
   -- Ничего... или почти ничего. Сегодня вечером прилетела одна птица. Я велел им приносить мне вести о южной части Саида, -- серьезно сказал Сунгай. -- Эта сипуха принесла мне известие о том, что серединные посты пали, и все бойцы, несшие на них караул, были вынуждены отступить в Залман.
   -- Боги, -- прошептал Острон, резко остановившись; Ханса врезался в него. -- А Муджалед? Ты не знаешь о нем? Муджалед жив?
   -- Не знаю, Острон. Ничего больше не знаю.
   Острон поднялся к себе в полной растерянности. Мысли бродили туда и обратно без всякого порядка. Мубаррад милостивый, и это когда стена Эль Хайрана почти уничтожена, когда безумцы безнаказанно шляются по Саиду, он, Одаренный, сидит себе в полной безопасности в Ангуре, пьянствует с друзьями!..
   Когда он мог бы воевать вместе с Муджаледом, Замилем и тысячами других людей, которые теперь заперты в западной твердыне.
   Он улегся на кровать, но был уверен, что не уснет, все думал: что же скажет Халик, когда вести дойдут до него? Быть может, хотя бы один отряд отправится на юг раньше намеченного срока? Быть может...
   Как он задремал, он и сам не заметил.
   ...Утро было тихое.
   Сунгай уже ушел; Хамсин спала на спинке его кровати. Ни намека ни на Сафир, ни на ее гнев не было; Острон поначалу вздохнул с облегчением. Значит, обошлось?..
   Сафир была внизу. Она стояла посреди пуфиков, одетая в широкие штаны и рубашку, и заплетала себе косу; Острон остановился на лестнице и залюбовался ею, благо она его еще не увидела. Тонкие пальцы сноровисто перекидывали прядки темных волос туда и обратно, и время от времени девушка дергала локтем. Лук со спущенной тетивой лежал рядом на пуфике: Сафир собиралась уходить на тренировки, на которых уже она обучала новобранцев вместе с несколькими другими воинами.
   Задумавшись, он сделал еще один шаг, который она услышала, обернулась и молча посмотрела на него. Острону показалось, что под ее глазами залегли тени, будто Сафир не спала добрую половину ночи. Мягкий солнечный свет, проникая в окно, падал на ее лицо и вызолотил его. У нее были слегка неправильные черты, но это не делало ее менее симпатичной, скорее наоборот.
   -- Чего уставился? -- хмуро спросила девушка. Острон немного растерялся: знала она о том, что он вчера был в кабаке, или нет, но выглядела она рассерженной.
   -- Н-ничего, -- брякнул он, -- просто ты очень красивая.
   -- Да конечно, -- буркнула Сафир и завязала кончик косы лентой. -- Служанкам в трактире рассказывай байки.
   Схватив лук, она буквально вылетела из комнаты; Острон недоуменно смотрел ей вслед.
   ***
   Дурное настроение Сафир ровной полосой окрасило в серый цвет два последующих дня. С Остроном она почти не разговаривала; в тот вечер, к тому же, когда они с Сунгаем пили чай в зале, к ним присоединилась Лейла. Она уже вполне оправилась от раны, нанесенной маридом, хоть и была чуть бледновата, и Острон обнаружил, что в ее отношении к нему действительно что-то поменялось.
   Что-то кардинально поменялось.
   За весь вечер Лейла только два раза назвала его идиотом. Сунгай и Острон большую часть времени вовсе молчали: говорила в основном девушка. Острон то и дело краснел, вспоминая то, что случилось после нападения одержимых. Тут еще как раз вернулась с тренировок Сафир, обнаружила их сидящими втроем, как-то странно помрачнела и почти бегом поднялась по лестнице, не сказав ни слова. Сунгай только усмехнулся; Лейла не обратила внимания.
   Острон поймал ее только на следующее утро, заглянул в ее глаза и спросил:
   -- Сафир, я что-то сделал не так?
   -- Ничего, -- бросила девушка, отворачиваясь.
   -- Но я не могу смотреть, как ты злишься на меня...
   -- Неужели! А я думала, как у тебя хватило наглости еще спрашивать меня, -- выкрикнула Сафир и почти выбежала на улицу. Тогда лишь Острону пришло в голову, не могла ли она откуда-нибудь узнать о... но ведь не могла же?.. Только трупы одержимых да, быть может, Хамсин были свидетелями, но Хамсин могла рассказать только Сунгаю, а Острону не верилось, что Сунгай проболтался бы Сафир. И вообще, это произошло без его, Острона, согласия. И...
   Неделю спустя Острону стало не до того. Халик собрал всех стражей Эль Хайрана на портовой площади, -- теперь они там с трудом умещались, и еще больше того, насколько знал Острон, было людей в лагере за городом, -- и объявил:
   -- Настало время отправляться в путь, бойцы Эль Хайрана. Как было решено, с завтрашнего дня корабли начнут перевозить людей на южный берег, где мы временно встанем лагерем вокруг ахада Дарваза. Ваши командиры распределят вас по отрядам. Как только последний страж окажется на южном берегу, мы выйдем в поход. На Тейшарк!
   -- На Тейшарк! -- подхватили люди, в глазах которых полыхала решимость: час пробил, и неопределенность ожидания закончилась.
   Острон с некоторым трудом пробился к Халику после этого и взволнованно спросил:
   -- Халик, а мы...
   -- Вы переправитесь первыми, -- сказал слуга Мубаррада. -- Ты и Сунгай.
   -- А Сафир тоже?..
   Только тогда карие глаза Халика внимательно посмотрели на Острона; здоровяк, казалось, задумался.
   -- Вообще-то Усман назначил ее командиром джунгана лучников, -- наконец сказал он. -- Но, я так понимаю, ты хочешь, чтобы она осталась в городе.
   -- Я много думал об этом, -- пробормотал Острон, отвел взгляд: на самом деле он вообще много думал о Сафир за прошедшую неделю. -- Дядя говорит, что она имеет полное право сражаться: одержимые перебили всех ее родных. Но Сафир и дядя -- мои единственные родные... и мне очень не хочется, чтобы они подвергались такой опасности.
   Халик вздохнул.
   -- Господин Мансур и так остается в Ангуре, -- сказал он. -- Мы попросили его, если что, встать во главе защитников города. Он нехотя, но согласился. А что касается Сафир... я думаю, лучше тебе самому поговорить с ней. Если она останется -- полагаю, ее сотню возглавит кто-нибудь другой.
   -- Хорошо, -- уныло ответил Острон, -- я... поговорю.
   Легко сказать -- но как трудно сделать! Он собирался с духом до самого вечера. Он почти слышал ее гневные крики. К тому же, Сафир и так злится на него.
   Но одна мысль о том, что она будет сражаться, пугала Острона. А если ее ранят? В таком огромном войске, -- Сунгай позавчера говорил, что только в лагере под Суманом уже почти двадцать тысяч человек, а есть еще один, чуть поменьше, с востока, и в самом городе расквартирован десятитысячный тумен, -- будет непросто постоянно держать ее на виду. К тому же, он, Острон, пойдет впереди с пехотой, а Сафир останется в тылу, -- но если... если... бесконечные, пугающие "если".
   И в конце концов, это войско. Пусть до того Сафир сражалась вместе с ними, тогда это была необходимость -- для того, чтобы выжить. А теперь у нее есть возможность остаться в безопасном городе.
   За ужином дядя Мансур и Сунгай без конца обсуждали грядущий поход, отчего Острону только делалось тошно. Хотя бы Лейла на этот раз отвлеклась на Хансу, который ее дразнил чем-то, -- Острон не вслушивался в их перебранку. Сафир закончила есть быстрее всех и ушла к себе.
   Надо было бы идти в тот момент, когда все еще были внизу, но Острон слишком долго собирался с духом, и в итоге обнаружил, что в зале остались только дядя и Сунгай. Только если он не поговорит с ней сегодня вечером, времени завтра уже не будет: первый отряд, в котором состояли и Одаренные, отправлялся утром.
   "Это последний шанс", подумал Острон и медленно поднялся с места. Постоял немножко, оглядываясь. "Сейчас или никогда".
   Ноги были словно налиты свинцом. Он поднялся по лестнице и подошел к двери комнаты девушек. Поднял руку. Опустил.
   "Я должен это сделать".
   Тяжко вздохнув, Острон все-таки снова вскинул кулак и негромко постучал.
   Дверь открылась не сразу; на пороге стояла Лейла, и ее тяжелая каштановая коса свисала с одного плеча.
   -- А, Острон, -- почти пропела она. -- Тебе что-то нужно?
   -- С-сафир здесь?
   Лейла оглянулась.
   -- Нет, -- радостно сообщила девушка. -- Зачем тебе Сафир?
   -- Нужно поговорить, -- буркнул Острон. -- Я ведь завтра утром уже отправляюсь на южный берег.
   -- Кстати, да, -- Лейла дернула себя за косу. -- А со мной попрощаться ты не хотел?
   -- Завтра утром, -- он отвернулся и почти побежал назад, вниз по лестнице. Может быть, она на кухне?
   На кухне сидел Ханса и доедал оставшуюся от ужина курицу. Сафир не было.
   Тогда остается только внутренний двор.
   Острон вышел на терракотовую плитку двора и огляделся. Поначалу ему показалось, что и здесь ее нет, но потом он углядел кончик рубашки за старым деревом.
   Мгновенная робость охватила его, но он собрался с силами и подошел к дереву. Сафир сидела прямо на земле, уперевшись в ствол спиной, и теребила пальцами кончик своей косы.
   -- Сафир, -- неуверенно окликнул Острон, остановившись чуть поодаль. Она не подняла головы.
   -- Что тебе надо? Уходи.
   -- Но я хотел поговорить с тобой...
   -- Нам не о чем разговаривать.
   Он вздохнул, опустил взгляд.
   -- Я завтра утром ухожу, Сафир. Лучники отправятся одними из последних.
   -- Ну и прекрасно. Или, может, ты расстраиваешься, что Лейла среди лучников?
   -- Я... мне... причем тут Лейла?
   -- А, я поняла, -- в голосе девушки скользнули легкие истерические нотки. -- Ты пришел, чтобы просить меня остаться в городе. Верно? Чтоб я больше не мешалась тебе.
   -- С-сафир, я...
   -- Так ведь?
   Острон опустился на землю рядом с ней и все-таки успел заглянуть ей в лицо, хотя она резко отвернулась; щеки у нее были мокрые.
   -- Ты плачешь? Из-за меня?
   -- Уходи немедленно и оставь меня в покое! -- она уже явственно всхлипывала. -- Иди к своей Лейле, и не беспокойся, я вам больше не помешаю!
   -- Но между мной и Лейлой ничего нет! -- в панике воскликнул он.
   -- Да? А она сказала, что вы целовались!
   Острон опешил. Этого он ожидал меньше всего. Плечи Сафир судорожно тряслись, на светлую ткань ее шаровар быстро капали прозрачные капельки слез.
   -- Н-ну, -- обреченно признался он, -- она поцеловала меня, но я клянусь тебе, я не...
   -- А что вы делали в том квартале вдвоем? Небось искали уединенное местечко?
   Щеки у него зарделись.
   -- Тот человек приставал к ней, -- тем не менее сказал он, хоть и не надеялся, что Сафир поверит и успокоится. -- Лейла буквально силой потащила меня с собой, она просто хотела, чтобы он отвязался от нее...
   -- И ты пошел!
   -- Но я ведь не собирался с ней... целоваться, -- возразил Острон. Сафир отодвинулась от него, поджала ноги. Ему было стыдно.
   -- Ты можешь себе представить, что я чувствовала, когда она сказала, что...
   -- Сафир, прости! Я... я должен был сразу все рассказать тебе, -- покаянно пробормотал он, -- сам. Я повел себя, как идиот... но я клянусь тебе, мне плевать на Лейлу, и... в общем... я действительно хотел, чтобы ты осталась в городе, Сафир.
   -- Я так и знала!..
   -- Потому что если с тобой что-то случится, я этого не перенесу, -- добавил Острон. -- Мне кажется, я сойду с ума. Поэтому... поэтому я думал, что мне будет легче отправиться в поход, зная, что ты в безопасности.
   -- Я ни за что не останусь в городе, -- чуть успокоившись, ответила она. -- Во-первых, я, между прочим, командир целого джунгана! А во-вторых, даже не надейся, что я позволю этой разбойнице беспрепятственно увиваться вокруг тебя!..
   -- Н-но она же будет с другими лучниками, Сафир, и...
   -- Я как подумаю, -- добавила она, перебив его, -- что эта дрянь целовала тебя, а я!.. А я -- нет...
   Под деревом воцарилось молчание. Сафир замерла, распахнув глаза; теплая рука легла на ее плечо. Она еще немножко отодвинулась, но Острон уже поймал ее, и его пальцы скользнули по ее мокрой щеке.
   -- Острон... -- только успела прошептать она; впрочем, что там она хотела сказать, Сафир уже не помнила. Дерево мягко обронило пожелтевший листок точно на его макушку.
   -- А ты ей скажи, -- его глаза потемнели и были так близко, что она могла рассмотреть каждую иголочку беснующейся зелени, -- что я целовал тебя много раз.
   Сумерки накрыли собой взволнованный город; во дворике стояла тишина. Спустя полчаса туда вышел Сунгай, чтобы выпустить Хамсин; сова улетела, не издав ни звука, а джейфар весело ухмыльнулся и безмолвно ушел прочь.
   ***
   Наутро в порту было столпотворение. Казалось, весь город пришел на площадь, чтобы проводить воинов в путь; хотя в путь отправлялись лишь первые отряды, и Ангуру еще предстояло провожать солдат неделю, не меньше.
   Острон и Сунгай, как Одаренные, занимали совершенно особое место в войске. Формально под командованием каждого из них, -- об этом Острон узнал лишь сегодня утром и страшно удивился, -- находился целый тумен. На самом деле, как пояснил ему джейфар, управлять они ничем не будут, они -- что-то вроде символа, знамени. Это Острона немного успокоило: стоило ему представить, что придется отдавать какие-то приказы десяти тысячам человек, как у него начинала кружиться голова.
   Помимо них, на белокрылом самбуке с алым флагом (Острон не удивился, когда обнаружил, что это корабль нахуды Дагмана) в путь отправлялись еще без малого пятьдесят солдат. Восемь других кораблей должны были выйти из порта вместе с ними. Когда Острон пришел на пристань, Сунгай уже сидел на одном из ящиков, сложив руки на груди, и смотрел на реку; нахуда Дагман о чем-то разговаривал с высоким человеком в цветастом халате, в котором он сразу узнал Абу Кабила.
   Его провожали, конечно. Сафир, с лица которой в то утро почти не сходила улыбка, шла вместе с ним, держа его под руку; дядя Мансур вышагивал с важностью старейшины и каменным лицом, но Острон знал, что в глубине души дядя гордится им. На плечах старика лежал расшитый бишт, и хадир его был новеньким: конечно, как только Халик (в числе последних) переправится на южный берег Харрод, дядя Мансур возглавит охрану Ангура.
   Солнце заливало золотом портовую площадь, освещая тысячи людских голов. Ясно блестели шлемы солдат, на ветру полоскали разноцветные знамена. Острон подошел к Сунгаю и остановился. Джейфар рассеянно кивнул ему.
   -- Мы с тобой впервые расстаемся надолго, племянник, -- глухо сказал дядя, отводя взгляд. -- Если будет на то воля богов, увидимся снова только весной. Я был тебе вместо отца эти двадцать с лишним лет... быть может, чему-то я не научил тебя, но я надеюсь...
   -- Дядя, -- растроганно улыбнулся Острон. -- Ты как будто навсегда со мной прощаешься.
   Дядя Мансур нахмурился и все-таки взглянул в лицо племяннику.
   -- Кто знает, -- строго произнес он. -- ...Я надеюсь, ты не опозоришь наш род, Острон. Помни о том, кто был нашим предком.
   -- Я тебе обещаю, -- посерьезнел парень, -- я буду сражаться не хуже, чем Эль Масуди.
   Сафир сдавленно хихикнула сбоку.
   -- Присматривай за Сафир, -- добавил дядя, зыркнув на нее; девушка стихла. -- Я также надеюсь еще погулять на вашей свадьбе.
   Острон подавился; дядя Мансур, ухмыльнувшись в бороду, хлопнул его по плечу и пошел прочь.
   Какое-то время Острон и Сафир молчали, все еще держась за руки. Людской гомон наполнял собой площадь, и бойцы, которые должны были отправиться на одном корабле с Остроном, подходили к сходням, возле которых продолжали разговаривать нахуда Дагман и Абу. Он заприметил кудрявую шевелюру Ниаматуллы; за спиной будущий аскар, конечно, волок барбет, аккуратно завернутый в ткань и привязанный к вещевому мешку. С другой стороны посреди людей показался Ханса, о чем-то споривший с Лейлой. Девушка бросила на Острона темный взгляд и отвернулась; он смутился и опустил голову. Сафир смотрела на него снизу вверх.
   -- Мой дау отправляется через четыре дня, -- негромко сказала она. -- И даже не надейся, что я на него не сяду. Сам темный бог не остановит меня.
   -- Хорошо, -- мягко ответил Острон и пожал ее руку. -- Только будь благоразумной и береги себя.
   Тут он заметил голову Халика, предсказуемо возвышавшегося над всеми остальными; перед слугой Мубаррада с почтением расступались люди, и он быстро оказался рядом с Остроном.
   -- Все готовы? -- спросил он, оглядывая собравшихся.
   -- Мои сорок восемь пассажиров на месте, -- ответил ему нахуда Дагман. Халик кивнул.
   -- Можно начинать. Острон, Сунгай, -- джейфар встал; Острон выпрямился. Сафир по-прежнему держала его за руку. -- В мое отсутствие за главных в лагере будете вы двое.
   Они кивнули; Халик оглянулся и зычно крикнул:
   -- Поднимите флаги! Первый отряд уходит!
   Люди на площади закричали. Тысячи глаз смотрели на них; Острон почувствовал, как замирает в груди, под кольчугой, сердце. Сунгай первым вскинул правую руку, ухмыльнулся и легко взбежал по сходням.
   -- Скоро увидимся, -- немного неуверенно прошептал Острон. Сафир обвила его руками за шею.
   Крики были просто оглушительными. Она отпустила его неохотно, и когда она отвернулась и почти побежала прочь, накидка взвилась за ней флагом. Острон, отчаянно пытаясь сдержать глупую улыбку, поднял ладонь и пошел следом за Сунгаем.
   -- Вы двое, -- негромко сказал нахуда Дагман, неведомо как очутившийся рядом с ними на палубе, хотя еще секунду назад вроде бы стоял у сходней, -- можете остаться на юте.
   -- Где?.. -- пробормотал Острон. Капитан чуть рассерженно кивнул в сторону возвышения в кормовой части корабля. Сунгай первым поднялся туда, и Острон последовал за ним; с юта было видно пристань, как на ладони. Он нашел взглядом Сафир, которая стояла рядом с дядей Мансуром.
   Люди тем временем поднимались и поднимались на корабль; Ниаматулла весело махнул рукой Острону, Ханса ухмыльнулся. Последним на палубу ступил Абу.
   -- Поднять сходни! -- рявкнул нахуда Дагман, взбегая на ют. Моряки засуетились. Абу забрался на корму и встал рядом с нахудой.
   -- Абу, ты с нами? -- немного удивился Острон. -- Ты ведь кузнец, не воин.
   -- И что? -- фыркнул тот. -- Ты думаешь, хороший кузнец в войске не нужен? Еще как нужен.
   Острон снова перевел взгляд на Сафир и вздохнул. Она подняла руку и махала платком. Корабль тронулся с места под звуки барабана; люди столпились на площади и восторженно кричали.
   -- Абу, -- пришло ему в голову. -- А ты ведь и кольчуги умеешь делать, верно?
   -- Я все умею, -- отозвался кузнец.
   -- Но, наверное, такая кольчуга будет стоить больше меня самого, -- Острон приподнял уголок рта. -- Целый мешок золота.
   -- Ты никак хочешь сделать заказ? -- рассмеялся Абу. -- Дарить я тебе больше ничего не собираюсь, герой, извини.
   -- А сколько ты бы взял за кольчугу для Сафир?
   Абу Кабил расхохотался пуще прежнего, но потом немножко посерьезнел и ответил:
   -- Ну, тебе я могу сделать скидку, как своему верному горну. На самом деле, если поработаешь на меня, сколько я скажу, будем считать, что ты заплатил.
   Острон удивился.
   -- Ну и ну. Твоя щедрость не знает границ, Абу. Неужели мое пламя стоит того?
   Абу хитро подмигнул ему.
   -- У твоего пламени как раз такая температура, какой я никак не мог добиться с теми жалкими инструментами, что были у меня в Ангуре.
   Корабль тем временем расправил паруса, и их прекрасные раковины почти сразу поймали ветер; берег принялся стремительно отдаляться. Острон смотрел на собравшихся там людей, пока они не слились в одну разноцветную массу и не истаяли вместе с прекрасным городом, который он отчаянно надеялся увидеть когда-нибудь вновь.
   ***
   Ахад Дарваза встречал их молчанием: люди давно перебрались на северный берег, и теперь дома опустели. К счастью Острона, руководство отрядом в свои руки моментально взял Сунгай, и к тому моменту, когда к берегу причалили корабли во второй раз, люди уже успели разбить лагерь. Суматоха царила страшная; Острон носился вместе с остальными, поначалу передавая приказы Сунгая, потом помогал Абу Кабилу устанавливать инструменты в кузнице Дарвазы. В пустующих домах разместили часть бойцов, но, конечно, домов было недостаточно, и остальные уже устанавливали шатры за чертой ахада. На этот раз в Ангуре стражей Эль Хайрана снабдили всем необходимым. До позднего вечера Острон помогал Абу, который собирался работать ночью; уже стемнело, когда Острон разжег пламя в горне кузнеца и спешно выскочил на улицу.
   И замер.
   Лагерь разрастался на берегу гроздью огней; тут и там полыхали костры, слышны были человеческие голоса. За день прибыли сотни людей, развили бурную деятельность, а завтра прибудут новые, и лагерь опять увеличится.
   В шатре, который Острон делил с Сунгаем, Ниаматуллой и Хансой, два последних уже удобно устроились на подушках и разливали подозрительную беловатую жидкость по пиалам. Острон стремительно склонился и понюхал содержимое пиалы, которую Улла держал в руке.
   -- Ага, -- протянул он. -- Пьянствуете.
   -- Присоединяйся, -- кивнул Улла. -- Когда же еще пьянствовать, как не теперь? Меньше, чем через неделю уже выйдем в поход, там не до арака будет.
   -- Верблюжьего молока нет, -- добавил Ханса, -- но я почему-то думаю, что ты его и не хотел.
   Острон постоял, размышляя, потом плюхнулся на подушку между ними.
   -- Сунгай где?
   -- С птицами разговаривает, -- был ответ. -- Сказал, скоро вернется.
   -- Надеюсь, они принесли ему новости о Залмане, -- пробормотал Острон, выуживая еще одну пиалу из походного мешка.
   -- Кстати, факел, -- вспомнил будто Ханса, раскопал глиняную бутыль и плеснул в пиалу арака. -- Не страшно тебе?
   -- Чего это мне должно быть страшно?
   -- Лейла в ярости.
   -- А я тут причем? -- сделал недоумевающее лицо Острон, хотя догадывался о причинах ярости девушки.
   -- Ну-ну, -- неопределенно протянул марбуд. Улла тем временем потянулся за барбетом. -- Она мне сегодня заявила знаешь что?
   -- М-м?
   -- Что она-де своего всегда добивается.
   -- Не понимаю, о чем она, -- невозмутимо ответил Острон. -- Кстати, еще совсем недавно она мне сказала, что скорее предпочтет поцеловаться с пьяным моряком, чем со мной.
   -- Видимо, пьяные моряки ей не попадались, -- фыркнул Ниаматулла и взял аккорд. Полог шатра откинулся; под плотную темную ткань нырнул Сунгай, оглядел их.
   -- Есть ли новости о Залмане?
   -- Дурных нет, -- ответил джейфар и опустился рядом с Хансой. Остроносая лампа, стоявшая в центре, освещала их лица. Ханса вручил четвертую чашку Сунгаю, Ниаматулла принялся наигрывать нежную мелодию. В шатре воцарилось молчание.
   -- Я горем сам горел, но им не опалил тебя, -- негромко напел Улла. -- Зачем, раскрывшийся бутон, я б огорчил тебя?..
   Острон вертел пиалу в руках и рассеянно улыбался. На долю мгновения арак в чашке вспыхнул, но тут же и угас; уголки рта Сунгая приподнялись.
   -- Ты выйди в сад. Ни одного бутона нет в саду, что кровью сердца своего не залил бы тебя...
   Улла закончил петь, опустил руки и мечтательно уставился на огонь лампы.
   -- Когда я вернусь, -- сказал он, -- спою ей эту песню.
   Ханса выразительно пожал плечами и состроил физиономию.
   -- Из всех нас, -- вполголоса заметил Сунгай, -- Тейшарк видел только Острон. Не смешно ли, а? Все мы называем себя стражами стены Эль Хайрана, на которой не были ни разу.
   -- Через несколько недель мы там будем.
   -- Факел, а расскажи, что там, -- попросил Ханса. Лицо Острона слегка омрачилось: думая о Тейшарке, он неизменно вспоминал руины, которые они оставили осенью.
   -- Это огромная крепость, -- все же сказал он. -- Окруженная белыми стенами. Золотые купола блистают на солнце, и стражи в алых халатах... -- он вздохнул. -- Стражи в алых халатах когда-то стояли на карауле.
   -- Ты носил алый халат?
   -- Нет, -- Острон улыбнулся. -- Их носят только часовые, а я был всего лишь новобранцем и почти все свое время проводил на площади перед цитаделью с другими новичками, тренировался. Надеюсь, когда мы отвоюем город, мы сумеем хотя бы частично восстановить его.
   Сунгай нахмурился.
   -- Надеюсь, -- глухо сказал он, -- за это время темный бог не уготовил нам чего-нибудь... особенного.
   ***
   Они прибывали на последнем корабле, с которого на пристань в числе первых ступил Халик в своем белом с алым бурнусе. Острон и Сунгай стояли на причале, приветствуя его; джейфар почти сразу увел слугу Мубаррада прочь, что-то докладывая ему, а Острон дождался, когда по сходням сбежит Сафир.
   Ему хотелось поймать ее за руки и обнять, но выражение ее лица было строгим, и она подошла к нему, вскидывая правую ладонь.
   -- Последний джунган лучников прибыл, командир, -- сказала она. -- Ждем приказов.
   -- Для вас готовы шатры в восточной части лагеря, -- ответил Острон, -- следуйте за мной.
   Сгорая от нетерпения, он шел по улицам ахада, и Сафир вышагивала по его правую руку; за ними растянулись цепочкой лучники в белых плащах.
   -- Эту ночь мы еще проведем на берегу, -- сообщил он, -- а завтра утром войско выступает. Больше ждать нечего.
   -- Хорошо, -- негромко произнесла она. Бесконечные шатры простирались по обе стороны; Острон прошел знакомой дорогой до самой окраины лагеря, где последний отряд лучников уже поджидала Сумайя, возглавлявшая тысячу.
   -- Мой шатер у самой окраины ахада, -- почти прошептал Острон, коснувшись руки Сафир. -- Рядом с красным знаменем.
   Она кивнула; он с сожалением оставил их и пошел назад, искать Сунгая и Халика.
   Огромную фигуру слуги Мубаррада, впрочем, найти было несложно. Они о чем-то разговаривали с Усманом, но когда Острон подошел к ним, уже закончили.
   -- Ага, -- сказал Халик, оглядываясь на него. -- Вижу, все у вас в порядке. Завтра выступаем на рассвете, Острон.
   Парень бросил взгляд на юг и поежился.
   -- Ты не волнуешься, Халик?
   Великан пожал плечами.
   -- Волнуюсь?.. Не знаю, как и ответить тебе на это. Пожалуй, да. От нашего похода зависит будущее стены Эль Хайрана. И... никто не может быть уверен, победим ли мы.
   -- Но нас так много, -- удивился Острон. -- И Сунгай говорит, что дорога выглядит безопасной. И... ну, в общем, у нас есть я.
   Халик улыбнулся и похлопал его по плечу.
   -- Ты прав, Острон. И у нас есть ты. И я верю, что ты не подведешь.
   Солнце уже сползло за горизонт, когда Острон вернулся к своему шатру и обнаружил, что возле него стоит Сафир. Сердце екнуло. Девушка обернулась, услышав его шаги, и улыбнулась ему.
   -- Я ненадолго, -- предупредила она. -- Сумайя велела всем быть на местах, она говорит, мы завтра рано выходим.
   -- С рассветом, -- кивнул Острон. -- Подожди, я сейчас.
   Она послушно осталась стоять на месте; Острон торопливо нырнул под полог шатра и нашел среди своих вещей заветный сверток, казавшийся легким, будто это была лишь тряпка.
   -- Вот, -- выдохнул он, вернувшись к Сафир и протягивая ей сверток. -- Это тебе.
   -- Что это? -- удивилась Сафир, но приняла подарок. Под ее пальцами что-то тихонько звякнуло. -- Ой.
   -- Я ведь уже говорил тебе, -- сказал Острон, -- если с тобой что-то случится... я не переживу этого. И раз уж в городе мне тебя не удержать, значит, остается только защищать тебя...
   Она осторожно отогнула уголок тряпки, и в свете костров тускло блеснул металл.
   -- Это кольчуга? Но она такая легкая...
   -- Это кольчуга работы Абу Кабила, -- улыбнулся он. -- Как в сказках, помнишь?.. Легкая, как перышко, но защищает.
   -- Спасибо, -- прошептала девушка, прижимая сверток к себе, и приподнялась на цыпочках.
   ...На следующее утро Острон проснулся от меткого пинка, отвешенного Хансой, какое-то время недовольно потирал бок, потом резко вскочил и кинулся собираться. За пологом шатра отовсюду доносились звуки поднимающегося лагеря. По шатру скакал Улла, потерявший свой бурнус; бурнус нашелся под Хансой, который присел, чтоб натянуть высокие сапоги. Острон лихорадочно завязывал кушак, слушая, как Сунгай, собравшийся раньше всех, говорит:
   -- Мы с вами поедем на лошадях, а вы двое имейте в виду, вы теперь под командованием Фазлура, патрулируете фланги. Внимательно смотрите по сторонам и не зевайте.
   -- А мы важно выступаем по обе стороны от генерала, -- пробурчал Острон. -- И работаем ходячими знаменами.
   -- Ты выступаешь, -- фыркнул джейфар. -- У меня забот будет полно.
   Потом оглядываться было некогда; они складывали шатер, навьючивали верблюда, который должен был идти вместе с обозами в конце войска. Сунгай исчез куда-то в суматохе, а явился, уже ведя в поводу двух жеребцов, белого и буланого, Острон по его кивку взобрался в седло и поехал следом за джейфаром.
   -- Ходячие знамена, -- пробормотал он, заметив, что даже масть лошадей подобрана по гербовым цветам их племен: белая для Нари, золотистая для Джейфар.
   Халик нашелся быстро, он восседал на огромном тяжеловозе и что-то высматривал будто. Острон остановил лошадь неподалеку. Еще один всадник приблизился к ним быстрой рысью, и Острон не без легкого удивления узнал в нем Басира.
   -- Ты тоже едешь в голове войска? -- спросил он. Басир улыбнулся и кивнул, хлопнул себя левой рукой по поясу: на поясе у него висел здоровый рог.
   -- Халик сначала не хотел меня брать с собой, -- негромко сказал китаб, пользуясь тем, что слуга Мубаррада как раз в тот момент отвлекся на разговор с Усманом, -- но я сказал, что в бою может каждая рука пригодиться, а я ведь тренировался держать ятаган в левой. И верхом я езжу хорошо.
   -- Искренне надеюсь, что мы с тобой оба выживем, -- ответил ему Острон. -- ...Хотя что уж там. Ты вообще живучий.
   -- Ага, -- счастливо согласился Басир. Тут Халик оглянулся на них и кивнул китабу; Басир немедленно схватился за свой рог, поднял его ко рту и затрубил что есть мочи.
   Десятки других рогов вторили ему эхом; Острон наконец обернулся и застыл.
   Без малого сорок тысяч воинов стояли за его спиной, готовые отправляться в путь. Тут и там развевались знамена; множество белых флагов племени Нари, алые стяги ассаханов, лазоревое знамя Маарри, золотистые и изумрудные полотна, принадлежащие джейфарам и марбудам, и даже черный, как ночь, стяг Китаб в самом конце, у обозов.
   -- На Тейшарк! -- оглушительно выкрикнул Халик, взмахнув рукой, и пришпорил коня.
   -- На Тейшарк! -- взревели солдаты за их спинами. Острон тронул собственного жеребца с места, чувствуя, как по лицу расползается улыбка, которую так просто не стереть.
   Шесть племен, стражи Эль Хайрана, отправились отвоевывать то, что испокон веков принадлежало им.
  
   Фарсанг двенадцатый
   Весна была близко. В разных частях Саида она бывает по-разному выражена; племя Острона долгие годы кочевало с южной стороны Харрод, и поэтому Острон знал, что в первом весеннем месяце с большой вероятностью случится ливень, а может, и не один. Царивший несколько месяцев холод понемногу уходил, хотя по ночам и по-прежнему продирал до костей.
   Уходившее с большой торжественностью войско в первые же дни разделилось на несколько частей; быстрая конница должна была прибыть на место первой и дожидаться пеших воинов, которые даже шли другим путем. Халик вел восемь тысячных минганов по барханам, немного забирая к западу; ведший остальных Усман, насколько было известно Острону, пошел напрямик через бесконечные сериры, усыпанные мелкой щебенкой. За перемещениями отрядов следили многочисленные птицы, летавшие туда и обратно. Каждое утро вокруг Сунгая, ехавшего верхом на своем буланом, собиралась целая стая. На плечо ему садились рыжевато-белые сипухи, ушастые филины, циккады, сородичи Хамсин; Острон давно заметил, что с совами джейфар ладит лучше всего. По вечерам, впрочем, прилетали птички помельче: воробьи, вьюрки. Они весело чирикали, рассевшись на подставленных для них руках Сунгая. Хамсин в это время обычно летала кругами над джейфаром и громко презрительно ухала, заставляя птичек перепуганно дергаться.
   В отряде под непосредственным командованием слуги Мубаррада, помимо Одаренных, состояли и трое человек, которых Острон в последнее время начал считать своими друзьями: Улла, Ханса и Басир. Большую часть времени Улла и Басир ехали рядом с самим Остроном, тогда как Ханса, из всех них бывший самым лихим наездником, часто отлучался вместе с другими разведчиками. Менее похожих друг на друга людей надо было еще поискать. Ханса на своем огромном жеребце, с которым управлялся немногим хуже Сунгая, из-за низкого роста казался почти мальчишкой, напоминал отъявленного хулигана, разъезжал без седла и громко свистел, когда нужно было привлечь внимание другого конника. Ниаматулла на лошади держался не слишком уверенно: маарри всю жизнь прожил в городе и был знаком с кочевьями только понаслышке. По той же причине он часто заводил разговоры с ехавшими рядом людьми, не зная о привычке кочевников пересекать бескрайнюю пустыню в тишине. Однорукий Басир ехал молча, часто с рассеянным видом; хотя Острон знал его давно и помнил еще обычным молодым стражем, думавшим только об оружии да о подвигах, китабская кровь взяла свое, и со временем Басир все больше становился похож на ученого. Возьмет и напишет когда-нибудь свою собственную книгу, думал время от времени Острон.
   Птицы, судя по всему, приносили Сунгаю пока только спокойные вести. Всякий раз, поговорив с ними, Сунгай направлялся к Халику и пересказывал их ему; Острон обычно старался оказаться поближе, чтобы тоже знать последние новости. Пешие солдаты идут без приключений. Никаких подозрительных отрядов на расстоянии десятков фарсангов в обе стороны не замечено.
   Одержимые по-прежнему находятся в Тейшарке.
   Пичуга, принесшая эту весть Сунгаю, напугала многих воинов: этот крик знали почти все, и Острон в числе прочих был наслышан о поверье, что эта птица -- вестник смерти. Джейфар, впрочем, спокойно поднял руку, когда пестрая коричневатая тень скользнула к нему. У нее был маленький клюв и пугающие темные глаза. Птица уселась на кожаный нарукавник Сунгая и какое-то время молчаливо смотрела на поросшее бородой человеческое лицо. Потом снова издала крик и взлетела.
   -- Козодои, значит, тоже у тебя на службе, -- буркнул тогда Халик, сидевший у костра неподалеку. Птица скрылась в ночи; люди расслабились. Острон привычно навострил ушки, пододвигаясь к Сунгаю.
   -- Он с юга, -- сказал Сунгай. -- Он видел Тейшарк.
   -- Что же там теперь происходит?
   -- Он говорит, стены города остались такими же, какими и были, когда племена владели им, -- ответил джейфар, хмурясь. -- Но внутри город просто кишит. Жилые районы они почти не трогают, хотя многие дома разрушены, и тут и там он видел пламя. В цитадели происходит какое-то движение. Птицы не понимают смысла многих человеческих действий, но он определенно сказал, что они "строят гнездо".
   -- О количестве одержимых он что-нибудь сказал?
   -- Он сказал, их очень много, -- нахмурился джейфар. -- Ты ведь знаешь, птицы не умеют считать. Впрочем... судя по его словам... их там действительно очень много.
   -- Ну что ж, -- пробормотал слуга Мубаррада, переводя взгляд на огонь, -- будем надеяться, что я принял правильное решение осенью.
   Острон заглянул в его лицо. В последнее время Халик был мрачен; ни следа прежнего веселого здоровяка в драном бурнусе, это точно. Под его глазами были темные круги, борода, которую он в Ангуре обычно подстригал, совсем разрослась. Что-то будто мучает его, думал Острон. Хотя, конечно, тут семи пядей во лбу быть не надо, чтобы догадаться, что именно: предстоящая битва, имеющая такое большое значение для племен.
   И он, Халик, несет на своих плечах всю ответственность за это.
   К серьезному Халику Острон тоже уже давно привык, смирился с ним, как любой человек рано или поздно смиряется с изменениями. Но временами Острон не мог не задавать себе один вопрос, который когда-то давно пришел к нему, еще в оазисе Салафи, в котором жалкие остатки защитников Тейшарка укрылись после своего поражения.
   Станем ли мы когда-нибудь прежними?..
   Что-то, конечно, менялось безвозвратно, и Острон был не настолько глуп, чтобы не понимать этого. Но, быть может, беззаботные улыбки еще вернутся на человеческие лица?
   Когда-то давно, еще летом, в Тейшарке, Острон по ночам, бывало, мечтал, когда не мог уснуть; мечтал о том, как пройдет время, и он станет настоящим стражем Эль Хайрана, мастером клинка, героем, известным по всему Саиду, ну и все такое. Должно быть, о чем-то таком мечтали все они, так или иначе.
   В последние ночи, когда конники вставали лагерем, Острон иногда лежал в темном шатре, завернувшись в бурнус, слушал дыхание спящих друзей и тоже мечтал.
   Он мечтал, как они отвоюют город у одержимых, как будут восстанавливать улицы и дома, как отстроят заново восточную цитадель. По выложенной булыжниками мостовой снова будут ходить стражи в алых халатах, выделяясь среди пестрой толпы, и командир Усман продолжит тренировать новобранцев на площади. Тейшарк вновь заблистает. И на этот раз сюда будут приходить люди, в больших количествах; быть может, среди них найдутся и другие Одаренные, и тогда Халик соберет отряд, в который войдут только самые смелые и сильные бойцы, а во главе этого отряда пойдут они: Острон и Сунгай, и еще четыре человека, которых Острон пока представлял себе лишь смутными тенями.
   Их отряд ворвется в Хафиру и...
   Он не знал, что будет дальше.
   ***
   Восемь минганов конницы прибыли в оазис Салафи на заходе солнца. Небо хмурилось, на горизонте собрались тяжелые тучи; со дня на день грянут ливни. Когда они пройдут, пустыня расцветет.
   Но когда это будет, никто точно не знает. И стражи Эль Хайрана встали лагерем в призрачном грозовом свете, не зная, что ждет их через неделю или две.
   Город отсюда было не видно, но все помнили о том, что он близко. Из-за этой мысли, витающей в головах, в оазисе царило легкое напряжение: готовность. Люди выжидали.
   Наконец птицы принесли Сунгаю хорошие вести; через два дня на горизонте показались первые отряды пеших бойцов. Острон нервно высматривал знакомое лицо среди пришедших, хоть и сам знал, что напрасно: лучники придут чуть ли не последними.
   Минганы лучников появились лишь трое суток спустя, и в первых рядах он увидел круглое лицо Лейлы, а потом заметил и Сафир. Увидев их, Острон с облегчением вздохнул: путь прошел без приключений.
   В тот вечер они стояли на окраине оазиса, и Сунгай привычно вытянул руки, обеспечивая насест для трех крупных птиц; четвертая, с оформленной сердечком мордочкой, ухала на его голове. Острон и Халик молчаливо ожидали, стоя по обе стороны от джейфара, когда прилетела еще одна птица, но для нее места на руках Сунгая не хватило, она покружила в раздумьях и опустилась на голову Острону. Сунгай было уставился на нее, как он всегда смотрел на птицу, с которой разговаривал, но вдруг расхохотался.
   -- Он спрашивает, почему некоторые люди носят на голове гнезда, -- сказал Сунгай. Острон фыркнул:
   -- Представляю себе, что бы ответил дядя Мансур, если бы услышал этот вопрос.
   Улыбка мягко сошла с лица джейфара, и тот продолжил общаться с животными. Наконец совы снялись с места одна за другой и улетели; Хамсин, бывшая одной из них, еще посидела на руке Сунгая, но потом тоже взмахнула пестрыми крыльями, собираясь на ночную охоту.
   -- ...Все готово, -- серьезно сказал Сунгай, обращаясь к Халику. Слуга Мубаррада, смотревший в темноту, кивнул. -- Когда мы начнем атаку?
   -- Завтра вечером мы тронемся в путь, -- ответил тот. -- К утру мы должны будем приблизиться к городу. Они вряд ли нападут первыми; хоть они и безумцы, темный бог не настолько глуп, чтобы лишиться преимущества в виде стен. Штурм начнется на рассвете.
   -- Ты хочешь сражаться при свете дня, Халик? -- спросил Острон. Великан рассмеялся.
   -- Ну разумеется. Как ты думаешь, когда у темного бога меньше всего силы? Когда ясно светит солнце. Надеюсь, что солнце будет светить.
   К утру о решении Халика знали все; день проходил в нервном ожидании, все думали только о том, что грядет завтра. Халик велел отдыхать перед трудным ночным переходом, и Острон валялся в шатре, который делил все с теми же людьми; полог был откинут, и Улла сидел на границе отбрасываемой им тени, играя на барбете. Казалось, он что-то сочиняет. У них были и посетители: Ханса о чем-то шептался с Лейлой, а рядом с Остроном подобрала ноги Сафир, и ее темно-зеленые глаза смотрели куда-то перед собой. Сова Сунгая спала на плече Острона, чем он был невероятно горд: сам джейфар ушел обсуждать какие-то очередные планы с Халиком и командиром Усманом, а Хамсин хотела спать, но в шатре не было ничего похожего на насест. Впрочем, первую же попытку погладить ее по круглой голове птица строго пресекла, больно укусив его за палец.
   -- О чем ты думаешь? -- негромко спросила Сафир, оглядываясь на Острона.
   -- В данный момент -- о том, что у этой совы очень острые когти, -- улыбнулся он.
   -- ...А вообще?
   Он вздохнул.
   -- Конечно, о завтрашнем бое.
   -- А меня больше беспокоит, что будет потом, после него, -- заметила она, перекинула толстую косу через плечо и принялась теребить ее пальцами. -- Ведь... об этом все говорят. Ты знаешь? Все эти люди, с которыми мы шли от Ангура... многие из них только издалека видели тебя и Сунгая, но все знают о вас, о том, что вы -- Одаренные. И все говорят, что когда битва закончится, вы отправитесь... в Хафиру.
   -- Ну, так сразу не отправимся, конечно, -- хмыкнул Острон. Хамсин завозилась во сне, еще сильнее сжала его плечо когтями, но потом отпустила. -- Во всяком случае, Сунгай говорит, надо сначала отыскать остальных Одаренных... если они есть.
   Она задумалась, склонила голову набок.
   -- Интересно, как будет выглядеть Дар других племен.
   -- У моего племени, -- заметил Улла, сидевший к ним спиной, -- все должно быть достаточно просто. Гайят -- богиня воды. Наверное, Одаренный Гайят будет плеваться водой, как Острон -- огнем.
   -- Удобно, -- сказал Острон. -- Представь себе, тащимся мы по Хафире, а вода там, между прочим, отравленная. И тут Одаренный маарри в любой момент может вызвать кувшин с водой. Да, без него мы там точно не обойдемся.
   Улла негромко рассмеялся.
   -- Ханса, -- окликнул он, повернув голову. Тот обернулся.
   -- Чего?
   -- Ты же марбуд, верно? Вы оба, -- кивок в сторону Лейлы. Девушка вскинула подбородок.
   -- И что?
   -- В вашем племени наверняка ходило много баек про Одаренных?
   -- А в каком племени их не ходит, -- сказал Острон.
   -- Так-то мы были в разбойничьей банде, -- буркнула Лейла. -- Не больно-то нам о таких вещах рассказывали. Хотя если бы к нам каким-нибудь образом попал Одаренный, уж мы бы сумели использовать его Дар как следует!
   -- Лейла, -- поморщился Острон. -- Дар дается человеку не для того, чтобы грабить.
   Она громко фыркнула.
   -- Вообще-то мамка кое-что говорила мне, -- сказал Ханса, отводя взгляд. -- Она утверждала, что видела Одаренного Джазари, когда еще была девчонкой. Говорила, что он был тощим, как скелет, и казалось, что его вот-вот ветром сдует, но когда надо было, он мог... изменяться.
   -- Как это?
   -- Ну, как... как в сказках, -- Ханса рассмеялся. -- Бац! И примет облик другого человека. А еще он мог поднимать тяжести. Я имею в виду... такие, какие и силач вроде Халика с трудом поднимет. Потому что Джазари -- бог плутовства и делает все не таким, каким оно выглядит. Мамка говорила, этого человека было не сдвинуть с места, потому что на самом деле он был очень тяжелый.
   -- Тебя временами тоже бывает непросто сдвинуть с места, -- заявила Лейла, -- но это потому, что ты упрямый, как верблюд.
   -- Кто бы говорил.
   Она пихнула его в плечо, но Ханса легко завалился набок, и Лейла тоже не сохранила равновесие, едва не упала следом за ним.
   -- Дурак!
   Остальные рассмеялись.
   -- И вправду как брат и сестра, -- еле слышно пробормотала Сафир.
   -- Вижу, хорошо время проводите, -- раздался голос Сунгая со стороны; Острон оглянулся. Джейфар подошел к шатру, неся что-то в руках, и уселся неподалеку от Уллы. Хамсин проснулась, открыла один глаз и посмотрела на него, но осталась сидеть. Острон выпрямился и заглянул через плечо Сунгая.
   В руках тот держал песчаную крысу. Животное, кажется, было ранено; обычные песчанки реагировали на вид Хамсин, пусть и спящей, достаточно бурно и пытались сбежать или хотя бы сжаться в комочек. Эта так и осталась лежать, и ее пушистый бок быстро поднимался и опадал.
   -- Что с ней? -- спросила Сафир, заглядывая с другой стороны.
   Сунгай нахмурился.
   -- Она сказала, что с трудом сбежала от стен Тейшарка, -- ответил он. -- Бежала все утро, хотя песок под конец начал сильно жечь ей лапы. У нее просто сильный ожог и болевой шок.
   -- Зачем же она бежала?.. -- начал было Острон, но осекся: и дураку ясно, зачем, чтобы рассказать Сунгаю что-то важное.
   -- Что еще она рассказала? -- вторил Улла.
   -- Ее... мысли очень спутаны, -- буркнул Сунгай, осторожно укладывая песчанку на свернутый бурнус. Принялся рыться в своем вещевом мешке, выудил оттуда пиалу и налил из фляги воды; все смотрели, как он пристраивает пиалу так, чтобы лапки крысы оказались внутри. Они действительно покраснели.
   -- Но она беспрестанно твердила что-то про ужас, скрывающийся в стенах города, хотя ничего более внятного я от нее не добился, -- закончил джейфар.
   -- Мубаррад милостивый, -- прошептала Сафир. -- Что бы это могло означать?
   Сунгай лишь пожал плечами.
   -- Что бы это ни было, -- сказал Острон, -- завтра утром мы это узнаем наверняка. Что бы нас ни ждало, мы не можем просто взять и отступить.
   ***
   Жеребец, большей частью спокойный и послушный, странно нервничал. Должно быть, животное тоже чувствовало близость... чего-то дурного. Острон остановился рядом с Сунгаем, потянув за поводья. Обычно на таком маленьком расстоянии его конь пытался укусить лошадь джейфара, но не в этот раз.
   Сунгай вглядывался в серый горизонт; солнце еще не взошло, и войско стражей Эль Хайрана стояло в кромешной тьме, в молчании, нарушаемом лишь редким ржаньем лошадей. Ему не было видно их, но Острон знал, что без малого сорок тысяч человек растянулись длинной цепью по холму, готовые начать атаку в любую секунду.
   -- ...Смотри, -- прошептал Сунгай, вскидывая голову. Острон послушно уставился в ту сторону и затаил дыхание.
   На горизонте мерцал призрачно-алый свет.
   -- Что это? -- шепотом спросил Острон.
   -- А ты как думаешь, -- мрачно усмехнулся джейфар.
   -- Тейшарк, -- услышали они бас Халика чуть впереди. -- Одержимые не любят огонь и боятся его, но и у них есть... кузнецы. И в цитадели сейчас наверняка куется оружие, от которого будут погибать наши воины.
   -- Не говори так, Халик, -- поежился Острон, -- я уверен, что мы победим.
   -- А ты не будь наивным, мальчик. Сегодняшний день без крови не обойдется.
   Острон вздохнул. Его уши уловили мягкую поступь лошади, пробирающейся по песку, за спиной.
   -- Каковы приказы, генерал?
   -- До рассвета есть примерно час, -- отозвался слуга Мубаррада. -- Пусть люди отдыхают... кто сможет. Как только первый луч солнца покажется из-за горизонта, мы двинемся на юг.
   Всадник уехал.
   -- Еще раз повторю, -- негромко сказал Халик. -- Первыми в атаку пойдут лучники и птицы Сунгая. Необходимо вывести из строя лучников врага, чтобы можно было подойти к стенам цитадели. Острон, ты знаешь, что тебе делать.
   -- Знаю, -- кивнул тот. -- Но Халик, я все думаю -- а если у меня не получится?..
   -- У тебя все получится. По крайней мере, если не будешь об этом думать.
   Они отъехали назад, спешились и опустились на холодный песок посреди других людей; лошади, нервничавшие не меньше хозяев, улеглись рядом с ними. Казалось, чем ближе ты находишься к земле, тем безопасней: не так злобно дует косонг, не так страшно, что чьи-нибудь полные злобы глаза найдут тебя в темной долине. Сунгай прислонился спиной к боку своего буланого и буквально слился с ним в сумраке: его песочно-желтый бурнус почти не отличался по цвету от коня. Острон сидел прямо, и его глаза то и дело возвращались к алому блеску на южном горизонте. Подумав, он поднял обе руки и стал осторожно жонглировать крошечными огоньками, перебрасывая их с одной ладони на другую.
   -- Что бы там ни говорил Халик, -- прошептал он, -- мне все равно... тревожно. Я уже могу призвать небольшое пламя, но огонь такой силы, какой он хочет...
   -- Ты вроде говорил, когда ты злишься, у тебя лучше получается, -- ответил из темноты Сунгай. -- Почему бы тебе не вспомнить ту ночь, в которую вы потеряли город.
   -- Я больше не испытываю злобы, когда думаю об этом, -- возразил Острон. -- Слишком давно это было... теперь я лишь чувствую горечь.
   Сунгай негромко вздохнул.
   -- На самом деле, -- признался он, -- я тоже волнуюсь. Я уже несколько лет разговариваю с животными, и временами мне доводилось брать контроль над их разумом... но я впервые поведу такое большое их количество. Многие из них, конечно, справятся без меня. Только не все. И еще... ты ведь наверняка слышал, что животные в Хафире сходят с ума.
   -- Да, и видел тоже.
   -- Так вот... я как-то сталкивался с таким животным, -- добавил Сунгай. -- Его рассудок похож на сильно запачканный лист бумаги. ...Хотя, может, я не совсем точно выразился. Неважно. В общем, я могу одолеть заразу, завладев разумом животного, вычистить грязь, освободить его от влияния темного бога.
   -- Это очень здорово, -- сказал Острон, -- то есть, ты можешь спасти животных, которые забрели в Хафиру?..
   -- Я сейчас не о том, -- Сунгай улыбнулся одними уголками рта. -- Я беспокоюсь о тех, что пришли сегодня сюда, чтобы сражаться на нашей стороне. Я боюсь, что мне придется бороться за их рассудок с самим темным богом.
   Острон поежился.
   -- Я пробовал однажды контролировать разум целого стада антилоп, -- добавил джейфар. -- Мне удалось. Но сегодня... я призвал куда больше животных. Быть может, я смогу уберечь не всех.
   -- Если бы только мы с тобой были не единственные Одаренные!..
   -- Да, я тоже часто об этом думаю.
   Они замолчали; мерзкий косонг нес пыль Хафиры по пустыне, и мелкие песчинки еле слышно шуршали, стукаясь о человеческую одежду и шкуры животных. Огоньки мелькали между пальцами Острона, призрачное пламя горело впереди.
   А потом среди туч показался свет.
   Солнце медленно пробиралось по затянутому тучами небу, возвещая о новом дне.
   Халик поднялся на ноги первым. В серых сумерках его фигура была больше похожа на черно-белый контур; его бурнус развевался, хлопая на ветру. Халик поднял руку. Его было видно издалека; люди немедленно принялись вставать со своих мест. Встали и лошади, и Острон взобрался в седло.
   В неясном утреннем свете стало видно, что алое пламя то и дело вспыхивает над мертвенно-белой каменной стеной. Сердце у него сжалось: неужели это Тейшарк... то, во что он превратился?
   Халик, уже верхом на своем коне, снова взмахнул рукой. Басир, большую часть времени находившийся рядом с ним, немедленно поднял рог и затрубил в него.
   Со всех сторон донеслись звонкие ответы. Слуга Мубаррада тронулся с места, и его лошадь почти сразу перешла на быструю рысь; Острон и Сунгай не отставали, и земля сотряслась от ударов тысяч копыт. Что-то шумело над головами, и когда Острон поднял взгляд, он обнаружил, что над ними летит целая стая самых разных птиц. Это было по-своему уникальное зрелище: хищники летели среди тех, на кого они обычно охотятся, и ни те, ни другие не обращали друг на друга внимания. В лапах многие из них несли темные кульки.
   Город приближался. Уже стало возможно разглядеть сухие стволы деревьев под его стенами, и даже какое-то движение на них. Рога не переставали трубить; Острон не оглядывался и не видел, но он знал, что минган лучников сейчас плавно выходит вперед, неся свои здоровенные, в человеческий рост, луки. Конники резко рассыпаются по флангам, пропуская их; как только Халик подаст знак, все остановятся.
   И Халик подал знак. Он остановился, поднял руку. Басир оглянулся на войско и снова протрубил.
   Первая стрела просвистела со стороны крепости: одержимые не собирались весь день стоять смирно, они давно заметили идущих на них людей, и на стенах собрались серые стаи.
   Острон, впрочем, знал наверняка: нет в Саиде лука, который стрелял бы дальше, чем длинные луки, какие мастерят маарри. Халик хорошо рассчитал расстояние и остановился достаточно далеко, чтобы ни одна стрела, пущенная со стены города, не долетела до стражей, несмотря на южный ветер; тысяча лучников спокойно выстроилась, и по команде Сумайи они натянули тетивы. Им придется стрелять против ветра. Если бы не это, их стрелы перелетели бы через стену. Но Халик и Сумайя это тоже учитывали...
   Острон нервно вздохнул. Птицы, в отличие от людей, не остановились и продолжали лететь на город. Кто-то из одержимых выпустил стрелу в небо, и пестрый комок упал в холодные пески; Острон видел, как Сунгай сжал кулаки. Но птицам было не привыкать к постоянной угрозе с земли: они мгновенно рассыпались во все стороны, и теперь попасть в них было не так просто.
   Потом они добрались до стен города и разжали когти, выпуская свою ношу. Стремительно развернулись, возвращаясь. Солдаты, стоявшие в арьергарде, уже готовили для них новые камни, принесенные с собой из серира. В это же мгновение Сумайя громко крикнула, и тысяча стрел помчалась вперед, к белым стенам падшей цитадели.
   Лучники немедленно приготовились стрелять вновь; еще несколько вражеских стрел бессильно ткнулись носами в песок в касабе от них. Птицы с криками устремились обратно к городу. Сунгай еле слышно шевелил губами, и Острон прочел по его движениям: "Сирхан, помоги им". Выстрелы одержимых сбили несколько птиц покрупнее, но стая вновь достигла стен и опять выпустила свои снаряды на бешено вопящих внизу безумцев. Новый крик Сумайи; еще тысяча стрел. Ответные выстрелы стали реже. Халик приподнялся в стременах и махнул рукой. Отдавать приказ вслух ему не было необходимости: все знали, что они должны делать. По крайней мере, поначалу. Лучники в центре строя опустили оружие и спешно рассеялись. Между ними блеснула грозная сталь.
   Острон оглянулся. Он знал, что эту идею предложил Халику Абу Кабил. Кузнец вроде бы не выглядел так, будто знает толк в искусстве ведения войны, но он как-то с невинным видом сказал, что...
   Халик немедленно претворил эту идею в жизнь.
   Он сглотнул, наблюдая, как пешие воины ровным строем идут вперед, неся щиты. Таких щитов у шести племен раньше никогда не водилось: огромные и очень тяжелые, они закрывали бойца почти полностью, будто стена.
   Скоро придет и его очередь. Лучники выстрелили опять, и снова над головой с криками пролетели птицы. Одержимые будто вовсе перестали стрелять, только орали, сгрудившись на стене. Острон посмотрел на Халика; слуга Мубаррада, заметив его взгляд, коротко кивнул.
   Оставалось лишь сосредоточиться. Его конь раньше принадлежал одному из стражей Эль Хайрана, к сражениям был приучен и не пугался, как другие лошади; за время пути Острон пару раз пробовал этот трюк, и жеребец знал, что пламя его не тронет.
   Он стиснул бока лошади коленями. Он не знал, хотя догадывался, что люди, затаив дыхание, смотрят на него; всадник на белом коне резко вырвался вперед, мгновенно переходя в галоп, и передернул плечами под бурнусом. Вокруг лошади вспыхнул круг пламени. Острон прекрасно понимал, что сейчас он -- великолепная мишень. И действительно, стоило ему отдалиться от остального войска, как вокруг засвистели стрелы, сначала по одной, потом сразу по несколько; одна миновала пламя, изрядно опаленная и замедлившая движение, стукнула его в грудь, но он не обратил внимания. Кольчуга защитит от этих ударов. Копыта коня мелькали; пламя становилось все ярче, пока не стало почти белым. Плащ Острона яростно взметнулся, повинуясь мощным потокам нагретого воздуха. Стены Тейшарка становились все ближе и ближе.
   Прищуренные глаза внимательно смотрели туда: Острон пытался определить, дотянется ли. Еще немного. Поддерживать такую высокую температуру пламени было непросто: он уже не видел, как медленно, будто гусеница, тянется стальная змея, блещущая в сумеречном свете холодом. Как вновь стреляют лучники, как летят птицы. Как поднимает единственную руку Басир, трубя в рог.
   Достаточно!
   Пламя вокруг него приугасло, но в следующее мгновение что-то ярко вспыхнуло на стене, заставив одержимых завопить еще громче.
   Только тогда Острон решился обернуться, чтобы посмотреть на войско. Люди кричали и размахивали руками. Он обнаружил, что между некоторыми из них видны головы животных; возле самого Сунгая, который продолжал сидеть на лошади с очень сосредоточенным видом, откуда-то взялся настоящий пустынный лев.
   Значит, они готовы ко второй части плана Халика.
   Одержимые на стенах Тейшарка были отвлечены вспыхнувшим пламенем, которое так просто было не погасить; Острон видел, как горящий комок тряпья не удержался и рухнул вниз, а следом за ним и еще несколько. Стальная змея будто ускорилась. Где-то внутри, под щитами, прикрывающими ее со всех сторон, были Ханса и Улла, это он знал. Расстояние между головой отряда и воротами стремительно сокращалось. Острон направил коня наперерез им, оглянулся на стену. Еще поддать им жара. За Аделя. За старика Фавваза. За всех тех людей, что погибли ушедшей осенью.
   Потом его внимание переключилось на металлические врата города.
   У их основания вспыхнул огонь. В тот самый миг отряд щитоносцев настиг цели, и внутри его, под щитами, начались какие-то перемещения. Наконец стоявшие впереди воины подались в стороны, и между ними вынырнул окованный сталью нос тарана. С башни над воротами вдруг прыгнул объятый огнем человек; Острон отреагировал вовремя, и безумец погас, не успев долететь до щитов. Нет уж, пламя -- это его оружие, и никто не посмеет сражаться при помощи огня, кроме него.
   Войско на холме пришло в движение. Таран с грохотом ударил в ворота; нагретый металл подался, и в центре осталась большая вмятина. Острон прекрасно знал, что северные врата были укреплены куда меньше южных: выбить их не будет стоить большого труда. Первыми стен настигли всадники, между которыми перемещались бесшумными прыжками хищники пустыни, и Сунгай снова оказался рядом с Остроном.
   -- Молодец, -- крикнул он, -- отлично сделано!
   Острон, немного растерявшись, вскинул руку. Потом резко поднял голову, глядя на стену, и огонь на ней разошелся еще сильнее. Таран тем временем ударил еще раз, и еще один. Громко кричала Сумайя, отдавая приказы лучникам; теперь в бой пошли и те, что носили короткие луки, как Сафир, и целая туча стрел перелетела через пламя Острона, в недра города.
   Снова где-то недалеко затрубил рог; чистый, ясный звук перекрыл грохот ударившего тарана, и ворота вылетели. Одержимые уже караулили стражей с внутренней стороны и немедленно бросились в атаку, но именно этого и ожидал Халик. Они бросили таран и быстро отступили, освобождая место конникам. Острон вместе с другими ринулся в бой; было так просто рубить ятаганом на всем скаку, и его конь яростно ржал, втаптывая врагов в пыль.
   Всадники первыми проникли за стену города. И первее всех был слуга Мубаррада; его ятаганы светились синеватым огоньком, и бурнус развевался флагом. Острон и Сунгай спешили за ним, прорубая себе дорогу, и Острон немедленно поджег руины домов, окружавшие площадь перед воротами.
   Огонь погас.
   Он немного недоуменно, еще не успев осознать, в чем дело, поднял взгляд. Просвистела стрела; его лошадь поднялась на дыбы, дико заржав, замотала головой. В шее коня дрожало черное древко.
   Улица, ведшая с площади прямиком к цитадели, -- Острон столько раз ходил по ней, что временами казалось, он знает наизусть каждый булыжник, -- поднималась в гору. Некогда по обеим ее сторонам высились чистые выбеленные дома, окруженные зеленью и цветастыми полотняными навесами; теперь дома превратились в развалины, слепо смотревшие на вернувшихся стражей бельмами окон. Одержимые куда-то будто попрятались.
   По улице шел человек.
   Это совершенно определенно был человек, не очень-то похожий на истекающего слюной безумца, в сером плаще, с аккуратным хвостиком волос на плече.
   Он просто шел себе, будто не было никакого сражения вокруг него.
   Конь Острона начал заваливаться набок; парню пришлось спешно спрыгнуть, чтобы его не придавило. Еще раз, отчаянно напрягаясь, Острон попытался вызвать огонь.
   Пламени не было.
   Первым опомнился Халик, рванул вперед, пришпорив своего коня; ятаганы, превратившиеся в обычное оружие, просвистели в воздухе.
   Один из них срезал прядку волос человека в сером плаще, поднятую ветром.
   В следующий момент человек непостижимым образом исчез. Острон ожидал знакомого ощущения бегущих по спине мурашек: так делали только мариды; но мурашек не было.
   Легкое покалывание на шее сзади заставило его стремительно обернуться. Человек в сером плаще стоял на крыше одного из разрушенных домов, невозмутимо покачиваясь на хрупкой черепице. Острон судорожно перехватил рукоять ятагана. А потом мимо него один за другим промчались конники; никто не успел предупредить их, и они ворвались в выломанные ворота, готовые сражаться. Почти мгновенно воины Эль Хайрана затопили собой площадь, и Острон отчаянно вытягивал шею, пытаясь увидеть, куда делся человек в сером плаще.
   На крыше его уже точно не было.
   Между домами уже виднелись серые лохмотья безумцев, и быстро стало не до того, впрочем. Верная сталь ятаганов не подвела; поначалу конники распространились по всему району, рубя и топча безумцев на улицах, а потом подтянулись и пешие бойцы, заполонили переулки. Острон поискал глазами Халика; великан верхом на здоровенном коне отыскался быстро, и парень устремился к нему. Он почти боялся: удастся ли снова разжечь огонь? Но, в любом случае, теперь этого делать было нельзя: люди врывались в развалины домов, и нельзя было вызвать пламя, чтобы не опалить им кого-то из своих.
   Снова затрубили рога. Острон то и дело оглядывался, ища человека в сером плаще. Ни намека; ему померещилось было что-то серое на крыше одного из домов, но потом оттуда шлепнулся какой-то одержимый, самый обычный, и Острон облегченно вздохнул. Услышал знакомый голос: его догнал Ниаматулла, растрепанный, потерявший где-то свой мауд, и хлопнул по плечу.
   -- Жив, проныра, -- обрадовался Острон. -- Хансу видел?
   -- Он где-то там, -- неопределенно махнул рукой Улла; они пошли по расчищенной улице, вместе с другими стражами Эль Хайрана, направляясь к здоровенной фигуре Халика впереди. -- Дерется, как лев. Ты бы видел, как он схватил одного безумца и ка-ак швырнет!..
   -- Умница.
   Халик поджидал отряды на перекрестке двух широких улиц, оглядывая их с высоты своего коня. Увидев Острона, он будто бы коротко кивнул сам себе.
   -- Очищен ли район? -- спросил он, когда боец в остроконечном шлеме сотника подбежал к нему.
   -- Да, генерал. Какие приказы?
   -- Для начала пусть первый и второй тумены войдут в город, -- отозвался Халик, оглянулся. -- Сунгай?
   -- Хамсин докладывает, -- сказал тот, неведомо каким образом оказавшись точно за спиной слуги Мубаррада, -- третий и четвертый тумены окружили северную стену Тейшарка, как и планировалось. Первый тумен, судя по всему, уже полностью в городе, второй еще в воротах.
   Халик кивнул. Острон наконец пробился к нему, встал рядом.
   -- Халик, -- окликнул он, -- ты знаешь, что это... был за человек?
   Великан помолчал. Потом медленно качнул головой:
   -- Понятия не имею.
   -- Он... я как будто... потерял Дар, -- голос Острона резко стих и упал до шепота на последних словах. -- Скажи, этого ведь не может быть?
   -- ...Не думаю, -- пробормотал Халик. -- Я тоже не мог использовать пламя. Но сейчас могу.
   Он приподнял один ятаган, и по его лезвию скользнул синеватый огонек. Острон бросил взгляд на свою ладонь; огонь действительно снова слушался его, как ни в чем ни бывало.
   -- Это все... тот человек, -- убежденно сказал. -- Такой странный. Не марид, но и не безумец как будто. Ты когда-нибудь слышал о таких, как он?
   -- Не знаю, -- угрюмо ответил Халик.
   -- Я читал, -- неожиданно раздался голос Басира за спиной Острона; тот обернулся. Басир по-прежнему был верхом на лошади, хотя в его единственной левой руке был окровавленный ятаган.
   -- Что ты читал?
   -- Ну... на самом деле, это было больше похоже на сказки, -- нерешительно ответил китаб. -- В одной из очень старых книг говорилось, что у темного бога на Дар всех шести есть... свой ответ. Иначе Одаренные победили бы его много веков назад, не считаете? Вот, это все, что там было написано, но я так подумал... может быть, мариды -- ответ темного бога на Дар Ансари? Тогда должны быть еще пять...
   -- В общем, это все только твои догадки, -- вздохнул Халик. Басир немного пристыженно кивнул.
   -- Но этот человек не дал мне использовать огонь, -- возразил Острон. Сунгай пожал плечами:
   -- Я ничего не почувствовал.
   -- Ты Одаренный Сирхана.
   Они переглянулись.
   -- Не время строить предположения, -- угрюмо сказал наконец слуга Мубаррада. -- Мы должны двигаться дальше, пока не достигнем цитадели. Сунгай, что говорят птицы? Велики ли наши потери?
   -- Они говорят, -- Сунгай оглянулся, -- тел в серых лохмотьях больше, чем бурнусов. Гораздо больше.
   -- Пока мы легко отделались. Ну что же... вперед.
   Басир поднял рог и затрубил в него; с улиц ему ответили другие. Халик пришпорил коня и направился по улице, ведшей прямиком к цитадели. Острон и Улла побежали следом. Очень скоро их окружили другие воины, и между пешими бойцами скользили верховые.
   Острон продолжал оглядываться на бегу. Временами он видел одержимых, которые кидались на них из-за полуразрушенных заборов, прыгали с крыш домов; и тех было немного. Он боялся вновь заметить серый плащ.
   Он не видел, что человек в сером плаще стоит на одной из самых высоких башен города, сложив руки на груди, и смотрит сверху вниз на отряды стражей Эль Хайрана, понемногу отвоевывающие город. У этого человека было очень бледное лицо, обрамленное короткой черной бородкой; ни следа безумия на этом лице не было, если не считать, быть может, глаз. Очень холодных глаз, радужка в которых сливалась по цвету с белком.
   ***
   Небо по-прежнему было закрыто плотными тучами. Ни намека на солнечные лучи; но это была не тьма, призрачный свет окутывал город, обесцвечивая его, делая монохромным, и когда Острон сообразил, что ему это напоминает, он поежился.
   Хафира.
   Тейшарк уже несколько месяцев принадлежал Хафире.
   Одержимых поначалу было не очень много, но уже через квартал их стало куда больше, а потом по спине Острона побежали сильные мурашки.
   -- Марид впереди! -- крикнул он, готовясь к бою. -- Будьте начеку!
   -- Всю жизнь буду тебе завидовать, -- сбоку отозвался Ниаматулла, -- я ничего не чувствую. Где он?
   -- ...Прямо над тобой, идиот!
   Улла вовремя кувыркнулся, уходя от удара сверху; Острон вместо него кинулся вперед, и его ятаган хищно звякнул о лезвие клинка марида. На этот раз Острон не боялся чудовища: его со всех сторон окружали другие стражи, и всего лишь секундой позже над макушками просвистела метко выпущенная стрела, вошедшая мариду точно в глаз. Это его не убило, но заставило помедлить, а Острону вполне хватило этого времени, чтобы отрубить патлатую голову.
   -- Он не один! -- крикнул он и побежал вперед. Он был не единственным, кто выкрикивал это слово; где-то впереди оглушительно ревел командир Усман, предупреждая людей, и другие вопли доносились со всех сторон. Хотя и не все, но многие стражи Эль Хайрана взяли с собой в этот поход небольшие серебряные ножи: большой урон ими причинить, возможно, было нельзя, но сталь маридов не брала, а таким ножом их все-таки можно было уничтожить.
   Сколько времени прошло, Острон не считал. Люди отрядами продвигались по улицам к своей главной цели: обезображенной, полуразвалившейся цитадели в центре города. Где-то впереди шел Халик, спешившийся на полпути. Над головами кружили птицы, и хищные неясыти время от времени ныряли вниз, чтобы выклевать своей новой жертве безумные глаза. Огромный пустынный лев сколько-то шел рядом с Остроном, -- возможно, тот же самый, которого он видел у ног Сунгая, -- и иногда с рыком напрыгивал на выскочившего из-за угла одержимого.
   Временами Острон вспоминал о странном человеке в сером плаще, но понемногу он стал отбрасывать эту мысль: даже если тот человек появится вновь, на Дар Сунгая он не оказывает никакого влияния, и старая добрая сталь, -- ну, на худой конец серебро, -- точно нанесет прислужнику темного бога ущерб. К тому же, впереди был Халик. Халик казался несокрушимым и непобедимым.
   Он почувствовал холод, но не сразу обратил внимание. По улицам по-прежнему мел пробирающий до костей косонг; бурнус Острон давно потерял, а рубаха его напиталась чужой кровью и мокро липла к телу. Холод понемногу усиливался.
   -- Кажется, будет ливень, -- услышал он голос Уллы неподалеку. -- Ну и мороз!
   -- ...Подожди, -- выдохнул Острон.
   Они шли одними из первых. Тумен рассеялся по всему кварталу, запрудив узкие переулки, но Острон и Улла шагали следом за Халиком, который уверенно направлялся по центральной улице, прямо к цитадели, прорубая себе путь двумя ятаганами, на которых блестело пламя; время от времени сам Острон подпаливал развалины, и оттуда вываливались полыхающие безумцы.
   Впереди что-то было.
   Воины останавливались один за другим; кто-то схватился за голову. Глаза Уллы, темные, как ночь, расширились.
   -- Я слышу чей-то голос, -- тихо сказал он. -- Острон, ты тоже слышишь?..
   -- Нет, -- отозвался тот, схватил друга за плечо. -- Во имя Мубаррада, что это?
   Улла вытянул шею.
   -- Я вижу... девушку, -- изумленно прошептал маарри. -- Это же Алия! Это... Острон, что она здесь... как она могла здесь... о боги! Что с ней...
   -- Это не Алия, Улла, -- хрипло выдохнул Острон. -- Небом клянусь, это...
   Существо, вышедшее им навстречу, будто бы мирно стояло напротив Халика, поднявшего ятаганы. Острон видел это страшное белое лицо; на лице не было глаз, только окровавленные впадины. Существо... странно плыло. У Острона закружилась голова: казалось, тварь беспрестанно меняет очертания.
   Халик двинулся с места, принимая боевую стойку, которую Острон хорошо знал. Над головой слуги Мубаррада вспыхнуло пламя. Кто-то пронзительно закричал сзади; Острон резко обернулся и обнаружил, что посреди остановившихся воинов развязалась драка. Какой-то безумец вдруг пробрался так далеко?..
   О, боги. Это был не безумец: шашка какого-то марбуда полоснула его поперек груди, и мертвец рухнул на землю, истекая пеной бешенства. С его головы свалился хадир.
   Тишина не длилась и мгновения: закричали другие люди. Острон в панике оглянулся на Халика. Тот медленно шел вперед, не опуская ятаганов. Плечо Уллы тряслось под рукой Острона.
   -- Улла? Улла?
   -- Я слышу ее голос, -- прошептал маарри. -- Я...
   -- Перестань! Тебе мерещится! Это все козни темного бога!..
   Когда Халик начал стремительное движение вперед, Острон не углядел. Здоровяк бесшумно прыгнул, смертоносный, как наточенное лезвие меча, и бросился на белолицую тварь, бурнус которой был в тот момент очень похож на нераскрывшиеся крылья.
   Тварь скользнула в сторону, без труда увернувшись от атаки. Выпустив плечо Уллы, Острон бросился вперед. Краем глаза он заметил Сунгая, схватившегося за виски: лицо джейфара было мертвенно-бледным, глаза прикрыты, будто вокруг него не происходило настоящее столпотворение.
   -- Мубаррад! -- закричал Острон во весь голос, надеясь, что это приведет в чувство хотя бы тех людей, которые корчились в муках поблизости. -- Мубаррад!..
   Вокруг твари вспыхнуло пламя, но будто бы не причинило ей вреда, а потом и вовсе потухло. Острон в ужасе обнаружил, что снова утратил власть над собственным Даром, и лихорадочно оглянулся, шаря глазами по крышам.
   На одной из них действительно стоял тот странный человек, равнодушно сложив руки на груди. Его белые глаза смотрели прямо на Острона.
   Острон почти добрался до Халика, вырвавшись из толпы людей, и оглянулся: многие стояли, схватившись за головы, кто-то упал на колени. Слуга Мубаррада продолжал набрасываться на тварь, которая уворачивалась так, словно он был неловким мальчишкой, а не самым опытным мечником из всех, кого знал Острон.
   -- Не подходи! -- вдруг рявкнул Халик, не оборачиваясь к нему. Острон от неожиданности замер, снова в отчаянии посмотрел на стражей Эль Хайрана.
   -- Халик! -- крикнул Острон, -- что происходит?
   -- Эта тварь сводит людей с ума!
   Сердце у него пропустило удар. Чудовище пошло в атаку; первый же выпад его костистой белой руки заставил Халика выронить один из ятаганов.
   -- Халик!..
   -- Оглянись, -- прохрипел слуга Мубаррада, уворачиваясь от новой атаки. Острон послушно повернул голову и вздрогнул.
   На улице шла драка; но ни единого серого пятна, лохмотьев одержимого, не было видно.
   Стражи Эль Хайрана бились со стражами Эль Хайрана.
   Холод не отпускал.
   -- Что же делать, Халик?
   Слуга Мубаррада не ответил; тварь хищно закричала, бросившись на него. Острон в отчаянии снова бросил взгляд на крышу одного из домов: человек с белыми глазами смотрел на него по-прежнему, и ни единого намека на эмоции не было на этом лице.
   А, юный Одаренный Мубаррада.
   Он дернулся, не в состоянии понять, откуда исходит этот мерзкий голос; потом его глаза нашли мельтешащую тварь, которую Халик почти чудом сдерживал единственным оставшимся ятаганом.
   Некоторые Одаренные твоего племени служили Асваду верой и правдой, знаешь ли.
   -- ...Заткнись, -- выдохнул Острон, стиснув рукоять меча, хотя оружие ему вряд ли помогло бы.
   Понимаешь, Асвад все равно одержит победу. Это заложено в природе вещей.
   -- Кто ты?
   -- Не слушай его, Острон! -- закричал Халик.
   Слуги Асвада зовут таких, как я, "долгар". Одаренный Сирхана может управлять разумом животного, но это жалкая тень умения, дарованного мне Асвадом.
   Острон затряс головой, будто пытаясь выбить оттуда отвратительный голос, то ли мужской, то ли женский, двоящийся на окончаниях фраз. Даже шум битвы за спиной не заглушал его.
   Я могу управлять разумом человека.
   -- Ничего ты не можешь! -- выкрикнул Острон и поднял ятаган. -- Я не буду слушать тебя, тварь!
   Но шесть богов все равно проиграют эту войну, юноша.
   -- Это не тебе решать!
   Ты хоть знаешь, сколько наделенных Даром Асвада обитает в Хафире? Тысячи. И что есть у вас?
   Острон отчаянно пытался вызвать огонь, но ничего не получалось. Он сделал шаг назад; в этот момент тварь с неожиданной силой пнула Халика в живот, и великан врезался точно в Острона, еле удержавшись на ногах. Он тяжело дышал. Долгар неспешно двинулся к ним, но на полпути остановился, и его контур невыносимо отвратительно размазался: Острон не мог понять, как эта тварь умудрилась подобрать второй ятаган Халика, лежавший в пыли, не нагнувшись.
   -- Он слишком силен, -- негромко выдохнул Халик. -- Острон. Я... возьму его на себя. И если я не справлюсь, не смей вступать с ним в бой.
   -- Но...
   -- Слушай, что я сказал тебе! Уводи тех, кто еще может идти. Если я не одолею эту тварь сейчас... никто не одолеет.
   Он выпрямился и шагнул вперед. Очертания долгара непрерывно менялись, вызывая тошноту; Острон почувствовал, как ноги немеют от предательского страха. Он оглянулся на Сунгая, но обнаружил, что джейфар стоит на коленях, упираясь ладонью в землю.
   Халик сделал еще один шаг. Тварь будто поджидала его, и Острон всем существом ощутил ее усмешку, хотя белое лицо ничего не выражало.
   Слуга Мубаррада поднял руку с ятаганом, готовясь атаковать. Острон затаил дыхание. Долгар повторил жест, будто кривое зеркало; лезвие ятагана тускло блеснуло в призрачном предгрозовом свете.
   Халик тронулся с места.
   Острон раскрыл рот, но не мог издать ни звука; его колотило. Ятаган Халика совершил широкий размах, отсекая державшую меч руку долгара, немедленно пошел назад в обратном замахе, и на этот раз Халик оказался достаточно близко: увернуться тварь не успевала.
   Клинок снес ей голову.
   Костистая кисть разорвала рубаху, пробив плоть, и с тощих пальцев закапала кровь.
   Ятаган выпал из ладони Халика.
   -- Он здесь не один, -- еле слышно прохрипел слуга Мубаррада. -- Уводи людей, Острон.
   Мощные руки обхватили предплечье твари и с усилием отдернули его; обезглавленное тело принялось заваливаться, и Халик кое-как выпрямился, держась за рану. Острон бросился к нему, подобрал ятаганы, поймал здоровяка за локоть.
   -- Халик! Халик!..
   -- Немедленно, -- выдохнул тот. Острон в панике оглянулся: драка понемногу стихала, и человека в сером плаще на крыше больше не было. Сунгай медленно поднялся на ноги, и его лицо было мучнисто-белым, как у человека, только что пережившего острый сердечный приступ.
   -- Надо делать, что он велит, -- сказал Сунгай. Дернул подбородком; из гущи тел вынырнул огромный лев, грозно ощерился, глядя в сторону цитадели. Острон кое-как помог Халику, и великан опустился, почти рухнул на спину животного. Мышцы льва явственно напряглись.
   -- Я чую его, -- еле слышно пробормотал слуга Мубаррада. -- Еще один. В цитадели. Оставь меня, Острон. Мне не выжить.
   Но Острон не послушал его; лев медленно пошел вперед, осторожно, стараясь не причинять раненому человеку еще больше боли, а Сунгай уже выпрямился и закричал во всю глотку:
   -- Отступаем! Все, кто еще в состоянии идти, отступаем!
   Рядом с Остроном оказался Ниаматулла, с выцветшими от страха и непонятной муки глазами, и руки его дрожали.
   -- Гайят праведная, -- пробормотал маарри, -- спаси нас!..
   Острон отыскал глазами Басира; китаб вроде бы был в своем уме, хотя отчаянно цеплялся за ятаган в своей единственной руке. Он увидел взгляд Острона и лихорадочно кивнул, убрав меч, поднял рог и затрубил.
   Ответ они услышали сильно не сразу. Сунгай тем временем торопливо привязывал к лапе Хамсин обрывок чьего-то бурнуса, имевшего белый цвет; птица взлетела и устремилась к воротам падшего города.
   Острон шел, переступая через тела. "Мубаррад милостивый, -- металось у него в голове, -- это уже второй раз. Второй раз, когда я покидаю Тейшарк, перешагивая через тела падших товарищей".
   ***
   Оглядываясь в последний раз, Острон приметил силуэт человека в плаще и вздрогнул. Теперь уже, впрочем, было почти все равно: последние бойцы покидали город, и на их счастье, одержимые позволили им уйти, хотя было несколько стычек на кривых узких улицах, когда выжившие люди выбрались на равнину перед воротами города, Сунгай облегченно кивнул.
   -- Половина уцелела, -- хрипло сказал он Острону.
   Острон тем временем поднял глаза на небо. Тучи сгустились еще сильнее. Расхристанные, перепачканные в грязи люди мало замечали это, но ветер стал куда сильнее, и Острон чуял, что вот-вот...
   -- Быстрее, -- заорал он и бессознательно передернул плечами; он не видел, как над ним столбом взвилось пламя, но люди вокруг него видели и уставились на него. -- Быстрее, уходим! Отступаем! Сейчас начнется ливень!..
   -- Маридова задница, -- выругался оказавшийся рядом Ханса. -- Дело дрянь!
   -- Нет, -- возразил Сунгай, -- ливень задержит преследователей. Острон прав, нужно быстрее уходить.
   -- Нужно... проклятье, почему только у нас нет Одаренного Ансари, -- пробормотал Острон. Слуга Мубаррада по-прежнему сидел на спине льва, но его голова безвольно моталась, а рубаха вся пропиталась кровью. Костистая рука долгара разорвала не только ткань, но и кольчугу, пронзила плоть и вышла с другой стороны. -- ...Может быть, Абу Кабил поможет?..
   -- Некогда искать Абу Кабила, -- отрезал джейфар. Выражение его бледного лица стало сосредоточенным; вскоре к ним подбежали несколько лошадей, в одной из которых Острон признал тяжеловоза Халика. -- Ну-ка помогите мне.
   Понадобились совместные усилия четырех человек, чтобы взгромоздить слугу Мубаррада на коня.
   -- ...Он не удержится в седле, -- выдохнул Острон, -- но двоих человек лошадь...
   -- Если один из них будет легким, вынесет, -- раздался за его спиной голос, и фигурка, закутанная в грязный бурнус, взлетела на круп коня за спиной Халика. Острон с облегчением обнаружил, что это Лейла.
   Перед воротами Тейшарка царила суматоха. Люди вскакивали на лошадей, какие еще остались, другие бросились бежать по безжизненной равнине; как только начнется ливень, сухая пыль превратится в непроходимую грязь, и времени терять нельзя. Острон и Сунгай тоже взобрались в седло и последовали за Лейлой, обхватившей Халика обеими руками. Судя по топоту копыт, за ними ехали другие люди, но сколько их было, Острон не смотрел; в голову ему пришла леденящая мысль.
   Где Сафир? Уцелела ли она в этой суматохе? Сохранила ли рассудок?
   Но некогда, некогда... тучи почернели. Внезапный грохот заставил некоторых лошадей встать на дыбы.
   Тишина. Абсолютная, такая нереальная, будто он оглох.
   Минута тишины.
   А потом резко хлынула вода.
   Это был даже не ливень; это был потоп. Одежда моментально вымокла, и копыта лошадей разбрасывали во все стороны грязь.
   -- Мы не сможем долго ехать! -- крикнул Сунгай, ехавший по правую сторону от Острона. Острон, не оборачиваясь, ответил:
   -- Но мы должны отъехать как можно дальше от города!
   -- Одержимые тоже не смогут преследовать нас, -- услышали они сквозь рев ливня голос Лейлы. -- Халик потерял сознание! Нужно срочно перевязать его рану!
   Острон загнанно оглянулся. Несколько всадников мчались следом за ними, но из-за густой пелены дождя он мог рассмотреть только ближайших из них.
   Ни Сафир, ни Абу Кабила среди них, конечно, не было.
   Он сам не заметил, как одними губами повторяет, будто заклинание: "Мубаррад, сохрани ее".
   -- Я вижу утес! -- раздался голос джейфара. -- Если мы не заберемся на него, окажемся по колено в воде!
   -- Хорошо, остановимся там! -- крикнул ему Острон и пришпорил коня. Бег лошадей тем временем понемногу замедлялся: копыта вязли в грязи. На их счастье, утес, о котором говорил Сунгай, был не слишком далеко. Это была здоровая скала, изъеденная ветрами, она стояла на каменистом плато, на которое люди завели лошадей. Ветер становился все сильнее и сильнее, и ливень пронзал их стрелами воды; оставшись без наездников, лошади большей частью улеглись на камень. Кто-то из людей устроился рядом с животными, Халика бережно сняли с коня и уложили на чей-то бурнус под прикрытием нависающей скалы. Он так и не приходил в себя; Лейла осторожно распорола мокрую рубаху, с помощью Хансы подняла кольчугу. Острон еле поборол желание зажмуриться: на животе Халика была ужасная рана, хлюпавшая кровью.
   -- Ассаханы среди вас есть? -- крикнул Сунгай, обводя взглядом уцелевших людей. Один из них поднялся на ноги, подошел к ним.
   -- Я ассахан, -- сказал он хмуро. -- Кое-что смыслю во врачевании. Это ведь тебе было нужно?
   Сунгай молча кивнул в сторону великана. Острон опустился на колени возле темноволосой головы Халика; рядом с ним села Лейла, мягко положила ладонь на его плечо. Ассахан склонился над слугой Мубаррада, и его лицо потемнело.
   -- Он не жилец, -- сказал он, выпрямляясь. -- Я ничего не могу сделать, прости. Раны, нанесенные в живот, вообще обычно смертельные... а это... именем Ансари, я не хочу даже знать, что за тварь сделала это.
   Веки Халика еле заметно дрогнули. Острон резко нагнулся над ним.
   -- Халик?
   -- Я же... говорил... -- прошептал слуга Мубаррада. -- Глупый... мальчишка.
   Сунгай сделал знак; ассахан, вздохнув, пошел прочь. Острон, чувствуя, как что-то болезненно сжимается внутри, не сводил взгляда с бледного лица Халика.
   -- Я знал... -- говорить тому было трудно, но он из последних сил выдавливал слова одно за другим. -- Что умру. Я... молю Мубаррада... о том, чтобы... он даровал тебе... удачу, Острон... На моих плечах... лежала большая ответственность. На твоих... еще больше... неси ее... с честью.
   -- Я не опозорю ни тебя, ни чести своего племени, -- тихо отозвался Острон.
   -- И всегда помни, -- уголки губ Халика чуть приподнялись. -- Люди умирают... и будут умирать... но мы умираем... здесь и сейчас... для того, чтобы завтра взошло солнце... и наши дети могли ничего не бояться.
   Он вздохнул, и его большая ладонь медленно соскользнула с груди.
   Острон замер.
   Вокруг бушевала стихия, но как-то уже не так... небо больше не ярилось, выплескивая на Саид свою ненависть.
   Небо плакало.
   Чья-то теплая рука вновь коснулась его плеча. Острон продолжал смотреть на лицо Халика, где каждая черточка была ему так хорошо знакома, и... но чего-то в этом лице уже не хватало до прежнего Халика.
   Хоть он и улыбался.
   -- Ливень стихает, -- еле слышно за спиной Острона произнес Сунгай. -- Как только он закончится... я пошлю Хамсин и других птиц на разведку. Долго здесь оставаться мы не можем.
   Острон молчал. Колени его упирались в холодный мокрый камень. С волос что-то капало; текло по лбу, щекам, подбородку и капало. Теплая ладонь по-прежнему лежала на его плече, но он не осознавал этого.
   -- Надо... похоронить его, -- негромко сказал Ханса. Кто-то шикнул на него; но мальчишка упрямо добавил: -- Не оставлять же... так.
   Острон медленно поднялся на ноги. Постоял, опустив голову.
   -- Ханса прав, -- глухо произнес он.
   Они молча смотрели, как он обернулся, наклонился за валявшимися на камне ятаганами Халика. Ливень окончательно стих, и пустыня настороженно замолкла, вся вымокшая, грязная, напуганная. Ладонь Острона скользнула по одному из клинков; ничего не говоря, он пристроил его на своем поясе, с другой стороны от ятагана Абу.
   -- Помогите мне... кто-нибудь, -- попросил он. Ханса, Улла и Сунгай послушно подошли к Халику. Они бережно подняли его и вынесли на открытое место; камень искрился от влаги, но все знали, что вода Острону не помеха.
   Он положил второй ятаган на грудь Халика и мягко накрыл ушастую рукоять безвольными ладонями здоровяка. Выпрямился. Люди с почтением разошлись, освободив место вокруг; какая-то лошадь напуганно заржала, но Сунгай сделал короткий жест, и у скалы снова воцарилась тишина.
   Острон закрыл глаза и поднял голову, обратив лицо к серому небу.
   Вспыхнул огонь.
  
   Фарсанг тринадцатый
   Небо немного расчистилось, но тучи никуда не ушли, лишь затаились в складках синеватого бархата, готовые в любую секунду снова разразиться дождем. Пустыня настороженно молчала.
   Молчали люди, собравшиеся на каменистом плато, окруженном грязью. Переступали с ноги на ногу, оглядывались; ждали приказа. Тихо стояли лошади, иногда потряхивая головами. Единственная девушка в отряде, Лейла, задумчиво поправляла подпругу у своего коня. Рядом с ней стоял однорукий китаб, чудом переживший Хафиру, бегство из падшего города -- и снова бегство из падшего города. Рог, раньше висевший на его поясе, раскололся и был потерян, но за кушаком Басира был заткнут ятаган. Отчасти он выжил именно потому, что был одноруким: никто из врагов не брал его всерьез, а окружающие его стражи Эль Хайрана часто прикрывали его. Басир не боялся смерти и шел вперед, гордый тем, что сам Халик держал его при себе, стремился не отстать от генерала ни на шаг.
   Он, правда, не сразу догадался, что в бою рядом со слугой Мубаррада находиться было безопаснее всего.
   "Я чувствую себя паразитом, -- грустно думал Басир, глядя на спину Острона, который о чем-то негромко переговаривался с Сунгаем, -- я, никчемный калека, все время пристраиваюсь к действительно сильным и великим людям. К Острону, к Халику. И теперь я волей судьбы оказался точно за спиной самого Одаренного. Умру ли я?.. В любом случае, если от меня будет хоть какой-то толк, я закрою его спину собственным телом".
   Рядом с Басиром стоял кучерявый маарри, потерявший свой мауд в пылу драки. Темные глаза странно помутнели, глядя в никуда. В его голове все еще звучали ужасные слова, которые он услышал там, в городе, и хотя Ниаматулла знал уже, что это был обман, слова никак не исчезали.
   Сунгай сидел на корточках под укрытием нависающей скалы; там нашлось сухое место, на котором он разложил обрывок относительно светлой ткани и сосредоточенно писал прямо пальцем, выдавливая на него кровь из тонкого надреза на предплечье.
   -- Мрачнее не придумаешь, -- буркнула стоявшая рядом Лейла. Острон и Сунгай ничего не ответили ей. Это была их идея; необходимо было предупредить Ангур о том, что войско стражей Эль Хайрана разбито. Птица могла бы долететь до города куда раньше, чем доедет самый быстрый всадник, но птица не умела говорить; Острон предложил написать весть на обрывке чьего-нибудь бурнуса. Поскольку чернил у них, разумеется, не было, Сунгай осторожно рассек кожу на предплечье кинжалом.
   Пока он выводил закорючки, долженствовавшие сообщить о поражении, на небе появились крошечные черные точки. Они летели со всех сторон и понемногу становились крупнее. Первой из них оказалась Хамсин, плюхнувшаяся на голову Сунгая с протяжным уханьем. Сунгай какое-то время слушал ее неслышимый рассказ, потом поднял взгляд на Острона.
   -- Множество отрядов рассыпалось по пустыне, некоторые точно так же вынуждены были остановиться из-за раненых. При виде птиц люди начинали махать руками, они предполагают, что это мои разведчики. Что предпримем, Острон?
   -- Необходимо отступать к реке, -- хмуро отозвался тот. -- Думаю, это все понимают. Привяжи к лапе Хамсин простой кусок ткани, пусть она облетит всех, кого найдет; так люди будут знать, что по крайней мере ты жив.
   Сунгай кивнул и принялся привязывать еще один обрывок на лапу совы. Поднял руку; птица взлетела и быстро скрылась в пасмурном небе. Вторая опустилась на ее место, и к ее лапе он привязал обрывок ткани с надписью. Еще две небольших птички летали вокруг Сунгая; он поднял голову и сообщил:
   -- Они говорят, что из города выходят люди.
   -- Значит, одержимые будут нас преследовать, -- кивнул Острон, оглянулся на свой маленький отряд. -- Пора идти.
   Их было около сорока, усталые грязные люди с мрачными лицами, но у каждого из них была лошадь, и Острон знал, что за них волноваться особо не стоит. Страшно лишь подумать о том, как будут отступать пешие воины, которых в войске было большинство.
   О том, что где-то среди них должна быть Сафир, он старался не вспоминать. И о том, что ее может не оказаться среди выживших.
   Они оседлали коней и поначалу медленно, осторожно сошли с каменной площадки, давшей им кратковременный приют. Сунгай и Острон ехали впереди всех; джейфар хорошо ориентировался на местности и первым пустил своего коня рысью. Лошадь Острона почти не отставала от него; сам нари смотрел вперед с отрешенностью на лице. Путь им предстоял непростой, и опять у них не было ни еды, ни воды с собой, а еще постоянная тревога за других людей, оказавшихся в грязной, только после весеннего ливня пустыне, с преследующими их одержимыми за спиной.
   Острон сосредоточенно думал, не до конца уверенный, что ему стоит предпринять. Джейфар время от времени косился на него, но ничего не говорил; Сунгай первым заприметил стаю птиц, летевшую с юга.
   -- Соглядатаи, -- сказал он, оглядываясь. Острон как раз успел обернуться, чтобы увидеть, как другая стая, более пестрая и разношерстная, набросилась на темное облачко.
   -- Сунгай, -- окликнул Острон, -- пусть они оставят хотя бы одного.
   -- Зачем?..
   -- Надо.
   Соглядатаи темного бога, больше всего похожие на ворон, дрались отчаянно, и несколько птичек поменьше рухнуло на грязную землю. Но среди птиц, подчинявшихся воле Сунгая, были крупные сильные хищники, и вскоре темное облачко истаяло, а одна из птиц ринулась к отряду людей, неся что-то в когтях.
   -- Ты можешь поговорить с этим? -- спросил Острон, когда она приблизилась. Сунгай поморщился.
   -- Могу. Что я должен сказать?
   -- Что Одаренные Мубаррада и Сирхана -- здесь, -- был ответ. -- Пусть все одержимые знают об этом.
   -- ...Ты с ума сошел.
   -- Но если они кинутся в погоню за нами, остальные люди будут вне опасности.
   -- Нас всего сорок.
   -- Ты Одаренный или нет, Сунгай, -- глаза Острона сверкнули.
   Джейфар вздохнул. Говорил он или нет, понять было бы сложно, -- его речь, обращенная к животным, была неслышна людям, -- но потом орел, державший в своих когтях пойманную птицу, выпустил пленницу, и ворона с сиплым уханьем понеслась прочь.
   -- Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Острон, -- пробормотал Сунгай.
   ***
   Новый ливень застал их в каменистой долине, и они не остановились, продолжали упорно ехать вперед, натянув плотные бурнусы на головы. В чем-то это было к лучшему; никто из них не боялся умереть от жажды за время пути.
   Умереть от палаша в спине -- другое дело. Многие часто оглядывались. Еще до ливня одна из пичуг принесла весть о том, что целая орда одержимых устремилась в том же направлении, что и крошечный отряд во главе с двумя Одаренными.
   -- Если они нас настигнут, мы умрем, -- тихо сказал тогда Ниаматулла Хансе, ехавшему рядом. Марбуд пожал плечами.
   -- Острон наверняка рассчитывает, что перед этим мы положим как можно больше врагов.
   -- Он сошел с ума.
   -- ...Нет, не думаю, -- возразил Ханса, приподнимаясь в стременах и выглядывая ссутулившуюся фигуру нари впереди. -- Просто он пытается взять на свои плечи всю ту ответственность, что лежала на плечах Халика.
   Улла лишь поежился и снова оглянулся.
   В густой завесе ливня ничего не было видно; это не заставило людей оглядываться реже, скорее наоборот. То, что человек не может увидеть, вызывает у него наибольший страх. Только Сунгай и Острон во главе отряда ехали, не оборачиваясь, угрюмо глядя лишь вперед.
   Лишь вперед; Острон смотрел, не отводя глаз, как мерно разворачивается каменистая пустыня под ногами лошадей. Идти вперед и не оглядываться: это было легче всего. Не думать о том, кого ты оставляешь позади: возможно, их уже никогда не вернуть. Не думать о том, кого ты потерял навсегда: живые должны жить и нести свое бремя, пока не пробьет и их час.
   Беречь тех, кто рядом с тобой в эту минуту.
   Сберечь мир для тех, кто только еще будет.
   Долина медленно опускалась, и первым забеспокоился Сунгай, хорошо знавший, что это может означать. Он какое-то время приподнимался в стременах, потом направил лошадь вправо, чтобы оказаться ближе к Острону, и сообщил:
   -- Впереди вода.
   Зеленые глаза нари скользнули в указанном направлении.
   -- Мы сможем пересечь этот поток? -- спросил он.
   -- ...Полагаю, что да. Возможно, лошадей придется вести в поводу.
   -- Это хорошо. Текущая вода замедлит одержимых.
   Сунгай кивнул и пришпорил лошадь. Ливень не прекращался, хотя вроде бы достиг пика и уже не усиливался. День скоро подойдет к концу, и Острон понимал, что рано или поздно придется остановиться, чтобы дать передохнуть лошадям и людям. Если при этом от преследователей их будет отделять хотя бы ручеек...
   Джейфар вернулся спустя некоторое время.
   -- Вода стекает в низину достаточно широким потоком, -- сказал он, -- но я думаю, поток не больше, чем по пояс.
   Острон кивнул.
   Они достигли воды спустя несколько минут и по знаку Сунгая принялись спешиваться. Джейфар первым пошел вброд, ведя коня за собой. Животное нервно фыркало; быстро идти было невозможно из-за сильного течения, которое едва ли не сбивало с ног. Острон остановился у края, сделал знак шедшей следом Лейле. Девушка также миновала ручей, хотя посередине пережила несколько неприятных мгновений, вынужденная буквально повиснуть на шее своей лошади: роста она была невысокого. После нее пошел Ниаматулла, и казалось бы, он тоже должен пересечь текущую воду без проблем. Поначалу маарри действительно шел, ведя в поводу лошадь, а потом вдруг споткнулся и опрокинулся.
   Острон и Ханса кинулись помочь ему одновременно. Оба знали: несмотря на то, что всю жизнь прожил на берегу огромной реки, Улла не умеет плавать. Тот уже захлебывался, и течением его несло вниз, но в этот момент Ханса настиг его одним большим прыжком и поймал за шиворот. Острон, увидев, что Улла пойман и больше не тонет, перехватил поводья лошади и перевел ее на другой берег, где вскоре оказались и Ханса с Уллой. Маарри судорожно откашливался, и вид у него был жалкий.
   -- Гайят, должно быть, решила пошутить, когда ты появился на свет, -- пробормотала Лейла.
   В тот момент дождь кончился. Острон поднял взгляд на небо; далеко на западе что-то алело в уходящих тучах. Пока остальные переходили поток, он подошел к Сунгаю.
   -- Знаешь где-нибудь поблизости годное место для стоянки?
   Джейфар задумался, потирая заросший подбородок.
   -- Оазис Салафи мы миновали, -- заметил он. -- И вряд ли стоило бы там появляться, в любом случае. Придется стоять посреди серира. С водой, думаю, проблем не будет... сейчас наберем из этого самого ручья.
   -- Быстро ли нас нагонят одержимые, вот что меня волнует.
   -- Тебе лучше знать, Острон. В последний раз птицы доложили мне, что нас от них отделяет примерно четверть часа полета. Это около четырех фарсангов.
   Острон нахмурился.
   -- Будем идти до последнего, -- сказал он. -- Ты не поверишь, с какой скоростью способны передвигаться эти твари.
   -- Отчего же, -- буркнул Сунгай.
   Последний всадник пересек ручей вместе со своим животным. По команде они набрали воды во фляжки и снова оседлали коней; когда Острон повторил для всех, что остановится отряд только поздно ночью, они угрюмо промолчали.
   -- По крайней мере, самума ожидать не приходится, -- сказал Басир, обращаясь к мрачному Ниаматулле; они ехали рядом, а с другой стороны Басира сгорбился на своей лошади Ханса в промокшем насквозь бурнусе.
   -- Лучше бы песчаная буря, -- возразил Улла. -- Сам видишь, с водой у меня отношения не сложились.
   -- В песчаную бурю пришлось бы моментально попрощаться с нашими милыми лошадками, -- заметил Ханса с другого бока. -- И тогда наши жизни, которые, судя по всему, и так не затянутся, сократились бы втрое.
   -- Не говори так, Ханса. Я уверен, Острон знает, что делает.
   Коротышка промолчал.
   Они шли до глубокой ночи, когда небо уже давно покрылось звездами, и копыта лошадей чавкали по грязи. К ночи Хамсин, спавшая у Сунгая на плече, проснулась и отправилась на разведку. Она вернулась спустя час или около того; Сунгай нахмурился, слушая ее.
   -- Встанем лагерем, -- сказал он, -- вон там, кажется, я вижу несколько валунов.
   Острон возражать ему не стал. Джейфар первым направился к валунам, о которых говорил. Место и вправду было подходящее, четыре или пять здоровых камней лежали полукругом, а между ними была лишь влажная щебенка, ни намека на грязь.
   Люди собрали мокрые ветви кустарника, росшего вокруг, и уложили их охапками; Острон был единственным, кто мог поджечь их без особого труда. Когда последняя охапка, у которой уже устроился Сунгай, разгорелась, он опустился рядом с джейфаром, вновь думая о том, что же сейчас делают остальные отряды, заблудившиеся в бескрайней пустыне. И остается лишь надеяться, что орда безумцев сосредоточилась на Одаренных.
   Люди в основном молча сидели вокруг костров, лишь изредка негромко переговаривались. К их костру присоединилась привычная компания: Ханса, Улла и Басир, а рядом с Хансой села Лейла. Глянув на нее, Острон снова вспомнил о Сафир. ...Нет, он не должен об этом думать. Если постоянно думать об этом, он расклеится и не сможет... делать то, что должен.
   -- Сегодня люди слишком устали и напуганы, -- негромко сказал Сунгай, оборачиваясь к Острону. -- Но завтра придется задержаться для того, чтобы поохотиться.
   -- Я знаю, -- ровным тоном ответил тот. -- Конечно, мы будем охотиться. Ты представляешь себе, каким путем мы пойдем, Сунгай?
   -- Конечно. Тем же самым, -- криво усмехнулся джейфар, -- каким шли осенью. Мимо храма Шарры. До него еще около семидесяти фарсангов по прямой.
   -- Больше недели...
   -- На лошадях быстрее, не забывай.
   -- Да, но может статься, это не последний ливень.
   -- Тем лучше, -- покачал головой Сунгай. -- Ливни задержат безумцев сильнее, чем нас.
   -- Вокруг Шарры -- большая низина, -- напомнил Острон, заставив джейфара нахмуриться.
   -- ...Ты прав.
   Они замолчали; глядя в огонь, Острон задумался о своем.
   На самом деле, теперь он боялся только одного.
   Что в момент, когда наступит пора сражаться с одержимыми, его огонь окажется неподвластен ему. Что снова явится этот человек в сером плаще и...
   Белые глаза снились ему во сне.
   ***
   -- Если Гайят и не послала нам своего Одаренного, то потоки воды она послала, -- вполголоса сообщил Сунгай. -- Птицы говорят, одержимые даже немного отстали от нас.
   -- Хорошо, -- кивнул Острон.
   Утренний холод пробирал до костей. Третий день отряд шел по сериру, превратившемуся из-за дождей в грязь вперемешку с щебнем. Страх понемногу таял, уступая место бесконечной усталости. До сих пор весна была их главным опекуном и защитником: образовавшиеся из-за ливней потоки воды преграждали путь безумцам, и местами кое-где проросла первая трава, благодаря чему лошади не умрут с голода. Единственным недостатком такой погоды было то, что все они были вечно мокрыми насквозь и сильно мерзли.
   Этот день также прошел без приключений; люди молча ехали вперед, иногда пуская лошадей рысью, но в целом стараясь не переутомлять животных. Лошади Острона и Сунгая шли ноздря к ноздре. Джейфар шмыгал носом, предоставив коню самому выбирать дорогу, на плече его дремала Хамсин; Острон угрюмо смотрел перед собой, время от времени поднимая то одну ладонь, то другую, и по его пальцам скользили крошечные огоньки. Сунгай, если и догадывался, отчего нари без конца проверяет, способен ли использовать Дар, то молчал об этом.
   -- Может быть, Басир тогда был прав, -- неожиданно сказал Острон, и пламя на его ладони резко вспыхнуло, тут же погаснув. -- Насчет... того, что у темного бога на каждый Дар найдется свой ответ.
   -- Ты о той твари, что... -- Сунгай сглотнул: договаривать ему расхотелось. Острон пожал плечами.
   -- Да. Я думаю, может быть, если мариды -- действительно ответ темного бога на Дар Ансари... хоть и не знаю, почему Басир так решил, -- в общем, тогда долгары -- ответ на Дар Сирхана. А тот человек... из-за него я не мог управлять собственным Даром.
   -- ...Как ты их назвал, долгары?
   -- Он сам себя так назвал.
   -- Ты что, разговаривал с ним?
   -- Я думал, он со всеми разговаривал, -- немного удивился Острон. Сунгай покачал головой.
   -- Нет. Я только... в тот раз мне пришлось туго, потому что тьма подействовала на всех животных, которых я привел с собой, и мне надо было как-то удержать их рассудок... но я ничего не слышал, никаких голосов.
   Острон пожал плечами.
   -- Может, это как раз потому, что долгар, по сути, -- твоя противоположность. Я... не заметил, чтобы его рот шевелился, когда он говорил.
   Джейфар поежился, поправил бурнус.
   -- Я молю Сирхана о том, чтобы этих... долгаров было не так много.
   -- Не так много, как маридов, это точно, -- буркнул Острон. -- И ведь если я слышал о маридах, когда был в Тейшарке, то о долгарах или о... других я ничего не знаю.
   Он оглянулся, и между его пальцами снова скользнул огонек.
   -- Необходимо как можно скорее отыскать остальных Одаренных, -- сказал Сунгай. -- Если они есть. Вместе мы бы справились.
   -- Ты прав. Я думаю, как только мы достигнем Ангура, надо будет начать поиски.
   -- Во имя Сирхана, там у нас будет полно дел. Острон, ты понимаешь? Залман еще стоит, но...
   -- Когда в последний раз ты получал вести о нем?
   Сунгай осекся.
   -- Три недели назад.
   -- Даже если Залман еще стоит, -- буркнул Острон, -- в чем я сомневаюсь и молю Мубаррада, чтобы люди успели бежать оттуда, и не в таком числе, как бежали мы, -- необходимо будет его оставить. Мы не сможем удержать этот город, все равно. Лишь на берегах Харрод у нас есть надежда выстоять.
   Он вздохнул.
   -- И не думай, будто я говорю это с легким сердцем. Но я много размышлял об этом... получается, это наш единственный выход, Сунгай. Продержаться на Харрод достаточно времени для того, чтобы собрать отряд из всех шестерых Одаренных.
   -- ...А потом? -- спросил Сунгай. -- Ты думал о том, что мы будем делать потом?
   Острон кивнул.
   -- Атаковать.
   ***
   Весна вступала в свои права. Пожалуй, уже много лет не было такой яркой весны, и по вечерам люди, переговариваясь у костров, удивленно качали головами: никто не помнил, чтобы пустыня цвела с такой мощью и силой. Быть может, это что-то значило. Хорошее или плохое -- никому не было известно. Возможно, это была последняя весна, а может -- наоборот, символ новой эпохи.
   Они шли вот уже с неделю, и за это время к ним присоединился еще один маленький отряд, двенадцать конников, также сумевших сбежать с юга. В конце этой недели птицы принесли новости: Залман действительно пал, но большое число людей спаслось, и теперь весь юг Саида заполонен беженцами.
   Ливней больше не было. Острон часто поднимал взгляд на небо, пытаясь увидеть хоть тучку; но на небе было лишь солнце, изо дня в день, жаркое, упрямое. У них кончалась вода. Впереди -- еще по меньшей мере два дня по каменистому сериру, и лишь потом -- оазис, а до Ангура еще добрая неделя пути по Вади-Шараф... хотя, конечно, если ливней не будет, Вади-Шараф пересохнет до конца и не будет представлять собой никаких проблем.
   В отличие от орды одержимых, которая, по словам Сунгая, была уже в трех фарсангах от них. За время ливней враги отстали, но теперь стремительно наверстывали упущенное; люди постоянно оглядывались, напряженно всматривались в горизонт.
   Пока что ничего.
   В тот день с утра небо было точно таким же ясным, как и в другие. Пятьдесят всадников ехали по пустыне, и камушки разлетались из-под копыт лошадей. Они не останавливались до полудня, когда стало слишком жарко, и пришлось устроиться в тени полуразвалившейся скалы, чтобы переждать самое пекло. Тени скала давала едва ли достаточно для того, чтобы скрыть такое количество народа; люди и животные сидели и стояли, тесно прижавшись друг к другу, и в большинстве молчали. Острон оказался между Сунгаем с одной стороны и Лейлой -- с другой; на плече джейфара дремала сова, и сам он закрыл глаза, будто спал, а вот девушке было скучно.
   -- А если они догонят нас? -- вполголоса спросила она у Острона. -- Что тогда?
   -- Мы будем сражаться, -- недоуменно ответил он.
   -- То есть, ты хочешь пожертвовать отрядом в пятьдесят человек и самим собой для того, чтобы отвлечь одержимых от других беженцев?
   -- Ничем я не собираюсь жертвовать.
   -- Но мы не выстоим против огромной орды безумцев, идиот.
   Острон пожал плечами и не ответил.
   -- Иногда я жалею, что пошла за тобой, -- буркнула Лейла.
   -- Я тебя не звал.
   Она рассмеялась.
   -- Ты до сих пор дуешься на меня из-за Сафир?
   -- Н-нет.
   -- Ну и дурак.
   -- Сафир злится на меня из-за тебя, -- сказал Острон. Лейла громко фыркнула.
   -- Пф-ф, твоя Сафир сейчас далеко. Кто знает, где она?
   Он помрачнел.
   -- А если она погибла? -- спросила девушка.
   -- Если ее не будет в Ангуре, -- тихо сказал он, -- когда я туда вернусь, я уеду искать ее. Один. И не успокоюсь, пока не найду ее.
   -- Или ее труп?
   -- Заткнись, Лейла. Еще одно слово -- и ты пожалеешь.
   Девушка хмыкнула и замолчала. Раскаленный воздух струился перед ними, и тень скалы понемногу удлинялась: солнце медленно ползло на запад.
   -- Ладно, извини, -- наконец сказала Лейла. -- Я надеюсь, она жива. Просто хотела подразнить тебя.
   -- Это уж слишком, -- буркнул Острон, вглядываясь в горизонт. -- С такими вещами не шутят.
   -- Ну, но ты такой смешной, когда речь заходит о ней.
   Он ничего не ответил на это. Тишина растекалась по пустыне; ни звука, ни шороха. Люди дремали или просто сидели в тени; ожидание тянулось медленно.
   Острон, задумавшись, не сразу заметил, что что-то легло на его плечо; когда глянул направо, с легким удивлением обнаружил, что это голова Лейлы, задремавшей у него под боком.
   От ее волос пахло пустыней.
   Сунгай поднялся на ноги первым, отряхнулся, расправляя плечи.
   -- Пора ехать, -- позвал он остальных; действительно, жара понемногу спадала. Острон тоже встал, когда Лейла подняла голову, и привычно взглянул на восток.
   Пару мгновений он стоял неподвижно, еще не уверенный, правда ли это; сердце пропустило удар.
   -- По коням, живо! -- потом закричал он, резко снявшись с места. -- Одержимые на горизонте!
   -- Во имя Джазари, -- воскликнула рядом Лейла; люди засуетились, перепуганно заржали лошади. Не прошло и двух минут, как отряд тронулся в путь.
   Острон на этот раз ехал последним, то и дело оглядываясь. Тонкая темная полоса на востоке никуда не исчезала. Это означает, одержимые совсем близко: ведь в этих местах серир уже идет под уклон и в любое мгновение превратится в долину Шараф.
   Они скакали галопом не меньше часа, потом Сунгай сделал знак, и лошади перешли на рысь. Необходимо было беречь силы; все прекрасно это понимали. Острон продолжал вертеть головой, а потом обнаружил, что стало как-то темнее.
   -- Тучи собираются, -- сказал ехавший рядом Ханса. -- Снова ливень будет.
   -- Это хорошо... и не очень, -- отозвался Острон.
   Еще какое-то время они ехали рысью, пока первые тяжелые капли не упали на пыльную землю серира. Всадники, как один, обеспокоенно подняли головы. Почти сразу пригнулись, накидывая бурнусы; один Улла замешкался, и когда грянул ливень, потоки воды буквально ударили ему в лицо. Маарри закашлялся, склонившись.
   Острон снова оглянулся назад: теперь это, впрочем, было почти бесполезно, за плотной пеленой ничего было не разглядеть.
   По команде Сунгая всадники снова перешли на галоп. Мощные струи дождя обрушивались на их головы; очень быстро серир превратился в каменистую грязь, а потом конские копыта и вовсе начали разбрызгивать большие лужи. Острон по-прежнему ехал позади всех, когда Сунгай, придержав своего коня, оказался рядом.
   -- У нас проблемы, -- крикнул он, пытаясь преодолеть рев стихии. -- Шараф затапливает!
   -- Проклятье, этого я и боялся! -- ответил Острон. -- Какие варианты?
   Сунгай оглянулся.
   -- Мы почти вплотную подошли к храму Шарры. Мы можем попытаться поискать укрытие в руинах!
   -- Так и сделаем, значит!
   Сунгай пришпорил лошадь; на его плечи возлегла задача вести отряд. В такую бурю ориентироваться в пространстве мог он один. Острон оглянулся снова; ему показалось, что сквозь грохот воды он слышит крики и улюлюканье.
   Лошади замедлили бег; как бы их ни понукали всадники, скакать по грязи было непросто. Теперь Острон уже был уверен, что крики ему не мерещатся. Он остановился, оборачиваясь. Даже такой ливень помешает ему лишь немного. Другое дело...
   Он уже видел их, мутные пятна в потоках воды, и привычно передернул плечами. Первые бегущие фигуры в лохмотьях действительно вспыхнули, но ненадолго, огонь почти сразу был погашен водой; вспышка повторилась.
   А потом он увидел другого всадника. Одержимые остановились, и их движения будто замедлились. Огромная черная лошадь вышла вперед, неся на своей спине человека.
   Ливень размывал его очертания, будто на рисунке, смазывал черты лица; но Острон точно знал, кто это. Ятаган Абу тускло сверкнул в его руке; другой всадник также достал оружие.
   Придется рискнуть. Или он достанет белоглазого с первой попытки, или...
   По крайней мере, безумцы продолжали стоять и только скалились, будто время остановилось для них. Белоглазый поднял руку с палашом, повернув его так, что Острону было почти не видно лезвия. Длина клинка. Все дело в длине клинка. Тот, чей меч достанет противника...
   Острон с силой ударил коня по бокам и понесся вперед. Почти в тот же момент тронулся и белоглазый. Расстояние между ними начало резко сокращаться; бросив поводья, Острон схватился за пряжку бурнуса и сорвал его, и когда две лошади поравнялись, палаш со свистом разрубил грубую ткань.
   В следующее мгновение белая лошадь повернулась, обходя черную, и Острон снова промчался мимо белоглазого, но с другой стороны; тот не успел обернуться.
   Он чувствовал, как кривой клинок ятагана нашел свою цель, но не мог оценить, насколько серьезна нанесенная рана; конь уже уносил его прочь. Острон понимал, что его шанс закончился, и в одиночку против толпы одержимых, не в состоянии использовать Дар, он не справится.
   Какое-то время ни звука не доносилось сквозь грохот ливня. Белый жеребец мчался по грязи так быстро, как только мог. Острон видел вдалеке отряд стражей Эль Хайрана; кто-то из них обернулся, потом еще раз. Он понемногу догонял их и наконец поравнялся с Хансой, который ехал в самом конце.
   -- Что ты сделал? -- крикнул марбуд.
   -- Ничего хорошего, -- отозвался Острон, оглядываясь; его уши снова уловили крики одержимых. -- С ними тот тип в сером плаще! Я не могу использовать Дар, когда он рядом! Где Сунгай?..
   Джейфар нашелся в голове отряда; добравшись до него, Острон обнаружил, что прямо перед ними возвышаются древние стены на высокой скале.
   -- Сунгай, можем ли мы укрыться в Шарре?
   Тот нахмурился, поднимая взгляд на гору.
   -- Думаю, что можем, -- ответил он. -- Я слышал, что наверх ведет только одна лестница. Оборонять ее даже против большого числа одержимых...
   -- Тогда быстрей! -- перебил его Острон и снова отстал, пропуская мимо себя конников. Дождь не переставал; вода текла по его кольчуге. Темные фигуры одержимых вновь показались позади, и Острон обреченно понял, что по-прежнему не может вызвать пламя.
   Что ж, если это была его ошибка, он понесет за нее ответственность. Жаль, что вместе с ним погибнет еще пятьдесят человек.
   Тем временем Сунгай первым настиг отвесной скалы и какое-то время ехал вдоль нее, пока не отыскал древнюю лестницу. Скала действительно выглядела неприступной, а лестница была такой узкой, что по ней едва мог пройти один человек, ведя в поводу лошадь. Джейфар спрыгнул с коня и принялся подниматься; следом за ним пошли остальные.
   Острон и Ханса оказались в конце, и когда нари шагнул на ступени, одержимые были уже совсем близко. Нервно оглядываясь, он мог видеть цепочку людей, поднимающихся по лестнице; на их счастье, лестница быстро уходила вглубь скалы. Какие неведомые силы сумели прорубить такой проход в камне, им оставалось только гадать.
   Острон отпустил своего коня, позволив животному самостоятельно идти вверх; в его руках показались ятаганы. Когда придется сражаться, первым погибнет он. Это его долг.
   Они почти бежали, но в одном месте лестница была разрушена; кусок скалы обвалился на нее и лежал в стороне, оставляя только очень узкий проход. Люди и животные еле протиснулись в него. Предпоследним прошел Ханса, а Острон остановился: первый безумец уже был в касабе от них. Место ему показалось более чем подходящим.
   -- Ты их долго не удержишь, -- сказал марбуд позади.
   -- Сколько смогу, столько и буду удерживать.
   Ханса сунулся обратно, принялся оглядываться. На его гладком лице была какая-то странная неуверенность.
   Одержимые не спешили, они уже знали, что люди загнаны в ловушку. Они заполонили собой лестницу, и в камне глухо прошелестело:
   -- Асвад!
   -- Ну-ка подвинься, -- наконец сказал Ханса.
   -- Иди вперед, -- возразил ему Острон. -- Подраться с ними еще успеешь.
   -- Я сказал, подвинься, Острон. А лучше отойди.
   Руки марбуда оказались неожиданно сильными; он буквально пропихнул Острона между стеной и обломком скалы. В этом месте лестница была открыта небу, и оно охотно полило обоих водой. Острон недоуменно уставился на Хансу: тот пристроился к гигантскому обломку, будто хотел сдвинуть его с места.
   -- Оставь! Он не шевельнется!
   -- Заткнись, идиот, -- ответил Ханса.
   А потом гигантский валун тронулся.
   Безумцы взвыли за ним: кажется, догадались, что жертвы ускользают от них. Острон вовремя метнулся вбок и зарубил первого, попытавшегося пробраться к Хансе. В это самое мгновение кусок скалы двинулся еще сильнее, а потом его повлекло вниз, и он покатился по лестнице, сшибая все со своего пути, пока не застрял на повороте.
   Ханса отдувался. Обломок наглухо закупорил проход; теперь безумцам было до них не добраться.
   -- ...Ты Одаренный, -- выдохнул Острон.
   -- Пошли, пошли.
   Они быстро нагнали поднимающийся отряд; лестница уходила еще выше, и было непонятно, когда она закончится. Но потом стены раздались вширь, и ступени стали плоскими, пока не превратились в гладкий каменный пол.
   Сунгай, по-прежнему шедший первым, выбрался в большой холл и остановился.
   Люди неуверенно оглядывались. Сколько веков назад было построено это место?.. Никто не знал. Но выглядело оно на удивление хорошо сохранившимся. Кажется, лестница привела их в один из арочных холлов, окружавших само здание храма, и с одной стороны лился призрачный свет; ливень все не прекращался, и площадка снаружи была залита водой.
   Древние светлые стены были гладкими, и в одной из них обнаружилась арка, которая вела в другое помещение.
   -- Будьте начеку, -- сказал Сунгай. -- Мало ли что может нас здесь ожидать.
   -- Руины стояли нетронутыми много лет, -- возразила ему Лейла, в глазах которой светился азарт. -- Что тут могло остаться?
   -- Откуда мы знаем.
   -- Может, несметные богатства!
   Ханса только вздохнул и покачал головой; Сунгай тем временем уже направился к проходу, ведшему вглубь храма. Острон пошел следом. Они заглянули в другой холл; тусклый свет лился сверху, и когда они подняли головы, то увидели, что в потолке прорублено гигантское окно с цветными стеклами.
   -- Красиво, -- пробормотал Острон. -- Как будто те, кто жил здесь, просто взяли и ушли. Я думал, тут... все будет разрушено.
   -- Потому и считается, что это место охраняют неведомые силы, -- буркнул Сунгай и шагнул вперед.
   Их мокрые грязные сапоги оставляли следы в густом слое пыли, покрывавшем пол. Следом за Одаренными пошли и остальные, хотя никто не был уверен, что нужно делать. Джейфар первым пересек и этот зал и заглянул в следующий.
   А потом поднял руку.
   -- Тихо, -- прошептал он. -- Здесь кто-то есть.
   ***
   Острон сделал знак остальным; люди остановились. Сунгай безмолвно показал на пол: в пыли были явно свежие отпечатки ног, которые не принадлежали их отряду. Хотя бы потому, что грязи там не было, просто кто-то прошел в чистых сапогах по очень пыльному полу.
   Острон обменялся взглядами с джейфаром; они кивнули друг другу и осторожно, стараясь не издавать ни звука, пошли вперед. Зал, в который они вошли, был чуть меньше первого, но и здесь в потолке было разноцветное окно. Гул дождя стал еще тише. Посередине комнаты была спиральная лестница, уходившая вниз. Острон первым заглянул туда, а потом шагнул на ступень.
   Там, внизу, было темно. Но чем дальше он опускался по лестнице, тем сильнее менялся воздух. Наверху, в пустынных залах, пахло пылью и опустошением. Снизу тянуло металлом.
   Острон поднял руку и, не до конца уверенный, получится ли, попробовал разжечь огонек. Крошечное пламя послушно вспыхнуло в ладони и осветило помещение, в которое он спустился. Что-то ярко вспыхнуло, ослепив его, и низкий голос произнес:
   -- Ни с места.
   Острон ошалело заморгал. За его спиной споткнулся Сунгай, и они едва не полетели носом вперед; невидимая рука чуть опустила фонарь, и они смогли разглядеть ее владельца.
   -- Кто вы такие? Мародеры? -- холодно спросил полный человек в шахре. Значит, китаб; он был одет в черное, и в его руке была небольшая лампа с трепещущим огоньком.
   -- Нет, -- отозвался Острон. -- Мы стражи Эль Хайрана. А храм Шарры, должно быть, окружен одержимыми со всех сторон.
   -- Проклятье, -- выругался китаб, еще сильнее опустив лампу, -- уже началось! А я надеялся, что у меня еще будет время! Скажи мне, юноша, стена Эль Хайрана пала?
   -- ...Да, -- опешил он. -- Подожди, а ты кто такой? Что ты тут делаешь?
   Китаб оглянулся; за его спиной был каменный стол, заваленный какими-то бумагами и томами книг. Поставив лампу на стол, он снова повернулся к Острону и Сунгаю.
   -- Я ученый, -- сказал толстяк. -- Мое имя Анвар. Я около десяти лет провел здесь в полном одиночестве, исследуя это место, и надо сказать, вы первые, кто сюда явился. А я все ожидал мародеров.
   -- ...То есть, здесь безопасно, -- уточнил джейфар.
   -- О да, конечно. А что, вы ожидали найти здесь орду призраков? -- в бороде китаба показалась насмешливая улыбка. -- Нет, прежние обитатели покинули это место давным-давно, и здесь не найдешь даже костей. Но вы ведь не одни, я правильно понимаю?
   -- Мы с отрядом в пятьдесят человек, -- кивнул Острон. -- Снаружи льет дождь, если ты не заметил, и долину Шараф затопило. Нам пришлось завалить лестницу в скале... ты знаешь, возможно ли сюда подняться другим путем?
   -- Нет, нет, -- покачал тот головой. -- Когда-то это была не скала посреди пустыни, а каменистый остров. Со всех сторон вода подточила его, и когда река превратилась в болото, а потом и вовсе пересохла, Шарра превратилась в неприступную твердыню. Лестницу высекли примерно в то время. Мне удалось выяснить, что сотни лет назад Шарра была крепостью, в которой племена оборонялись от одержимых. Видимо, теперь она снова выступает в этой роли.
   -- ..Как же мы отсюда спустимся? -- пробормотал Сунгай. -- Рано или поздно нам придется это сделать, мы должны добраться до Ангура.
   -- У меня была веревка, -- сказал Анвар с улыбкой. -- Я человек запасливый, иначе не протянул бы тут так долго, верно? Я давно ожидал, что лестница перестанет быть доступной, я заметил, что горная порода разрушается в некоторых местах, а около двух лет назад в одном месте обвалился потолок над ней.
   -- Этим мы и воспользовались.
   -- О? Вы умудрились подвинуть тот обломок? Но ведь он очень тяжелый.
   -- Среди нас... есть Одаренные.
   -- А, -- протянул китаб. -- Одаренный Джазари, ясно.
   -- Ханса? -- тихо спросил Сунгай. Острон кивнул.
   -- Ну что же, -- сказал Анвар, -- что мы тут стоим. Давайте поднимемся к вашему отряду, успокоим их.
   Джейфар пошел первым; когда они снова показались в светлом холле, встревоженные лица людей смотрели на них. Потом поднялся Анвар, на которого все уставились с подозрением.
   На свету китаба стало возможно рассмотреть внимательнее. На нем была одежда странноватого покроя, из-под светлого шахра выбивались длинные русые волосы, а пышность его бороды свидетельствовала о том, что этот человек действительно долгое время провел в одиночестве и отвык беспокоиться о своем внешнем виде.
   -- Давно я не видел такого количества людей, -- улыбнулся Анвар. -- Мир вам, стражи Эль Хайрана.
   ***
   Добродушный толстяк провел их в более уютные помещения, которые явно когда-то давно были спальнями; здесь сохранились ржавые обломки, напоминающие собой остовы металлических кроватей. Должно быть, жители Шарры не знали недостатка в металле: Острон впервые видел что-то подобное, вся мебель племен делалась из дерева.
   Если вынести обломки, в этих комнатах вполне можно было устроиться на какое-то время. В них были уютные небольшие окна, хотя и стекла в некоторых разбились. Люди занялись делом, и только Лейла бегала по храму с блестящими глазами: ну конечно, ход ее мыслей был очевиден. Кем бы ни были древние обитатели этого места, у них была металлическая мебель и застекленные окна, и Острон еще никогда в жизни не видел столь ровных и больших кусков стекла, как тут. Правда, он почему-то был уверен, что никакого золота Лейла тут не найдет, сколько бы ни искала.
   Он встретил Анвара в одном из длинных коридоров, а напротив толстяка предсказуемо обнаружился Басир. Молодой китаб слушал ученого, почтительно склонив голову. Когда Острон приблизился к ним, он услышал, как тот говорит:
   -- ...две тысячи лет, юноша. Я, конечно, могу ошибаться, но у меня есть... свои методы. Только взгляни на эти фрески.
   Острон вместе с Басиром повернул голову и заметил, что на стене коридора действительно темнеют древние рисунки. Рассмотреть, что на них изображено, правда, было почти невозможно.
   -- На верхних этажах они почти не сохранились, -- сказал Анвар. -- Когда-то в этих местах было очень влажно, а влага разрушающе действует на краску. Но на глубинных уровнях я нашел куда более любопытные образцы. ...А, молодой Одаренный Мубаррада. Тебе тоже интересно послушать о том, что это за место?
   -- А ты знаешь? -- спросил Острон.
   -- Кое-что знаю. Я ведь не зря провел здесь столько лет, верно? -- толстяк засмеялся. -- Понимаю, скорее всего, никого из вас не волнуют исторические исследования, особенно когда идет война, и одержимые окружили нас со всех сторон... Но пока у вас есть время, ведь все равно придется переждать, пока Шараф высохнет. Кстати, возможно, тебя больше заинтересует кое-что другое. Пойдемте-ка со мной.
   Острон и Басир, недоуменно переглядываясь, последовали за Анваром. Китаб уверенно шел запутанными коридорами, пока не вывел их в один из арочных холлов, окружавших здание Шарры; с этой стороны не было площади, и сразу за арками, выходившими наружу, скала резко обрывалась и уходила вниз. Острон осторожно подошел к самому краю и встал рядом с ученым.
   -- Ливни в этом году такие сильные, каких уже давно не было, -- сказал Анвар. -- Долину затапливает. Скоро этим голубчикам придется научиться плавать. Или дышать под водой.
   Далеко внизу, у подножия скалы, действительно вопила толпа безумцев, и кто-то из них пытался взобраться по камню, но не получалось. Земля... то, что было у них под ногами, пенилось.
   -- Я полагаю, долину зальет, как не заливало много лет, -- невозмутимо добавил китаб. -- И им придется убраться отсюда. Все, впрочем, пересохнет очень быстро, и ваша задача -- спуститься, как только это станет возможно. Тогда вы сумеете обогнать их и доберетесь до Харрод. Напрямую до реки не больше трех дней верхом.
   -- ...Подожди, то есть, ты хочешь остаться тут?
   -- Ну, я ведь еще не исследовал это место до конца...
   -- Но господин Анвар, здесь небезопасно. Очень скоро на этом берегу Харрод никого не останется, кроме одержимых, -- возразил Острон. -- Твои запасы еды наверняка небезграничны, а пополнять их ты не сможешь. Мы не имеем права оставить тебя здесь одного. Я уверен, Сунгай тоже захочет, чтобы ты пошел с нами.
   Анвар постоял какое-то время, думая о чем-то; потом кивнул, будто сам себе.
   -- Ты прав, юноша, ты прав. Хотя Шарра -- на удивление безопасное место, один я тут... гм... не справлюсь. Ну хорошо. Но не будете ли вы возражать, если я попрошу вас... помочь мне с вещами? За эти десять лет у меня накопилось немало материала, который я просто не могу оставить здесь.
   -- Конечно, мы поможем.
   -- Господин Анвар написал четыре книги о Шарре, -- с благоговением добавил Басир, для которого книги еще со времени его работы в библиотеке Тейшарка были чем-то святым. -- Пожалуй, никто в целом свете, кроме него, столько не знает об этом месте.
   -- Не исключено, -- добродушно согласился толстяк. -- Между прочим, не могли бы вы передать той девушке, что золота она здесь не найдет? Во времена, когда здесь еще жили люди, у них в обращении были... несколько другие деньги.
   -- К-конечно.
   Спешно кивнув, Острон немедленно пошел искать Лейлу; ему отчего-то было немного стыдно за нее перед ученым китабом, и он решил укорить ее за жадность. Басир тем временем остался с Анваром.
   -- Если тебе действительно интересно, -- сказал ему ученый, -- я могу показать тебе фрески, сохранившиеся лучше всего. Правда, они находятся под землей. Там было достаточно сухо.
   -- Пойдем, господин Анвар.
   Они вдвоем направились назад, следом за убежавшим Остроном; Анвар первым спустился по круглой лестнице, уводившей на подземные этажи Шарры, но в небольшой комнате, в которой хранились его бумаги, не остановился. Басир, с любопытством озираясь, шел за ним. Ученый уверенно прошел по длинному коридору, в конце которого была еще одна лестница, и они спустились еще ниже; коридор здесь будто расширился, а потом вывел их к большой круглой арке, за которой Басир обнаружил пугающую темноту.
   -- Обитатели Шарры знали много странных вещей, которые со временем были позабыты, -- сказал Анвар, остановившись перед аркой. -- Не бойся, юноша. Когда я обнаружил это все... ну, поначалу я не знал, как это работает. С годами я кое в чем разобрался. В моих бумагах есть очень важные заметки, которые просто должны попасть в руки китабским мастерам. Пожалуй, сейчас только им под силу повторить то, что там описано.
   Сказав это, он провел рукой по стене сразу за аркой; Басир ахнул и зажмурился, потому что оттуда вдруг хлынул ослепительно яркий свет.
   -- К сожалению, эта штука работает только в двух комнатах, -- раздался рядом голос Анвара. -- Время было беспощадно к остальным, хотя когда-то божественное сияние освещало весь храм.
   Когда Басир сумел открыть глаза, он обнаружил, что за аркой находится гигантский зал, залитый желтым светом. Анвар тем временем уже уверенно шагнул вперед.
   Зал был совершенно пустым. Что бы тут ни было, это что-то не сохранилось. Но стены этого зала... стены не пустовали.
   Басир остановился, раскрыв рот: зал представлял собой шестиугольник, и на каждой стене была огромная картина.
   С картин на него глядели лица. От этих лиц будто так и исходило божественное спокойствие; их обладатели смотрели прямо перед собой, полные величия и мудрости.
   -- Шесть богов, -- негромко сказал Анвар. -- Теперь их изображают совсем иначе. Посмотри: прямо перед нами Хубал, несущий в своих ладонях Время.
   Басир благоговейно поднял голову, рассматривая бога китабов. Это был светлоглазый, светловолосый мужчина с густой бородой, и навстречу смотрящему он протягивал руки, в которых лежало серебристое сияние.
   -- Справа от него Мубаррад, -- добавил ученый, -- пылающий божественным пламенем. Слева -- Гайят, дарительница воды.
   Мубаррад был чем-то похож на Острона, подумал Басир, потом смущенно поправился: то есть, это Острон на него похож. Только глаза бога светились яростным огнем. Гайят, богиня маарри, отличалась необыкновенной красотой. Из ее протянутых рук на картине лилась бирюзовая вода.
   -- Джазари, бог плутовства, -- продолжал Анвар, поворачиваясь. Бог марбудов был смуглым и бородатым. -- Ансари -- богиня, дарующая жизнь. И Сирхан, великий охотник.
   Золотистые кудри богини окружали ее белое, красивое лицо; бог джейфаров был суров, а глаза его напоминали глаза пустынного льва.
   -- Значит, когда-то в Шарре тоже обитали... племена? -- спросил Басир. -- Наши предки?
   -- Наши предки, -- кивнул ученый, сложив руки на груди. -- Но, пожалуй, тогда они еще были единым народом. На некоторых стенах я нашел древние надписи; они сделаны на другом языке, но я расшифровал их. Некоторые мне не понятны, но есть и те, которые я перевел и записал в одной из своих книг. В них достаточно часто встречается выражение, которое можно перевести как "сыны Эльгазена". Хотя временами я думаю: не ближе ли будет слово "последователи"?
   Анвар тронулся с места и хотел было выйти, но тут в арку скользнул Острон.
   -- ...Ой, -- сказал он, едва не вписавшись в ученого. -- Извини, господин Анвар. Я ищу ту девушку, вы ее здесь не видели?
   -- Нет, -- покачал головой китаб.
   -- Острон, посмотри, это изображения шести богов, -- сказал Басир; Острон перевел взгляд на стены и точно так же, как Басир пять минут назад, раскрыл рот в удивлении.
   -- Мне кажется, я знаю, где может быть ваша дорогая расхитительница древних храмов, -- произнес между тем Анвар и все-таки вышел в арку. -- Почти уверен, это место должно было заинтересовать ее больше всего.
   Басир и Острон, все оглядываясь на стены, пошли следом за ученым.
   -- Значит, это действительно храм, -- прошептал Острон. -- Почему он называется Шарра, я не знаю, но это храм, посвященный нашим богам!
   -- Шаррой, скорее всего, звалось поселение, которое некогда здесь было, -- безмятежно сказал Анвар, шедший впереди. -- Ведь и эта долина называется Шараф, звучит похоже, не правда ли?
   -- ...И точно, -- воскликнул Басир.
   Ученый тем временем повернул в какой-то неприметный коридор, и тот вывел их в небольшой зал. Зал был темным, но в другом его конце неярко светилась лампа.
   -- Лейла, -- позвал Острон. -- Что это ты тут делаешь?
   -- ...А, это вы, -- раздался голос девушки. -- Тут дверь, которую я не могу открыть! За ней наверняка что-то спрятано! Может, там у них была сокровищница?
   -- Лейла, тебе не стыдно?..
   -- Чего это мне должно быть стыдно?
   -- Это действительно храм! Святое место! А ты только о золоте и думаешь.
   -- Но кому оно нужно, богам? Я просто...
   Анвар на удивление бесшумно подошел к ней и мягко забрал у нее лампу, поднял повыше. Лампа действительно осветила небольшую дверь, у которой не было ни намека на ручку.
   -- Здесь нет золота, -- сказал он. -- Ты напрасно его ищешь. Но за этой дверью и вправду скрывается кое-что важное.
   Его пухлые пальцы ловко надавили на какие-то неприметные точки, и дверь вдруг беззвучно распахнулась, едва не стукнув Лейлу. Девушка быстро отскочила. Внутри была кромешная тьма, но Анвар смело шагнул вперед, и там вдруг вспыхнул свет, такой же, как и в шестиугольном холле.
   Эта комната пустой не была. Вдоль стен стояли длинные столы, на вид сделанные из металла; на них тоже были навалены непонятные металлические детали, о предназначении которых оставалось лишь догадываться. Лейла первой шмыгнула следом за ученым и тут же схватила какую-то штуку, больше похожую на цилиндр; штука легко поместилась у нее в ладони, но когда девушка попробовала куснуть ее, металл легко помялся.
   -- Осторожнее, -- предупредил ее Анвар. -- Некоторые из них могут быть ядовиты.
   Она тут же заплевалась и бросила цилиндр на стол. Острон и Басир переглянулись.
   -- Что это за место, господин Анвар? -- спросил китаб.
   -- Похоже на мастерскую, -- пожал тот плечами. -- Обитатели Шарры много работали с металлом. Ты бывал когда-нибудь в мастерской пиротехника, Басир? Некоторые ремесленники нашего народа делают похожие вещи. Например, эта, -- он взял со стола небольшую коробочку, -- взрывается, если ударить по ней как следует. Не то чтобы сильно, но когда я это обнаружил, я на какое-то время остался без бороды и бровей, -- он рассмеялся.
   -- Китабы действительно умеют делать такие вещи? -- изумился Острон. Басир кивнул.
   -- Ну, стекло в основном делают как раз в сабаинах, -- ответил он. -- Еще я слыхал об одном мастере, который научился делать такие штуки, если их поджечь, они взлетают высоко в небо и вспыхивают там разноцветными огоньками.
   -- Зачем? -- не понял Острон.
   -- Ну, просто красиво.
   Он пожал плечами.
   -- Пойдемте же, -- сказал Анвар. -- Ты убедилась, милая, что здесь тебе нечем поживиться?
   -- А эти штуки можно продать в сабаинах?
   -- Нет, не думаю. В любом случае, ты же не захочешь тащить с собой коробочку, которая может вспыхнуть от нечаянного удара?
   Подумав, она согласилась; все четверо вышли из комнаты. Свет в ней потух, и Анвар захлопнул дверь.
   -- Это место таит в себе много загадок, -- сказал он. -- К сожалению, даже за десять лет я не сумел отгадать все. Куда ушли все жители Шарры? Почему забросили столь удобное жилье? Видимо, этого я так и не узнаю. Впрочем, может быть, то, что я уже узнал, пригодится... возможно, даже поможет вам, юные стражи, в борьбе с одержимыми.
   ***
   Дождь закончился к ночи, и тучи разошлись, обнажив нежно-сиреневый закат; солнце уже ушло за горизонт, оставляя за собой чуть тлеющий след. Стало прохладно, и на площади, залитой водой, гулял свежий ветер. В здании храма, впрочем, было достаточно тепло, и люди устроились на ночлег. По привычке хотели было выставить часовых, но Анвар пожал плечами:
   -- К чему? -- сказал он. -- Здесь до нас никто не доберется. Посмотрите вниз, мы окружены водой.
   Он был прав. Подумав, они все-таки улеглись спать, и вскоре комнаты, занятые ими, окутало сонное сопение. Ощущение небывалого спокойствия охватило Шарру, и Острон, сидевший на каменных ступенях, которые вели на площадь перед храмом, откинулся на шероховатую поверхность столба, посмотрел в небо.
   Стоявший рядом Сунгай выпустил Хамсин, и птица взлетела, распахнув крылья, громко ухнула и скрылась. Джейфар поправил тюбетейку, съехавшую набекрень.
   -- Необыкновенное место, -- негромко сказал он, оглядываясь. Острон кивнул.
   -- Мирное. Ума не приложу, почему люди обходили его стороной столько веков.
   -- Это все предрассудки, -- услышали они низкий голос ученого китаба; Анвар только что вышел из арки, ведшей вглубь храма, и подошел к ним. Потянул носом. -- Это место было давно заброшено, а люди боятся покинутых мест. Это логично: ведь если прежние обитатели зачем-то ушли, значит, были причины.
   -- Но зачем они ушли из Шарры? -- спросил Острон. -- У тебя есть хоть какие-нибудь догадки?
   -- Догадки есть, -- кивнул Анвар. -- Но слишком мутные, поэтому, я надеюсь, вы простите мне, если я не буду о них говорить.
   Они помолчали. На небе высыпали первые звезды, еще неяркие, и на востоке показался тоненький серпик луны.
   -- День завтра будет жаркий, -- сказал Сунгай. -- Возможно, к ночи уже настанет время уходить.
   Острон очнулся от своих мыслей, вздохнул.
   -- Я ранил того человека, -- тихо произнес он, -- но боюсь, что не убил. Это значит, мы в постоянной опасности. Если я не смогу использовать свой Дар...
   -- Что ты хочешь сказать этим, юноша? -- поинтересовался Анвар. -- Есть время, когда ты не можешь призывать огонь?
   -- Есть человек, -- криво усмехнулся Острон, -- в присутствии которого я не могу управлять пламенем. Никогда в жизни не слышал о таких, но он пришел вместе с одержимыми, и я думаю, что он преследует меня.
   -- Это интересно.
   -- ...Это опасно, господин Анвар.
   Ученый лишь пожал плечами и пошел прочь. Должно быть, проведя столько лет в полной безопасности, он просто не может представить себе, что их ждет, возможно, уже завтра. Острон и Сунгай переглянулись.
   -- Значит, Ханса -- Одаренный, -- сказал Сунгай. -- Признаться, я этого не ожидал. Расскажи, как он обнаружил это?
   -- Мне кажется... он уже знал о том, что у него есть Дар, -- буркнул Острон. -- Просто никому не сказал.
   -- То есть, и мы все это время, как идиоты, бегали вокруг да около и орали, что нужно срочно найти других Одаренных, а он сидел и молчал? -- возмутился джейфар; Острон рассмеялся.
   -- Выходит так.
   -- Он что, не понимает, что?..
   -- Сунгай. Ханса еще мальчишка. Скорее всего, он просто испугался.
   -- Что значит -- испугался? Сражаться с одержимыми так он не испугался?..
   -- Он испугался ответственности, которую означает Дар.
   Сунгай вздохнул и опустился на плиту рядом с Остроном. Тот молчал, еле заметно улыбаясь, и смотрел в небо; но в его глазах не было улыбки.
   -- Хорошо, -- буркнул джейфар. -- Ну, кто еще скрывает от нас свой Дар? Басир? Улла?
   -- Улла в чашке воды может захлебнуться, -- рассмеялся нари. -- Ты что.
   -- Или этот Анвар, -- понизив голос, Сунгай обернулся. -- Ты помнишь, что он сказал? В самом начале? Он сказал: "уже началось?"
   -- Что ты имеешь в виду?
   -- Он знал, что стена Эль Хайрана падет. И что нам придется отступать на север.
   -- И что?
   -- А то, что Дар Хубала, бога времени, заключается в предвидении, -- сердито сказал Сунгай. -- Что, если он может видеть будущее?
   -- ...Ну, -- Острон пожал плечами, -- Анвар ведь ученый. Я сам еще в библиотеке Тейшарка слышал о пророчестве, в котором описывается ровно то, что сейчас происходит. Одаренных все меньше, а темный бог проснулся и пошел в наступление. Ты не думаешь, что Анвар, как начитанный человек, тоже знает об этом?
   Сунгай нахмурился и покачал головой.
   -- И все-таки надо будет спросить его об этом. А Хансе я еще выскажу все, что о нем думаю.
   -- Зато он с нами, -- улыбнулся Острон. -- Нас уже трое. Это ведь хорошо, правда?
   -- Если еще что-то в этом мире может быть хорошо, -- согласился тот.
  
   Фарсанг четырнадцатый
   Солнце светило ясно, но холод никак не уходил. Вокруг было царство... вечной зимы, если бы зима была вечной в пустыне. Яркий дневной свет высеребрил все, делая песок почти белым, а шатры серыми. Что-то было в этом месте не так...
   Он вроде бы и сидел под откинутым пологом шатра, а вроде бы и стоял; ощущения сливались. Холод мешал сосредоточиться. Лагерь был пуст. Ни звука; ни единой живой души. Ему не нужно было оглядываться, чтобы знать это. Даже когда люди спят, не бывает такой тишины. От этой тишины звенит в ушах.
   Глаз уловил движение. Он стремительно повернул голову, боясь упустить. Молчание... кто-то был там, только зрение почему-то отказывалось воспринимать его четко, и он видел лишь мутную фигуру. Фигура приблизилась. Еще немного.
   Мой верный слуга, прошелестел холодный бесполый голос где-то над ухом. Плод тщательного отбора на протяжении нескольких веков.
   Глаза наконец резко сфокусировались на фигуре; он вздрогнул.
   Человек в черном плаще шел по направлению к нему, и несмотря на то, что ветра не было, -- ни намека на движение воздуха, -- плащ колыхался. Темные волосы были аккуратно зачесаны назад, лицо чужака -- белое, похожее на алебастровую маску, без единой эмоции на нем.
   Эти глаза он знал.
   Потомки Эльгазена и Суайды пошли разными путями, продолжал нашептывать голос. Но не думай, будто мы не нашли всего того, что открылось детям Эльгазена. На каждый дар ваших никчемных богов есть ответ.
   Белоглазый приближался. Все стремительнее и стремительнее; его лицо оставалось неподвижным, плащ хлопал за спиной без звука, -- а он не мог и пошевелиться, сделать шаг в сторону, и казалось: сейчас они столкнутся, и было удивительно, отчего еще человек в черном плаще не извлек из ножен палаш, разве только...
   Он был уже настолько близко, что можно было разглядеть каждую черточку его холодного, холеного лица. Тени вокруг глаз, высокий лоб, острые иголочки зрачков, окруженные снежной мякотью радужки. Сейчас они соприкоснутся...
   На какой-то момент холод окатил его с ног до головы: белоглазый прошел насквозь, не замедлившись, и растаял.
   Острон медленно открыл глаза.
   Необъяснимый холод сна превратился в обычный, предутренний, какой всегда бывает в пустыне перед рассветом. Он лежал на бурке, и плащ сполз с него. Сев, Острон спешно завернулся в бурнус. Люди вокруг спали. В сумрачной комнате храма стояла тишина, но не пугающе-беззвучная, а заполненная дыханием спящих. Сколько ни оглядывался, белоглазого он нигде не заметил. И то сказать, откуда ему взяться здесь, белоглазому? Если только он не научился летать.
   Понемногу отогревшись, Острон улегся обратно и попытался уснуть: рассвет еще не загорелся, и в квадратном оконце напротив было видно мутно-серое небо. В голове повторялись события сна, снова и снова. Бесплотный голос, нашептывавший на ухо. Он знал, кому принадлежит этот голос. Сомнений нет. От одной мысли, что темный бог может прокрадываться в сны людей, спина покрывалась мурашками. В своем сне, пусть это был и очень неприятный сон, Острон мог объяснить все: шатры лагеря -- ведь они уже столько времени были в пути; холод -- это все предрассветный мороз. Даже белоглазого. Он много думал о белоглазом.
   Он не мог объяснить только существование бесплотного голоса, говорившего с ним.
   "На каждый дар ваших богов есть ответ".
   Поежившись, он все-таки поднялся и осторожно, чтобы никого не разбудить, пошел к выходу. Ясное дело: уснуть после такого ему не удастся.
   Снаружи было еще холоднее, и Острон какое-то время топтался в темноте внешнего холла, в открытые арки которого лился тусклый серый свет, пока не сообразил, что можно просто использовать огонь. Тут огонь никому не помешает; с этой мыслью он передернул плечами, и его фигуру окутало пламя. Наконец стало потеплее. На востоке понемногу загоралась заря. С запада, напротив, были тяжелые тучи. Выйдя из-под укрытия здания, Острон глянул на свой огонь: язычки трепыхались на ветру и давали понять, что тучи принесут еще один дождь, -- вероятно.
   -- Величественно смотришься.
   Он резко обернулся: в арке стояла Лейла, и ее губы сложились в усмешку. Острон нахмурился. Он ничего не имел против Лейлы, конечно, но... ну, в общем, после событий в Ангуре он как-то опасался оставаться с ней совсем наедине.
   Но не убегать же теперь.
   -- Я просто греюсь, -- буркнул он. Лейла рассмеялась.
   -- Только Одаренному нари пришло бы в голову греться таким способом.
   Острон сердито нахохлился, и пламя угасло.
   -- А тебе-то чего не спится?
   Девушка пожала плечами, оглянулась вокруг.
   -- Так, просто.
   Она спустилась по низким ступенькам, прошла мимо Острона и оказалась на другой стороне небольшой площади, у самого почти обрыва скалы. Смело заглянула туда; уж чего, а высоты Лейла точно никогда не боялась. Вообще говоря, Острон не представлял себе Лейлу напуганной.
   -- Целое море, -- сказала она, оборачиваясь к нему. -- Только посмотри. Конца-края ему не видно.
   Острон, подумав, подошел к краю и встал рядом с ней. Действительно, низину Шараф затопило; это было чудное зрелище, какое не всякий кочевник видел хоть раз в жизни. Темное небо отражалось в воде, как в зеркале.
   -- Не подходи слишком близко к обрыву, -- заметил Острон, глянув на ноги девушки: Лейла стояла на самом краю, и из-под одного из ее сапог бесшумно посыпалась пыль. -- Падать неблизко, знаешь ли.
   Лейла фыркнула.
   -- Что, страшно?
   -- Нет, но летать я не умею, -- надулся он. -- В случае чего.
   Она переступила с ноги на ногу; теперь обе ее ноги были на краешке. Девушка гордо вскинула голову, топнула сапожком.
   -- Лейла!
   -- А я не боюсь!
   Острон осторожно взял ее за локоть и попытался оттащить. Лейла стряхнула его руку, бесстрашно глянула себе под ноги. Скала опускалась почти отвесно, и далеко внизу плескалась вода.
   -- Если я упаду, так там ведь целое озеро, -- сообщила девушка, -- не разобьюсь.
   -- Ага, ты падала в воду с огромной высоты? -- возразил Острон. -- Вода ненамного мягче песка на самом-то деле.
   -- А ты откуда знаешь?
   -- Прыгнул как-то в Харрод с причала в Ангуре, -- неохотно сказал он. -- Не то чтобы там было далеко падать, но неприятно.
   -- Зачем же ты прыгал?
   -- Улла поскользнулся и упал в воду. Он не умеет плавать.
   -- А ты что, умеешь? -- удивилась Лейла.
   -- Ну, пришлось научиться.
   Она рассмеялась. Острон снова глянул под ее ноги. Пыль все сыпалась вниз серебристым ручейком. Девушка замолчала, глядя куда-то вперед; в этот момент из-под ее сапога с негромким треском вывалился камушек.
   От неожиданности Лейла не удержала равновесие, и одна ее нога соскользнула в пропасть. Она громко взвизгнула; Острон, подспудно ожидавший этого момента, резко схватил ее за руку и дернул на себя.
   От его рывка Лейла едва не полетела вперед, прочь от обрыва, Острон ее не отпустил, и в итоге они нелепо пропрыгали сколько-то, пока ему не удалось затормозить. Лейла тяжело дышала, распахнув глаза, оглянулась назад; свободной рукой она ухватилась за бурнус Острона и так и не выпустила. Он сердито выдохнул:
   -- Дура! Я же тебе говорил!
   Она перевела взгляд на него, а потом лучезарно улыбнулась.
   -- А я знала, что ты меня вытащишь.
   Острон наконец отпустил ее руку. Ладонь Лейлы тоже убралась, но совсем не так быстро; он отвернулся, вдруг обнаружив, что они стоят слишком близко друг к другу.
   -- В следующий раз специально даже не подойду к тебе, -- пригрозил он, -- чтоб ты головой думала.
   Рассвет понемногу окрашивал серое небо в персиковый. Острон, сердито хмыкнув, направился к зданию храма; в первых лучах солнца оно выглядело особенно величественно. Высокие стены песочного цвета были увенчаны куполами, и те блестели: все тот же металл, хоть и местами изъязвленный ржавчиной, но в целом прилично сохранившийся. Он знал уже, что в некоторых комнатах крыша обвалилась, впрочем. Храм Шарры очень неохотно поддавался влиянию Хубала, и время, казалось, замедлило здесь свой ход, но неумолимое время все-таки шло вперед, разрушая древнюю постройку. Время, подумалось Острону: хотя всем известно, что Мубаррад, бог огня -- главный из шести, Хубал тоже очень силен. Огонь может моментально разрушить творение человеческих рук, оставить лишь пепел и дым. Время разрушает исподтишка.
   Мысли о времени и его боге вызвали воспоминание о Даре. Одаренный ли Анвар? Острону казалось, тому нет нужды скрывать свой Дар. Возможно, если прямо спросить его, он скажет.
   Утро спокойно вступало в свои права. Понемногу просыпались люди; солнце едва взошло, как тучи, двигавшиеся с запада, затянули небо. Вновь начался ливень. Дождь был недолгим, но бурным; небо от грома раскалывалось, тут и там плескали яростным светом молнии. Внутри здания, впрочем, шум был приглушен стенами, а когда Острон спустился по лестнице в подземную его часть, грохот воды оказался почти неслышен.
   Анвара в его комнатушке с письменным столом не было; Острон огляделся, зажег небольшое пламя в ладони. Ученый китаб весь прошедший вечер казался весьма занятым, когда все уже спали, он ходил по старым коридорам и делал какие-то записи, бормоча себе под нос: должно быть, не хотел терять и минуты своего пребывания в храме Шарры, который он скоро должен будет покинуть навсегда. И теперь Острон, прошедшись по темным холлам, обнаружил в одном из них яркий, неземной свет, а посреди него -- фигуру толстяка. Он погасил собственный огонек и вошел в холл. Анвар что-то записывал, держа лист бумаги на весу, и не заметил нари. Со всех сторон на них смотрели величественные лица богов.
   Острон еще раз оглянулся. Да уж, это было настоящее чудо: он и раньше видел настенные росписи, как простейшие, -- многие стены домов в Ангуре были украшены их хозяевами, -- так и бесценные произведения искусства, хранившиеся внутри Эль Кафа. Но это было что-то совсем... иное.
   Начать хотя бы с того, что эти фрески были здесь с незапамятных времен. Что там говорил китаб?.. Не менее тысячи лет стоял храм Шарры, оберегая свои секреты. Но фрески выглядели так, будто их создали вчера... ну ладно, год назад. И эти лица на них. Они были словно живые, отчего Острон еще сильнее убедился в том, что перед ним древние изображения настоящих богов.
   Племена, конечно, тоже рисовали богов, такие рисунки можно было найти где угодно; Острон припомнил, что когда он был совсем маленький, у них было большое керамическое блюдо, расписанное стилизованными языками пламени, в которых угадывалось лицо Мубаррада. Но все эти изображения...
   На фресках боги были слишком очеловеченными.
   Он посмотрел на бога огня, грозно хмурившего брови со стены. Смуглый, -- чуть смуглее самого Острона, -- он был больше всего похож на юношу нари, только в его черных длинных волосах сверкал огонь, и глаза сияли пламенем тоже. Острон украдкой улыбнулся: должно быть, бог тоже любил ходить, закутавшись в свое пламя, особенно по ночам, когда в пустыне ужасно холодно.
   Слева от бога огня был изображен Хубал. Крупный, светловолосый, как и многие китабы: в Саиде встречаются люди с русыми волосами, иногда и с рыжими, но среди китабов их больше всего. Вот Анвар, который стоит рядом, так и не заметив пришедшего парня: шахр он где-то позабыл, и его макушка поблескивала золотым в свете, падавшем откуда-то сверху. Анвар в целом был похож на Хубала... ну разве что по лицу ученого можно было предположить, что ему лет сорок, а вот лицо бога было вне времени.
   -- Господин Анвар, -- окликнул Острон. Тот от неожиданности едва не выронил свой листок. Обернулся.
   -- А! Я тебя и не заметил. Что, разве уже пора идти?
   -- Нет-нет, что ты, еще только утро, -- он немного растерянно улыбнулся. -- Снова идет дождь. Сунгай считает, впрочем, что к вечеру можно будет выступать.
   -- Разве долина успеет пересохнуть? -- хмыкнул Анвар. Острон пожал плечами.
   -- Нет, но если воды будет по колено, то так даже лучше: одержимые не погонятся за нами, пока не станет сухо.
   Китаб рассеянно кивнул и вернулся к своему листку. У него было круглое лицо, обрамленное густой длинной бородой. Шестеро Одаренных будут сражаться... Острон попытался представить себе Анвара в качестве одного из них, в кольчуге и с каким-нибудь оружием, но воображение его подвело: вместо оружия в руке у толстяка неизменно оказывалось перо.
   -- Я... хотел спросить тебя, господин Анвар, -- тем не менее сказал он.
   -- Да?
   -- Так, на всякий случай... ты ведь не Одаренный?
   -- Одаренный? Я? -- китаб снова поднял на него светлые глаза, и на его лице было что-то, близкое к удивлению. -- ...Нет. Разумеется, нет. Конечно, я до какой-то степени могу предсказывать события, -- он коротко улыбнулся, -- но боюсь, с Даром это имеет мало общего.
   -- Но ты знал, что стена Эль Хайрана падет.
   -- И не я один, уверяю тебя, не я один. В конце концов, всем, мало-мальски знакомым с историей Руоса и пророчествами, оставленными нашими мудрыми предками, должно быть ясно...
   -- Руоса? -- переспросил Острон.
   -- ...А, прости, Саида. Это... древнее название, -- пояснил китаб. -- Я что хочу сказать, юноша. Мое... умение предсказывать отличается от настоящего Дара тем, что все, что предвидит Одаренный Хубала, -- истинно. Это всегда сбывается, если только Одаренный не перешагнет черту, за которой его ждет безумие. Мои предсказания не столь точны, -- он снова улыбнулся.
   Острон вздохнул и опустил голову.
   -- Ясно, -- сказал он. -- Как мы и думали. Просто нас с Сунгаем немного озадачили твои слова, господин Анвар. Мы не ожидали, что человек, проведший в отшельничестве десять лет, может знать...
   -- Я не знал, -- возразил Анвар. -- Но я предполагал, что рано или поздно это произойдет. И к тому же, я ведь не совсем отшельник, мне постоянно приходилось спускаться в долину Шараф и путешествовать по окрестным оазисам.
   -- Хорошо, -- отозвался Острон. -- Тогда не буду тебя отвлекать, господин Анвар.
   Он в последний раз посмотрел на бородатое лицо бога времени, изображенного на стене, обернулся и пошел прочь. Светлые глаза смотрели ему вслед.
   ***
   День выдался на редкость спокойный. Впервые за долгое время они не были вынуждены ехать вперед, постоянно оглядываясь с опаской; впервые за долгое время спокойно обедали, а в запасе у ученого нашлась мука для лепешек. Некоторую проблему вызвали только животные: на скале, на которой стоял храм, не то чтобы росло много колючек, которые лошади могли бы пожевать. У Анвара нашлись запасы овса, чуть подгнившего, правда, но этих запасов оказалось маловато.
   Другая проблема стояла перед Сунгаем, озиравшимся на краю обрыва: как спускать лошадей. Веревки у них было достаточно, так что это возможно сделать, но с какими трудностями?..
   Солнце палило так, что большую часть дня им пришлось провести в здании. По счастью, внутри было достаточно прохладно, а в подземельях даже холодно. К вечеру, когда Острон наконец выбрался наружу, он увидел, что безбрежное море внизу по-прежнему поблескивает в свете заката, но уже в некоторых местах виднеются валуны, и вода поменяла цвет с глубокого синего на мутно-коричневый.
   -- Пора отправляться, -- сказал джейфар, подошедший к нему. На его плече сидела сова и чистила перышки.
   -- Прямо сейчас? -- удивился Острон. -- Ведь пока спустимся, уже будет ночь.
   -- И ладно. Мы поедем ночью, Острон, -- ответил ему Сунгай. -- Пока стоит вода.
   -- ...Понял.
   Солнце только коснулось горизонта, а люди уже забегали, готовясь к трудному спуску. Животных вывели на площадку; Анвар, давно изучивший обрывы, указал наиболее подходящее место. Здесь скала была не настолько ровной.
   -- Первым спущусь я, -- сказал Острон. -- Сунгай, что говорит Хамсин?
   -- Она обнаружила отряд одержимых в двух фарсангах отсюда, -- отозвался джейфар, -- на самой кромке воды. Долину всю затопило, впервые за многие годы.
   -- Хорошо, -- кивнул он. -- Я спущусь, а потом опускайте лошадей.
   -- В таком случае, я должен спуститься тоже, -- фыркнул Сунгай, -- иначе кто их будет успокаивать.
   Четверо воинов уже собрались на краю обрыва, вертели в руках веревку, переговаривались: видимо, решали, как лучше будет ее опускать. Острон и Сунгай подошли к ним; нари принялся обвязываться веревкой, готовый идти вниз. Кто-то подошел сзади.
   -- Я могу спускать веревку, -- негромко пробормотал Ханса, -- один.
   Сунгай стремительно обернулся. Низкорослый марбуд стоял с независимым вроде бы видом, глядя в упор на джейфара, но что-то в его позе было такое, что заставило Острона ухмыльнуться себе под нос: Ханса чувствовал себя виноватым.
   -- Даже когда придется опускать лошадей? -- недоверчиво спросил Сунгай. -- Учти, одна лошадь весит, как пять воинов в броне.
   -- С лошадьми один человек может помочь мне, -- буркнул марбуд, снимая свой плащ. Ветром затрепало его холщовую рубашку. -- Я... еще не пробовал поднимать лошадь, но думаю, управлюсь. А веревка выдержит?
   -- Веревка выдержит, -- сказал один из воинов, недоверчиво протягивая моток Хансе. -- Господин Анвар сказал, она очень крепкая.
   Острон, не слушая их, отошел к краю и заглянул вниз. От высоты у него слегка закружилась голова. Он слышал, как Ханса сзади окликнул его:
   -- Ты доверяешь мне, факел?
   -- Да, -- ответил он.
   -- Тогда спускайся.
   Подумав, Острон уселся на край и спустил ноги. Веревка, которую за его спиной перебирал в руках Ханса, натянулась. Он сполз еще немного. Вниз посыпались камушки, заставив что-то вздрогнуть внутри; потом Острон решительно перевернулся, оказываясь лицом к обрыву, и повис на руках.
   -- Я держу, -- сказал сверху Ханса. -- Ты легче того валуна, поверь.
   Тогда он отпустил руки.
   Веревка натянулась и тихонько заскрипела. Держаться здесь было не за что: отвесная скала была ровной на протяжении касабы или двух, и лишь там, внизу, Острон разглядел уступок, на который можно было бы встать ногой. Он медленно тронулся, рывками: Ханса разматывал веревку.
   Это были не самые приятные моменты в его жизни. Острон не мог наверняка сказать, сколько длился этот спуск; временами его ноги находили опору, но Ханса продолжал перебирать веревку, и Острон скользил дальше, и вода внизу становилась все ближе.
   Наконец его ноги коснулись поверхности воды. Еще немного: вода оказалась ему по колено, когда он встал. Торопливо развязав веревку, Острон дернул за нее, давая Хансе знать, что он стоит; веревка стремительно улетела наверх.
   Следующим опустился Сунгай. Какое-то время они стояли вдвоем, оглядываясь: наверху люди, должно быть, обвязывали первую лошадь.
   -- Мы будем ехать всю ночь до рассвета? -- спросил Острон. Джейфар коротко кивнул. Лицо у него было сосредоточенное: должно быть, надо было еще уговорить животное не дергаться и спокойно позволить спустить себя на веревке. Лошади, как-то сказал Сунгай Острону, -- не самые одаренные интеллектом звери.
   -- А потом? Ехать весь день? Ни лошади, ни люди такого не выдержат.
   -- Выдержат, -- возразил Сунгай: его темные глаза смотрели наверх. Острон проследил за его взглядом и обнаружил, что над обрывом на фоне алеющего неба показалось большое пятно: люди начали опускать первое животное. -- Анвар обещал, что у него есть какой-то отвар, который поможет продержаться без сна подольше.
   -- Я слышал о подобных отварах, -- ровным тоном произнес Острон. Лошадь неуверенно дергалась, раскачиваясь от этого на веревке, но продолжала двигаться вниз. -- Но не знал, что наш ученый и на такие дела мастер.
   -- Он, кажется, очень много всего знает. ...Отойди.
   Острон послушно сделал несколько шагов в сторону, чувствуя, как под сапогами чавкает грязь, а потом сообразил, в чем дело: несчастное животное было слишком напугано.
   -- Пятьдесят лошадей, -- пробормотал тем временем Сунгай, оглядываясь на запад, где солнце уже погрузилось в воду наполовину, -- и столько же людей... даже чуть больше... будет уже глубокая ночь, когда мы закончим.
   -- Что же одержимые?
   -- Я велел Хамсин наблюдать за ними, -- отозвался джейфар. -- С безопасного расстояния. Как только они тронутся с места, она предупредит меня.
   Острон кивнул.
   Они действительно закончили спуск только ночью; последним спустился Ханса, привязавший веревку к одной из колонн храма. Еще одна проблема заключалась в том, что для ученого у них не было лошади, но Лейла пересела за спину Сунгая, фыркнув на Острона, и Анвар, поблагодарив ее, спешно навьючил на лошадь две здоровых сумки, набитых какими-то книгами.
   Отряд тронулся в путь. Лошади разбрызгивали воду копытами; передвигаться можно было только шагом, по крайней мере, до утра. В пустыне царила тишина. Хамсин не было. Под утро другая птица прилетела и опустилась на локоть Сунгая: здоровенная сипуха, чья круглая мордочка белела в темноте. Сунгай с облегчением вздохнул и обернулся к Острону.
   -- Она говорит, первые отряды людей, шедшие прямой дорогой, достигли Харрод и пересекают ее. Им еще придется идти с востока на запад, но они пойдут по безопасному северному берегу.
   -- А одержимые?
   -- Несколько небольших отрядов преследовали пеших бойцов, но те отбились, -- сказал Сунгай. Острон вздохнул.
   -- Основная их масса идет за нами, да? -- негромко спросила Лейла за спиной Сунгая. Джейфар пожал плечами.
   -- Уж лучше пусть они преследуют нас, -- ответил он. -- Как видишь, пока мы живы.
   Утро загоралось на востоке, когда они остановились, чтобы дать лошадям отдохнуть; между спешившимися прямо в болоте людьми ходил толстяк Анвар, каждому давая сделать пару глотков из большой фляги. Он подошел и к Острону; жидкость в его фляге была с легким привкусом кофе, аниса и еще какой-то травы, которую тот не узнал. Отпив из фляги, Острон передал ее Сунгаю; поначалу ничего особенного он не заметил, настойка как настойка. Анвар даже (при помощи джейфара) напоил ею лошадей, благо воды было предостаточно, и можно было свободно разбавлять ее. Животные через какое-то время бодро принялись трясти головами и переступать с ноги на ногу; они снова тронулись в путь, и Острон обнаружил, что ему хочется нестись во весь опор, а если вдруг откуда-нибудь возьмутся одержимые, он и подраться не прочь.
   Они ехали весь день, сделав остановку лишь на самый жаркий период, ближе к обеду; вода тем временем стремительно высыхала, и под вечер копыта лошадей месили густую грязь. Лейла во время очередной остановки рассерженно пыталась отчистить свои кожаные сапожки от нее, но безрезультатно; остальные давно уж наплюнули. Ночью Хамсин принесла весть: одержимые тронулись в путь.
   Им все-таки пришлось ненадолго встать лагерем на утре второго дня. Настойка Анвара помогала отменно, но китаб предупредил, что последствия будут не самыми приятными.
   -- В лучшем случае, мы все проспим еще три дня кряду, -- сказал он Сунгаю, в очередной раз давая отпить из своей фляги, -- в худшем... ну, надеюсь, в городе есть хорошие целители.
   -- Она настолько опасна? -- спросил Острон, уставившись на флягу в руках Лейлы. Китаб задумчиво заметил:
   -- Все достаточно эффективные снадобья опасны, и чем сильнее эффект, тем опаснее настойка. Ты все время оглядываешься назад, юноша. Хочешь подраться с одержимыми? Имей в виду, это тоже действие снадобья. Вполне возможно, что когда они на самом деле нагонят нас, ты не сможешь держать в руке меч.
   -- Да нет, я... -- смешался Острон. Лейла фыркнула и вернула флягу Анвару.
   Хамсин тоже мало спала в тот день. Она то и дело улетала куда-то, а потом возвращалась. Сунгай хмурился и к вечеру сам начал оглядываться. Острон косился на него: джейфар, по его мнению, был слишком сдержанным, чтобы безрассудно желать драки с одержимыми, а значит, у него были причины оглядываться. Он направил своего коня к лошади Сунгая, спросил:
   -- Они приближаются?
   -- Несутся, как оглашенные, -- буркнул джейфар. Лейла, высунув голову из-за его плеча, навострила ушки. Острона немного смущало ее присутствие: ни один разговор с Сунгаем не происходил без того, чтобы девушка не слышала его. Не то чтобы эти разговоры были такими секретными, конечно, но все-таки.
   -- Я думал, они достаточно далеко от нас.
   -- Не забывай, что за это время они передохнули, -- отозвался Сунгай. -- Они свежи и полны сил. Хамсин говорит, передний отряд вот-вот нагонит нас.
   Острон перевел взгляд вперед, на север; ему показалось, что вдалеке он видит тонкую темную полоску. Река была однозначно близко.
   -- Мы успеем?.. -- спросил он. Джейфар пожал плечами.
   -- Кто знает. Меня другое беспокоит, Острон...
   -- Что?
   -- Как мы будем переправляться.
   Острон промолчал.
   На следующее утро, -- той ночью им пришлось поспать, и Анвар сказал, чтоб каждый сделал лишь крохотный глоточек его настойки, -- земля была сухой и растрескавшейся. Весна подходила к концу; теперь уж не будет ливней, и в пустыне воцарится привычная жара. Люди кутались в бурнусы: в мирное время никто бы и не подумал отправляться в путь до вечера, но теперь приходилось ехать, пока палящее солнце не становилось совершенно невыносимым.
   Как-то в очередной раз оглянувшись, Острон вздрогнул: на горизонте с юга виднелось что-то темное.
   -- Сунгай, -- окликнул он; джейфар кивнул.
   -- Хамсин утром сказала, они близко, -- сказал Сунгай. -- Где Анвар? Я думаю, сейчас самое время снова принять его настойку.
   Люди были встревожены. Они столпились вокруг китаба, но тот выглядел хмурым и позволил отпить содержимого фляги не всем; отказано было Улле, чьи глаза так глубоко запали, что казались окруженными тенью, и Лейле, которая сердито топнула ногой, но Анвар оказался непреклонным. Острон между тем получил двойную порцию: ученый счел, что со здоровьем у молодого нари все в порядке. Эта порция заставила его чувствовать себя так, будто ноги объяты огнем: хотелось нестись вперед или сражаться с тысячей одержимых. Последнее, впрочем, было очень вероятно, а первое просто необходимо. Они впервые за три дня пустили лошадей галопом. Сунгай отстал: его лошадь и так была вынуждена нести двоих человек сразу. Острон намеренно придержал коня, чтобы ехать в самом конце отряда, и обнаружил по одну сторону от себя Хансу, а по другую -- Басира.
   Они поймали его взгляд, и Ханса угрюмо сказал:
   -- Я буду сражаться рядом с тобой, факел. Это же ответственность Одаренного.
   -- Я тоже, -- вторил Басир. Острон внимательно посмотрел на него. Китаб ловко управлялся с лошадью и одной рукой; локоть второй был скрыт пыльным бурнусом. Басир и так всегда был худым, как палка, но в последние дни стал будто еще худее и выглядел, словно мальчишка. Острон почувствовал острое желание как следует шлепнуть его лошадь по крупу, чтоб унесла упрямца в самое начало отряда, подальше от опасности. Басир верно истолковал его взгляд и добавил: -- Даже не думай.
   -- От тебя будет немного толку, -- крикнул Ханса с другой стороны. Лицо китаба не изменилось, окаменевшее от решительности.
   -- Какой-нибудь да будет, -- возразил он.
   -- Идиоты, -- выдохнул Острон.
   Сзади было плохо видно, но наконец даже он углядел между несущимися галопом всадниками темное русло реки. Хамсин пронзительно закричала, кружа над отрядом. Все глаза напряженно всматривались в зеленоватую гладь Харрод с надеждой, если только их обладатели не оглядывались на темное облако бегущих позади одержимых. Нет ли хоть клочка белого?..
   Острон, в очередной раз обернувшись, почувствовал, как что-то внутри оборвалось. Во главе отряда безумцев, которых уже было видно, -- многие из них также ехали верхом, и мохнатые низкорослые лошади разбрасывали пену, -- скакал на вороном коне знакомый человек.
   -- Вот дрянь, -- выругался Острон. -- Я надеялся, что рана была хуже!
   Следом за ним по очереди обернулись и Басир с Хансой. Пришпорили лошадей. Река стремительно приближалась; копыта животных уже приминали собой жухлую траву, между которой тут и там пробивались зеленые стрелки. Места были знакомые: у берега светлели покинутые дома ахада Дарваза.
   Кто-то громко крикнул; Острон резко вскинулся, выглядывая на реку.
   К его огромному облегчению, на темных водах раскачивался дау. Один-единственный корабль, с двумя белыми парусами-раковинами: их надежда на спасение.
   -- Быстрее, быстрее! -- заорал Сунгай. На корабле их отряд тоже явно был замечен; дау устремился к берегу.
   Острон остал от остальных. Его рука легла на рукоять ятагана. Огонь использовать он и не пытался: белоглазый был уже близко. Так близко, что можно было разглядеть его лицо. Фарфоровая маска без выражения. Человек ли он?..
   Одержимые замедлили бег и остановились. Белоглазый поднял руку, в которой блеснул клинок палаша. Острон оглянулся на своих: люди уже были почти на самом берегу, и Ханса с Басиром почти остановились, глядя на него. Он махнул им рукой.
   -- Ruh kihara darbat, -- прошелестел холодный голос белоглазого; кажется, он что-то приказывал безумцам на их мерзком языке. Те отступили назад, освобождая место. Белоглазый направился к Острону; его плащ развевался.
   На этот раз, в отличие от сна, он прекрасно видел Острона. Тот сглотнул и все-таки извлек ятаган из ножен.
   -- Ты нанес мне рану в прошлую нашу встречу, нари, -- сказал белоглазый; он говорил со странноватым акцентом, делая звуки слишком уж твердыми и гулкими. -- Я хочу отплатить тебе.
   Острон вскинул подбородок. Он слышал крики за своей спиной, но боялся уже оглядываться, не сводил взгляда с противника.
   -- Быть может, я убью тебя, -- продолжал белоглазый. Десятки безумных лиц пялились на Острона со всех сторон, но он не видел их, поглощенный фигурой человека в сером плаще. -- Но сначала ответь на один вопрос, нари.
   Острон молчал. С одной стороны, разговаривать с врагом -- глупее некуда, так всегда говорил ему Халик. С другой стороны, это означает отсрочку: корабль еще не пристал к берегу, а ведь им потребуется время, чтобы опустить сходни, чтобы завести на борт лошадей и людей.
   Драка между ним и белоглазым вряд ли будет идти долго. А вот разговор -- иное дело.
   -- Ты знаешь, кто такие одержимые? -- задал свой вопрос его противник. Острон пожал плечами.
   -- Слуги темного бога, это я знаю. Что ты хочешь сказать этим?
   Тонкие губы белоглазого растянулись в холодной улыбке.
   -- Значит, ничего ты не знаешь.
   Острон напрягся моментально: поза врага изменилась, хоть и едва заметно, но все его существо кричало о том, что белоглазый собирается атаковать. На этот раз проделать тот же трюк, что и в прошлый, не удастся: белоглазый наверняка ожидает этого. Но на уме у него было другое.
   Черный конь сделал первый шаг, второй. Острон нервно выдохнул. Белый жеребец помешкал; нари высвободил ноги из стремян. Легонько стукнул пятками по бокам животного. И без того напуганный близостью такого количества одержимых, конь мгновенно сорвался в бег, белоглазый опустил руку с палашом, забирая направо, наперерез Острону, но Острон меча не поднимал, накренился в левую сторону. В то самое мгновение, когда палаш противника был уже совсем близко, Острон стремительно вылетел из седла и рухнул в песок, зашуршавший под весом его тела, перекатился и подсек заднюю ногу вороного.
   Лошадь громко, страшно заржала и опрокинулась. Белый конь уже мчался к пристани, потеряв своего всадника. Человек в сером плаще ловко спрыгнул, не давая завалившемуся жеребцу подмять себя, и сразу же, не растерявшись, пошел в атаку.
   Этого и добивался Острон: прекрасно понимая, что в верховом бою у него нет никакого опыта, он предпочел принудить врага к пешей драке. Второй ятаган хищно сверкнул на солнце, когда нари приготовился отразить удар палаша. Одержимые взвыли за его спиной, но он не оборачивался, отчего-то уверенный, что они будут стоять. Возможно, именно это им и приказал белоглазый?..
   Уже с первого удара он понял, что белоглазый -- чересчур сильный противник, и ему придется туго. Как он ни пытался сосредоточиться, почуять врага было нелегко: смущали его бесчисленные мерзкие комки присутствия безумцев, а белоглазый был так шустер, что его ореол на внутренней стороне век Острона превращался в размытую еле заметную тень, от движений которой у него закружилась голова.
   Пора отступать, понял Острон. Судя по всему, человек в сером плаще -- опытный мечник, куда опытнее его самого, быть может, не уступил бы и Халику; с Халиком справиться Острон никогда не мог. Чем бессмысленно рисковать собой...
   Отбиваясь от резких быстрых выпадов белоглазого, он направился в сторону реки. Скорее, скорее!.. Краем глаза он видел, что люди уже заводят коней по сходням на корабль. Сунгай что-то кричал, стоя на пристани, но что -- было не разобрать. Ханса и Басир направлялись к ним, с ятаганами наготове; марбуд что-то рявкнул, обращаясь к китабу, и тот немедленно ринулся в сторону. Острон уже понимал, что хочет сделать Ханса. Марбуд убрал ятаган и прильнул к шее лошади, до Острона ему оставалось всего несколько касаб...
   Что-то ожгло ему живот. Острон, повинуясь инстинктам, резко отпрянул; адская боль пронзила его, и он пошатнулся, глядя на противника расширившимися глазами. Тот стоял, подняв палаш, и лезвие прямого клинка все было в крови.
   -- Ты умрешь, -- сказал белоглазый. Острон раскрыл рот, но ничего не мог ответить; горячая влага поднималась по горлу. Дышать было трудно, будто он пытался вдыхать пламя, которое было ему неподвластно.
   В следующее мгновение уверенная рука схватила его за шиворот. Ханса закинул Острона на коня, поперек седла; от сильного удара тот потерял сознание, и марбуд едва успел поймать его ятаганы. Кровь текла по бокам мохнатого жеребца, который с трудом понес обоих назад, к пристани; в иное время конь, возможно, не выдержал бы такого груза, -- Ханса мало кому признавался, что весит как два взрослых мужчины, -- но страх придал животному сил.
   Белоглазый человек криво усмехнулся, -- его взгляд оставался холодным и бесчувственным, -- и отряхнул кровь с клинка.
   -- Viha haun muzluzgufli umma, -- негромко сказал он вслед коню с двойной ношей. -- Мы еще свидимся, нари.
   ***
   На корабле царило смятение. Матросы бегали туда и обратно, занятые своими собственными делами; несколько человек столпились вокруг наспех расстеленного бурнуса, на котором кашлял кровью Острон. Он пришел в себя уже на борту корабля. Рубаха была мокрой от крови, и в первое же мгновение Острон резко закашлялся, потому что горячая влага в горле мешала ему дышать, и боль мешала тоже; негромко вскрикнула Лейла, засуетились остальные вокруг него.
   -- Клинок не был отравлен, -- встревоженно говорил один из бойцов, в тюбетейке ассахана, склонившийся над ним. -- Но рана сама по себе тяжелая, Сунгай... ему пронзило легкое, и если сейчас же не принять меры... надо бы его поскорее в город, быть может, там найдется лекарь...
   -- Делаю все, что могу, -- услышал Острон раздраженный голос нахуды Дагмана. -- Даже если я лично примусь дуть в паруса, корабль от этого быстрее не поплывет!
   -- У меня есть это, -- осторожно сунулся между ними толстяк Анвар, протягивая какой-то сверток ассахану. -- Дайте ему.
   -- Что это такое? -- насторожился Сунгай.
   -- Лучше ему не станет, -- признался китаб, -- но это поможет ему терпеть боль.
   Острон послушно проглотил маленький шарик и даже не заметил вкуса. Какая-то очередная трава... внутри стало холоднее; горячая кровь в горле уже не обжигала. Перед глазами у него все плыло, и дышать было все так же трудно, хотя боль понемногу отступила, стала как-то... отстраненнее, что ли.
   -- Держись, -- пробормотал джейфар, склоняясь над ним. -- Скоро будем в городе.
   Острон закрыл глаза и снова провалился в благодатную бездну, в которой ни боли, ни крови не было вовсе.
   Времени в темноте тоже не было. Время... странная субстанция, о которой можно сказать только то, что она существует. Все люди умирают, рано или поздно; таков закон. Когда умрет он? Завтра, или через месяц, или через несколько лет. Быть может, он погибнет, сражаясь против темного бога, а может, умрет глубоким стариком в почете и уважении.
   А может быть, он умрет сегодня, так и не приходя в себя.
   Он слышал голоса, но не мог сосредоточиться на них. Чьи-то руки касались его, чье-то дыхание скользило по его лицу; он знал это, но его сознание было где-то далеко, блуждало между кривыми, обтесанными ветром камнями, в которых были пробиты странные отверстия. Эти камни выглядели такими знакомыми. Сухая земля была под ногами, пыль скрипела на зубах. Он скользил между камнями, и никого не было в целом свете, только он -- и черное, беспросветное небо, на котором не было ни единой знакомой звезды.
   Черное небо пугало его, черное небо грозило поглотить его и забрать с собой.
   ***
   -- ...не лекарь, просто эта девушка так отчаянно спрашивала, что я согласился.
   -- Я видел, что ты сделал, не ври мне.
   -- Я же ассахан, это каждый дурак в нашем племени сможет. Ну, ты уже отпустишь меня или нет?
   -- Никуда ты не пойдешь, ясно? Ты -- Одаренный! Ты что, не видишь, что вокруг творится? Это катастрофа! Весь Саид южнее Харрод поглощен тьмой! Одержимые бродят по берегу реки в паре фарсангов отсюда, а ты хочешь просто так уйти?
   -- Ну и что? Найдете еще одного, что, такая проблема? Я встречал пару ассаханов, которые могли лечить ничуть не хуже меня, кстати, вон тот парень тоже умеет всякие штуки, вот его и возьмете с собой, если вам так нужен...
   -- А ну стой!
   Острон медленно открыл глаза.
   -- А, -- обрадованно воскликнул гортанный голос, который спорил с Сунгаем. -- Вот и твой дружок очнулся. Все, я свое дело сделал, пусти меня уже.
   Неподалеку донесся шум короткой драчки: Острон осторожно попытался поднять голову и обнаружил, что ничто не мешает ему это сделать. Дышать было легко, ничто нигде не болело. Он увидел, что лежит на кровати в большой светлой комнате, а в дверях толкутся два человека, один из которых -- Сунгай, необычно разозленный, -- держит за грудки второго, красавчика в тюбетейке-рафе.
   -- Сунгай, -- окликнул Острон, подспудно ожидая, что голос окажется хриплым, ломким и вообще не будет слушаться хозяина, но его голос внезапно прозвучал громче, чем он хотел. Джейфар немного смущенно отпустил ассахана; тот немедленно принялся поправлять расшитую рубашку.
   -- Иди, -- буркнул джейфар. -- Из города ты сейчас все равно никуда не денешься. Куда бы ты ни пошел, впрочем, знай, что я всегда тебя могу найти. Из-под земли достану, ублюдок.
   -- Как ласково, -- надменно бросил ассахан и шагнул в дверной проем, уже оттуда добавил: -- не слишком-то разумно так разговаривать с человеком, которого хочешь вовлечь в какое-то сомнительное приключение.
   Сунгай от возмущения едва не подавился; короткий смешок с другого конца комнаты привлек внимание Острона.
   На мягком пуфике сидел Абу Кабил, в очередном цветастом халате, и невозмутимо потягивал что-то из пиалы. Сунгай обернулся и развел руками.
   -- Кто этот человек? -- спросил Острон.
   -- Его зовут Элизбар, -- ответил Абу, -- и он Одаренный Ансари.
   -- Ч-что, правда? Так ты хотел, чтобы он остался с нами, а он отказался?
   -- Вот именно! -- немедленно фыркнул Сунгай, прошел в комнату и плюхнулся на соседний пуфик. -- Ситуация -- хуже некуда, идет война, а этот идиот заявил, что все это -- не его ума дело, и ушел!
   -- Где же ты нашел его?
   -- Лейла нашла его, -- возразил джейфар, наливая себе чай из пузатого чайничка. -- Когда мы причалили к берегу... в общем, весь город стоял на ушах. Четыре лекаря осмотрели тебя и только качали головами, один из них, самый молодой, вроде бы взялся тебя перевязывать, но у них на лицах было написано, что они не очень уверены, что ты выживешь.
   -- Но я жив и здоров, -- пробормотал Острон.
   -- Конечно! Когда услышала, что они ничего хорошего не обещают, Лейла вся в слезах кинулась прочь, -- пробормотал Сунгай. -- Долго она не отсутствовала. Она сама сказала, что отыскала его в таверне. Надо же было додуматься, -- он снова фыркнул, -- влететь в питейное заведение и заорать дурным голосом, что ей-де срочно нужен целитель. Но ей необычайно повезло, потому что этот пройдоха там и сидел, попивал себе арак.
   -- А Абу? -- недоуменно спросил Острон, переводя взгляд на кузнеца. -- Абу, ты тоже ничего не мог сделать?
   -- Меня еще не было, парень, -- отозвался тот и пожал широкими плечами. -- Мы добрались до Ангура буквально час назад. Кстати, твоя ненаглядная была со мной в одном отряде.
   -- Сафир здесь!..
   -- Тише, тише, -- рассмеялся Абу. -- Она была здесь, но ушла, когда узнала, что твоей жизни ничто не угрожает. Наверное, приводит себя в порядок: мы ведь были просто по уши в грязи и пыли, когда добрались до города.
   -- ...Хорошо, -- вздохнул он. -- Элизбар, значит? Да успокойся ты, Сунгай. Никуда он от нас не денется, правда.
   -- Пусть попробует, -- хмуро ответил джейфар, -- мои птицы его всюду отыщут.
   Острон коротко рассмеялся.
   -- Я не о том. Судьба... все равно сведет нас вместе, понимаешь? Хочет он или нет, он вернется к нам.
   Сунгай промолчал. Острон встал с постели; он чувствовал себя на удивление хорошо, будто спал двое суток, не меньше; оглядев себя, он обнаружил, что на нем нет ни намека на свежую рану, даже шрама не осталось. Мало того, исчезла даже старая белая полоса, пересекавшая его живот: напоминание, оставленное Аделем давным-давно.
   -- Ух ты, -- сказал Острон, трогая себя за живот. -- Абу, ты глянь. И старого шрама как не бывало!
   -- Пожалуй, парню надо будет сказать, чтоб впредь оставлял шрамы, -- ухмыльнулся Абу Кабил, -- а то чем же ты будешь хвастаться женщинам, когда эта война закончится. Никто и не поверит, что ты столько раз был на волосок от гибели!
   -- Тьфу ты, Абу, -- смутился он, -- Сафир и так знает, где я был!
   -- На данный момент, -- лукаво сообщил кузнец, -- она знает, что ты несколько недель провел в пустыне в одном отряде с Лейлой, и ей, кажется, это очень не по нраву.
   Острон ойкнул. Сунгай покосился на Абу Кабила и громко фыркнул, чуть не расплескав чай.
   ***
   Людей в городе было -- не протолкнуться. Улицы оказались запружены. Тысячи обеспокоенных лиц, испуг, смятение, тревога. Прибывавшие в Ангур бойцы разместились все там же, где и раньше; на время их отсутствия дядя Мансур благоразумно велел казармы оставить пустующими.
   Дядя Мансур встретил племянника, когда тот спустился на первый этаж из комнаты, в какой пришел в себя. Увидев Острона целым и невредимым, дядя дал волю чувствам (чего обычно себе не позволял), обнял его и похлопал по спине. Острон отметил, что в дядиной бороде стало больше седины.
   -- Халик... -- сказал Острон и обнаружил, что не может продолжать из-за слез, подступивших к горлу. Дядя Мансур отвел взгляд.
   -- Я знаю, мальчик, я все знаю. Сунгай рассказал мне.
   Острон собрался с духом.
   -- Такова ответственность, -- произнес он, стараясь, чтобы голос не дрожал. -- И на моих плечах лежит не меньшая. Если я не справлюсь...
   Он сглотнул. Дядя вздохнул, на мгновение давая возрасту отчетливо проглянуть через его морщинистое лицо.
   -- Не бери на себя слишком много, Острон, -- сказал старик. -- Ты не один в целом свете.
   Острон грустно улыбнулся.
   -- Как остальные, дядя? У них все в порядке? Этот китаб, Анвар, пугал нас, что от его настойки могут быть нежелательные последствия.
   -- Ниаматулла потерял сознание на корабле и до сих пор не пришел в себя, -- отозвался дядя, -- но Анвар говорит, все обойдется, полежит немного и очухается. Кажется, нашему аскару пришлось нелегко в дороге.
   Острон недоуменно пожал плечами.
   -- Не труднее, чем всем. Конечно, -- он немного нервно усмехнулся, -- Улле повезло, как всегда: как только его занесло в пустыню, пустыня чуть не превратилась в море, в котором он пару раз почти утонул. А другие?
   -- В порядке, -- сообщил дядя Мансур и улыбнулся ему. -- Ты хорошо справился, Острон. Многие люди уже добрались до города невредимыми, а птицы Сунгая докладывают, что на южном берегу осталось очень мало наших, между тем как основная толпа одержимых сейчас беснуется в Дарвазе, где господин Ар-Расул приказал обстреливать их с кораблей.
   -- Я? Справился?.. -- удивился парень. -- Я просто... На самом деле, я ужасно сглупил. В моем отряде было едва ли пятьдесят человек, и я не мог использовать пламя...
   -- Почему? Огонь по-прежнему не дается тебе?
   -- Нет... нет. Там этот человек, -- Острон бессильно поморщился. -- Который ранил меня. У него есть дар... который каким-то образом перекрывает мой. Сунгай не рассказывал тебе?.. В Тейшарке мы встретили и другое... существо. Не знаю, человек ли это был.
   -- Да, он говорил мне, -- нахмурился дядя Мансур. -- Что Халик погиб от рук этого существа.
   -- Все верно. И я молюсь всем богам, -- с горячностью сказал Острон, -- чтобы это существо было единственным. Иначе мы точно погибнем.
   Попрощавшись с дядей, он отправился в дом, в котором, как ему сказали, сейчас должна была находиться Сафир; он действительно увидел ее, девушка стояла у окна, расчесывая свои длинные волосы, уже одетая в легкую холщовую рубашку и шаровары. Острон, войдя в холл, остановился.
   -- Сафир, -- охрипшим голосом окликнул он ее. Она обернулась и посмотрела на него; ее лицо будто бы ничего не выражало. -- Я так скучал по тебе, Сафир.
   -- Да? -- холодно отозвалась девушка. -- А Лейла сказала мне иначе.
   -- Что же она тебе сказала? -- напрягся он.
   -- Что, если не брать в расчет погоню, вы прекрасно проводили время, -- на лице Сафир наконец отразился гнев, -- особенно в храме Шарры!
   Острон опешил; ему еще не приходило в голову, что Лейла запросто могла наврать.
   -- Чего же прекрасного?.. -- удивился он. -- За нами гналась целая орда, только это и занимало мои мысли. И тревога за остальных. И за тебя тоже.
   -- Ну-ну, -- Сафир надменно вскинула голову. Острон сделал шаг в ее сторону. -- Не подходи ко мне.
   -- Почему?
   -- Потому что... не подходи, и все! -- на ее лице отразилось какое-то непонятное чувство; потом она в сердцах швырнула гребень на столик и бросилась наверх по лестнице. Острон остался стоять, недоуменно глядя ей вслед. Какая-то часть его хотела побежать за девушкой, поймать ее, уговорить... а другая часть заставляла чувствовать себя уязвленным. Он еще до конца не мог понять, почему. Конечно, Сафир приревновала, решила, будто за это время они с Лейлой... к тому же, у нее были причины, и Лейла вечно так себя ведет, что...
   Он мысленно перебирал события прошедших недель. Поражение в Тейшарке, ужас встречи с долгаром, отчаяние, умирающий Халик на камнях, мучительные дни погони, полуголодные, перепуганные люди бегут на север, к спасительной реке, а за ними гонится орда безумцев...
   "Прекрасно проводили время".
   -- Очень прекрасно, -- разъяренно повторил он вслух и пнул ногой стоявший рядом пуфик.
   В казарме, в которой он очнулся, обнаружились знакомые люди; пока Острон отсутствовал, в холл на первом этаже пришли Басир с Анваром, а следом за ними тащился Ханса. Оба китаба выглядели так, будто и не было за плечами трех почти бессонных ночей, трудного пути и всего прочего. Марбуд обессиленно шлепнулся в подушки у низкого столика и закрыл глаза. Острон, все еще чувствуя злость, сел рядом с ним. Анвар и Басир оживленно обсуждали что-то; молодой китаб заглянул в чайник и, помахав рукой, отлучился с ним на кухню.
   Тем временем со второго этажа как раз спустился Абу Кабил; увидев Анвара, он улыбнулся.
   -- Мир тебе, -- радостно сообщил он. -- Ты и есть тот самый ученый китаб, который десять лет жил в храме Шарры?
   -- И тебе привет, -- отозвался Анвар, опускаясь на пуфик. -- Все верно. Анвар мне имя.
   -- Абу Кабил, -- представился кузнец. -- Каково же было десять лет жить в одиночестве в развалинах, а?
   -- Интересно, -- был сдержанный ответ. -- Впрочем, я полагаю, теперь все станет куда интереснее. Еще ни разу за всю мою жизнь меня не преследовало столько людей, хотя, когда я двадцать лет назад отгадал загадку мудреца Эль Каруди, толпа за мной гналась преизрядная... ведь старик завещал все свое состояние тому, кто скажет, как звучит хлопок одной ладонью.
   -- Ха, да это все знают, -- заявил Абу Кабил, сел на пуфик напротив. -- Этой загадке уже тысяча лет.
   -- Ну и что бы ты ответил на это? -- Анвар улыбнулся в бороду.
   -- Как что! Треснул бы старика по лбу!
   -- Абу, но это не ответ на загадку, -- не понял Острон, переводивший взгляд с одного на другого.
   -- Как раз ответ!
   -- Да, но только надо было бы ударить открытой ладонью, чтобы получился звук, -- с благожелательностью сказал Анвар. Дверь на кухню открылась, и в холл вернулся Басир с подносом, на котором стояли чашки с кофе; оглянувшись, он вздохнул и ушел обратно -- еще за одной.
   -- Не проблема, -- обрадовался Абу. Острон сдавленно откашлялся.
   -- Только ты, Абу, -- заметил он, -- отправил бы беднягу на тот свет своим ответом. Рука у тебя тяжелая, я-то знаю.
   -- А вот это уже проблема, -- не меняя тона, отозвался кузнец. Снова вернулся Басир, составил чашечки на стол. Ханса, не открывая глаз, поднял голову и взял одну.
   -- Я тут подумал, господин Анвар, -- сказал молодой китаб, опускаясь прямо на пол, покрытый старым ковром, -- ведь ты так много знаешь. Ты расшифровал даже древний язык людей, живших в храме Шарры. Быть может, тебя заинтересуют книги, которые мне удалось вынести из библиотеки Тейшарка?
   -- Что за книги? -- благодушно спросил тот.
   -- Я сумел спасти очень мало их, -- вздохнул Басир. -- Только те, которые переписывал. Две переписанные, остальные -- старые, вот-вот развалятся... Некоторые из них написаны на странном языке, которого я не понимаю.
   -- Но ты их переписывал? -- удивился толстяк. Однорукий кивнул.
   -- Ну да. Я просто перерисовал значки, -- улыбнулся он. -- Но ты, наверное, сумеешь прочесть их. Если хочешь, я принесу их тебе: они хранятся дома у Ниаматуллы.
   -- Конечно, принеси, -- согласился Анвар. -- А эти книги действительно очень старые?
   -- Невероятно, -- ответил молодой китаб, -- господин Фавваз, библиотекарь, сказал мне, что и те, что у него хранились, много раз переписывали. Так что им, наверное, целая тысяча лет.
   -- Это очень интересно. Меня интересуют всякие... древности, ты знаешь, -- Анвар улыбнулся. Абу Кабил смотрел на него вроде бы с любопытством; Острону зачем-то подумалось, что хотя эти два человека на вид такие разные, что-то есть в них... общего. Вроде бы первый -- ученый китаб, родом с гор Халла, интересуется больше всего на свете старыми вещами и историей, а второй -- кузнец, и сколь первый выглядит степенным и почтенным, столь же второй бесшабашно весел и смешлив, но...
   Точно! До него дошло. Одна вещь делала Абу Кабила и Анвара похожими друг на друга: оба этих человека были очень образованными. Хотя каждый, возможно, в своей области знаний, но... да, и ведь Абу тоже интересовался древними временами. Должно быть, этим двоим есть о чем поговорить.
   Допив кофе, Басир ушел: за книгами, как он сказал. Остальные по-прежнему сидели. Вернулся Сунгай, уставший, растрепанный и все еще злой, сел поодаль от остальных, у окна; Острон подошел к нему.
   -- Какие новости?
   -- Ничего хорошего, -- вздохнул джейфар, -- хотя и плохого тоже ничего, если так можно сказать. Птицы донесли мне, что последний отряд людей, какой они только заметили, пересекает реку к западу отсюда, у самого почти устья. Очень большой отряд.
   -- К западу? Не может ли это быть, что...
   -- Да, я тоже об этом подумал. Настолько к западу могли оказаться только беженцы из Залмана, -- Сунгай вздохнул и наморщил лоб. -- Это означает, что на юге никого больше не осталось...
   -- Хорошо, -- сказал Острон. Подумав, добавил: -- И плохо. Ведь это еще и означает, что южная часть Саида потеряна.
   -- Такого не случалось уже многие сотни лет, -- кивнул джейфар. -- Господин Ар-Расул говорит, придется держать оборону здесь. К счастью, пока Харрод разлилась, и одержимые уж точно не сумеют перебраться через нее... труднее всего будет к концу лета, когда река становится очень неширокой. Пока, за этой естественной преградой, мы почти что в безопасности.
   Когда открылась дверь, Острон думал, что это вернулся Басир; но, к его удивлению, в дверном проеме обнаружился силуэт нахуды Дагмана, в неизменном платке, лихо повязанном на затылке. Капитан огляделся, отмечая зорким взглядом присутствующих, и кивнул Острону с Сунгаем; Абу Кабил приветственно вскинул ладонь.
   -- А, почтенный нахуда, которому мы обязаны нашими жизнями, -- заметил Анвар. -- Добро пожаловать, нахуда Дагман, добро пожаловать.
   Дагман прошел в комнату и опустился в подушки рядом с Хансой. Марбуд с легким интересом посмотрел на него из-под полуопущенных век.
   -- Я только что с корабля, -- сообщил маарри, преимущественно обращаясь к Сунгаю и Острону. -- Одержимые рассеялись по всему южному берегу, и часть кораблей продолжает курсировать туда и обратно по реке, обстреливая тех, кого видят. Харрод послужит нам неплохой стеной в ближайшие месяцы, я так думаю.
   -- Но хотелось бы, чтобы так было не всегда, -- вполголоса заметил Сунгай. Моряк лишь пожал плечами.
   -- Что будет потом -- не знаю, -- сказал он. -- Надеюсь, боги не оставят нас.
   -- Все будет... -- начал было с горячностью Острон, но завершил на более умеренной ноте: -- как должно быть. Ты ведь уже слышал, нахуда Дагман, об Одаренном Ансари? С ним нас уже четверо.
   -- Четверо, -- усмехнулся тот. -- Против целой орды безумцев! И этот человек, про которого мне взахлеб рассказывали люди вашего отряда. А если таких, как он, у темного бога десять тысяч?
   -- Не будь таким пессимистом, нахуда Дагман, -- мягко сказал Анвар. -- Если бы они были, неужели ты думаешь, что они бы спокойненько сидели себе в Хафире, когда один-единственный охотится за нашими Одаренными?
   -- Им и одного достаточно, -- заметил Дагман. -- Один какой-то парень в сером плаще -- и все, наш Одаренный нари уже бесполезен.
   Острон вздохнул и опустил голову. Нахуда был прав. Вот бы каким-нибудь образом устранить этого белоглазого... тогда все было бы иначе. Но...
   Странный он, по правде говоря. Хотя он вел за собой целую толпу безумцев, они все стояли и смотрели. Ладно во второй раз, -- белоглазый действительно ранил Острона, и смертельно, если бы судьба участливо не привела к ним Элизбара, -- но в первый, когда ранен был противник?
   Думать о том, что у слуги темного бога есть своя честь, было как-то дико.
   И вопрос, который задал ему белоглазый, был странным. Кто такие одержимые? Конечно, он это знает. Столько раз сражался с ними, еще в Хафире, и в Тейшарке, и...
   Но где говорилось о том, откуда они взялись?
   Он мысленно принялся перебирать старые сказки, слышанные еще в детстве. Да, слуги темного бога. Безумцы, лишенные здравого рассудка. Он вспоминал, как они обычно выглядят: вонючие лохмотья, растрепанные клочья волос, -- если те вообще есть, -- сумасшедшие лица, пена изо рта. В остальном же они были похожи на людей. Людьми, наверное, и являлись.
   Одержимые -- люди, сделал вывод Острон. Допустим, когда на тебя пялится такая раззявленная гнилозубая мерзость, об этом не очень-то думаешь, но белоглазый уж точно был похож на человека. Безумными в нем были только его глаза.
   Что же он хотел сказать, задавая такой вопрос?..
   Дверь снова открылась; на этот раз на пороге действительно стоял Басир, с объемистым холщовым мешком под мышкой. Он притащил мешок к столу и аккуратно принялся извлекать его содержимое. Анвар полистал одну книгу, потом другую.
   -- Сейчас, сейчас, -- пробормотал молодой китаб, -- была одна очень старая, самая старая из всех, что я унес... а! Вот она.
   Абу, сидевший рядом, помог однорукому Басиру вытащить книгу из мешка и протянул ее Анвару; заинтересовавшись, сам заглянул через плечо толстяка.
   -- А я ее в библиотеке не видел, -- заметил он.
   -- Господин Фавваз держал очень древние книги в отдельной комнате, -- пояснил Басир, -- именно их он мне и велел переписывать в первую очередь, потому что они разваливались.
   Анвар открыл книгу и осторожно перевернул две первые страницы. Острон мог видеть их с Абу лица; он видел, как они оба вдруг посерьезнели.
   -- Я знаю этот язык, -- сказал наконец Анвар. -- Очень древний язык, но мне... попадались и раньше надписи, сделанные на нем.
   -- Ты действительно можешь прочесть, что там написано! -- воскликнул Басир с благоговением. -- Я так и думал!
   -- И что там? -- с отсутствующим видом спросил нахуда Дагман, сворачивая самокрутку.
   -- ...Это очень древняя книга, -- помедлив, ответил китаб. Абу продолжал смотреть на страницы с сосредоточенным видом, хотя не мог знать языка. Светлые глаза Анвара пробежались по исписанным аккуратной рукой Басира листам. -- Не могу сказать подробней, ведь я еще не прочел ее. Но, кажется, это что-то вроде хроники.
   -- Хроники? -- уточнил Басир.
   -- Да, -- кивнул тот. -- И эта книга действительно прошла сквозь тысячелетия, юноша. Даже не через одно тысячелетие.
   -- Как такое может быть? -- удивился нахуда, позабыл про самокрутку, подошел к Анвару и тоже заглянул в страницы книги. -- Она не выглядит старой, собственно говоря, она вообще выглядит так, будто ее написали не больше года назад.
   -- Я переписал ее со старой копии, -- сказал Басир. -- А до того, я думаю, ее переписывали и раньше...
   -- Оригинал наверняка не сохранился, -- кивнул ученый китаб. -- За тысячу лет книга рассыпалась бы в прах, не говоря уже... о нескольких тысячах лет. Я подержу ее у себя, Басир?
   -- Конечно...
   -- Это очень важная книга, -- задумчиво добавил Анвар, закрывая том. Они с Абу Кабилом обменялись короткими взглядами; нахуда Дагман за их спинами выпрямился и будто бы вспомнил про самокрутку, пошел назад к столику. -- Очень... важная.
  
   Фарсанг пятнадцатый
   Хаос последних дней понемногу стихал. Какие бы беды ни случались с людьми, человеческая натура все равно берет верх; в этом и преимущество человека: он легко приспосабливается к любым условиям жизни.
   С одной стороны, племена недавно потерпели одно из самых крупных поражений века, а может быть, и тысячелетия; стена Эль Хайрана, стоявшая столько, сколько помнили себя самые древние старики, и давнее того, пала. Погибли тысячи людей, воины и мирные жители; селения на морском побережье к югу от Харрод и на одном из ее берегов были потеряны.
   С другой стороны, весть об этом поражении пришла в Ангур довольно давно, и многие уже успели смириться с ней. Кто-то лелеял надежду, кто-то просто принял это, как должное; во всяком случае, жизнь продолжала кипеть в великом городе Ангуре, да с небывалой силой. В город вернулись остатки армии шести племен, потрепанные и напуганные; в город стекались другие люди, шедшие с севера.
   Старик Мансур обнаружил себя во главе нового войска, поскольку их генерал, Халик, погиб, а его до того назначил своим заместителем в Ангуре.
   -- Не гожусь я для этого, -- угрюмо сказал он племяннику тем утром; они сидели в зале на первом этаже, и Острон с угрюмым видом начищал ятаганы, а дядя пил кофе. -- Какой из меня полководец? Единственный раз, когда я кого-то за собой вел, был лет двадцать назад, когда на наше племя напали разбойники. А одержимые -- не разбойники. Что я буду делать со всеми этими людьми? Они приходят ко мне и спрашивают, какие будут приказы. Что я должен говорить им? Я уже устал отсылать их в Эль Каф.
   -- Сунгай сказал, большой отряд из Залмана прибудет через неделю, -- отозвался Острон, полируя блестящее лезвие ятагана тряпочкой. Этот ятаган когда-то принадлежал Халику; конечно, он не мог сравниться с мечом работы Абу Кабила, но ковки был тоже очень и очень неплохой. Острон вздохнул, в который раз вспомнив, что близнец этого клинка, должно быть, давно уже покоится в песках далеко на юге, вместе с хозяином.
   -- И небось все они тоже захотят встать под мое начало, -- буркнул дядя.
   -- Может быть, во главе этого отряда генерал Залмана, -- возразил Острон. -- Я надеюсь, он спасся. Генерал западной твердыни уж точно знает, что делать, он много лет охранял стену Эль Хайрана. Харрод теперь -- наша стена.
   -- Ар-Расула беспокоит ее исток, -- угрюмо заметил старик, поставил пустую чашечку на стол. -- И горный хребет Аласванд. Хотя все разведчики в один голос говорят, что эти места непроходимы.
   -- Если его это беспокоит, пусть пошлет туда людей, -- Острон пожал плечами. Честно говоря, его голову занимали другие мысли, и дядю он слушал вполуха. Оборона реки -- это, конечно, важно, но сейчас, когда река разлилась, а одержимые не в состоянии переправиться через нее...
   Дядя Мансур вздохнул. Он знал, что беспокоит его племянника. То же самое беспокоило и Сунгая, который в казармах почти не объявлялся, все пропадал на пристани. Последние дни прошли с мутной тревогой. Никак не приходил в себя Ниаматулла, друг Острона, а когда он наконец открыл глаза, -- это было позавчера вечером, -- быстро выяснилось, что Улла не в себе.
   Закончив чистить клинки, Острон спрятал их в ножны и поднялся.
   -- Схожу к Улле, -- сказал он и вышел. Дядя Мансур посмотрел ему вслед. Обернулся. На лестнице стоял Абу Кабил, только что спустившийся со второго этажа; у кузнеца был неизменно беспечный вид, чем он и выделялся среди всех окружающих.
   -- Мальчишка здорово повзрослел, -- негромко заметил Абу. Старик кивнул, чувствуя гордость, смешанную с горечью.
   -- Трудности заставляют людей взрослеть быстрее, -- пробормотал он.
   ***
   Дом Уллы был старым, не очень большим, но поддерживался почти в безукоризненном порядке; Острон знал, что мать будущего аскара зарабатывала себе на жизнь, убираясь в домах побогаче. Некогда они жили неплохо: когда еще жив был отец Ниаматуллы, известный мудрец и писатель. Книги занимали в этом доме главенствующее место. Большой зал на первом этаже, -- кажется, единственное достаточно крупное помещение, -- был отмечен высоким шкафом, на полках которого стояли старые томики. Книги, скорее всего, никто особо не читал, но мать Уллы заботилась о них в память о муже. Немного отдельно, на самой верхней полке стояли и книги, принесенные сюда Басиром; с некоторых пор в зале можно было часто обнаружить толстяка Анвара, неизменно с книгой в руках.
   В комнате Уллы особого порядка не было. Пожалуй, места для этого порядка не было; комнатка была узкая, хоть и длинная, и помимо кровати в ней стоял стол, весь заваленный какими-то музыкальными штуками, в которых Острон ничего не разумел. На деревянных подставках на полу стояли инструменты Уллы.
   Сам хозяин находился в постели. Когда Острон вошел, он поднял голову; лицо Уллы было белее воска, под глазами темные круги. На низком стульчике рядом сидел Басир с какой-то книжкой.
   -- Пришел в себя? -- спросил Острон. Улла медленно кивнул. -- Ну слава богам. Мы уже начали за тебя волноваться, знаешь ли. Если бы не Анвар, все бы тут уже на ушах стояли.
   -- Даже Анвар вчера вечером сказал, что это ненормально, -- заметил Басир, закладывая книжку веревочкой, которую всегда носил в кармане.
   -- Они... никак не отпускали меня, -- хрипло сказал Ниаматулла. Острон подошел ближе, озабоченно заглянул в лицо друга. На его лбу блестели бисеринки пота; кудри липли к коже. -- Сны. Все это время мне снился один и тот же сон... ужасный сон.
   -- Что ты видел? -- спросил Острон.
   -- Мертвую пустыню, -- ответил тот. -- Черно-белую. Странные камни, с дырками. Деревья... тоже мертвые. Все было в пыли. Я бродил между этими камнями и деревьями, пытался найти выход.
   Острон и Басир переглянулись.
   -- И этот голос, -- в голосе Уллы промелькнул ужас. -- Он постоянно говорил со мной.
   -- Что он говорил?
   Улла набрал воздуха в легкие, но потом резко выдохнул и покачал головой.
   -- Нет, -- сказал он. -- Не хочу... даже думать об этом.
   Острон медленно опустился на краешек его кровати, у самых его ног. Басир посмотрел на него с вопросом в глазах.
   -- Ты видел Хафиру, -- хрипло произнес Острон.
   -- Как странно, -- пробормотал китаб. -- Ведь ты там ни разу не был.
   -- Я видел ее раньше, -- возразил Ниаматулла. -- В Тейшарке. Когда... когда та тварь напала на нас.
   Острон и Басир непроизвольно поежились; воспоминания о долгаре были еще свежи. Потом Острон кивнул.
   -- Это что-то объясняет, -- сказал он. -- А этот голос... скажи, каким он был?
   -- Мертвым, -- содрогнулся маарри. -- Ни один живой человек не может так говорить. Он звучал прямо у меня в голове. Он говорил ужасные вещи... о том, что мы все умрем. Что... нет, нет, я не хочу верить ему.
   -- И не надо, -- решительно сказал Острон. -- Все, что он говорил тебе, -- ложь.
   -- Откуда ты знаешь? -- с легким подозрением спросил Улла. Острон вздохнул.
   -- Я тоже слышал этот голос, -- признался он. -- Давно... в Тейшарке, когда меня сильно ранили. Я думаю, это был темный бог. Но ведь все прекрасно знают, что он не говорит правды.
   О своем последнем сне, пришедшем к нему в храме Шарры, он сказать все-таки не решился.
   Ведь он не был ранен тогда.
   -- Ужасно, -- заметил Басир. -- Это значит, темный бог может с каждым заговорить, когда захочет?..
   -- Пусть говорит, -- Острон пожал плечами, скрывая собственную неуверенность. -- Мы же знаем, что все, что он говорит, -- неправда. Просто нельзя верить его словам, вот и все.
   -- Мне бы твою смелость, -- пробормотал Ниаматулла. -- Он говорил, не умолкая... о таких вещах, о каких я и думать не хочу.
   -- Ну ничего, все позади. Теперь-то ты быстро поправишься, верно?
   -- Ага, -- кивнул Улла, но не слишком-то убежденно.
   Когда они вдвоем с Басиром спускались по узкой лестнице, в зале обнаружился новый посетитель. Анвар отвлекся от своего чтения и негромко переговаривался с ним; увидев парней, оба замолчали.
   -- Мир вам, -- произнес нахуда Дагман. -- Как больной, уже оклемался?
   -- Он пришел в себя, -- ответил Басир. -- А ты хорошо знаком с ним, нахуда Дагман?
   -- Лет пять уже знаю его, -- фыркнул моряк, -- еще с его отцом дружбу водил. Акил был интересный человек, я любил поговорить с ним, когда стоял в здешнем порту. Ну, конечно, если не спорить с ним на его больную тему насчет Суайды.
   -- Насчет Суайды?..
   -- О, папенька Уллы большой был знаток всяких легенд, -- рассмеялся Дагман, -- только на одном он был просто помешан: утверждал, будто Суайда не был порожден темным богом, а был братом Эльгазена, с которым Эльгазен рассорился, и тот ушел на юг.
   -- Да ведь это просто миф, -- удивился Острон. -- И все равно ничего не докажешь, что ни утверждай.
   Дагман пожал плечами.
   -- Я ему о том же говорил. Ну, а потом бедолага помер... чтобы поддержать семью, Улла и начал играть на барбете по прибрежным трактирам. Я там его часто видел.
   Басир и Острон обменялись взглядами.
   -- Надеюсь, он скоро выздоровеет, -- сказал Острон, Басир кивнул. Нахуда поднялся на ноги.
   -- Пойду загляну к нему, -- произнес он и стремительно прошел мимо парней, взбежал по лестнице наверх. Анвар, все это время слушавший их разговор, поднял светлые брови и вернулся к книге.
   ***
   Он знал этого человека уже... вот ничего себе!.. Уже почти целый год. Они познакомились в далеком оазисе, когда Острон был еще глупым ничего не понимающим мальчишкой, перепуганным неожиданным нападением одержимых, и кучерявый джейфар показался ему очень суровым, бывалым воином. Ну, Сунгай действительно был его старше и всегда держался спокойно, не позволял себе повышать голос без нужды. Временами Острону казалось, что ничто не в состоянии поколебать этого человека.
   Оказалось, и у него есть свое слабое место.
   Сунгай довольно давно узнал о том, что у него есть Дар; будучи по своей природе человеком ответственным, он легко взял на себя и эту ответственность и уже много лет был уверен, что его долг -- защищать людей. Когда пробудился темный бог и начались нападения одержимых, Сунгай так же спокойно принял и то, что они, Одаренные, -- последняя надежда Саида. Кажется, близких родственников у него не было, и держался он всегда чуть особняком, отчего быстро отделился от своего племени и посвятил всего себя этой войне.
   К Острону Сунгай относился благожелательно; Острон также полностью осознавал свою ответственность и принимал ее. Когда они узнали о том, что Ханса -- тоже Одаренный, это вызвало неожиданный всплеск гнева у обычно сдержанного джейфара. Острон до сих пор фыркал, вспоминая, как Сунгай в тот вечер выговаривал парнишке, а тот принял свой обычный вид "я сам себе хозяин", но все-таки был пристыжен.
   Теперь между Сунгаем и Хансой воцарился хрупкий мир; своенравный марбуд все-таки тоже принял свою ответственность, пусть и неохотно, и то, что они втроем будут воевать с темным богом и его слугами, как-то не подлежало сомнению.
   А теперь появился этот Элизбар.
   Острон видел его один-единственный раз, и с тех пор щеголеватый пройдоха не объявлялся. Это был человек, который был способен ввести Сунгая в состояние ярости одним своим отсутствием. Они уже четыре дня как находились в Ангуре; джейфар выглядел мрачнее тучи и пропадал на пристани, переговариваясь с птицами, которые доносили ему последние вести со всех краев. Дядя Мансур, поначалу возлагавший на него большие надежды, -- в конце концов, Одаренные официально были командирами туменов, первейшими помощниками Халика, -- совсем смирился.
   Острон в тот день нашел Лейлу; девушка обучала лучников-новобранцев на стрельбищах. Эти люди, явившиеся уже после поражения в Тейшарке, были еще неопытнее тех, кто отправлялся отвоевывать Эль Хайран. Стрельбища располагались сразу за городской стеной, строительство которой недавно было завершено; это были огромные поля, уставленные мишенями, и вдалеке Острон заметил фигуру Сафир. Сердце екнуло. Потом он опять вспомнил ее последние слова и отвернулся, чтобы не видеть ее.
   Лейла мило улыбнулась, когда увидела, кто пришел. В руках она держала короткий лук, на ее поясе висел кинжал-джамбия с кривым широким лезвием; Острон знал, что она также была во главе сотни лучников.
   -- Кто почтил наши скромные занятия своим присутствием, -- с легкой насмешкой возвестила она. -- Чем обязана, господин Одаренный?
   -- Лейла, прекрати паясничать, -- чуть заметно поморщился Острон. -- Я тебя насчет того ассахана хотел спросить.
   -- А, Элизбара? Надо же, я думала, ты захочешь отблагодарить его в первый же день.
   Острон кашлянул.
   -- Вообще-то я хотел просто поговорить с ним.
   Девушка кокетливо дернула себя за кончик толстой косы, склонила голову набок.
   -- Ага, и тебе нужно узнать, где этот жулик обретается, верно? Ну скажу я тебе, и что?
   Он опешил от удивления.
   -- То есть, ты мне не скажешь?
   Она снова улыбнулась. Ее взгляд скользнул куда-то за спину Острону; он догадался, что Лейла смотрит на реакцию своей главной соперницы Сафир, которая не могла не заметить его присутствия на стрельбищах, потому что лучники, бывшие под опекой Лейлы, перестали стрелять и с любопытством косились на них. Взгляд Лейлы упал на солдат, и на какое-то мгновение ее лицо посуровело.
   -- Чего отвлеклись? -- крикнула она. -- Продолжайте!
   Они спешно отвернулись и принялись вразнобой натягивать тетивы.
   -- Скажу, -- на лице Лейлы снова скользнула улыбка. -- Но не даром.
   Острон вздохнул.
   -- Чего ты хочешь?
   -- Поцелуй.
   -- И ты думаешь, что я?.. -- он подавился. Лейла захихикала.
   -- А то не скажу, и ищи-свищи его. Сунгай сколько угодно может думать, что этого пройдоху легко найти, только это не так.
   -- А если я спрошу кого-нибудь другого? -- рассердился Острон.
   -- Кого это, интересно, -- ее улыбка стала какой-то совсем... кошачьей, что ли. -- Ну? Будешь бегать по всему Ангуру в поисках?
   Острону ужасно хотелось обернуться и посмотреть, смотрит ли на них Сафир. Но оглядываться он не хотел. Она первой наговорила ему ерунды, пусть теперь и мучается.
   -- Ладно, -- сказал он. -- Договорились.
   -- Плата вперед, -- хихикнула Лейла и сделала шаг вперед, оказываясь совсем близко к нему; вытянулась на цыпочках, чуть наклонилась. Острон зажмурился и чмокнул ее в губы.
   Вышло немножко дольше, чем он хотел. Стрелы продолжали со свистом вонзаться в мишени; Лейла мягко прошептала ему:
   -- Жулика ты найдешь в трактире "Маруна".
   -- Хорошо, -- пробормотал Острон, спешно развернулся и почти побежал прочь. Уши горели: хорошо еще, под хадиром их не должно быть видно. Он так и не знал, видела их Сафир или нет. А!.. Даже если и видела -- это ее проблемы.
   Теперь у него была новая цель. Искомый человек отыскался в казармах; Острон нисколько не удивился, когда обнаружил, что Ханса валяется на своей кровати, высвистывая что-то, и начищает свою шашку. Больше всего на свете Ханса любил ничегонеделание. Ну, после распивания арака по трактирам. Хотя это можно было списать на последствия приема настойки Анвара, Острон все-таки удивлялся тому, как много марбуд спит, например.
   -- Эй, -- сказал он, заглянув в комнату, -- пойдем-ка со мной.
   -- Чего надо? -- буркнул Ханса. Шашка и так блестела, будто новенькая, но его рука с тряпочкой продолжала методично скользить по клинку.
   -- Сходим в один трактир, -- Острон подмигнул ему. -- Выпьем по пиале арака.
   -- Чего это ты вдруг? А как же верблюжье молоко? -- немедленно вскинулся тот; этого Острон и ожидал.
   -- Ну, арак-то пить будешь по большей части ты, -- сказал он. -- А мне надо кое с кем поговорить.
   На носатом лице Хансы отразилось понимание. Отложив шашку, он поднялся на ноги, повязал платок на голову.
   -- Ну пойдем.
   Еще один необходимый человек только что закончил работать и пил воду из бочки на заднем дворе кузницы.
   -- Абу, -- окликнул его Острон, когда они с Хансой зашли во двор. -- Ты не очень занят?
   -- Уже нет, а что? -- ответил кузнец, ополоснув лицо водой и отфыркиваясь.
   -- В таком случае, не сходишь ли с нами до одного трактира?
   -- Небось до того, в котором этот Элизбар засел? -- в смекалке Абу было не отказать. Он оставил ковш плавать в бочке, поправил свой халат. -- Выпить арака я не прочь.
   Втроем они спустились по закатной улице к набережной; названный Лейлой трактир Острон знал, хоть и ни разу не был там. Местечко не многим лучше любого другого портового кабака, на полотнище, свисавшем сбоку от двери, намалевана развязная девица, -- видимо, та самая Маруна, -- на приколоченной с другой стороны табличке кособоко выведено "пироги с мясом". Будто не слишком уверенный, писавший это добавил пониже: "ночлег".
   В помещении было дымно. Жизнь идет своим чередом, невзирая ни на какие катастрофы и войны; всегда найдутся люди, которым либо нужно залить тревоги алкоголем, либо просто наплевать. Все столики были заняты, но Острону везло в тот вечер: он почти сразу заметил подозрительно знакомую расшитую рубаху в дальнем углу.
   Переглянувшись, они с Хансой первыми направились к тому столику. Чуть замедлили ход, когда обнаружили, что какая-то девица поспела к столу быстрее, уселась рядом с ассаханом. Тот вальяжно обнял ее за плечи. Между Хансой и Остроном, как корабль, прошел Абу и уверенно остановился за спиной Элизбара. Почти деликатно тронул того за плечо; ассахан обернулся.
   -- Чего... а, это ты, почтенный, -- немного недовольно, хоть и попытавшись улыбнуться, сказал он. Ханса схватил Острона за локоть, и они тоже подошли. Темные глаза Элизбара скользнули по ним, и выражение его лица окончательно скисло. Женщина между тем выскользнула из-под его руки и убежала.
   -- Не возражаешь, если мы присядем? -- в лоб спросил ассахана Ханса. Тот вздохнул и покосился вслед беглянке.
   -- Нет. Только если вы трое пришли уговаривать меня пойти с вами, я вас сразу предупреждаю: нет, вступление в отряд по спасению вселенной меня не интересует, и...
   -- Вообще-то я хотел поблагодарить тебя, Элизбар, -- мило улыбнулся Острон. Его спутники тем временем уже опустились на подушки вокруг столика. -- Ты ведь спас мне жизнь.
   Элизбара это сбило с толку. Он раскрыл рот, желая что-то ответить, потом передумал и закрыл его. Острон сел напротив и взглянул на ассахана. Надо сказать: Элизбар был похож на кого угодно, только не на Одаренного Ансари (и вообще на целителя). Больше всего он был похож на разбойника. Тюбетейку он носил ярко-красную, с еле видным золотым узорчиком по краю, а поверх расшитой нарядной рубахи на нем была кожаная безрукавка; в темноте трактира было не очень видно, но Острон, еще когда они только подошли к ассахану, сразу отметил длинные ножны, заткнутые за его кушак.
   -- Ну, э, -- сказал наконец Элизбар. -- Считай, что поблагодарил. И передай этому кудрявому, что если я захочу -- он меня не найдет.
   Острон пожал плечами; Абу Кабил тем временем уже принял кувшин и пиалы от служанки, кокетливо подмигнувшей Элизбару, и принялся разливать арак на троих. Заглянув в пиалу Элизбара, он долил арака и туда.
   -- Сунгай -- Одаренный Сирхана, -- безмятежно сообщил Острон. -- Все животные подчиняются ему. Спрятаться от него будет непросто. Кстати, а давно ты узнал, что у тебя самого Дар?
   -- Давно, -- буркнул ассахан. -- Я тебе вот что скажу, как там тебя?.. Острон, я Ансари об этом Даре не просил. Он мне не нужен. И поэтому я его использую, только когда действительно очень надо. Ясно? Я не лекарь.
   -- Значит, вылечить меня было действительно очень надо? -- с невинным видом поинтересовался Острон; Абу ухмыльнулся в сторону. Ханса был целиком поглощен араком; Элизбар состроил физиономию.
   -- Ну, -- сказал он, -- когда такая красивая девушка умоляет меня помочь ей, я обычно помогаю. Хотя, конечно, я предпочел бы спасти жизнь ей, а не тебе.
   Они переглянулись.
   -- Раз ты не лекарь, -- заметил Абу Кабил, -- чем же ты занимаешься? Будешь воевать вместе с остальными?
   -- Еще чего не хватало. Никогда не состоял в войске и не буду, -- надменно отозвался тот, -- мне привычнее сражаться в одиночку.
   -- И что привело тебя в Ангур? -- добавил Ханса, лениво вертя пиалу в пальцах. -- Сюда же как раз идут все, кто хочет присоединиться к войску.
   -- Я... путешествую.
   -- Угу. И к какой банде ты принадлежишь?
   -- Эй, полегче! -- взъерепенился Элизбар. -- Какие банды, юноша! Может, я похож на разбойника, но все, что я воровал, -- это женские сердца!
   -- ...А, -- с постной физиономией протянул марбуд. -- Мы предпочитали грабить караваны.
   Они обменялись суровыми взглядами.
   -- Кстати, Ханса -- Одаренный Джазари, -- встрял Острон, осторожно пихнув марбуда локтем. -- Скажи, Элизбар, раз ты не собираешься присоединяться к войску, значит, ты покинешь город?
   -- С чего ты взял?
   -- Ну, здесь скоро будет небезопасно. Возможно, всех мирных жителей отправят на север. Ведь теперь по реке Харрод проходит граница наших владений, и кто знает, что затеют коварные безумцы! У темного бога есть и соглядатаи, и... кое-какие вещи похуже, -- он сделал большие глаза. -- Как-то мы уничтожили янзар: с помощью такой штуки одержимые могут следить за тем, кто ее несет.
   Элизбар пожал плечами, но как-то неуверенно.
   -- Там посмотрим, -- сказал он, -- если понадобится -- я ведь тоже могу уйти на север.
   -- Кстати, мы собираемся идти на западное побережье, -- добавил Острон. -- Чтобы искать Одаренного Маарри... и Ансари. Раз уж ты с нами не хочешь. Быть может, среди ассаханов есть и другие.
   -- Небольшим отрядом, -- кивнул Ханса. -- Только мы, Одаренные, и еще парочка преданных бойцов.
   -- Кстати, Лейла тоже пойдет с нами, -- заметил Абу Кабил.
   -- Зачем это вы тащите с собой девушку? -- немедленно отреагировал Элизбар, чуть не опрокинувший пиалу.
   -- Тащим? -- Острон рассмеялся. -- Она сама кого угодно потащит. В любом случае, я уверен, на западном побережье будет куда спокойнее, чем здесь...
   -- Ладно, ладно, -- немного сердито отозвался ассахан, -- делайте, что хотите, в конце концов, меня ваши дела не касаются.
   С этими словами он щедро плеснул арака в свою чашку.
   ***
   В отряде, шедшем с запада, было чуть больше восемнадцати тысяч, и эти воины остановились, не доходя до города, который, возможно, и так уже не смог бы вместить их всех; птицы доложили Сунгаю, что небольшая группа всадников отделилась от остальных и направилась в Ангур.
   Он ждал этого добрую неделю, не меньше: птицы могли доложить, что идут люди, они отличали своих от врагов и примерно описывали размер отряда (не в привычных человеку словах, это точно); чего птицы не могли -- так это знать, кто идет во главе.
   Хамсин принесла ему последнюю новость, уже поздно вечером, когда время дневных птиц закончилось. Всадники с запада въехали в город; Сунгай снялся с места и почти побежал к воротам.
   Первый из приехавших воинов, с бородой, заплетенной в косицу, спешился и оглянулся. Отряд никто особо не встречал: в последнее время в Ангуре было слишком много приезжих. Сунгай узнал воина и подошел к нему.
   -- Муджалед, -- сказал он. Муджалед повернулся.
   -- Мир тебе, Сунгай.
   -- Залман?..
   -- Пал.
   -- ...Ладно, не сейчас, -- вздохнул Сунгай, взмахнул рукой в сторону улицы, ведшей в город. -- Вы проделали немалый путь. Пойдемте со мной.
   Он отвел их в казармы, где комендант выделил им комнаты; Муджалед лишь бросил свой полупустой вещевой мешок возле кровати и пошел следом за Сунгаем. Пожилая женщина накрывала на стол на первом этаже, и они опустились в подушки вокруг.
   -- Ты знал, что Залман пал, -- без вопроса в голосе произнес Муджалед. За прошедшее время бывший командир Тейшарка сильно осунулся, а его белая кожа делала его похожим на смертельно больного человека.
   -- Да, -- кивнул Сунгай. -- Как это было, Муджалед?
   Командир криво усмехнулся.
   -- Ужасно, -- ответил он. -- Какое-то время мы держали оборону. Генералу Ан-Найсабури пришлось отозвать все отряды со стены в крепость. А потом явилось это... создание. Люди будто посходили с ума. Кто-то начал кидаться на собственных товарищей. Генерал пытался схватиться с ним и погиб в бою. Тогда я... может быть, я поступил, как трус, не знаю. Я собрал людей, которые еще слушали меня, и повел их прочь.
   -- Ты поступил правильно, Муджалед, -- вздохнул Сунгай. -- Это был долгар... во всяком случае, так они себя называют. Мы столкнулись с таким же в Тейшарке.
   -- Тейшарк по-прежнему принадлежит темному богу, -- уточнил Муджалед.
   -- Хуже. Весь южный Саид принадлежит темному богу.
   Муджалед покачал головой.
   -- Трудные времена настали. А где Халик?
   -- ...Погиб.
   Дверь распахнулась, и в комнату буквально влетел Острон; заметив Муджаледа, он воскликнул:
   -- Ты жив! Слава Мубарраду!
   -- Я жив, -- сдержанно ответил ему тот, -- но тысячи других людей погибли, Острон.
   -- Я знаю, -- улыбка сошла с лица молодого нари. -- ...Все только хуже и хуже, да?
   Сунгай и Муджалед переглянулись.
   -- Да, -- сказал Муджалед. -- Мы проигрываем эту войну. Мы потеряли стену Эль Хайрана.
   -- Пока у нас есть Харрод, -- заметил Острон. -- Харрод... даст нам время. Я надеюсь, нам его хватит.
   -- О чем ты говоришь?
   -- Мы же не можем сидеть на месте, -- пояснил парень, пожимая плечами. -- И поскольку Одаренные -- наша последняя надежда на победу... мы должны сделать все, что в наших силах. Ты нужен здесь, Муджалед, и даже сам не догадываешься, насколько.
   -- Мы обсуждали это, -- добавил Сунгай. -- За прошедшее время мы отыскали еще двоих, -- он чуть поморщился. -- Но остаются маарри и китаб. Боюсь, что это означает, что мы должны срочно отправиться на поиски. На побережье, по ахадам маарри, и на север -- в горы Халла. Это займет время.
   -- В это время граница по Харрод должна стоять, -- сказал Острон. -- Пока что оборону возглавляют господин Ар-Расул и мой дядя, но у обоих нет опыта в этом. У тебя он есть, Муджалед.
   -- Так вот что вы задумали, -- пробормотал командир, переводя взгляд с одного Одаренного на другого. -- Но когда вы отыщете всех... что тогда?
   -- Еще не знаю, -- честно признался Острон. -- Но я думаю, там будет видно. Возможно, Одаренный Хубала будет знать, что делать: ведь они, говорят, могут предвидеть будущее.
   -- Не исключено, что в него все и упирается, -- хмыкнул Сунгай. -- Поэтому так важно найти его, Муджалед.
   Командир молча кивнул.
   ***
   Тишина висела над городом.
   Настолько абсолютная тишина, какой в реальности не бывает. Ни звука, ни шелеста, ни шороха. Замерло все, само небо накрыло город одеялом, не давая пошевелиться.
   Он знал это место: это была та самая площадь, на которой когда-то они стояли вдвоем с Халиком, глядя на город с высоты птичьего полета. Впереди простирались дома, кривые улочки, ручейки с перекинутыми через них мостиками. Еще дальше -- река и пристань, и белые паруса стоящих на якоре дау.
   Ни одного дау не было. Река была черной, как ночь; казалось, какая-то субстанция застыла в русле вместо настоящей воды.
   Холод окутал все вокруг. Неправильно... все это неправильно.
   Дистанция здесь не имела значения. Он мог видеть на южном берегу реки развалины. Длинная полуразрушенная стена тянулась от края до края, а за ней виднелись горы; он сглотнул, осознавая, что видит стену Эль Хайрана -- то, что от нее осталось.
   За стеной были горы Талла.
   Небо хмурилось и поблескивало молниями над их хребтами.
   Думаешь, что за рекой ты в безопасности, прошелестел знакомый голос. Ты нигде не в безопасности, нари.
   -- Заткнись, -- сказал Острон, и его собственный голос прозвучал так, будто слова проникали сразу в уши, минуя воздух. Это на мгновение сбило его с толку, но он быстро взял себя в руки и добавил: -- Ты все лжешь, темный бог. Я не верю ни одному твоему слову. К тому же, это всего лишь сон.
   А что такое сон? -- вкрадчиво спросил темный бог.
   -- Это значит, что все вокруг меня -- ненастоящее, -- уверенно ответил Острон.
   На твоем месте я бы не был так в этом уверен.
   Он вглядывался в горы и заметил, что изредка между черными скалами поблескивает что-то багровое. Развалины Эль Хайрана уходили в обе стороны, и с одной он увидел белую крепость... оскверненную. Золотые купола больше не блестели над Тейшарком. Белые стены потрескались.
   С другой стороны был Залман. Острон никогда не бывал в Залмане наяву; это был не менее величественный город, выстроенный на скале. Разрушение коснулось и его, вычернило, опустошило.
   Это только начало, произнес бесплотный голос темного бога. Все еще впереди.
   -- Надо же, ты прав, -- дерзко отозвался Острон, сжимая кулаки, -- это действительно только начало. Скоро мы вернем себе южный Саид. Мы отстроим стену заново... нет. Мы сделаем так, что в стене больше не будет необходимости. В горах Талла будут жить племена. Одержимых не останется.
   Мечты, возразил темный бог. Все люди мечтают. Но в реальности мечты не сбываются, нари.
   -- Я сделаю так, чтобы сбылись.
   Ответом ему был лишь холодный смех.
   Опуская взгляд на крыши домов, Острон с ужасом обнаружил, что дома смотрят на него пустыми провалами окон.
   Ангур был разрушен.
   ***
   Лето окончательно вступило в свои права, и днем над городом висела жаркая дымка, и воздух дрожал от пронзавших его солнечных лучей. Камни мостовых были раскалены настолько, что обед можно было бы приготовить прямо на них; собственно говоря, в обед на улицах почти никого не было. Жара заставила их забиться в темную прохладу помещения, и в зале собрались люди: трое Одаренных, однорукий китаб и кудрявый маарри с барбетом.
   -- Нам давно пора подумать о нашей задаче, -- сказал Сунгай; на его плече спала сова, неподвижная, как статуя. Острону, сидевшему рядом, опять ужасно хотелось погладить ее по перышкам, но он знал, что это чревато прокушенными пальцами. -- Стражи на Харрод продержатся достаточно долго, но медлить нельзя.
   -- Большой отряд нам ни к чему, -- ответил ему Острон, -- чем быстрее мы будем передвигаться, тем лучше. Я вообще думаю, лучше нам отправиться втроем: я, ты и Ханса.
   -- А чего это Абу говорил про Лейлу? -- хмыкнул марбуд, развалившийся прямо на полу. Острон пожал плечами.
   -- Я так понимаю, он думал, что это может поколебать решимость Элизбара, -- предположил он. -- Раз уж тот любитель погоняться за юбками.
   -- Ха-ха, пусть попробует погоняться за ней! Кстати, она не носит юбок.
   -- Втроем? -- перебил его Басир. -- Я думал, мы тоже пойдем с вами.
   -- Нет необходимости, -- возразил Сунгай, -- к тому же, это не такая уж сложная задача, нам нужно просто проехаться по прибрежным селениям и поспрашивать людей.
   -- И тем более я намерен пойти с вами, -- ответил китаб. -- Вы же отправляетесь в горы Халла! Я должен попасть туда, в сабаин Умайяд, чтобы доставить туда спасенные из Тейшарка книги. Кстати, то, что я калека, на этот раз не будет особой проблемой, раз вы говорите, что задача несложная. А еще я знаю окрестности в Халла.
   Острон и Сунгай переглянулись.
   -- Кстати, наверняка господин Анвар тоже захочет пойти, -- добавил Басир, уже с меньшей горячностью.
   -- Во имя Сирхана, -- недовольно протянул Сунгай, -- да так с нами половина Ангура увяжется. Нет, мы не можем брать с собой большое количество людей.
   -- Разве это большое? Вы трое, я, Улла, -- Басир принялся загибать пальцы, -- господин Анвар... всего шесть человек.
   -- Ага, а еще Лейла не усидит на месте, -- напомнил Ханса, глядевший в потолок. -- И от нее мы так просто не отвяжемся.
   -- Ну, семь.
   Острон открыл рот, но передумал и закрыл его. Сунгай шумно вздохнул.
   -- Ладно, -- сказал он. -- Семь так семь. В таком случае, я думаю, нам лучше отправиться в путь поскорее.
   -- Сегодня вечером, -- предложил Острон. -- Ночью жара спадет. Я надеюсь, -- он криво усмехнулся, -- по эту сторону реки по ночам путешествовать еще безопасно.
   -- Хорошо, договорились... -- начал было Сунгай, потом что-то привлекло его внимание. -- Улла?
   Молодой аскар сидел на полу, скрестив босые ноги, и баюкал барбет. Вид у него был отсутствующий. Темные глаза запали, и в них будто горел какой-то огонек.
   -- Улла, -- повторил Басир, подергав его за рукав. Тот поднял голову, словно опомнился.
   -- А?..
   -- Что-то не так, Улла? -- спросил Острон. -- Ты как будто с луны свалился.
   -- Я... -- поэт потряс головой. -- Все в порядке, Острон. Я просто задумался.
   -- Ты пойдешь с нами? -- спросил Басир. -- Да?
   -- Да, конечно.
   Они снова обменялись взглядами; Острон пожал плечами. Ханса, глянув на них снизу вверх, сказал:
   -- Ну что, встречаемся на закате у западных ворот? Когда спадет жара.
   -- Ага.
   -- Лейле лучше не говори, -- предупредил его Острон. -- Если она увяжется за нами, так тому и быть, но если нет -- ну, тем лучше для нее.
   -- Вообще-то с нами будет безопаснее, -- заметил Басир. -- Я сообщу господину Анвару.
   -- А я пойду отыщу этого Элизбара, -- сказал Острон. Сунгай громко фыркнул:
   -- Он не пойдет с нами, чего стараться.
   -- Ну, по крайней мере он будет знать, куда приходить, если передумает, -- улыбнулся нари, поднимаясь на ноги. Жара понемногу спадала; приняв решение, они сразу оказались заняты по горло. Ханса отправился в стойла узнавать насчет верблюдов, Басир ушел искать ученого китаба, взял с собой Уллу.
   Острон заглянул в трактир "Маруна", но ассахана-пройдохи там не было, хотя одна из служанок, кокетливо поправляя подол платья, сказала ему, что тот может быть в порту.
   -- Чего ему там делать? Корабли сейчас никого не перевозят без приказа господина Ар-Расула, -- пробормотал Острон, но послушно отправился на пристань. Там было непривычно тихо: многие корабли все еще продолжали патрулировать реку, временами обстреливая группы одержимых, замеченных ими на южном берегу, а остальные стояли пришвартованные и со спущенными парусами. В эти суровые времена людям было не до торговли и путешествий: какие-то моряки разгружали одномачтовый зарук небольшого размера, и только.
   Поискав глазами, Острон обнаружил стоящих у фонтана Нахаванди людей. Один из них носил ярко-красную тюбетейку, которая издалека и выдавала в нем Элизбара. Второй также неожиданно оказался знакомым.
   Он подошел к ним и уловил обрывок разговора:
   -- Нет, и даже не спрашивай. Что я точно знаю, -- так это то, что у тебя нет суммы, за которую я бы согласился вывезти тебя отсюда. И вообще, ходят слухи, что ты Одаренный, так разве ты не должен оставаться в городе?
   Элизбар ответить не успел; Острон встал рядом с ним и с улыбкой сообщил:
   -- Вообще-то, нахуда Дагман, мы уходим сегодня вечером.
   -- Я с вами никуда не пойду, -- торопливо сказал Элизбар, оглянувшись на него. Острон лишь пожал плечами.
   -- А я с тобой и не разговариваю, -- с независимым видом возразил он. -- Нахуда Дагман -- мой друг.
   Густые брови капитана недоверчиво поднялись, но Дагман ничего не сказал на это; сунув большие пальцы рук за свой широкий кушак, он только спросил:
   -- И куда же вы держите путь, Острон?
   -- На запад, -- отозвался тот. -- Вдоль берега Харрод стоят ахады маарри, а ведь нам еще нужно отыскать Одаренного Гайят. А там и побережье моря, и таманы ассаханов. Быть может, там мы найдем еще одного Одаренного, если боги будут благосклонны.
   -- И велик будет ваш отряд?
   -- Нет, и я прошу вас никому не рассказывать, -- заговорщически подмигнул Острон. -- Сунгай говорит, мы должны двигаться как можно быстрее, поэтому нельзя брать с собой много людей. Потому мы и собираемся сегодня на закате у западных ворот, и никого не предупреждаем, чтобы никто с нами не увязался. Правда, боюсь, некоторых это не остановит. Господин Анвар желает идти с нами, и Ниаматулла, а уж чтобы отговорить Лейлу, никакого красноречия не хватит.
   Дагман ухмыльнулся.
   -- Этот ученый, значит, с вами? А старина Абу?
   -- Абу Кабил? -- Острон немного удивился. -- Нет, мы не говорили ему. Во всяком случае, я думаю, такой отличный кузнец больше нужен в городе.
   Нахуда лишь пожал плечами. Острон коротко кивнул ему.
   -- Ну что ж, я пойду. Должно быть, у вас море дел, нахуда Дагман.
   -- Кое-какие есть, -- задумчиво отозвался тот. Острон отвернулся и пошел прочь; уже с расстояния он услышал их реплики.
   -- Если хочешь, чтоб тебя взяли на корабль, поговори с нахудой Халибом, -- невозмутимым голосом произнес Дагман. -- Его судно поставляет железную руду с востока.
   -- Я передумал, -- ответил Элизбар.
   ***
   Не столь давно завершенная стена вокруг Ангура была в чем-то произведением искусства. Городской архитектор Али-Васиф, юность проведший в горных селениях китабов, был знаток своего дела; хотя многие годы он строил дома, он еще не забыл, как возводятся надежные укрепления. Городская стена была в пять касаб высотой, по ней можно было спокойно пройти двум людям, взявшись за руки, а ворота были выкованы из железа. Поскольку построена она была совсем недавно, город еще вполне умещался в ее пределах, и снаружи простирались лишь холмы, поросшие травой.
   Западные ворота располагались перед небольшой площадью, которая еще полгода назад была всего лишь городской окраиной; домишки, стоявшие вокруг, были маленькими, и народу здесь обычно бывало немного. На воротах стояли стражники, но все они, разумеется, знали в лицо по меньшей мере Сунгая, а многие и Острона с Хансой.
   Острон и Сунгай и пришли первыми; совы на плече джейфара не было. Каждый из них вел в поводу породистого хеджина. Животные не привыкли к новым хозяевам и время от времени сердито кричали. Город, впрочем, еще не спал, и их рев сливался с его затихающим шумом.
   -- Я думаю, он придет, -- сказал Острон, хотя без особой уверенности. Сунгай презрительно сплюнул.
   -- Если и нет, -- произнес он. -- Не уверен, должны ли мы брать в отряд настолько безответственного человека.
   -- Ты почти не знаешь его, -- возразил Острон. -- Быть может, он такой только с виду.
   -- Ага, конечно.
   Третьим явился Басир; к седлу его верблюда был приторочен немаленький мешок слегка квадратных очертаний: с книгами, не иначе. Китаб легко соскользнул со спины животного, не дожидаясь, пока оно опустится на колени, и подошел к ним.
   -- Господин Анвар скоро тоже будет, -- сказал он. -- Вместе с Уллой.
   -- Улла какой-то странный в последнее время, -- вполголоса заметил Сунгай. -- Ты уверен, что ему стоит идти с нами?
   Басир пожал плечами.
   -- Лекарь говорит, он полностью поправился. Правда, мне кажется, что-то гнетет его.
   -- Я о том же.
   -- Я знаю, что гнетет его, -- мрачно произнес Острон, глядя в сторону. -- Пусть идет. Быть может, с нами ему станет легче.
   Они переглянулись, но возражать ему не стали. Тут на улице, спускавшейся с севера, показались еще два всадника: сам Ниаматулла и ученый китаб. За спиной Уллы виднелся привычный барбет. Китаб верхом на верблюде держался как-то неловко, будто почти не умел ездить; впрочем, за последние десять лет, проведенные в храме Шарры, навыки верховой езды могли и забыться.
   -- Господин Анвар, -- окликнул Сунгай толстяка, когда тот кое-как, не без помощи кнута, заставил свое животное опуститься на колени. -- Надеюсь, Басир предупредил тебя, что мы... сделаем большой крюк, прежде чем отправиться в горы Халла.
   Китаб рассеянно поднял голову.
   -- ...А, да, -- не сразу ответил он, вставая на ноги. Верблюд неодобрительно покосился на неумелого наездника. -- Ничего страшного, я не тороплюсь. Наоборот, будет интересно попутешествовать. Я, кажется, слишком долго просидел в Шарре, -- он коротко рассмеялся.
   -- Ханса что-то задерживается, -- вполголоса сказал Острон Сунгаю, покосившись на небо: солнце уже почти скрылось за горизонтом, и с востока совсем стемнело.
   -- Небось разбирается с Лейлой, -- фыркнул тот. -- Или удирает от нее, или одно из двух.
   Между тем на площадь прибывали и другие люди. Острон слегка удивился, когда обнаружил, что два других всадника выехали из узкого переулка, негромко переругиваясь, и направились к ним; на голове одного была рафа, а другой всем своим видом выдавал в себе бывалого моряка.
   -- Абу? Нахуда Дагман? -- не удержался он. Их верблюды подошли к ним вплотную.
   -- Я тебе говорю, на какого тебе понадобилось брать все эти инструменты?.. -- говорил нахуда, но Абу сделал знак, оборвав его, и с радостной ухмылкой сообщил:
   -- Мы решили, что для ровного числа вашему отряду требуется еще два человека, герой! Ведь экспедиции по спасению человечества обычно состоят из трех, семи или девяти людей, верно?
   -- Э, -- опешил Острон. -- Абу! Но ты куда больше нужен городу! А нахуда Дагман?.. разве...
   -- Я продал свой самбук, -- сообщил тот. -- Так что больше нахудой меня не зови. Я предал честь настоящего моряка!
   -- Зачем?!
   -- Ради спасения человечества, вестимо, -- отозвался Абу Кабил, спрыгивая с верблюда. -- Ладно, Дагман нам пригодится. За эти годы он столько плавал по Харрод, что небось каждый ахад знает.
   -- Во всяком случае, -- ухмыльнулся тот, -- старейшины этих ахадов знают меня. Это уже может оказаться полезным.
   Острон беспомощно оглянулся на Сунгая; тот пожал плечами.
   -- А ты, Абу? -- спросил Острон. -- Зачем тебе тащиться с нами?
   -- Спасать человечество! -- бодро ответил тот. -- Все же знают, что именно от вас зависит, победим мы в этой войне или нет.
   Сунгай за спиной Острона тяжко вздохнул. Тут они заметили еще одного всадника. Его верблюд передвигался неуклюжими с виду прыжками, пока не настиг их.
   Она буквально вылетела из седла, отдуваясь, обвела их взглядом, убрала прядки растрепавшихся волос под хадир.
   -- Уф, -- сказала она. -- Я уж боялась, что не успею.
   -- Сафир? -- неуверенно произнес Острон. -- А ты еще чего здесь делаешь?
   Ответом ему стал уязвленный взгляд; девушка обратилась к Сунгаю, проигнорировав его.
   -- Хороший лучник вам не помешает! -- сказала она. -- Ну, по крайней мере, я постараюсь не быть бесполезной.
   -- Я думал, -- осторожно сказал Сунгай, -- что ты не захочешь... иметь с нами ничего общего.
   -- Почему это? Во всяком случае, -- она покривилась, -- обучать других лучников прекрасно может и эта... разбойница.
   -- Лейла? -- спросил Басир. -- Но я почти уверен, что она тоже пойдет с нами.
   Лицо Сафир окаменело, потом она решительно тряхнула головой.
   -- Ну вот и посмотрим, кто лучше стреляет из лука.
   -- Сафир, мы не на войну идем, -- мягко заметил джейфар. -- Наоборот, можно сказать.
   -- А ты думаешь, добраться до гор Халла будет так просто? Мало ли какие опасности подстерегают нас по пути. Банды разбойников, например, -- она оскалила мелкие белые зубки. -- А если снова объявится тот белоглазый, о котором все только и говорят? -- презрительный взгляд в сторону Острона. -- Наверняка добрая стрела возьмет его.
   -- Твое красивое число оказалось несколько разрушено, Абу, -- угрюмо сказал Острон. -- Что будешь делать?
   -- Ничего, десять -- тоже красивое число, -- беспечно отозвался тот.
   -- Десять, -- буркнул Сунгай. Острон поднял взгляд как раз вовремя: еще один всадник показался на улице. Насколько он знал, из тех, кого они поджидали, оставались только Лейла и Ханса, но это явно не был ни один из них. На голове сидящего на верблюде человека была надета тюбетейка.
   -- Кто пришел, -- нахмурился Сунгай, сделал шаг вперед. -- Чего ты тут позабыл, жулик?
   -- К чему эти оскорбления, -- ответил тот, останавливая животное. -- Я как-никак Одаренный, нет? Ты сам так хотел, чтобы я пошел с вами, джейфар.
   -- А ты так не хотел идти с нами.
   -- Я передумал, -- Элизбар пожал плечами. -- Каждый человек может передумать, правда?
   Сунгай издал невнятный звук и отвернулся; Острон улыбнулся себе под нос.
   -- Мы рады, что ты с нами, Элизбар, -- сказал он.
   -- А я еще не знаю, рад я или нет, -- фыркнул ассахан.
   Наконец явились и Ханса с Лейлой; как и предполагалось, они довольно громко переругивались, пока ехали.
   -- Вот и вы, -- немного сердито окликнул их джейфар, заставляя своего верблюда опуститься на колени, -- мы уже заждались.
   -- Извини, -- крикнул Ханса, уворачиваясь от Лейлы, которая попыталась треснуть его хлыстом по спине.
   -- Этот... предатель не предупредил меня, что мы уезжаем уже сегодня! -- добавила девушка, размахивая своим оружием. -- К счастью, я не такая бестолковая. Даже не думайте, что уедете без меня!
   -- Мы и не надеялись, -- заметил Острон. Тут Лейла увидела Сафир и свела брови вместе.
   -- А ты что тут делаешь?
   -- Я тоже еду, -- дерзко отозвалась Сафир. -- А ты полагала, что я останусь в городе?
   Лейла вскинула подбородок. Сафир забралась на спину верблюда. Острон внезапно почувствовал себя так, будто в пятку ему вонзилась острая длинная колючка. Где-то в стороне был слышен негромкий смех Абу Кабила; хеджины послушно поднимались, приняв на себя всадников, и понемногу устремились к воротам.
   -- Открывай, -- скомандовал Сунгай стражнику, стоявшему на карауле.
   -- Вы не вернетесь? -- спросил тот.
   -- Вернемся... -- ответил Сунгай. -- Только, возможно, нескоро.
   Стальные створки ворот с лязгом распахнулись; перед ними лежала дорога, залитая лунным светом. Острон миновал арку первым, сразу за ним ехал джейфар, кутавшийся в бурнус песчано-желтого цвета. Одиннадцать всадников оказались на дороге, растянулись длинной цепочкой. Столь разношерстный отряд еще полгода назад удивил бы любого, кто увидел их: представители всех шести племен были в нем.
   Теперь, впрочем, никто ничему уже не удивлялся. Ворота города закрылись за спиной последнего всадника, китабского ученого Анвара, чей верблюд слушался его небезупречно, и они оказались предоставлены сами себе. Впереди всех ехали Одаренные: даже Элизбар, косившийся на Сунгая с опаской, оказался рядом с Хансой, который беззаботно насвистывал что-то себе под нос. Сразу за Хансой и Элизбаром пристроилась Лейла, по-прежнему в позе гордого отчуждения, а за ней ехали Басир и Улла. Темные глаза маарри были подернуты дымкой мыслей. Следом ехала Сафир, плотно поджав губы, а еще три человека почти поравнялись друг с другом. Луна освещала рафу Абу Кабила, беспечно скрестившего руки на груди и позволившего своему верблюду идти следом за остальными животными, и лихо повязанный платок Дагмана; между ними, чуть отставая, ехал Анвар.
   -- Одиннадцать, -- заметил Дагман с ухмылкой. -- Не очень красивое число.
   -- Зато оно делится только само на себя, -- отозвался Абу.
   -- И на единицу.
   -- А, какая разница. Если все пройдет гладко, когда-нибудь нас станет тринадцать.
   -- А вот это уже совсем некрасивое число.
   -- Смотря как посмотреть, -- безмятежно сказал Анвар. -- Многие люди вообще склонны верить в так называемую магию чисел. Весь вопрос в том, что сами числа могут различаться от верования к верованию.
   -- Умно, -- скривился нахуда Дагман. Абу Кабил пожал плечами.
   -- Если верить пророчеству, -- сказал он, -- их вообще должно быть шесть. Вшестером они отправятся в Хафиру. А вот уже что будет там... никому не ведомо.
   ***
   В пустыне летние дни необычайно жаркие; все живое стремится спрятаться, чтобы пережить невыносимую жару. Но ночи отличаются, наоборот, холодом.
   На берегах Харрод эта разница скрадывалась. Ночь только опустилась на Саид, и небо залиловело над рекой, отражаясь в ее величественных водах. На северном берегу многие люди спали; кто-то, конечно, нес караул, как и всегда, и силуэты кораблей виднелись то тут, то там.
   Он стоял у самой кромки воды, держа в руках длинный шест. Так далеко к востоку река была не столь широка, хоть и бурлива; еще дальше располагался огромный ахад, в котором разместили большой отряд воинов, но это место было в самый раз.
   Достаточно узкое, чтобы можно было переплыть его на плоту.
   Они соорудили плот под его руководством, хотя и пришлось немало потрудиться, чтобы донести до них саму идею; в некоторых вопросах эти создания бывают потрясающе узколобыми. У большинства из них боязнь воды была настолько сильной, что они избегали даже просто подходить к берегу широкой реки.
   Он воды не боялся.
   По крайней мере, река не нанесет тебе коварный удар кинжалом в спину.
   Мой верный слуга, шелестел голос во тьме. Ступай на север. Они идут вдоль берега реки. Уничтожь их. Уничтожь хотя бы самого главного из них.
   Он ничего не ответил. Он так давно привык к этому голосу. Скинул плащ прямо на влажную землю; обернулся.
   Они стояли, опасливо косясь на воду, в нерешительности, ожидали приказов.
   -- Тащите его к воде, -- приказал он. Среди них возникло неуверенное движение; он поднял шест, угрожающе качнул им. Наконец грязные руки взялись за плот: всего лишь несколько бревен, неуклюже связанных вместе веревкой. Они послушно поволокли плот к реке. Он шел следом, изредка несильно тыкая шедших последними своим шестом. -- Быстрее, быстрее. Я же не заставляю вас лезть туда самим!
   Шедшие впереди шустро отскочили назад; передний край плота коснулся воды с плеском.
   -- Запомните, -- сказал он. -- Асвад здесь. Он в каждом из нас. Делайте то, что он приказывает вам. Скоро мы победим.
   С этими словами он, разбежавшись, легко перепрыгнул на плот, который под тяжестью его тела окончательно соскользнул в воду. Какое-то время он балансировал, потом уверенно оттолкнулся шестом от берега. Остальные немедленно отбежали от воды подальше.
   Он не оглядывался. Ему было все равно, что с ними станет; он наконец избавился от них.
   В одиночестве было проще. Не надо было постоянно ожидать удара в спину. Вряд ли кто-то сумеет ударить тебя в спину, когда ты стоишь на хлипком плоту посреди реки. Темнота позади, темнота впереди. Шест был достаточно длинным, чтобы доставать до дна; река здесь была не слишком глубокой, в любом случае.
   Еще пятнадцать минут -- и он достиг северного берега. Вдалеке, к востоку, было видно сияние огней ахада. Он швырнул шест в воду. Этот ахад слишком велик: угнать лошадь или верблюда, скорее всего, не получится. Но, быть может, ему попадутся достаточно маленькие селения западнее.
   Поправив палаш за поясом, он пошел вперед. Темнота ему не была помехой.
   Белые глаза смотрели на запад.
  
   Фарсанг шестнадцатый
   Широка, полна водами река Харрод, берущая исток далеко на востоке, в горах Аласванд у Внутреннего моря, и пересекающая Саид. По легендам, именно на берегах Харрод поселился прародитель Эльгазен, от которого пошли шесть племен. Харрод -- словно ядро, долина реки плодородна, и больше всего поселений расположено именно здесь; чем дальше от реки, что к северу, что к югу, -- тем труднее становится выживать.
   Небольшой отряд во главе с Одаренными, не мудрствуя лукаво, отправился по широкой дороге, ведущей вдоль северного берега реки, на запад. Множество ахадов находится впереди, хотя далеко не все маарри предпочитают селиться в долине Харрод; некоторые деревни стоят в богатых оазисах к северу. Об этом они долго говорили в первую ночь пути, и активное участие в обсуждении принимал нахуда Дагман, хорошо знакомый с окрестностями. Было решено, что отряд будет время от времени углубляться в пустыню, чтобы достичь самых больших ахадов в оазисах; большое значение нахуда придавал и слухам, сообщив, что рассказал о цели своего путешествия всем капитанам в порту Ангура. Скорее всего, к тому времени, когда их отряд доберется до берегов западного моря, в таманах уже будут наслышаны о них.
   Первые дни дороги проходили мирно и без приключений. Хеджины передвигались размеренным шагом, с которого их было очень трудно сбить, и по кочевничьей привычке по большей части люди молчали, так что чаще всего можно было слышать лишь негромкий степенный разговор между Абу Кабилом и Анваром. Рядом с ними ехал и Басир, но бывший помощник библиотекаря обычно с благоговением слушал. Время от времени слушал и Острон; иногда они говорили об интересных вещах.
   -- И никто, конечно, никогда об этом не задумывался, -- смешливо сказал Абу в тот раз, -- почему потомки Эльгазена жили себе на берегах реки, где прокормиться не составляет труда, а потом вдруг три племени взяли и ушли в пустыню. Нет, даже четыре: ведь Китаб не мгновенно очутились в горах Халла.
   -- Это легенда, Абу, -- ответил ему Анвар, чей рассеянный взгляд скользил по холмам, ни на чем не останавливаясь. С тех пор, как покинул Шарру, ученый мало изменился: разве подстриг бороду, ранее достигавшую середины груди. И одежду он по-прежнему предпочитал темных цветов, но в дороге приходилось носить светлый бурнус.
   -- Легенда, в основе которой лежат реальные события, -- возразил кузнец. Это были их типичные позиции: Абу в разговоре оживлялся, размахивал конечностями и часто повышал голос, тогда как Анвар продолжал мечтательно смотреть вперед и отвечал ровным тоном. -- Зачем Мубарраду, Джазари и Сирхану понадобилось уходить в пустыню?
   Ученый китаб спокойно пожал плечами.
   -- Для чего обычно люди уходят в пустыню или в горы, Абу? Вообще в места, малопригодные для жизни? Я скажу тебе: в поисках духовного просветления. Я вижу, ты о многом прочел в библиотеке Тейшарка, но я искал ответы не в книгах, которые суть вторичны, а у памятников седой старины.
   -- Хочешь сказать, в Шарре были ответы на все вопросы, -- вскинулся Абу Кабил с вызовом. -- Хорошо, скажи мне, господин Анвар, были ли в Шарре сведения о темном боге и безумцах, которые ему служат? Вот это знания, в которых мы сейчас остро нуждаемся!
   -- Город Шарра возник несколько тысяч лет назад, -- произнес Анвар. -- Люди долгое время жили там, но потом покинули его, -- возможно, когда река Шараф пересохла окончательно. На старом месте они оставили много разных вещей, которые, должно быть, тогда не имели для них ценности. Больше всего ответов предоставили мне их фрески, которыми покрыты стены храма Шарры, хотя были и кое-какие древние тексты в глубинных хранилищах.
   -- Так что с одержимыми?
   -- Жители Шарры, -- невозмутимо продолжал китаб, -- воевали с каким-то народом, предположительно с одержимыми. В их текстах упоминается и Суайда, где сказано, что Суайда избрал путь, противоположный пути Эльгазена. Кстати говоря, на их языке предки племен называли одержимых другим словом.
   -- ...В общем, ничего более интересного ты там не нашел, -- перебил его Абу. -- И ради чего было там копаться целых десять лет? Все эти годы ты рассматривал какую-то мазню на стенах?
   -- Господин Абу, -- робко встрял Басир, -- ты просто не видел этих фресок! Это настоящие шедевры, а вовсе не какая-нибудь там мазня.
   Кузнец только отмахнулся.
   -- Ну, я узнал, -- сказал Анвар, и Острон про себя удивился: невозмутимость китаба было так просто не поколебать, -- что когда-то одержимые были вовсе не безумными. Это был просто иной народ, со своим языком и культурой. Война шла много лет без особых результатов, но когда у племен появились первые настоящие Одаренные, они и принесли нам победу.
   -- То есть, Одаренные были не всегда? -- спросил Острон.
   -- Одаренные появились тогда, когда в них была нужда, -- отозвался китаб. -- Кстати, возможно, это обрадует вас. Из старых текстов Шарры я узнал, что у безумцев тоже были свои Одаренные. Но Эль Масуди и другие Одаренные богами предприняли поход на юг и разгромили их, после чего одержимые очень долго не появлялись в Саиде.
   -- Значит, это правда, -- пробормотал Острон, бросив взгляд на Сунгая; джейфар вроде бы ехал чуть в стороне, но поворот его головы ясно давал понять, что он тоже внимательно слушает. -- О том, что у темного бога на каждый Дар есть свой ответ.
   -- Точнее сказать не могу, -- покачал головой ученый. -- Признаться, меня не столько интересовали безумцы, сколько история наших племен. Наверное, это было несколько опрометчиво с моей стороны.
   Острон и Басир, переглянувшись, улыбнулись друг другу. За недолгое время, что они знали Анвара, они успели выучить его основные повадки; это было так в духе ученого китаба, на всю жизнь смотреть лишь как на предмет изучения. Анвара было невозможно представить в бою: скорее всего, даже находясь в смертельной опасности, он лишь сказал бы что-нибудь вроде "это было несколько опрометчиво с моей стороны, ввязываться в такую драку".
   Тем вечером они прибыли в крупный ахад Каммал на побережье Харрод, и его жители как раз возвращались с полей, когда небольшой отряд во главе с Остроном и Сунгаем оказался на главной улице. Люди мгновенно обратили внимание на приезжих: для начала, в то время мало кто направлялся на запад, от Ангура, и к тому же, в их группе были представители всех племен, и потому сразу становилось ясно, что это стражи Эль Хайрана (а разбойники предпочли бы остаться незамеченными).
   Нахуда Дагман, как и говорил, был знаком со старейшиной ахада, длиннобородым согбенным стариком, и объяснил ему, для чего они приехали. Старейшина Норудин в ответ скорбно покачал головой: в их ахаде нет Одаренного, а если бы и был, они бы уже давно отправили его в Ангур, в войско. Что до слухов, то, конечно, народ сказки сказывает, но поди разберись, что из этого хотя бы тень правды, а что чистая ложь.
   Острон в тот вечер был расстроен. Они устроились на постоялом дворе Каммала, где для них едва нашлись места: большинство других путешественников, правда, направлялось в противоположную сторону, на восток. Острон делил небольшую комнатушку с Сунгаем и Уллой, но Сунгай почти сразу ушел на пристань, разговаривать с птицами, и Острон надолго не задержался, отправился за ним следом. На первом этаже в зале собрались и местные жители, и приезжие вперемешку, и его глаза отметили Дагмана, о чем-то разговаривающего с высоким маарри в полосатом платке-мауде, а за одним из столиков -- Лейлу и Элизбара; ассахан что-то негромко говорил девушке, та хмурилась все сильней, и Острон как раз увидел, как она с размаху ударила его по щеке. Лейла точно может постоять за себя, отстраненно подумал Острон и выскользнул наружу.
   Сунгай стоял на каменной пристани, к которой в это время были пришвартованы лишь местные рыбачьи лодчонки, и на его вытянутой руке сидело сразу четыре небольших птички. Когда Острон подошел к нему, птички дружно вспорхнули и улетели; джейфар не обернулся, остался стоять, глядя на реку.
   -- Я думаю, -- хрипло произнес Острон, -- не совершили ли мы ошибки.
   -- Отчего, -- без вопроса в голосе отозвался Сунгай.
   -- Если у этих двоих Дар уже проявился, то они бы наверняка сами отправились в Ангур, а если нет, то мы можем пройти мимо и так и не узнать этого. Для чего мы отправились в путь?
   -- Я тебе вот что скажу, -- ответил джейфар, сложив руки на груди. -- Никогда ничего не добьешься, сидя на одном месте. В Ангуре мы сейчас не нужны. Мы должны использовать это время, до конца лета, чтобы отыскать маарри и китаба, и даже если в итоге окажется, что мы зря отправились в путь, это лучше, чем если бы мы сидели за стенами города и ждали непонятно чего. К тому же, ты не думаешь, что судьба сама приведет нас?
   -- Судьба, -- пробормотал Острон.
   -- Разве не случай свел нас вместе? Тебя и меня. И хотя в нашу первую встречу никто еще и не догадывался о том, что ты тоже Одаренный, боги не дали нам разминуться. Кстати, а Одаренный Хубала и вовсе может быть вынужден оставаться на месте, ожидая нас: ведь ты знаешь, они не могут изменять судьбу, только предвидеть ее.
   -- Да, -- немного неловко отозвался Острон, переминаясь с ноги на ногу. -- Должно быть, очень скучно быть Одаренным Хубала: все знаешь наперед. Никакого азарта.
   Когда они вдвоем вернулись на постоялый двор, в общем зале было еще оживленней, чем прежде; оглядевшись, Острон не увидел здесь только Сафир, все остальные его спутники находились внизу, смешавшись с толпой. А народу было много. Люди сидели за низкими столиками с пиалами, кто-то и вовсе устроился прямо на полу; на одном из столиков обнаружился Улла, он сидел прямо на столе, скрестив ноги, с барбетом в обнимку и что-то играл. Острон улыбнулся себе под нос: Улла в последнее время был совсем мрачен и почти не разговаривал, так что видеть друга снова с музыкальным инструментом и песней ему было отрадно. Неподалеку от Уллы сидел и Басир, о чем-то споривший с Хансой, возле которого со скучающим видом устроилась Лейла. Абу Кабил, нахуда Дагман и Анвар заняли столик у окна. Смотрелись они потешно: Абу был в ударе и бурно размахивал руками, доказывая что-то китабу, который качал головой и изредка вставлял свои невозмутимые комментарии, а Дагман вроде бы слушал только вполуха, занятый содержимым своей пиалы. Сунгай, постояв на пороге, подошел к ним, и Острон увязался следом, уселся на квадратной подушке рядом с нахудой.
   -- ...тогда, получается, они превосходят нас? -- уловил он окончание фразы Абу. -- И все, что мы делали, с самого начала было неверным. И победа в той войне не была победой в полном смысле этого слова, а заставила нас пойти не по той дороге. Только теперь поворачивать назад уже поздно, не считаешь? Мы слишком далеко ушли.
   -- Превосходят? -- спокойно ответил Анвар, бросив взгляд на Острона. -- Ты издеваешься надо мной, Абу. Их ждет поражение, с вероятностью... в общем, с большой вероятностью.
   -- Абу, -- встрял Дагман, склоняясь к кузнецу, -- арака хочешь?
   -- Я эту пиалу еще не выпил, -- начал было Абу, но, заглянув в свою чашку, обнаружил, что она пуста. Дагман подмигнул ему.
   -- О чем это вы разговариваете? -- полюбопытствовал Острон. Все трое дружно посмотрели на него; потом Абу пожал плечами.
   -- Наш дорогой друг Абу Кабил пытается доказать мне очередную глупость, -- все с тем же невозмутимым видом сообщил Анвар. -- Но у меня есть подозрения, что этим он лишь хочет вовлечь меня в бессмысленный спор, чтобы поглумиться.
   Острон ничего на это не ответил; он заметил и Элизбара, который с самого начала пути демонстративно держался особняком и теперь занял другой столик. Ассахан был не один; за его столиком сидел тот самый высокий маарри в полосатом мауде, с которым раньше разговаривал Дагман.
   -- Нахуда Дагман, -- сказал Острон, -- кто этот человек? Ты знаешь его?
   -- А?.. -- отозвался тот. -- Я ведь говорил больше не звать меня нахудой. А то тоска по прежней жизни окончательно овладеет мной, и в первом же попавшемся порту я подамся в матросы на любой задрипанный джехази!
   -- Так ты знаешь этого человека?
   -- Какого?
   -- Который разговаривает с Элизбаром.
   -- Нет, -- беспечно ответил Дагман. -- Какой-то местный парнишка. Спрашивал меня, правда ли мы все Одаренные. Я пояснил ему, что я всего лишь бывший моряк, так что, наверное, теперь он радостно пристает с расспросами к ассахану.
   Тем временем песни Уллы становились все разухабистей; кто-то из слушателей начал хлопать себя по коленям, и в темном зале началось движение. Острон узнал мотив и невольно улыбнулся: когда-то они с Сафир танцевали под эту музыку далеко на юге. Сколько лет назад это было?.. Кажется, что с тех пор прошли века.
   И интересно, что же делает Сафир. Сидит в полном одиночестве в пустой комнате? Наверняка ей слышны звуки музыки и гомон толпы внизу...
   Снялся с места Элизбар, подошел к Басиру... а нет, конечно, пронырливого ассахана Басир нисколько не интересует: Острон не слышал, но видел, как резко изменилось выражение лица Лейлы со скучающего на надменное. Никак ассахан пригласил ее на танец, но девушка отказалась. В следующее мгновение их глаза встретились: Острон спешно отвел взгляд, делая вид, что вовсе и не смотрел на нее. И последнему идиоту ясно, чего она хочет. Потом и вовсе встал и вышел на улицу, потому что в зале ему вдруг показалось душно.
   Он вздрогнул, когда дверь за ним снова открылась, выпуская наружу второго человека; оглянувшись, обнаружил, что это Элизбар. Тот явно не ожидал такой встречи и неловко пробормотал что-то себе под нос, отошел в сторонку и опустился на старую скамью, стоявшую под навесом, почти спиной к Острону. Острон уставился в темноту, туда, откуда доносился плеск реки. Раздался шорох, потом негромкая ругань; оглянувшись, он обнаружил, что Элизбар держит в руках трубку, а огниво, видимо, позабыл в комнате.
   Не задумываясь, Острон протянул руку. На кончике указательного пальца засиял крошечный огонек.
   -- Спасибо, -- неохотно буркнул Элизбар. Острон пожал плечами и отвернулся снова.
   -- Не за что.
   -- Ты прямо факел ходячий.
   -- Ханса меня так и называет.
   Неловкий разговор завял. Из здания постоялого двора волной лилась музыка; кто-то, должно быть, достал дарбуку, и слышались голоса поющих людей. Может, для странствующего поэта-аскара это было недостаточно возвышенное занятие, но великие вещи начинаются с малых. Возможно, когда-нибудь Улла действительно станет знатным аскаром, будет путешествовать по Саиду и исполнять саги собственного сочинения.
   -- Я не очень давно узнал, что владею Даром, -- сказал задумчиво Острон, поднимая руку; на кончиках его пальцев ярко всполыхнули белые огоньки и тут же угасли. -- Едва ли год назад. Не могу сказать, правда, что был тогда очень рад... кажется, твой Дар тебя тоже не радует.
   Элизбар еле слышно фыркнул.
   -- Это как насмешка, -- отозвался он. -- Всю мою жизнь.
   -- Насмешка?..
   -- Ну например, пару раз мне доводилось спасать людей, которых я мечтал убить. Знал бы ты, насколько по-идиотски я себя тогда чувствовал.
   -- Но это так... великодушно, -- возразил Острон, вспомнив Аделя; временами, еще когда они жили в Тейшарке, Острону действительно хотелось прибить его, но как бы он был счастлив, если бы был в состоянии спасти Аделя в ту роковую ночь!..
   -- Великодушно, -- рассмеялся Элизбар. -- Я был вынужден это делать, идиот. Все в округе знали, что я Одаренный. Если бы я отказался... я ушел и с тех пор скрывал свой Дар, сколько мог. Порой, правда, приходилось подрабатывать лекарем, но постоянно этим заниматься было нельзя, потому что во всяких там травках и прочей лекарской премудрости я нисколько не разбираюсь.
   -- ...Но ты не разбойник, -- произнес Острон. -- И ты скитался по Саиду один все это время?
   -- Жизнь, полная приключений, -- Элизбар взмахнул рукой, в которой держал трубку, распространяя дым. -- Разве не об этом мечтают мальчишки вроде тебя?
   Острон вздохнул.
   -- Когда-то я мечтал об этом. Пока не узнал, что это такое.
   -- Я работал в портах Харрод. Торговал с марбудами, охранял их караваны вместе с другими наемниками, даже пару месяцев провел в Визарате на стройке, но по сравнению с китабами я лишь бестолковый разнорабочий, так что все, что они мне поручали, было таскать какие-то ведра и камни.
   -- Но ты мог приехать в город вроде Ангура, устроиться там и использовать Дар, -- заметил Острон. -- Разве каждый второй пришедший к тебе человек оказывался бы врагом?
   -- Я не просил Ансари об этом проклятом Даре! -- поднял голос Элизбар. От резкого взмаха из его трубки вылетела крошечная искорка. -- В моей жизни был только один момент, когда он мне был нужен, но в тот момент я еще не знал о том, что он у меня есть.
   -- Я впервые использовал Дар, когда одержимые убили моего друга, -- негромко сказал Острон. -- Если бы я смог сделать это хотя бы на полминуты раньше, я спас бы его. Но я смотрел, как он умирает, и только потом вокруг меня вспыхнул огонь. Пожалуй, тогда я тоже был совсем не рад своему Дару...
   Элизбар хрипло рассмеялся.
   -- Интересно, -- сказал он, -- у всех ли Одаренных так бывает. Хотя готов поспорить, у джейфара было иначе. Моя мать умерла от лихорадки, с которой не справились лекари, а на следующий день я открыл свой Дар.
   Острон молчал. На какое-то мгновение все вокруг показалось ему сном; где-то за спиной хохотали и пели люди, а спереди еле слышно плескали воды Харрод, а он стоял на нагретых за день камнях террасы, и рядом с ним сидел другой человек, которого он почти не знал -- но Острону вдруг показалось, что он давно знает его.
   -- Но ведь Дар останется с тобой на всю жизнь, -- произнес Острон. -- Скольких людей, близких нам, мы еще сумеем защитить?..
   Элизбар резко поднялся на ноги. Постоял, вытряхивая пепел из трубки. Острон оглянулся на него; теплый свет проникал из окна постоялого двора и золотил темные волосы ассахана. Тот посмотрел в сторону реки и убрал трубку в карман жилета.
   -- Этот Абу Кабил, -- вдруг сказал он.
   -- Что?
   -- Кто он такой?
   -- Почему ты спрашиваешь? -- удивился Острон. Элизбар только передернул плечами, и Острон послушно добавил: -- Он был кузнецом еще в Тейшарке. Очень хорошим, кстати. Это он выковал один из моих ятаганов, а однажды он даже спас мне жизнь, когда я был серьезно ранен. Он ведь тоже ассахан, хоть и не Одаренный.
   Элизбар вздохнул.
   -- Ладно, не бери в голову, -- наконец сказал он. -- Просто этот Абу Кабил, он... странный.
   -- Он очень умный, -- осторожно сказал Острон. -- Умнее, чем кажется на первый взгляд.
   -- Да я не о том... а, -- ассахан махнул рукой и повернулся, направившись к дверям постоялого двора. -- Не объяснишь тебе.
   Острон недоуменно пожал плечами и пошел следом. Духота зала резко окутала его дымным облаком, оглушила людским гомоном; он отыскал взглядом столик, за которым остались только Сунгай и Анвар, осторожно по стенке пробрался к ним. Остальные танцевали. Острон рассмеялся, обнаружив, что Лейла весело подпрыгивает в танце с Абу Кабилом: и чего странного в нем нашел Элизбар?.. Сунгай протянул ему пиалу.
   -- Наконец-то Улла оживился, -- прокричал ему Острон, стремясь перекрыть гул голосов и музыку. -- Надеюсь, сегодняшний вечер пойдет ему на пользу.
   Джейфар с сомнением покачал головой.
   ***
   Все было готово. Палящее солнце понемногу опускалось за горизонт; скоро время выступать. Этот оазис находится не так далеко от реки Харрод, всего две ночи на лошади -- и он достигнет города. Возможно, остальным понадобится больше времени... не считая, конечно, Абу Катифы и Набула.
   Все было готово, но он по старой солдатской привычке проверил, хорошо ли затянута подпруга, достаточно ли остро наточен ятаган. Они говорят, что может простая сталь сделать против их оружия? Но он всегда, с детства верил, что в ятагане есть душа. Есть честь и благородство, присущее только обычному булату, то, чего нет и никогда не будет у мерзкого оружия гор Талла. Главное -- не уподобляться этим безумным людям. Не потерять свою душу, то, что делает тебя человеком. Лицемеры! Они утверждают, будто тоже следуют пути Катариан. Но еще со времен Эльгазена известно, что это не так.
   Великий Тирнан Огг, живший тысячи лет назад, говорил, что душа делает человека человеком. Они помнят эти слова и соблюдают его заповеди. Они уже достигли многого; время покажет, что они были правы, когда они победят тех, кто укрылся в Талла.
   Он, Эль Масуди, первым полностью обрел Дар. Укротив пламя силой воли, он стал живым доказательством правоты Эльгазена и Тирнан Огга.
   Сегодня вечером он возглавит большой отряд нари, последователей Мубаррада; они отправятся на восток, в Бурдж-эль-Шарафи, крепость крепостей. Две тысячи воинов, не так-то просто было собрать такое количество народа. Но они справятся. Эль Габра падет. Потомки будут восславлять этот поход в песнях и сказаниях...
   Время пришло, и он вскочил в седло; горячий конь седой масти был готов нести его вперед, навстречу любым опасностям. Люди собирались, чтобы проводить солдат, махали платками, кричали, хлопали в ладоши. Эль Габра падет. От потомков Суайды не останется и намека. Они вшестером поведут войско на юг, чтобы уничтожить самые воспоминания об этом нечестивом городе.
   Эль Габра падет...
   Мир поколебался.
   Реальность расщеплялась, так, как она умеет делать только во снах; все казалось таким естественным, но в то же время...
   Холодно.
   Высоко над головой -- черное небо. Настолько черное, что кажется, будто оно способно поглотить все на свете.
   Он уже знал, что это сон. Он ничему не удивлялся; конечно, он -- Эль Масуди. И одновременно с этим он -- Острон. Во сне не было противоречий между этими фактами.
   Эль Габра пала, прошелестел бесполый голос.
   -- Я знаю, -- ответил Острон.
   Но ты не знаешь, как и почему.
   -- Так это все твои козни.
   В воздухе возникло движение; будто бесполый, неслышимый голос смеялся, но так... холодно и бесчувственно, что это можно было назвать смехом только с натяжкой.
   Асвад бессилен над твоими воспоминаниями, сказал голос. И воспоминаниями крови тоже. Как любопытно, ты осознаешь, что разговариваешь с самим темным богом, и не придаешь этому значения.
   -- Я все равно не верю тебе, -- возразил Острон. Ледяное небо медленно кружилось над головой... хотя во сне не существовало головы, как не было и тела, только одинокая точка его я и бесконечный, чужой мир. В этом мире было... ничто, и в то же время все, и не только Саид медленно растворялся в черной бездне вокруг него, но само время остановилось здесь, демонстрируя все свои пласты, от древнего прошлого до далекого будущего, и все еще где-то далеко внизу ехал верхом на белом жеребце Эль Масуди, возглавлявший свои две тысячи солдат нари, но Острону было не до него; он был бесстрастным наблюдателем, вынужденным слушать бесплотный голос в своей голове.
   Веришь ты или нет, не имеет значения, ответил голос. Того, что уже свершилось, не изменить. Эль Кинди знал правду. Ты ее не знаешь. Знаешь ли ты, что это вы были виноваты во всем?
   Острон промолчал. Он не хотел слушать; он не хотел знать того, что мог сказать ему темный бог, потому что не хотел верить.
   Вы сами себя обрекли, продолжал голос. Мой верный слуга близко; спроси его, спроси о том, кто сделал их одержимыми.
   -- Ты сделал, -- сказал Острон.
   Нет, это были вы.
   Он открыл глаза.
   Темно.
   На какую-то долю мгновения сон смешался с явью; Острон не мог сообразить, спит он или уже нет. Наверное, он бы не удивился, услышав бесплотный голос в своей голове, но голоса больше не было. Была тишина; не абсолютная, нарушаемая плеском далеких волн реки и звуками дыхания. В окне вырисовывался черный силуэт совы: Хамсин сидела на подоконнике и вертела головой. На своей узкой койке беспокойно вздрагивал во сне Улла.
   Сунгая не было.
   Это отчего-то встревожило его. Стараясь не шуметь, Острон поднялся на ноги, оглянулся на Хамсин.
   -- Где Сунгай? -- шепотом спросил он птицу, хотя та, разумеется, ответить не могла.
   -- Угу, угу, -- негромко ухнула она.
   Он выглянул в коридор. Никого, то же ночное безмолвие, только далеко за окном, на берегах реки чей-то еле слышный хохот: кто-то все еще не спит в такой глухой час. Война войной, а люди продолжают жить.
   Охваченный смутным беспокойством, Острон спустился по узкой крутой лестнице на первый этаж, где в углу на стуле дремал сын хозяина постоялого двора. Никого больше там не было... нет, был еще один человек, которого Острон поначалу не заметил.
   На подушках возле одного из столиков развалился Абу Кабил, и поначалу могло показаться, что кузнец спит, но спящий человек не дышит настолько бесшумно.
   -- Абу, -- прошептал Острон. -- Что ты здесь делаешь?
   -- Сижу, -- ответствовал тот и ухмыльнулся. -- Как видишь, юный сын Рисада уснул на своем посту, и если кто-то захочет обокрасть постоялый двор или даже поджечь его, некому будет остановить разбойника.
   Острон озадаченно взъерошил волосы на затылке. Покосился на мальчишку.
   -- А то прямо все так хотят поджечь постоялый двор, -- пробормотал он. Абу продолжал смотреть на него, и в лунном свете блеснули его глаза; на мгновение он напомнил Острону притаившегося в засаде льва, поза скрадывала его размеры, а неподвижность была того рода, которая выдает в человеке ловкого охотника.
   -- Элизбар сказал, что считает тебя странным, -- сообщил Острон доверчиво. -- Но я никак не могу понять, почему. По мне, ты не страннее господина Анвара.
   Абу усмехнулся.
   -- Ты бы знал, герой, сколько странных людей на свете, -- отозвался он. -- А ты не странный?
   -- Ну... -- парень неловко переступил с ноги на ногу, еще раз покосился на спящего мальчишку на стуле. -- Я вижу сны. Кажется, не я один... но эти сны пугают меня. Отчего во снах я слышу голос темного бога, Абу? Я... -- он вздохнул. -- Я должен был спросить Халика, пока мог. Но теперь спрашивать некого. Ты умный, но вряд ли ты знаешь, почему...
   -- А ты уверен, что это темный бог? -- спокойно спросил кузнец.
   -- ...Да, конечно. Я думал поначалу, может, это всего лишь сны, но они слишком... последовательные, что ли, для обычных снов. И я так отчетливо слышу этот голос. Он пугает меня, -- Острон поежился. Еще в Ангуре, убеждая Уллу, что ничего страшного в этом нет, он скрывал собственный испуг; в присутствии Абу можно было не притворяться.
   -- Один очень старый ученый, -- сказал Абу, -- как-то написал, что боги на самом деле обитают не на небе и не в выдуманном мире; что они живут в наших головах. Во всяком случае, человеческий разум -- это их удел, верно? Темный бог в этом смысле не отличается от Шести. Конечно, он пытается напугать и сломить тебя, Острон. Впрочем, я думаю, об этих снах тебе лучше поговорить с другими Одаренными. С Сунгаем, например... кстати, если ты его искал, он не так давно вышел на террасу.
   -- Спасибо, -- обескураженно отозвался Острон: откуда Абу догадался?.. скользя между столиками, перешагивая через разбросанные подушки, Острон добрался до дверей.
   Холодный воздух окатил его, заставив поежиться. Ясные звезды смотрели на него сверху вниз; огромная чаша неба была опрокинута над миром темной ночью, и ахад Каммал, должно быть, был крошечным светлячком на берегу могучей реки. Пламя, горевшее в бронзовой жаровне на углу террасы, почти угасло; два силуэта были видны на фоне медленно светлеющего горизонта.
   Острон поначалу не понял, что происходит. Одним из них был Сунгай, он легко узнал крупные кудри джейфара; другой носил на голове платок маарри и мог быть, по сути, кем угодно.
   Они стояли неподвижно и молчали, но потом Сунгай сделал короткое движение.
   -- Отойди, ублюдок, -- негромко сказал он. Стоявший напротив него маарри ничего не ответил, но мягко шевельнулся, и Острону теперь стало видно, что в руке он держит ятаган.
   Более того, в панике шагнув вперед, он заметил и контуры лежащего в пыли перед террасой человека. Этот маарри кого-то уже убил!..
   Сунгай между тем нападать на убийцу не спешил, и Острон сообразил, что у джейфара при себе нет оружия. Лишь холодно сверкнуло лезвие кинжала -- отброшенного далеко в сторону.
   -- Вы все умрете, -- прошептал маарри с ятаганом. -- Таков приказ Асвада.
   Тут уже думать было некогда; Острон тронулся с места в ту же самую секунду, что и Сунгай, одновременно повелевая пламенем, вспыхнувшим на лезвии ятагана; от неожиданности безумец выронил резко нагревшееся оружие, и в следующий момент Сунгай налетел на него, как гончая на добычу, опрокинул навзничь и прижал к земле. Острон был возле одержимого мгновением позже и помог Сунгаю: маарри брыкался с неожиданной силой.
   -- Во имя Мубаррада, -- выдохнул Острон, -- откуда он взялся?
   -- Не до того, -- отозвался Сунгай. -- Надо связать его.
   Пока Острон держал безумца, джейфар сорвал с себя кожаный пояс и скрутил руки одержимому; удостоверившись, что тот не сможет освободиться, он стремительно поднялся.
   -- Он ударил Элизбара, -- сообщил он коротко. -- Подкрался сзади, видимо.
   -- Он жив? -- встревожился Острон, кинулся к лежащему ничком человеку. Это и вправду был Элизбар, расшитая тюбетейка валялась в стороне, испачканная пылью; в темноте было не разглядеть, но короткие волосы ассахана были влажными от крови. Сунгай остался стоять возле дергающегося одержимого, Острон поднял голову и громко позвал:
   -- Абу!
   Не прошло и минуты, как дверь открылась. На террасе показался кузнец; его цветастый халат светлел в ночи. Одного взгляда Абу Кабилу было достаточно для того, чтобы охватить картину произошедшего, и он сразу направился к Острону, присевшему возле Элизбара. Повинуясь нари, пламя в жаровне резко вспыхнуло и осветило террасу; полосатый мауд на голове пойманного одержимого, темное лицо Сунгая, растрепавшиеся волосы Абу.
   -- Слава Ансари, -- пробормотал кузнец, ощупав голову Элизбара, -- череп ему не проломили.
   В следующее мгновение тот открыл глаза.
   -- Не проломили, -- повторил он, -- но сотрясение я заработал. Мы... слишком расслабились.
   Абу и Острон едва успели перехватить его; Элизбар резко скорчился, и его вырвало. Острон растерянно поднял взгляд на Абу, но на лице того ничего не отразилось; спустя какое-то время Элизбар, вяло вытерев рот тыльной стороной ладони, простонал:
   -- Сам себя лечить я сейчас не смогу...
   -- Ничего, ничего, -- отозвался Абу. -- Сдается мне, у господина Анвара были какие-то травки на этот случай.
   ***
   Рассвет еще еле загорался на востоке, а на постоялом дворе царила неразбериха. Острон разбудил сына хозяина, мальчишка в свою очередь побежал будить отца, тем временем Абу Кабил поднял Элизбара на руки, будто тот был ребенком, и отнес в комнату, которую они делили с Дагманом. Нахуда просыпаться и не собирался, только сердито что-то пробормотал и отвернулся к стене, и даже суета вокруг Элизбара его не обеспокоила; очень скоро явился и Анвар, принес свою котомку, в которой действительно обнаружились какие-то пузырьки с настойками. Острон сначала замешкался в комнате, но Элизбара шумно рвало, а Абу Кабил и Анвар негромко спорили о чем-то, так что парень почувствовал себя лишним и ушел вниз, где Сунгай с помощью проснувшегося лохматого Уллы и Хансы затащил сопротивляющегося безумца в зал постоялого двора и сорвал с его головы мауд. В главном зале было много ламп, хотя горела только одна; господин Рисад засуетился было, собираясь по одной разжигать их, но Острон неосознанно передернул плечами, и они вспыхнули все разом. Мальчишка восторженно ахнул из-за спины отца.
   При ярком свете стало ясно, что это тот самый маарри в полосатом мауде, который разговаривал с Элизбаром вечером. Острон и Сунгай обменялись встревоженными взглядами. Темное лицо пойманного напоминало бездушную маску; своей жизнью жили только его глаза, глаза, какие Острон видел столько раз: глаза сумасшедшего.
   -- Гайят милостивая, -- выдохнул господин Рисад, взглянувший на лицо маарри. -- Да ведь это Мисуф, сын Катиба!
   -- Ты знаешь его? -- немедленно отреагировал Сунгай.
   -- Конечно, знаю! Мальчик всю жизнь прожил здесь, в нашем ахаде, и еще только вчера работал на полях вместе с остальными.
   -- Ты уверен, что это он?
   -- Сомнений быть не может, -- энергично затряс головой хозяин постоялого двора. -- Мисуф, парень! Что с тобой стряслось?
   Тот не ответил, даже не посмотрел в сторону господина Рисада. Сунгай вздохнул.
   -- Он обезумел, -- сказал Ханса. -- Вряд ли он тебя понимает вообще, господин Рисад.
   -- Как же так...
   -- Это непонятно, -- произнес Сунгай. -- Ясно одно, этот парень больше не тот, кого вы знали. Он напал на человека и атаковал меня, когда я попытался остановить его.
   -- Что вообще произошло? -- спросил хозяин постоялого двора. Вопросительные взгляды Острона и Хансы добавились к нему; один Улла стоял рядом с безумцем и задумчиво смотрел куда-то в сторону.
   -- Мне не спалось, и я вышел на террасу, -- ответил джейфар, -- случайным образом как раз в тот момент, когда этот ублюдок ударил Элизбара. Я еще не видел, кто кого ударил, но тут думать было нечего, один человек подошел к другому сзади и напал, и собирался добить его, достав ятаган, так что я бросился к нему и отвлек его на себя. У меня, правда, при себе был только кинжал. Я не ожидал, что у парня будет столько силы, вот ему и удалось выбить кинжал у меня из рук. Если бы не Острон, он мог убить меня, а потом и Элизбара.
   -- ...Да, -- пробормотал Ханса. -- Расслабились. Думали, если мы по эту сторону Харрод, так и в безопасности. Пройдоха тоже молодец, я не ожидал, что он так оплошает.
   -- Что же мы будем делать с ним? -- спросил Острон, кивнув в сторону пойманного безумца.
   -- Я думаю, это не наше дело, -- медленно сказал Улла. -- В конце концов, он один из жителей ахада. Пусть остальные и решают, что с ним делать.
   -- Но... -- вмешался господин Рисад. -- Гайят милосердная, откуда нам знать?..
   -- У него есть семья? -- спросил Сунгай. -- Родные, близкие?
   -- Нет, -- задумавшись, покачал тот головой. -- Его отец погиб два года назад, когда их самбук пошел ко дну в дельте Харрод. С тех пор Мисуф жил один.
   Острон поежился. Судьба сироты была ему более чем знакома; волей-неволей он почувствовал жалость к безумцу. Но когда взглянул в его смуглое лицо, не нашел там ничего, кроме слепой ненависти.
   -- Такое случается, -- сказал Сунгай. -- Иногда люди попадают во власть темного бога и сходят с ума. Мне очень жаль, господин Рисад, но этого уже не изменишь, никто не в силах вернуть безумца с той стороны.
   Они замолчали; в наступившей тишине раздался голос Анвара, который в тот момент спустился по лестнице.
   -- В давние времена таких, как он, отпускали в пустыню, -- сказал ученый китаб. -- Потому что чаще всего жить среди других людей они не могли, даже если и не пытались никого убить. Не знаю, насколько это милосердно; возможно, кто-то из таких людей добирался до гор Талла и присоединялся к остальным безумцам, но это маловероятно. Я думаю, с учетом сложившихся обстоятельств нам придется лишить его жизни.
   -- ...Что? -- опешил Острон.
   -- А что ты предлагаешь сделать с ним, юноша?
   Острон замешкался, опустил взгляд. Остальные молчали.
   -- Н-не знаю, -- наконец признался он.
   -- Переправить на другой берег Харрод? Мы убиваем одержимых не колеблясь, а чем он отличается от тех, что беснуются на юге?
   -- Господин Анвар прав, -- тяжело сказал Сунгай. -- Нам придется... сделать это.
   Они ждали, пока окончательно рассветет; эти несколько часов были мутными и тяжелыми, и никто не находил себе места. Ханса и Басир вызвались караулить обреченного на смерть безумца, пока Острон, Сунгай и Улла ушли к себе, наверх. В комнате маарри улегся навзничь на свою кровать и уставился в потолок пустыми глазами; о чем он думал, оставалось лишь догадываться. Острон и Сунгай молча сели и какое-то время смотрели в разные стороны, пока Улла со своего места не произнес:
   -- Надо решить, кто это сделает.
   -- ...Во имя Сирхана, -- пробормотал Сунгай и опустил голову. -- Как-то это... дико. Одно дело убивать людей в бою, и другое...
   -- А разве не одно и то же? -- спросил Ниаматулла. -- В драке или нет, ты обрываешь жизнь другого человека.
   -- Он безумец, -- напомнил больше самому себе Острон.
   -- Но он не всегда был таким. И в конце концов, он же тоже человек.
   Острон поежился, вспомнив слова Анвара о том, что когда-то одержимые не были безумными.
   -- Бросим жребий, -- негромко сказал Сунгай.
   Они бросали жребий впятером, собравшись в одной из комнат; внизу шумели люди, потому что весть уже разнеслась по ахаду, и все знали, что сейчас Одаренные казнят безумца. Дагман и Абу Кабил караулили несчастного в главном зале, Анвар все еще был с Элизбаром, которому стало немного лучше. Девушек было сразу решено в это дело не вовлекать.
   Басир держал в руке пять лучинок, одну из которых обмакнул в чернила и помахал ею. Почерневший кончик лучинки обсох; закрыв глаза, он смешал лучинки, держа их так, чтобы темный кончик был внутри ладони, и протянул руку.
   Все вытянули по одной, последняя осталась у китаба. Разжав ладонь, он с облегчением вздохнул: белая.
   Белая лучинка была и у Острона; он заглянул в ладонь стоявшему рядом Улле. А потом поднял взгляд на Сунгая.
   По лицу джейфара было ничего не прочесть; в его ладони лежала отмеченная лучинка.
   -- Что ж, -- хрипло сказал Сунгай, когда обнаружил, что все смотрят на него. -- Я это и предложил.
   Когда открылись двери, люди на улице разом замолчали. Молчали все; напуганные глаза смотрели на безумца, которого вывели на террасу постоялого двора. Безмолвная процессия следовала за отрядом Одаренных до берега реки, где связанный маарри занервничал, дергаясь. Все знали, что это значит: почти все безумцы боятся воды.
   Сунгай, ведший его, остановился, не доходя до кромки; опустил голову. Рука джейфара лежала на рукояти ятагана. Острону очень хотелось отвернуться, но он заставил себя смотреть.
   "И это тоже наша ответственность".
   Халик, знал ли ты?..
   -- Помолимся о том, чтобы шесть богов забрали себе несчастную душу этого человека, -- негромко сказал Сунгай.
   -- Асвад заберет меня, -- возразил тот и оскалился. Люди молчали, никто не пошевелился; Сунгай заставил пленного опуститься на колени.
   -- Прости меня, -- еле слышно добавил он.
   Взблеск холодного клинка.
   Тишина.
   ***
   -- Голова кружится, -- сердито сказал Элизбар; вид у него был так себе, под глазами залегли глубокие синяки, волосы взъерошены. -- Чтобы использовать Дар, мне нужно сосредоточиться, а когда перед глазами все плывет и завтрак просится на волю, получается не очень.
   -- Лекарство, которое я дал тебе утром, подействует через час-другой, -- безмятежно сообщил ему китаб. -- Оно временно снимет головокружение и тошноту. Думаю, тогда ты сможешь использовать Дар.
   -- О да, надеюсь, -- ассахан скривился. Не глядя в сторону Сунгая, стоявшего у окна, пробормотал: -- Спасибо, что спас мою шкуру.
   -- Это было случайно, -- ровным тоном отозвался тот. Он стоял прямо, скрестив руки на груди, и смотрел в окно, будто ничего не было важнее вида медленно текущей реки; Острон догадывался, что Сунгаю сейчас непросто. Подумав, парень подошел к нему и встал рядом, почти коснувшись его плеча своим, но спиной к окну.
   Кроме них, в комнате был еще Ханса, чувствовавший себя явно не в своей тарелке; Одаренный Джазари уселся прямо на полу у двери и смотрел в пол.
   -- Господин Анвар, -- сказал Острон, -- ведь ты так много знаешь. Возможно, у тебя есть ответ на один вопрос?
   -- Спрашивай, юноша, быть может, и отвечу, -- хмыкнул тот, поднимаясь на ноги. Элизбар в тот момент резко согнулся, схватившись руками за медный тазик, стоявший на табуретке возле его кровати, но будто передумал и с облегчением замер.
   -- Все знают, что такие вещи... как с этим маарри, иногда случаются, -- произнес Острон. -- Но почему? Отчего человек вдруг сходит с ума?
   Анвар коротко усмехнулся.
   -- Этот вопрос следовало бы задать лекарю, но пожалуй, кое-что знаю и я. Точные причины неизвестны, но в книгах написано, что перед тем, как овладеть душой человека, темный бог разговаривает с ним. Иногда долго, годами человек слышит его голос; иногда это происходит в один момент. Я думаю, этот парнишка, который напал на нас сегодня ночью, поддался влиянию темного бога, когда остался один. Проще всего темному богу овладеть душой человека в отчаянии и горе.
   Острон помолчал. Оглянулся; по сути, в комнате были только четверо Одаренных и ученый китаб. Он... не хотел, чтобы об этом слышал Улла. Да и девушкам знать необязательно.
   -- Временами мне снятся сны, -- сказал он. -- В этих снах бесплотный голос разговаривает со мной. Я... знаю, что это темный бог. Значит ли это, что когда-нибудь я тоже... стану одержимым, господин Анвар?
   Тот нахмурил светлые брови. Ханса поднял на Острона взгляд; Элизбар, вздохнув, обессиленно плюхнулся на подушку.
   -- Увы, я бы хотел сказать тебе "нет", юноша, -- ответил наконец Анвар. -- Но я... не знаю. Возможно, если нам удастся победить в этой войне, влияние темного бога уменьшится, и он оставит тебя в покое. Но если нет... будь осторожен.
   Острон опустил голову. В груди просыпался полузнакомый страх; еще легкий и будто неуверенный, он захолодил внутренности и заставил сердце ускорить свой ритм.
   -- Значит, просто нужно одолеть темного бога, -- хрипло произнес Острон.
   -- Нужно поговорить с Уллой, -- глухо добавил Сунгай, не глядя на него. Острон встрепенулся. -- Ты сам знаешь, что он тоже слышал этот голос. Нужно спросить его, слышит ли он и теперь.
   Ханса стремительно поднялся на ноги и вышел из комнаты. Острон пошел следом; теперь смутное беспокойство за Ниаматуллу, не покидавшее его с тех самых пор, как тот был без сознания еще в Ангуре, приобрело конкретные очертания.
   -- Он на пристани, -- сказала им Лейла, сидевшая в главном зале постоялого двора, -- ушел туда с барбетом, и вид у него был мрачный.
   Острон и Ханса вдвоем вышли на террасу. На берегу реки было безлюдно; обезумевшего паренька уже унесли хоронить, и ничто не напоминало о его смерти, кроме бурого пятна в песке.
   -- Несладко, должно быть, сейчас кучерявому, -- пробормотал Ханса, когда они спустились с террасы. Острон передернул плечами.
   -- Мы все в равной степени несем ответственность за это, -- сказал он. -- И знаешь, что?.. Возможно, это не последний раз... когда приходится идти на такое. Будь готов к тому, что однажды тебе самому доведется отрубить голову связанному человеку.
   -- Ужасно ты говоришь, -- буркнул марбуд. -- Знаешь, я пятнадцать лет провел с разбойниками, но и тогда ни разу подобным не занимался.
   Улла действительно сидел на пристани, на самом краю каменного причала, и барбет валялся рядом с ним; аскар будто бы просто смотрел на реку. Что он сам-то думает о случившемся, подумал Острон. Напуган? Осознает ли?..
   Кудрявый маарри тем временем как раз неловко склонился, желая поменять позу, выпрямил затекшую ногу.
   -- Улла, ты чего тут де... -- начал было Острон, но от неожиданности тот резко дернулся, его ладонь соскользнула с края причала, и Улла с криком полетел в воду. -- Он же не умеет плавать!
   Реакция марбуда была отменной, Ханса ничего кричать не стал, подбежал к берегу и прыгнул следом. Последним примчался Острон, ожидая увидеть, как Улла барахтается, захлебываясь, но обнаружил, что оба стоят по грудь в воде и хохочут.
   -- Маридова задница! -- заорал Улла, поднимая голову на Острона. -- Зачем пугать-то? Я уж думал, еще один одержимый хочет напасть на меня!
   -- Ты и нас напугал, знаешь? -- ответил ему Ханса, хлопнул по плечу. -- Я тебя спасать собрался!
   -- Вылезайте, идиоты, -- рассмеялся и Острон. -- Улла, только не захлебнись ненароком, пожалуйста.
   -- Уж как-нибудь... -- сказал Улла, но тут споткнулся обо что-то и плюхнулся лицом в воду. Ханса, правда, сразу поймал его за шиворот; вдвоем они выбрались обратно на пристань, оставляя на камне темные мокрые пятна.
   -- Боги тоже шутят, -- отдуваясь, заявил маарри. Платок с его головы свалился, и влажные черные кудри блестели на солнце. -- Должно быть, и смеялась Гайят, когда я появился на свет! Ладно хоть еще барбет не уронил...
   Тут же он едва не смахнул инструмент, пытаясь опровергнуть собственные слова, но Острон вовремя поймал барбет за деку. Струны глухо звякнули.
   Утреннее солнце, еще совсем не жестокое, ласково пригревало их. Ханса и Улла оба были мокрые до нитки, но их веселья это не умаляло, скорее наоборот; на какое-то время казалось, будто все заботы покинули их, истаяли в тени, и трое парней просто хохотали, сидя на камнях пристани.
   Потом Острон первым вспомнил, для чего они шли сюда.
   Похолодело будто немножко.
   -- Улла, -- окликнул он. -- Скажи... ты после Ангура видел... сны?
   -- Конечно, я ведь сплю каждую ночь, -- ехидно отозвался тот.
   -- Да нет, -- помрачнел Острон. -- Те... с голосом.
   -- А почему ты спрашиваешь? -- насторожился маарри. Ханса отвел взгляд; Острон вздохнул.
   -- Потому что это может быть опасно.
   -- Нет, больше мне ничего не снилось, -- наконец ответил Улла. -- Я ведь выздоровел.
   -- Но временами ты выглядишь так, будто тебя что-то беспокоит.
   -- У меня остались неприятные воспоминания, -- резковато произнес тот, -- но у кого их нет, а? Ты сам-то иногда сидишь с таким видом, будто жизнь закончилась, небось о Сафир думаешь?
   -- Что, я и вправду?.. Это так заметно?!
   Улла прыснул первым; ему вторил Ханса.
   -- Вы оба как дети малые, -- заявил марбуд, -- уже помирись с ней наконец и не смеши нас больше.
   -- Хотя мы все равно найдем, с чего посмеяться!
   Они возвращались на постоялый двор втроем, и мрачное настроение хотя бы временно покинуло их. На террасе сидели Анвар и Дагман; нахуда расхохотался, обнаружив, что Ханса и Улла вымокли:
   -- Никак наш аскар опять решил искупаться? Когда уже научишься плавать, Улла?
   Тот только отмахнулся, посмеявшись.
   Уже когда парни скрылись в здании, нахуда Дагман извлек из нагрудного кармана сверток бумаги, достал кисет и принялся сворачивать самокрутку.
   -- Как я и предполагал, -- вполголоса сказал Анвар. -- Самый чувствительный из них -- Острон.
   -- Он уже?.. -- не взглянув на китаба, пробормотал Дагман. Тонкие длинные пальцы сноровисто свернули бумагу, и нахуда сунул получившуюся самокрутку в рот.
   -- Это гонка, -- вздохнул китаб. -- Наперегонки со временем... и время не на их стороне. Этим всегда все заканчивается.
   -- Посмотрим, -- пожал плечами Дагман. -- Нет новостей от Бела?
   -- Бел в горах Халла, -- отозвался тот, -- в поисках, видимо. Нет, а то тебе бы тоже сообщили.
   -- Срань господня, я так устал от этого дрянного табака.
   ***
   Смеркалось. Всадники, впрочем, останавливаться и не думали; они делали привал после обеда, в самое жаркое время, и теперь они встанут лагерем только ближе к полуночи. Верблюды продолжали идти размеренным широким шагом, и их мозолистые ноги ступали по песку: тем утром отряд свернул на север, намереваясь добраться до крупного ахада в одном из оазисов.
   В основном путешественники ехали в молчании, если не считать тихого разговора, как обычно, завязавшегося между Абу и Анваром. Острон их не очень слушал: опять про какие-то доисторические времена, древние легенды и все такое. Кажется, только это их и интересовало, в отличие от настоящего времени. Ладно Анвар, это, похоже, было делом всей его жизни, но Абу Кабил?..
   Прошла добрая неделя с тех пор, как на отряд Одаренных напал безумец в ахаде Каммал; Элизбар использовал свой Дар, как только смог, и следы сотрясения мозга мгновенно сняло. Теперь ассахан с невозмутимым видом ехал чуть позади Хансы, рядом с Лейлой, которая упорно притворялась, что его не существует в природе. Кажется, события последних дней заставили Элизбара держаться чуть ближе к Сунгаю, Хансе и собственно Острону, бывшим необъявленными предводителями отряда. Было почти смешно наблюдать, как он вроде бы и задирает нос перед джейфаром, и в то же время явно уважает его; проще всего Элизбару было с Остроном, который с самого начала притворялся дурачком. Так и сегодня; Острон нимало не удивился, когда Элизбар направил своего верблюда и приблизился к нему, взмахнул трубкой.
   -- Огонька не дашь, факел?
   -- Конечно, -- бездумно отозвался Острон, протянул руку.
   На пальцах вопреки всем ожиданиям не вспыхнуло огня. Острон резко подобрался. Элизбар не сказал ни слова: всей позы нари было достаточно, чтобы понять, что что-то не так, а уж про белоглазого ассахан был наслышан.
   Они первыми и начали оглядываться, а их встревоженные взгляды привлекли внимание остальных.
   -- Острон? -- вполголоса окликнула его Лейла; он не ответил. Понемногу люди зашевелились, нашаривая оружие, и небольшая стайка птиц взмыла в воздух неподалеку. Острон выжидающе глянул на Сунгая; птицы, в основном вьюрки, опустились тому на плечи, а потом джейфар покачал головой.
   -- Они говорят, никого поблизости нет.
   Острон вздохнул, взглянул на собственные пальцы; через какое-то время огонь вспыхнул на них, давая Элизбару возможность разжечь трубку. Нари в глубокой задумчивости отвернулся.
   -- Этот человек, -- негромко пробормотал Элизбар. -- На каком расстоянии от него ты теряешь свой Дар, Острон?
   -- Н-не знаю, -- ответил тот. -- Когда он в пределах видимости -- это однозначно. Но я даже не знаю, препятствует ли он мне намеренно или нет... да если Сунгай сказал, что поблизости его нет -- значит, его нет.
   -- Что ж тогда это было?
   Острон неуверенно пожал плечами.
   -- Поначалу мне совсем не так часто удавалось вызвать пламя, -- сказал он. -- Приходилось пугать меня или злить, чтобы я смог управлять Даром. Но теперь вроде бы это давно прошло...
   -- На всякий случай лучше быть настороже, -- произнес Сунгай, не оборачиваясь; джейфар ехал впереди всех, а Хамсин кружила высоко сверху, зорким глазом оглядывая окрестности. -- Животные и птицы донесут мне, если за нами кто-то следует, но вероятно, что он дальше, чем мы думаем.
   -- Это пугает, -- пробормотал Острон. -- Если этот ужасный человек может препятствовать мне использовать огонь на таком расстоянии, что я даже увидеть его не могу...
   -- Успокойся, -- посоветовал Элизбар. -- Я вот почти не могу использовать собственный Дар, когда сильно нервничаю.
   Острон последовал совету и набрал воздуха в легкие. Скорее всего, показалось, Может быть, он просто недостаточно сосредоточился на пламени...
   Но где-то в глубине души он знал.
   -- По крайней мере я не один, -- заметил он много позже, когда отряд уже остановился на ночлег около зарослей горады. -- Если я и не смогу вызвать огонь, -- Острон нервно усмехнулся, -- всегда есть стрелы Сафир, и наши ятаганы ему тоже не остановить так просто.
   -- На всякий случай караул сегодня несут сразу трое, -- предложил Сунгай. -- До полуночи я, Басир и ты, а после -- Элизбар, Улла и Ханса.
   -- Хорошо, -- отозвался Элизбар и сразу устроился чуть поодаль от костра, завернулся в бурнус. Люди в большинстве последовали его примеру; за день все устали, и Лейла уснула сразу, прижавшись к спине Хансы затылком, и Абу Кабил с Анваром еще совсем недолго разговаривали, а у разведенного Остроном костра (в такой близости от кустов горады огонь разводить поручали ему одному) устроились лишь трое караульных: Острон, Сунгай и Басир. Присутствие других людей рядом успокаивало, но Острон все-таки напряженно вглядывался в темноту, сев спиной к костру. Сунгай смотрел в другую сторону; его сова улетела охотиться. Один лишь Басир как ни в чем ни бывало читал книгу, устроившись так близко к пламени, как только мог. Свет огня выхватывал его лицо из мрака, отбрасывая тень в крошечной ямочке на левой щеке.
   Острон сидел, выпрямив спину, и смотрел в ночь; понемногу холодало, и поднялся ветер, трепавший складки хадира и бурнуса на его плечах. С одной стороны, многолетний опыт кочевника говорил о том, что это самая обычная ночь, каких его ждет еще тысяча, начало лета в пустыне; с другой...
   Но ведь он точно знал, что пламя не явилось на его зов несколькими часами ранее.
   Белоглазый, где ты? Как сумел перебраться на другой берег реки? Быть может, темный бог завладел душами людей на севере, и теперь племена вовсе не так неуязвимы, как им казалось?..
   Сами мысли об этом пугали.
   Задумавшись, он не видел, как на своем месте зашевелился Улла. На аскара посмотрел только бдительный Сунгай, но без особой тревоги: мало ли что могло тому понадобиться?..
   Сунгай не разделял излишней радости Острона по поводу того, что Ниаматулла в последнее время вроде как пришел в себя, Сунгай был для этого слишком осторожен. Но и джейфар перестал обращать на аскара внимание, к тому же, только сегодня утром они втроем, Улла, Ханса и Острон, гонялись друг за другом по лагерю и смеялись, как малые дети.
   Ниаматулла медленно поднялся на ноги, оставив бурнус валяться на песке, с минуту стоял, слегка покачиваясь. Сунгай отвернулся, вглядываясь в темноту. Возможно, где-то там притаился белоглазый, главный враг Острона; необходимо быть начеку...
   А потом события просто начали происходить.
   Улла учился вместе с другими новобранцами Эль Хайрана, но хорошим мечником так и не стал; тем менее Сунгай ожидал от него такой скорости и уверенности в движении. Он едва успел крикнуть:
   -- Острон!..
   Тот, повинуясь инстинктам, завалился в песок, чудом избежав сильного удара по голове; Улла не остановился, его телом будто управлял кто-то другой, гораздо более сведущий в боевых искусствах, и в свете костра блеснуло лезвие ятагана. Нари в последний момент выхватил свой собственный, один из двоих, резко вскинул его, не доставая из ножен; их белую кожу вспорол клинок ятагана Уллы, но чудной металл работы Абу Кабила встал надежной преградой между вражеским оружием и своим хозяином. Острон не мешкал, откатился в сторону и вскочил.
   -- Улла, это не смешно! -- крикнул он. Сунгай тем временем тоже уже был на ногах.
   -- А это и не шутка, -- мрачно предупредил он Острона. Просыпались, поднимали головы и другие; негромко ахнула Сафир, Ханса уже мчался к ним и вовремя схватил Уллу за руку, когда тот попытался в очередной раз атаковать.
   -- Улла! Прекрати, что ты делаешь!
   Маарри не ответил.
   Паника, охватившая Острона, мешала внятно думать. Ничто на этот раз не препятствовало ему использовать Дар, и стена пламени охватила лагерь кругом, ясно осветив происходящее; огонь отразился в темных глазах-вишнях Ниаматуллы.
   -- Ханса, осторожней!
   Но юный марбуд был слишком опытным, чтобы терять бдительность, и легко увернулся от неожиданного удара. Силы ему тоже было не занимать, он скрутил Уллу, заведя руки за спину, и хотя маарри дергался, пытаясь высвободиться, из рук Хансы так просто было не уйти.
   К тому времени все уже были на ногах, и пламя вокруг лагеря угасло; Острон нервно дышал, сжимая рукояти ятаганов. Улла опустил голову, его кудрявые волосы закрыли его лицо.
   -- Ниаматулла, -- сказал Сунгай. -- Ты еще слышишь нас?
   -- Поздно, -- угрюмо отозвался вместо него Абу Кабил. -- Взгляните в его глаза.
   Ханса заставил его поднять голову; теперь все могли видеть.
   -- Во имя Мубаррада, -- прошептал Острон. Внутри него что-то съежилось от этого взгляда. -- Улла?
   -- Все к этому шло, -- мрачно произнес джейфар, убирая ятаган. -- Ханса, держи его... боги милосердные, что же нам делать с ним.
   -- Может, он еще придет в себя?..
   -- Острон, ты же видел...
   -- Он пытался убить тебя.
   -- Одно дело -- казнить совершенно незнакомого человека, -- прошептал Острон, опустил голову. -- И совсем другое -- оборвать жизнь друга...
   -- Может, есть другой выход, -- без особой надежды в голосе сказала Лейла.
   -- Какой выход? Вечно держать его взаперти? И кто рискнет караулить безумца?..
   Улла на какое-то время замер и стоял почти неподвижно; Ханса обменивался взглядами с Лейлой и пропустил новый неожиданный удар под дых, невольно выпустил руки Уллы и согнулся пополам. Маарри мгновенно рванул вперед, выхватив кинжал, заткнутый за пояс; Острон только успел вскинуться.
   Темные бешеные глаза были так близко, что он видел в них свое собственное отражение.
   Острие кинжала коснулось его груди, но даже не кольнуло, медленно сползло вниз. Улла остановился. Острон в замешательстве смотрел в лицо друга, еще не понимая, что произошло.
   Ледяное острие скимитара медленно убралось из чужой плоти с тихим всхлипом. Брызнула кровь, намочила светлую ткань рубахи.
   -- Не теряй бдительности, мальчишка, -- глухо сказал нахуда Дагман.
   Он молча смотрел, как человеческое тело оседает в песок. Моряк стряхнул кровь с клинка, убрал скимитар за пояс.
   По его темному лицу скользнул огненный свет.
  
   Фарсанг семнадцатый
   Утро было безрадостное. Они почти не разговаривали. Погибшего уложили в песке чуть поодаль от костра, накрыли бурнусом; когда взошло солнце, настало время хоронить его.
   Лейла отвела Острона в сторонку, усадила на камушек и обняла за плечи. Он не сопротивлялся; странное отупение охватило его, не давая двигаться. Остальные суетились где-то позади, собирали ветви горады, укладывали их ворохом, постелили поверх них бурнус, а на него -- Ниаматуллу. На его грудь лег барбет, сиротливо блеснувший струнами на солнце.
   -- Он убил его, -- прошептал еле слышно Острон, так, что разобрать его слова могла только сидевшая рядом девушка. -- Не колеблясь ни секунды. А ведь он знал его еще мальчишкой...
   -- Но этим он спас тебя, -- возразила она.
   -- Да, но...
   -- Острон, -- негромко сказала Лейла, отводя взгляд. -- Это жизнь. В жизни не все... бывает только черным и белым. Боюсь, люди будут гибнуть и дальше... тебе придется поучиться этому у нахуды Дагмана.
   -- Чему, хладнокровному убийству?
   -- Умению мгновенно делать выбор.
   -- Но это было убийство.
   -- Я не думаю, что он принимает это с таким легким сердцем.
   -- Острон, -- окликнул его Сунгай сзади. Тот поднял острый подбородок; Лейла послушно отпустила его, встала. Острон сам знал, что нужно делать, но ноги не слушались его, и он через силу заставил себя подойти.
   Лицо Уллы в свете утреннего солнца было каким-то особенно умиротворенным; ветер ерошил его черные кудри.
   Страшная истина открылась ему в ту ночь, открылась ценой смерти друга: теперь Острон знал ответ на вопрос, который задавал ему слуга темного бога.
   Слуга?.. Не слуга! Пленник. Все эти люди, безумцы -- все они были пленниками, вынужденные подчиняться воле темного бога. И никто не был в полной безопасности от него, даже он сам.
   Сунгай положил ладонь на плечо Острона. Слов не было нужно. Острон судорожно сглотнул, рука джейфара опустилась; он передернул плечами в знакомом жесте...
   Пламени не было.
   На этот раз они дружно схватились за оружие и обернулись.
   Возможно, это был верх наглости; а может быть, и безрассудная храбрость.
   Он стоял в касабе от Острона и смотрел на того в упор своими белыми глазами. Потрепанный плащ трепетал на ветру, руки белоглазого были небрежно сунуты в карманы шароваров.
   -- Прошу прощения, -- прозвучал его низкий голос, -- мне пришлось прервать столь трогательную сцену.
   Ни намека на сожаление в этом голосе, впрочем, не было.
   -- Так ты все-таки шел за нами, -- хрипло сказал Острон. -- Не страшно? На этот раз я не один.
   -- А я один, -- спокойно отозвался белоглазый. -- Следовать за кем-то -- это еще не преступление.
   -- Ты служишь темному богу.
   -- Ну, твой почивший друг, кажется, тоже вчера решил, что он служит Асваду. Я видел, нари, твоя рука не поднялась на него.
   На скулах Острона заходили желваки; ятаганы мгновенно вылетели из ножен, грозно сверкнули на пришлого. Тот и не пошевелился.
   -- Не беспокойся, -- мрачно сказал Острон. -- Я убью тебя без колебаний.
   -- Но теперь ты знаешь о моем народе больше прежнего, нари. Ты знаешь и о том, что сам можешь однажды стать безумцем.
   Он вздрогнул.
   -- Не слушай его, Острон, -- негромко произнесла Лейла. -- Он пытается разозлить тебя.
   -- Лучше убить его, пока можем, -- добавил Басир. -- Если он не лжет насчет того, что он один.
   -- Я не лгу, -- сказал белоглазый. -- Сами же знаете, что у большинства одержимых сильно развита водобоязнь. Мало кто из них может самостоятельно переправиться через такую широкую реку, как Харрод. По счастью, я этого недуга лишен. Но я перебрался сюда один и следовал за вами на свой страх и риск.
   -- Чего ты хочешь? -- хмуро спросил Дагман. Остальные оглянулись на него; он никак не отреагировал. Белоглазый ухмыльнулся одними уголками тонких губ.
   -- Наверняка ты, нари, много ночей задавался вопросом, каким образом мне удается останавливать твой огонь. Хочешь узнать?
   -- А ты что, хочешь рассказать мне?
   -- Отчего бы и нет, -- он пожал плечами. -- С тех самых пор, как последователи Эльзагена открыли Дар богов, Асвад пытался достичь того же самого. Конечно, в его распоряжении был не лучший материал, -- он еле заметно поморщился. -- Но у него было полно времени, пока эти идиоты после победы в Эль Габре были уверены, будто одолели всех потомков Суайды. Долгие эксперименты, кропотливое скрещивание нужных особей -- и, конечно, влияние черного сердца Эль Габра. Асваду удалось вывести маридов, как ответ на Дар Ансари. ...А, вижу, вы догадывались об этом. Верно, не зря ассаханы считают своим гербовым цветом красный: цвет крови. Это цвет жизни, -- белоглазый сделал неопределенный жест: будто и не стоял один-одинешенек против десятка своих заклятых врагов, готовых убить его в любую секунду. -- Одаренные Ансари могут спасать жизни. Мариды отбирают жизнь; они кормятся кровью, чтобы выжить.
   -- К делу, -- угрюмо оборвал его Сунгай. -- Ты нам лапшу на уши не вешай, дьявол.
   Тот лишь усмехнулся. У него и вправду была демоническая усмешка; Острон не сразу догадался, отчего. Какие бы чувства ни отражались на ровном лице этого человека, ни одно из них не достигало его белых диких глаз.
   -- Я -- майяд, -- сказал он. -- Единственный в своем роде. Но в каком-то смысле я -- венец творений Асвада. Я -- ответ на Дар Хубала.
   Они обескураженно молчали.
   -- Вся жизнь -- это изменение, -- продолжал белоглазый. -- И твой огонь, нари -- это всего лишь взаимодействие одного вещества с другим. Чтобы его остановить, достаточно лишь отменить изменение. Я это могу. Я не могу совладать с Даром джейфара или марбуда, это верно, но с твоим -- запросто.
   -- Прошу прощения, -- раздался мягкий голос Анвара. -- Если я все правильно понял из твоих объяснений, выходит, на самом деле ты ничего не сможешь поделать с Одаренным Хубала. Как же ты можешь быть... ответом на его Дар?
   Белые глаза сверкнули.
   -- Ты умен, китаб, -- сказал он. -- ...Поэтому я сейчас стою здесь, и нари может испепелить меня своим пламенем, если захочет. Логические рассуждения привели меня к осознанию того, что Асвад обречен на поражение. Его ответы на Дары шести богов несовершенны.
   Острон поднял ятаган, и на лезвии того вспыхнул огонь, но немедленно погас; белоглазый не врал.
   -- Более того, -- добавил белоглазый, -- я пришел к такому выводу. Если темный бог будет побежден, он утратит свою власть над одержимыми. И надо мной -- тоже. Безумие покинет нас, и мы станем обыкновенными людьми.
   Ветер продолжал трепать кудри Уллы. Острон почувствовал, как что-то внутри него резко обвалилось.
   Способ спасти Уллу существовал!.. Но...
   Было уже поздно.
   -- Отчего ты не объявился днем раньше, -- безголосо произнес он.
   -- А ты бы стал слушать меня днем раньше, нари? -- спокойно спросил белоглазый. -- Прости, но у меня не было выбора.
   -- Кто тебе сказал, что мы и теперь тебе поверим, -- резко вскинулась Лейла. -- Острон, нельзя ему доверять!
   -- Он же слуга темного бога, -- согласился с ней Басир. -- Такой соврет -- недорого возьмет.
   Ятаганы Острона медленно опустились.
   -- Он не врет, -- глухо сказал Острон. Он не оборачивался; ясное пламя вдруг охватило тело Уллы, взмыло до самых небес, и стоявшие слишком близко отшатнулись в разные стороны.
   -- Вру я или нет -- проверите сами, -- произнес белоглазый. -- Доверять мне я в любом случае не советую. Асвад действительно имеет надо мной власть, есть на то моя воля или нет. Это похоже... на танец на острие клинка. Стоит нарушиться хрупкому балансу, и он снова одолеет меня, и тогда я наброшусь на вас, как этот мальчик. А я, -- ты знаешь это, нари, -- совсем не такой беспомощный в бою.
   -- Но ты хочешь идти с нами.
   Их глаза встретились. Алебастр против мякоти киви; какое-то время царила пронзительная тишина.
   -- У меня есть... полезные умения, -- наконец сказал человек в сером плаще. -- Не говоря уже о том, что больше я не буду мешать тебе использовать твое пламя, нари.
   -- Смешно, -- резко сказал Сунгай. -- Всем прекрасно известно, что с той стороны дороги назад нет. Если ты безумец, то ничто не вернет тебя обратно. Острон, я считаю, уж лучше отпустить его на все четыре стороны, но никак нельзя позволять ему идти с нами.
   Острон тем временем окончательно убрал ятаганы в ножны; в следующий момент вокруг белоглазого вспыхнула стена огня. Сквозь языки темно-оранжевого пламени было видно его бледное лицо, но белоглазый даже рук из карманов не достал, так и остался стоять. Он мог бы потушить это пламя одной силой мысли, Острон знал это.
   -- Он пойдет с нами, -- произнес Острон. Среди остальных возникло движение; но никто не сказал ни слова. -- Заодно его присутствие поможет нам всегда оставаться начеку. И никто не говорил, что мы будем доверять ему, Сунгай.
   -- ...Как знаешь, -- вздохнул тот.
   ***
   Тот день был едва ли не самым напряженным за все время их пути. Перечить Острону никто не стал, хотя на белоглазого, который вывел из зарослей горады верблюда и с невозмутимым видом поехал следом за ними, то и дело косились. Никто не желал находиться рядом с безумцем, и все утро они ехали в гробовой тишине, пока наконец Абу Кабил и Анвар, позабывшись, снова не завели разговор. Надо сказать, все это время белоглазый держался с завидным достоинством: несмотря на недоброжелательные взгляды остальных, он сохранял каменное выражение лица и глядел только перед собой. Из-за того, что люди сторонились его, рано или поздно он поравнялся с Остроном, ехавшим в самом конце отряда.
   Острон на него не смотрел, хотя присутствие белоглазого ощущал постоянно; не самое приятное ощущение, что и говорить. Проверять, может ли он использовать Дар, больше не было смысла, хотя он был уверен, что остальные не доверяют белоглазому, сам Острон отчего-то ни секунды не сомневался в том, что тот не солгал.
   Солнце близилось к зениту, и Сунгай впереди уже начал присматривать место для дневной стоянки, когда Острон вполголоса спросил:
   -- И все-таки почему ты решил присоединиться?
   -- Я сказал, -- отозвался белоглазый. -- Если рассуждать логически, Асвад не может одержать победу. В конце концов, он один, а ваших богов -- шестеро. К тому же, я знаю, как обстоят дела в Талла, -- его тонкие губы снова растянулись в неестественной усмешке. -- Вы наверняка опасаетесь долгаров и иных каких слуг Асвада, но это зря. Мариды были первыми и появились давно, но долгары и тем более я -- совсем другое дело. На службе Асвада всего четыре долгара, -- теперь три. Конечно, все они дадут потомство, но не все новые детеныши будут одарены, да и пока они вырастут, пройдет время.
   -- Потомство?.. -- повторил Острон. -- Это передается по крови?
   -- Конечно, -- спокойно согласился тот. -- А ты что думал, нари? Все дело в крови. Долгие тысячи лет мы этим и занимались. Асвад отбирал наиболее подходящих особей, чтобы их потомство дало нужные результаты. Небось и ты -- потомок какого-нибудь Эль Масуди, или как там его звали, только, может, и сам этого не знаешь.
   Острон поперхнулся.
   -- Вообще-то я именно его потомок, -- пробормотал он.
   -- Видишь, я не соврал.
   Они замолчали. Ехавшие впереди Ханса и Лейла время от времени оборачивались, чтобы взглянуть на Острона; он догадался, что они боятся оставлять его наедине с безумцем, который может легко потушить его пламя, да и на мечах одолеет его.
   -- Но логика -- это еще не все, -- потом заметил Острон. -- Ты же родился и всю жизнь провел в Талла, верно? Разве можно в один день взять и предать все, что было тебе дорого?.. Метнуться на сторону врага, с которым твои предки воевали тысячи лет?
   -- Дорого? -- повторил белоглазый. -- Мне ничто не дорого, нари. Логика -- это все. Дела предков меня не касаются, в конце концов, они умерли давным-давно. Ладно, если тебя это так интересует, я тебе вот что скажу. Безумие повторяется кругами. Как колесо телеги, понимаешь? Сегодня ты в верхней точке, завтра -- в грязи. Сегодня я почти не отличаюсь от вас. Сколько пройдет времени, прежде чем колесо совершит оборот, я точно не знаю, но может быть, через две недели или месяц я вновь окажусь в нижней точке, Асвад овладеет моим рассудком, и я превращусь в животное. Я буду кидаться на все, что движется, и логика перестанет иметь для меня значение. Мне это не нравится. Мне нравится логика, на нее можно положиться.
   Сунгай тем временем присмотрел впадину у основания бархана, и его верблюд замедлил ход; люди стали подтягиваться, и расстояние между ними сокращалось.
   -- Ты странный, белоглазый, -- пробормотал Острон. -- Но может, так и должно быть.
   -- ...Вообще-то у меня есть имя, -- сказал тот в ответ. -- Даже у меня была мать, и она назвала меня Исаном.
   Острон обескураженно замолчал: в голове у него как-то не укладывалось, что у тех самых безумцев, с которыми он сражался столько раз, могут быть родители и даже имена. Белоглазый... Исан, впрочем, явно догадывался о замешательстве нари и ничего не сказал больше.
   Солнце забралось в наивысшую свою точку, -- он сказал, верхняя точка колеса?.. -- и тень от бархана стала совсем узкой, и людям пришлось устроиться цепочкой, завернувшись в бурнусы. Верблюды улеглись между ними. Безумным был Исан или нет, он был такой же человек, как и остальные: точно так же завернулся в свой серый плащ и устроился в песке, уперевшись спиной в бок своего животного. Острон, оказавшийся рядом с Сунгаем, в последний раз выглянул на него из-за горба дромедара и сполз обратно. Все равно за белоглазым смотрят Ханса и Басир, оказавшиеся чуть повыше.
   -- Ты уверен в своем решении? -- еле слышно спросил джейфар. -- С ним мы больше не сможем спать спокойно. Придется выставлять в караул минимум троих людей.
   -- Мы и не должны спать спокойно, -- угрюмо ответил Острон. -- К тому же, опасную гадюку лучше держать на виду, а то она подкрадется со спины и укусит в пятку.
   -- Не проще ли было прикончить его, пока мы могли?
   -- Но он и вправду много знает. Он сказал, что у темного бога всего три долгара.
   -- И ты думаешь, что он не соврал.
   -- Думаю, что нет, -- немного рассерженно отозвался он. -- ...Во имя богов, Сунгай, верить ему никто не должен, но он же человек?.. Такой же, как и мы? Если он прав? Если мы сумеем одолеть темного бога, и безумцы обретут рассудок? Только представь себе, если бы я знал это днем раньше, я бы...
   Сунгай вздохнул; Острон осекся и поднял глаза к небу. В уголках его губ залегли горькие складочки.
   -- Хорошо, может, ты прав, -- наконец произнес джейфар. -- Но мы должны постоянно быть начеку.
   -- Мы в любом случае должны быть начеку. Разве события прошедших дней не говорят об этом?
   Они замолчали. Острон продолжал смотреть в небо, на котором не было ни единого облачка; Сунгай улегся набок, с обеих сторон мирно жевали верблюды, на седле одного из них дремала Хамсин.
   -- Он сказал, его зовут Исан, -- пробормотал Острон. -- Знаешь, что?.. Настолько больнее убивать человека, когда ты знаешь его имя... а если у всех у них есть имена? Только представь себе, что только что ты убил не просто какого-то одержимого с пеной у рта, а Джамиля или Хасида... руки опускаются.
   Сунгай помолчал.
   -- Это жизнь, -- потом сказал он. -- Со временем... учишься. Мне поначалу было трудно охотиться. Убивая антилопу, я постоянно думал: а не остались ли у нее детеныши? Смешно, но это Хамсин научила меня... относиться к убийству так, как это делают животные. Ты не ненавидишь свою жертву и не любишь ее. Ты должен это сделать, чтобы выжить.
   -- Убивать, чтобы выжить... Люди -- отвратительные создания, -- еле слышно сказал Острон.
   -- Таковы все хищники, -- возразил Сунгай.
   ***
   Дорога откусывала от времени по маленькому кусочку. Хотя всадники по-прежнему держались в стороне от Исана, который обычно ехал позади всех, они все-таки привыкли; не так часто оглядывались на него, иногда разговаривали друг с другом в его присутствии. Белоглазому, впрочем, явно было все равно, он наверняка понимал, что так и будет, и нимало не смущался этого.
   Впрочем, доступны ли ему хоть какие-то эмоции, временами спрашивал себя Острон.
   С Исаном разговаривать никто поначалу и не стремился, пока в один день с ним не поравнялся верблюд Анвара, и китаб-ученый будто между делом задал белоглазому какой-то вопрос. Тот ответил; он всегда отвечал обстоятельно, будто подчеркнуто ничего не скрывая, хотя Острон потом уж догадался, что Исан не пытается завоевать этим доверие остальных, он просто следует своей непоколебимой логике: если он объявил их своими союзниками, то врать и утаивать он ничего не будет.
   Между тем Анвар совершенно растерял любую настороженность, если она у него и вовсе была, и стал по вечерам садиться рядом с Исаном, чтобы продолжать вести с ним разговоры. Это заставляло других переглядываться, но все знали, что ученого в первую очередь интересуют знания, так что никто особо не удивлялся, просто между собой они порешили, что будут приглядывать за толстяком, чтоб с ним ничего не случилось. Мало ли что придет в голову безумцу, пусть он сейчас и заявляет, что находится "в верхней точке колеса".
   С тех пор, как белоглазый присоединился к ним, они дважды останавливались в ахадах; оба раза и Острон, и Сунгай сильно нервничали, опасаясь, как бы Исан не взбесился, и хотели было снова бросать жребий насчет того, кто разделит комнату с белоглазым, чтоб иметь возможность присматривать за ним; но, как ни странно, вмешался Абу Кабил.
   -- Если понадобится, силы сдержать его мне хватит, -- сказал кузнец благодушно. -- Хоть я и не мастер клинка. Ну а если ему и удастся убить меня, то невелика беда, я-то не Одаренный.
   -- Абу, -- сердито одернул его тогда Острон, но им все равно пришлось согласиться. Исан остался совершенно безучастным и никак не возразил тому, что его фактически держат под охраной; он добровольно ушел в свою комнату и не показывался на людях большую часть времени. Возможно, люди раздражали его.
   На второй неделе пути они собирались вновь уйти от берега реки на север, чтобы посетить ахад Санджар в одном из оазисов. До оазиса было неблизко: не меньше трех дней. Услышав название от нахуды Дагмана, слегка обеспокоился Ханса, в то утро подошел к Острону и Сунгаю, обсуждавшим планы на будущее, и с ходу сказал:
   -- Я в свое время слышал, тут места небезопасные.
   -- В каком смысле? -- осторожно спросил Сунгай.
   -- Дорога до Санджара неблизкая, -- вмешался стоявший рядом нахуда, -- а в прибрежном ахаде Сарайя большой порт, и по этому пути часто ходят торговые караваны. Ничего удивительного, что Сарайя просто кишит наемниками: в пустыне на караваны время от времени нападают бандиты.
   -- Да ладно, -- сказал Острон. -- С чего бы разбойникам нападать на нас? Мы меньше всего похожи на караван.
   -- Это да, -- смешавшись, буркнул Ханса, -- но я подумал, лучше предупредить вас.
   Острон не был уверен в том, что им грозит хоть какая-то опасность, -- даже нападения безумцев были вероятнее в селениях, -- но они с Сунгаем велели людям держаться поближе друг к другу, и джейфар опять поехал впереди всех, с боков пристроились Ханса и Лейла, зорко глядевшие по сторонам; Абу Кабилу и Анвару было сказано ехать в центре, потому что бойцы из них были не очень (ну, насчет Абу еще можно было поспорить), а замыкали отряд Острон и Исан, который и так всегда ехал позади всех.
   -- Человеческое сознание похоже на кокос, -- задумчиво сказал Исан в ответ на вопрос Острона, -- и человек может контролировать только его кожуру, тогда как нутро остается вне понимания. Ты когда-нибудь видел, что находится у человека в голове, нари? ...А, вы не занимаетесь такими вещами. Безумие некоторых из слуг Асвада сворачивается вокруг этого единственного интереса: узнать, что же у человека внутри. Меня такие вещи не особо интересовали, но я видел, как один сумасшедший разделывал людей одного за другим, чтобы понять, что заставляет их двигаться, дышать и говорить, и, помнится, очень старался, чтобы они как можно дольше оставались в живых. Однажды ему действительно удалось спилить верхнюю часть черепа так, что его подопытный продолжал жить...
   -- Во имя Мубаррада, меня сейчас стошнит, -- буркнул Острон. -- Ты можешь не вдаваться... в такие детали?
   -- Как скажешь, -- невозмутимо согласился белоглазый. -- В общем, этот сумасшедший утверждал, что человеческая раса изменяется со временем. Как же он это называл?.. А, неважно. Он говорил, что объем мозга у наших далеких предков был меньше. Что со временем люди нарастили эту оболочку, которую гордо назвали своим сознанием, но глубинные области рассудка все еще остаются верными своим первобытным идеалам.
   -- Силы небесные, ты разговариваешь прямо как господин Анвар, -- сердито сказал Острон, оглядываясь по сторонам. -- Я всего лишь спросил тебя, на каких людей темному богу проще оказывать влияние.
   -- Всего лишь, он сказал, -- усмехнулся Исан. -- Это вопрос, на который я пытаюсь ответить, нари, но твоих собственных мозгов едва ли хватит, чтобы осознать, что я говорю. Я хочу донести до тебя, что безумие, которое навлекает Асвад, вызывает беспорядки в этой коре, называемой нашим сознанием. Дыры, если угодно, через которые просачивается первобытное подсознание, оно и заставляет людей... бояться воды, например, -- он пожал плечами. -- Или отпиливать верхнюю часть черепа, чтобы посмотреть, что внутри.
   -- Хорошо-хорошо, и что?
   -- Чем сложнее устроен рассудок человека, тем легче его повредить, -- добавил белоглазый. -- Легче разрушить хрупкую и сложную конструкцию. Кстати говоря, за тем барханом я чувствую присутствие троих безумцев.
   Переход был столь неожиданным, что какое-то время Острон глупо хлопал глазами; потом резко вскинулся в седле.
   -- Тревога! -- заорал он, выхватывая ятаганы. Реакция давно привыкших к бдительности людей была на высоте: еще не отзвучал крик Острона, а Хамсин уже взмыла ввысь, паря над отрядом, и всадники спрыгивали с верблюдов, окружив оказавшихся в середине Анвара, Сафир и Лейлу. Сова пронзительно крикнула с высоты, и Сунгай, на которого посмотрел Острон, коротко кивнул.
   В следующий момент из-за высокой дюны действительно вынырнули люди. Один, другой, третий... их было вовсе не три, но возможно, не все были безумны; думать об этом было некогда, Острон заметил четырех лучников, остановившихся на гребне бархана, и стремительно вызвал огонь, обжегший их руки, а потом его ятаганы приняли на себя первый удар.
   Несмотря на значительный численный перевес (нападавших было не меньше сорока), исход боя был предрешен. Исан быстро выделил среди остальных разбойников настоящих безумцев, одного из которых прикончил точным ударом палаша, второму снесла голову шашка Хансы, третьего подстрелила из лука Сафир.
   -- Сдавайтесь! -- крикнул Острон, отбиваясь от нападавших.
   Разбойничьи банды, -- Ханса мог бы немало рассказать об этом, -- обычно держатся вместе за счет харизмы лидера. Атаман этой банды, здоровенный бородатый детина в тюрбане, лежал ничком в песке, и остальные бандиты быстро растеряли боевой запал, понемногу отбежали в сторону.
   -- С каких это пор разбойники стали нападать на отряды воинов, -- насмешливо поднял голос Ханса. -- Совсем рехнулись, ребята?
   -- Он Одаренный, -- услышал Острон сдавленный голос среди мнущихся бандитов. -- Мы напали на Одаренного Мубаррада!
   -- Гайят милостивая... -- почти простонал кто-то.
   -- Атаман приказал атаковать, -- наконец виновато сообщил один из разбойников, шагнувший вперед. На Острона смотреть он боялся.
   -- Ваш атаман -- безумец, -- холодно сказал Исан.
   -- Нет, он не шутит, -- добавил Острон, -- эти трое -- одержимые, их душой владел темный бог.
   Уцелевшие люди топтались, о чем-то перешептываясь, а потом как-то один из них ткнул другого в бок, тот -- следующего, и они недружно опустились на колени, и взявший на себя голос наиболее смелый разбойник выпалил:
   -- Пожалуйста, простите нас, великие Одаренные!
   Острон невольно фыркнул и отвернулся.
   -- Я не чую других одержимых, -- вполголоса сказал ему Исан, принявший взгляд Острона на свой счет.
   -- Тогда пусть уходят, -- предложил Острон. -- И впредь будут настороже. Темный бог может овладеть любым из нас.
   Они задержались на какое-то время; хоронили убитых, потом перепуганные разбойники снялись с места, оседлав коней, и устремились прочь, на восток. Острон и Сунгай смотрели им вслед; чуть позади стоял угрюмый Ханса.
   -- Значит, этот белоглазый может чувствовать присутствие другого безумца, -- пробормотал Сунгай. -- Что ж, полезное умение, ничего не скажешь. Вот только говорит ли он правду, когда предупреждает?..
   -- Сунгай, -- вздохнул Острон. -- Проверить его не составляет труда. Разве ты не отличишь сумасшедшего человека от нормального, взглянув в его глаза?
   -- Я думаю, ты слишком доверчив, Острон.
   Нари лишь пожал плечами. Они дружно смотрели, как верблюд Исана опустился на колени, и белоглазый забрался в седло, готовый отправляться в путь вместе с остальными; на его темноволосой голове лежал капюшон плаща, бросавший тень на его лицо, и солнце лишь освещало коротко стриженную бородку. Не видя его глаз, и не скажешь, что он безумец. И на особо сильного бойца он тоже не был похож, но Острон прекрасно знал правду. В бою Исан становится смертельно опасным хищником, которого не замедлит жалость или милосердие, не остановит просьба о пощаде. Из оружия у него вроде бы был при себе только палаш грубой работы, хотя Острон догадывался, что еще пара-другая кинжалов наверняка спрятана в складках одежды. И этот человек вдруг решил принять их сторону и сражаться вместе с ними?.. Никак это роскошный подарок шести богов. Даже если и нельзя считать его союзником, само его отсутствие в рядах врагов уже воодушевляет.
   -- Он все твердит про какую-то логику, -- буркнул Сунгай. -- Только я не верю, что человек, даже безумец, может принимать решения исключительно на основе логики. Не может быть, чтобы у него не было совсем никаких чувств.
   -- В момент, когда ты признаешь, что у твоего врага есть чувства, -- хмыкнул Острон, -- ты признаешь его равным себе.
   Сунгай не ответил. Острон обнаружил, что все остальные уже готовы тронуться в путь, негромко ойкнул и побежал к своему верблюду.
   ***
   Под вечер Исан стал подолгу и задумчиво смотреть на запад, даже направил своего верблюда налево, оказавшись на самом краю отряда. Остальные всадники заметили это, и довольно быстро белоглазый обнаружил, что рядом с ним едут и Острон с Сунгаем, а другие смотрят в их сторону.
   -- Что там? -- спросил Исан, указывая на запад. -- Какое-то селение?
   Сунгай оглянулся на нахуду Дагмана, который знал местность лучше всех; маарри задумался будто, почесал бороду.
   -- Там был небольшой ахад, -- наконец сообщил он. -- Крошечный, буквально четыре семьи. Тот оазис в стороне от дороги, и к тому же озерцо там в последние годы пересыхает. А что?
   -- У меня... странное ощущение, -- сказал Исан, когда их взгляды устремились на него. -- То появляется, то пропадает. Это бывает, когда одержимый где-то далеко. На грани восприятия. А что дальше того поселка?
   -- Ничего, -- пожал плечами Дагман. -- К северу, разумеется, лежит ахад Санджар, в который мы и направляемся.
   -- Далеко до него?
   -- Фарсангов девять, -- ответил нахуда. -- По моим расчетам, мы как раз находимся точно к востоку от того маленького ахада, как же он назывался... и в девяти фарсангах к югу от Санджара.
   Исан снова оглянулся на запад; солнце опускалось за горизонт и оставило огненные отсветы в его глазах. Верблюды стояли, люди выжидали.
   -- Я могу ошибаться на таком расстоянии, -- наконец сказал Исан. -- Я всегда хорошо чувствовал присутствие других слуг Асвада, но девять фарсангов -- это слишком много даже для меня. И к тому же, может быть, это какой-то очередной отряд разбойников. Он мерцает к западу, не к северу.
   -- Если в том ахаде одержимый, мы обязаны поехать туда, -- угрюмо сказал Сунгай. -- Возможно, они еще не знают об этом. Острон, что скажешь?
   -- Небольшой крюк не повредит, -- подумав, кивнул Острон. -- А если в итоге мы спасем чью-то жизнь, то тем более.
   -- Я как-то ходил этой дорогой, -- сообщил нахуда Дагман, трогая своего верблюда с места, -- я поведу. А ты, Исан, сообщай, если твое... мерцание сместится в сторону.
   Тот коротко кивнул. Мозолистые ноги верблюдов уверенно зашагали по песку, поднимаясь на гребень бархана; оказавшись наверху, Острон огляделся. Это было величественное зрелище, куда ни посмотри -- везде пески, будто золотое море, освещенное багрянцем заката, и лишь впереди темнеет короткая полоска: никак оазис, приютившийся посреди дюн.
   Дорога была недолгой, и к моменту, когда светило окончательно утонуло в золотом море, путники уже въехали в оазис. Островок буйной зелени в пустыне действительно был совсем небольшим, и посреди деревьев виднелись терракотовые дома: Острон насчитал восемь. Их появление не осталось незамеченным, конечно, люди с криками выбегали на улицу, какие-то детишки неслись следом, восторженно следя за вооруженными всадниками.
   Они остановились на небольшой площади, где нахуда Дагман спешился и заговорил о чем-то со стариком в платке-мауде, а Острон вопросительно взглянул на ехавшего рядом Исана.
   -- ...Пропало, -- сказал тот.
   -- Совсем?
   Исан нахмурился.
   -- Все это время я чувствовал его. А теперь не чувствую.
   -- Ты можешь определить, мы хотя бы приближались к нему или нет?
   Тот задумался будто.
   -- Да, мне показалось, что приближались. Я говорю, он то и дело пропадал. Трудно сказать точно, когда он появляется на короткие мгновения и тут же гаснет.
   -- Значит, зря тащились сюда, -- вздохнул за их спинами Элизбар.
   -- Я с самого начала предупредил, что могу ошибаться, -- в голосе Исана послышалась легкая уязвленность; Элизбар лишь пожал плечами.
   -- Ладно тебе, белоглазый, я на тебя не ругаюсь.
   Внимание Острона тем временем оказалось привлечено к Дагману и старику, с которым тот разговаривал; люди понемногу собрались вокруг них, и кажется, на площади в тот момент было все население крошечного ахада. Острон заставил верблюда опуститься на колени и соскользнул с седла, почти подбежал к Дагману.
   -- В чем дело?
   Рядом со стариком стоял бородатый маарри, переводивший взгляд с одного на другого.
   -- Я понимаю, -- сказал он, -- вряд ли стоит надеяться, вы воины, а не торговцы... но может быть, среди вас есть кто-нибудь, разбирающийся в лекарствах?
   -- Кто-то болен? -- немедленно отреагировал Острон.
   -- Моя жена...
   -- Элизбар!
   -- С вами лекарь? -- на лице бородатого вспыхнула отчаянная надежда. -- Гайят милостивая!
   -- Он не лекарь, -- отозвался Острон. -- ...Он Одаренный.
   -- Чего? -- угрюмо спросил подошедший Элизбар; за спиной Острона бородатый маарри только раскрыл рот в изумлении. Острон коротко кивнул в его сторону:
   -- У этого человека больна жена, он просит о помощи.
   -- Я не лекарь, -- немедленно отозвался Элизбар.
   -- Она при смерти, господин.
   -- И что?..
   -- Элизбар, -- негромко сказал Острон, заставив того непроизвольно подобраться. -- Мы все равно сделали этот крюк, так что пусть это будет не зря.
   Покосившись на Исана, Элизбар буркнул что-то неразборчивое себе под нос.
   -- Веди, -- предложил Дагман. -- ...Кстати, господин Файясуддин, нам, видимо, придется заночевать в вашем ахаде. Я так понимаю, постоялого двора у вас нет?
   -- Я буду счастлив пустить вас на ночлег, -- вместо старика отозвался бородатый маарри, -- у нас большой дом, и...
   -- Иди-иди, -- сказал Элизбар и подпихнул его в спину.
   У бородатого, который назвался Искандером, действительно был немаленький дом; двухэтажный, с террасой, окружавшей его с обеих сторон. В одном из окон горел свет. Путешественники гуськом вошли следом за хозяином в прохладный зал, где и расположились на подушках, и только Острон и Элизбар поднялись наверх, к больной: Элизбар в помощи Острона, конечно, не нуждался, но тот предпочел лично проследить, чтобы ушлый ассахан честно исполнил свой долг.
   Искандер вошел в спальню первым, негромко позвал:
   -- Ясмин. Я привел... человека, который поможет тебе.
   Следом за ним вошел Элизбар, с лица которого не сходила постная мина, а последним шагнул в комнату Острон.
   Худая бледная женщина лежала в постели у окна, ее волосы черными кружевами растрепались по подушке, а на покрывале рядом с ней сидела маленькая девочка. Искандер смутился будто, подхватил ребенка на руки. На место девочки опустился ассахан, положил ладонь на лоб женщины.
   -- Сонная болезнь, -- подумав, сказал он. Закрыл глаза; казалось, ничего не происходит, но Острон знал уже, что Дар зачастую действует невидимо. Дыхание женщины, бывшее хриплым и тяжелым, медленно выровнялось. Элизбар наконец отнял руку от ее лба и буркнул: -- Пусть поспит. Завтра утром от болезни не останется и следа.
   С этими словами он стремительно поднялся и вышел. Искандер и Острон остались стоять; девочка схватила отца за мауд и попыталась стянуть его.
   -- Я... не знаю, как отблагодарить вас за это, -- наконец неловко сказал маарри, перехватывая крошечные ручонки. -- Еще вчера казалось, что жизнь моя окончена...
   -- Это воля случая, -- улыбнулся Острон. -- Если бы не ошибка одного из моих спутников, мы бы никогда не приехали в твой ахад. ...Как зовут маленькую красавицу?
   -- Раяна, -- Искандер будто смутился.
   ***
   -- Когда-то в этом доме жили мои родители и трое братьев, -- пояснил маарри, -- но родителей уж больше нет на свете, а братья предпочли переехать; старший живет в Санджаре, двое младших ходят по Харрод на самбуке. Так что места полно. Вы направляетесь в Санджар, верно?
   -- Да, -- кивнул Острон. Они сидели в зале на первом этаже, и жители ахада в благодарность за чудесное исцеление больной женщины принесли угощение, и хотя старейшина Файясуддин строго предупредил, что почтенным гостям необходим отдых и покой, любопытные люди то и дело заглядывали к Искандеру, притворяясь, что им что-то нужно. От детишек было вовсе не избавиться: сколько их ни гоняли, пятеро сорванцов с хохотом забежали в зал и залезли под длинный стол, взрослые долго извинялись перед гостями, только пришлось их оставить.
   Никто, впрочем, особо не возражал. Сафир, на чьем лице в кои-то веки была улыбка, весело возилась с одной из девочек, на коленях Лейлы с важным видом сидел мальчишка лет трех, а еще двое пристали к Сунгаю, пытаясь погладить Хамсин. Острон даже на какое-то мгновение остро позавидовал им: сова сердито ухала, но позволила двум маленьким ладошкам погладить себя по спине.
   Может, Элизбар все еще немного злился на Исана за то, что по его ошибке они оказались в ахаде Тасним и сделали ненужный крюк, а Острон был даже доволен. В большом доме Искандера определенно чувствовалось присутствие заботливой женской руки; окруженные детским хохотом, они просто не могли думать об одержимых, о сражениях, о смерти. Даже присутствие Исана не омрачало настроения. Более того, один из мальчишек забрался к тому на колени и спросил:
   -- Дяденька, а почему у тебя глаза белые?
   Слышавшие вопрос Острон и Ханса напряглись, но Исан выглядел немного растерявшимся и сказал:
   -- Ну, потому что я такой родился.
   Мальчишка хотел было задать новый вопрос, когда Ханса перехватил его и усадил к себе. Белоглазый с облегчением вздохнул, Острон отвернулся и обнаружил, что на полу возле его подушки стоит двухлетняя Раяна, прижимая к груди тряпичного зайца.
   -- На, -- сказала она и протянула ему игрушку. Острон, растерявшись не меньше Исана, покорно принял дар.
   -- Спасибо.
   Девочка улыбнулась и побежала куда-то. Острон было позабыл о ней, слушая разговор между старейшиной и Дагманом, но тут его снова подергали за рукав.
   На этот раз Раяна притащила маленькую деревянную лошадку.
   -- На!
   Пришлось взять и лошадку. Девочка на этом не успокоилась, и Острон в панике обнаружил, что она тащит игрушечного верблюжонка; заметив это, рассмеялась Лейла, сидевшая напротив.
   -- Ты ей понравился, -- сказала девушка.
   -- Что мне со всем этим делать? -- спросил Острон, глядя на свои колени, на которых лежали игрушки.
   -- Ничего, потом тихонько положишь на место. Ха-ха, Ханса, погляди, у Острона появилась невеста!
   -- Тоже мне невеста, -- растерялся нари.
   -- ...Я все-таки настаиваю, -- донесся до него голос Искандера. Он перевел взгляд на хозяина дома. Искандеру отвечал спокойный Сунгай:
   -- Что ты, нет необходимости. Я думаю, тебе лучше побыть с женой, разве не так? Нахуда Дагман знает дорогу, мы доберемся без проблем.
   -- Не зови меня нахудой!..
   -- Но это дело чести, -- не сдавался маарри. -- В конце концов, я ваш касида. По обычаям я должен проводить вас.
   -- Во имя Сирхана, -- вздохнул Сунгай, -- хорошо, но не стоит провожать до самого Санджара. Пары фарсангов будет достаточно. Мы и так благодарны тебе за ночлег и угощение, Искандер.
   -- Это такая малость!
   Острон принял очередную игрушку от Раяны, которая убежала за следующей, и улыбнулся. Касида... совсем как в старые добрые времена. Он и не знал, что у оседлых племен этот обычай тоже жив. Кочевники блюли его много веков; если в шатре семья принимала гостей, то ее глава, хозяин-касида, считал их своими гостями еще трое суток после того, как они уехали. В опасные времена и провожал сколько-то; видимо, Искандер счел, что раз времена опасные... глупо, конечно, скорее они защитят его, чем он их, но приятно: напоминает о старой жизни.
   Малышка Раяна тем временем, кажется, перетаскала все свои игрушки и решила подарить себя, забралась к Острону на колени. Он мягко придержал ее за плечо, чтоб не свалилась; она была горячая и тонкая, как птичка.
   -- Зачем он хочет провожать нас? -- вполголоса спросил его Исан.
   -- Это обычай, -- пояснил Острон. -- Мы его гости.
   -- Странный обычай, -- пробормотал белоглазый, -- разве это не означает, что он будет возвращаться домой в полном одиночестве?
   -- Поэтому Сунгай и согласился лишь на пару фарсангов. Не думаю, что на этом пути с ним что-то случится. К тому же, ты же чуешь одержимых, верно?
   -- Поблизости никого нет, -- не меняя выражения лица, отозвался Исан. -- Но я не думаю, что то мерцание мне померещилось.
   -- Может ли такое быть, что на самом деле оно было к северу отсюда?
   Исан помедлил с ответом.
   -- Не уверен, -- наконец сказал он. -- Ты не думаешь, что я обманываю вас всех, нари?
   -- Нет, -- удивился Острон. -- Почему?..
   -- Может, в первый раз я привел тех одержимых и специально выдал их вам, чтобы вы поверили мне, -- сказал Исан. -- И теперь заманиваю вас в ловушку.
   Острон медленно повернул голову и долго смотрел в глаза безумца, прищурившись. Белое лицо Исана оставалось совершенно беспристрастным; тонкие губы -- лишь узкая полоска.
   -- Нет, я так не думаю, -- сказал Острон.
   -- Полагаю, некоторые твои спутники не согласны с тобой.
   -- Они считают, что я слишком доверчив, -- кивнул нари. -- Что ж, время покажет, ошибся ли я.
   Вечер плавно подошел к своему концу; старейшина Файясуддин пожелал гостям доброй ночи, не без помощи Искандера и робко сующих головы в дверь родителей выгнал сорванцов из зала; Острон в замешательстве обнаружил, что девочка на его коленях уснула, и бережно передал ее отцу, как великое сокровище, но девчонка и не проснулась. Он не видел, как улыбаются Сафир и Лейла, глядя на него. Потом Искандер провожал гостей по комнатам, в результате короткой драчки Элизбар, пытавшийся ущипнуть Лейлу за мягкое место, получил звонкую пощечину, заставив Хансу оглушительно хохотать; Ханса в итоге тоже схлопотал от Лейлы (за то, что мог разбудить малышку Раяну) и поспешил скрыться за спиной Острона. По безмолвному соглашению Острон, Исан и Абу Кабил разделили одну комнату на троих. Кузнец с невозмутимым видом разлегся на топчане, Острон еще какое-то время начищал ятаганы, потом заметил, что Исан неподвижно стоит у окна и смотрит на улицу.
   -- Ты спать-то собираешься, глазастый? -- опередил его вопрос Абу.
   -- Разве мы этой ночью не назначаем караульных? -- холодно отозвался тот. Острон пожал плечами.
   -- Здесь безопасно, -- сказал он. -- Хамсин вполне будет достаточно, она все равно ночная птица.
   -- Птица? -- с легким недоверием будто спросил Исан. -- Ты доверяешь свою безопасность птице?
   -- Не стоит недооценивать Хамсин.
   -- Идиот, -- произнес белоглазый. -- Я мог ошибиться, но я чуял присутствие одержимого. Если он снова появится, эта твоя Хамсин сможет убить его?
   -- ...Ладно, ты прав, -- вздохнул Острон. -- Схожу предупредить остальных.
   ***
   -- Да он параноик, -- недовольно бормотал с утра Элизбар, чья очередь нести караул выпала на глухие ночные часы. -- Ни намека на одержимых, а он бьет панику.
   -- Лучше быть невыспавшимся, чем убитым, -- резонно возразил Сунгай. -- В этом я с ним согласен.
   Солнце еще не взошло, лишь озарив горизонт алой полоской; уже когда они собирались выходить, из своей спальни спустилась и Ясмин, жена хозяина дома. Она еще была бледна, и ее темные волосы только подчеркивали это, но женщина уверенно держалась на ногах и улыбнулась им. Острон, Басир и Ханса как раз неловко пихали друг друга локтями, когда она вдруг низко поклонилась и сказала:
   -- Наша семья в неоплатном долгу у вас.
   -- Не стоит благодарности, -- ляпнул растерявшийся Элизбар: в тусклом утреннем свете Ясмин оказалась красива; кто-кто, а ассахан всегда был падок до женской красоты. Ханса между тем ехидно усмехнулся и ткнул его в спину.
   -- Мир вам, -- степенно сказал Сунгай, намеренно не обращая на них внимания. -- Да хранят вас боги.
   -- Пока! -- звонко крикнула Раяна, когда они уже собирались выходить на улицу. Острон невольно улыбнулся.
   -- Попрощайся с невестой, -- прыснул ему на ухо Ханса.
   -- Пошел ты в Хафиру, -- отозвался Острон, но погромче все же добавил: -- Пока, Раяна!
   Искандер вышел последним, закрыл за собой дверь; сноровисто закрыл лицо маудом по обычаям маарри, оставив лишь глаза.
   -- Ты не передумал? -- негромко спросил его Сунгай. -- Ведь обратно тебе придется возвращаться в полном одиночестве.
   -- Что я, здешних барханов не знаю, что ли, -- коротко усмехнулся тот. -- Да и не такой я беззащитный, господин Сунгай.
   С этими словами он мягко отодвинул полу бурнуса, продемонстрировав висевший на поясе скимитар. Сунгай вздохнул.
   Немногочисленные жители ахада Тасним провожали их; верблюды бодро перешли на достаточно быстрый шаг, и Острон еще обернулся, чтобы помахать на прощанье сорванцам, которые гнулись вокруг них прошлым вечером.
   Искандер уверенно ехал первым, едва отставая от него, шел верблюд Сунгая; Хамсин дремала на плече хозяина, прохладный утренний ветер ерошил перья на ее спине. Острон уже привычно оказался в самом конце отряда, рядом с Исаном.
   Они миновали последние деревья, потом ахад стал медленно удаляться, пока не превратился в темную полосу; Сунгай предупредил Искандера, что тому надо будет вернуться, пока еще будет видно эту полоску зелени.
   -- Обычаи обычаями, -- сурово сказал джейфар, -- но все-таки мы не очень нуждаемся в защите и покровительстве, а вот ты будешь возвращаться домой один. И времена сейчас действительно опасные.
   Искандер в ответ лишь пожал широкими плечами. Он, в общем, выглядел так, будто в самом деле может постоять за себя; хотя он был среднего роста, телосложение маарри точно нельзя было назвать хрупким, и наверняка он умел обращаться со скимитаром. Острон не слишком беспокоился на его счет.
   Его больше беспокоил Исан, который время от времени оборачивался и долго, пристально смотрел назад.
   -- ...Ничего, -- заметив взгляд Острона, покачал он головой, но оглядываться не перестал.
   -- Что ж ты вертишься? -- буркнул нари.
   -- Он был там вчера, -- отозвался Исан. -- А если он снова появится сегодня?
   -- А если он на самом деле на севере?
   -- Если ты такой умный, сам определяй.
   -- Ладно-ладно, извини. Тебе виднее.
   Наконец, достигнув вершины одного из барханов, Сунгай остановился и оглянулся; видимо, джейфар счел расстояние достаточным.
   -- Здесь мы попрощаемся с тобой, Искандер, -- сказал он. -- Рад, что судьба свела нас вместе. Да хранит тебя Гайят.
   -- Боги пребудут с вами, господин Сунгай, -- кивнул в ответ маарри. -- Надеюсь, вы найдете то, что ищете.
   Он тронул своего верблюда с места и проехал мимо стоявших путешественников; поравнявшись с Остроном, улыбнулся ему одними глазами.
   -- Раяна будет скучать по тебе, господин Острон.
   Острон подавился. Верблюд Искандера плавно перешел на бег и принялся быстро удаляться, пока одинокий всадник не превратился в небольшую точку на безбрежном золоте пустыни.
   -- Вперед, -- окликнул их Сунгай. Всадники понемногу тронулись в путь; Исан вроде наконец перестал вертеться и смотрел перед собой из-под тени капюшона. Вскоре впереди завели какой-то очередной ученый разговор Анвар и Абу Кабил, а Басир направил своего верблюда так, чтобы быть поближе к ним, и жадно слушал; Элизбар бочком приблизился к Лейле и что-то сказал ей, но та почти сразу яростно замахнулась на него кнутом. Ассахан был достаточно пронырлив, чтобы увернуться, впрочем, но кнут попал по боку его верблюда, и какое-то время перепуганное животное неслось нелепыми скачками, обогнав Сунгая, пока Элизбар не успокоил его.
   Все было мирно, как только могло быть. После обеда они прибудут в ахад Санджар, и хотя Острон был совсем не уверен, что они что-то найдут там, -- кто знает?..
   А потом Исан резко дернул своего верблюда за повод, и тот покорно остановился. Острон по инерции проехал дальше, но остановился тоже и обернулся; белое лицо безумца ничего не выражало.
   -- Он там, -- сказал Исан.
   -- Кто?.. -- не сразу понял Басир.
   -- Одержимый, -- спокойно пояснил тот. -- Я неверно оценил вчерашнее мерцание. Он все это время был там, просто Асвад еще не до конца поглотил его. Только что он проснулся.
   -- Что... -- начал было китаб, но Острону дважды объяснять не надо было.
   Одержимый в крошечном ахаде Тасним! Искандер, быть может, еще не успел вернуться домой, а дома у него лишь Ясмин с маленькой дочкой! Никто из них не ожидает этого, помимо Искандера сражаться может от силы пара мужчин, и!..
   Не говоря ни слова, он с размаху хлестнул своего хеджина кнутом. Тот резко сорвался с места и помчался назад; Острона в тот момент почти не волновало, что будут делать остальные его спутники, он думал только об одном.
   Беззащитные люди в опасности.
   За его спиной раздались голоса; он не видел, но первым следом за нари тронулся Исан, потом и Сунгай резко выкрикнул:
   -- Поехали, живо!
   Белоглазый, несшийся в самом начале отряда, сразу за Остроном, отстраненно думал: "и никто из них даже не удосужился подумать, не солгал ли я". Ему это было непонятно и казалось необычайной глупостью. Он не знал, что как минимум трое человек подумали об этом, но чем они руководствовались, принимая решение следовать за Остроном, ему тоже было невдомек. Сильные ноги животных разбрасывали в стороны песок; на этот раз в хвосте отряда оказался Анвар, который не так хорошо умел управляться с верблюдом, а все остальные почти поравнялись друг с другом, растянувшись в линию. Темная полоса ахада, исчезнувшая было на горизонте, снова проявилась и начала расти. Все больше и больше; стало возможно различить отдельные деревья на границе оазиса.
   А потом Острон увидел струйку дыма, поднимающуюся в небо.
   -- Что-то горит! -- крикнул он. -- Исан! Он один?!
   -- Один, -- отозвался из-за его спины белоглазый.
   -- Спаси их Гайят, -- пробормотал нахуда Дагман. Они стремительно приближались к оазису, который покинули всего несколько часов назад; дым вдруг повалил с необычайной силой, черный, а потом резко побелел.
   -- Они убили его, -- вдруг сказал Исан. Короткий миг облегчения охватил их, но Острон не замедлил бега животного и буквально влетел под зеленый свод деревьев. Теперь уже все могли чуять, что пахнет гарью.
   А потом он увидел почерневшие остатки сгоревшего дома.
   Пламени не было; ноги верблюда зачавкали по грязной луже, растекшейся вокруг. Острон соскочил на землю и оказался по щиколотку в воде, бросился вперед.
   Он первым и увидел движение. Простоволосый человек в растрепанном бурнусе вышел им навстречу, неся что-то в руках. Острон остановился, так резко, что бежавший за ним Ханса врезался в него.
   Искандер поднял на них потемневшие глаза.
   На его руках лежал небольшой сверток, размером с двухлетнего ребенка. Перепачканная золой ткань сиротливо хлопала на ветру; что-то темное было завернуто в нее, что-то...
   Издав сдавленный стон, Сафир вцепилась в шерсть своего верблюда и спрятала лицо.
   -- Раяна, -- еле слышно сказал Искандер. -- Моя Раяна.
   Острон в отчаянии оглянулся на Элизбара, но тот только покачал головой; ассахан был бледен, как бумага.
   -- Он поджег дом, -- добавил Искандер, прижимая сверток к груди. -- Когда я пришел, пламенем был объят весь первый этаж. Я убил его. Я потушил огонь.
   Напуганные люди показались из-за угла другого дома; женщина прятала за своей спиной сына, мужчина сжимал в руке саблю.
   -- Я опоздал, -- выдохнул Искандер. Они молчали, не зная, что сказать; наконец Острон услышал тяжелые шаги за своей спиной.
   Абу Кабил обогнул его, подошел к обезумевшему от горя маарри. Положил руку тому на плечо.
   -- Он использовал Дар, -- негромко сказал Исан слева от Острона. -- Он Одаренный Гайят.
   -- Заткнись, -- безголосо ответил ему Острон.
   ***
   Сняв платки, люди стояли вокруг. Опустили головы; кто-то всхлипывал. Свежая могила была усыпана цветами, возле нее на колени опустился Искандер.
   Все молчали.
   Поначалу тело старика Файясуддина, который оказался одержимым, не хотели хоронить; выкинуть его шакалам на съедение, предложил кто-то. Острон был тем, кто напомнил им: этот человек долгую жизнь прожил среди них, и хотя его последний поступок, может быть, перечеркнул все, что он делал до того, это не делает его животным.
   Вторая могила, поменьше и без намека на цветы, была выкопана на окраине оазиса. Ханса и нахуда Дагман вдвоем сделали это, тихо, пока остальные хоронили жену и дочь Искандера, потом бесшумно вернулись к остальным.
   -- Ты был прав, -- еле слышно сказал Острон стоявшему рядом с ним Исану. -- Если бы мы задержались хотя б на пару часов, я бы смог остановить его, и никто бы не пострадал.
   -- Но тогда этот человек не открыл бы в себе Дар, -- спокойно возразил Исан.
   -- Да что ты... а, -- Острон поник. -- Тебе не понять этого, белоглазый. Люди погибли, а ты только и говоришь, что о его Даре.
   -- Разве это не важно?
   -- Нет ничего важнее человеческой жизни.
   -- Я о том же, -- пожал плечами Исан. -- Его Дар спасет еще не одну жизнь. Если человеческая жизнь так важна, то разве тысяча их не важнее, чем две?
   -- Опять ты со своей логикой.
   Они замолчали. Искандер медленно выпрямился, обернулся. Его лицо было пустой маской; серые глаза стали почти белыми.
   -- Я должен идти с вами, -- сказал он, обращаясь к Острону. -- Верно?
   Что-то внутри у него болезненно сжалось, но Острон тем не менее кивнул.
   -- Да, -- тихо ответил он.
   -- Хорошо, -- бесчувственным голосом произнес Искандер. -- Пойдемте... сейчас. Мне все равно нет нужды собираться.
   Острон скользнул к нему и мягко положил ладонь на его плечо. С другой стороны неожиданно оказался Элизбар.
   -- Это война, -- негромко сказал Острон, пока они медленно шли прочь от могилы; люди расступались перед ними. -- Люди умирают каждый день, Искандер. Наша задача -- остановить это...
   -- Я буду сражаться с одержимыми? -- спросил Искандер.
   -- Куда без этого, -- буркнул ассахан.
   -- Сейчас мы отправимся в Халла, -- напомнил Острон. -- Но потом, когда отыщем Одаренного Хубала, мы вернемся в Ангур. А там, если боги будут благоволить нам... мы пойдем прямиком в Хафиру, Искандер. Мы искореним зло.
   -- Хорошо, -- на бледном лице маарри впервые показалось какое-то выражение. Острон вздохнул: он догадывался, что тот сейчас чувствует.
   Уже темнело, когда отряд собрался на границе оазиса; оставшиеся жители робко предлагали им подождать до утра, но Сунгай лишь сурово покачал головой. Дневная жара понемногу спадала. Люди топтались между верблюдами.
   -- Из Санджара ведет дорога на север, -- спокойно сказал Дагман, куривший самокрутку. -- Около двух недель до гор Халла. Быть может, две с половиной. Напрямик там, правда, быстрее, но напрямик дороги нет.
   -- Отчего? -- глухо спросил Острон.
   -- Бакхтанасар, -- коротко отозвался нахуда.
   -- Что это?
   -- Пески мертвых, -- буркнул Ханса, -- дурное место. Говорят, люди там пропадают без следа.
   -- Хорошо, -- кивнул нари. -- Куда приведет нас эта дорога?
   -- Сабаин Кфар-Акил, -- сообщил Дагман, -- а потом сабаин Кфар-Руд. Басир, ты знаешь эти поселки?
   -- Да, -- помешкав, кивнул китаб. -- Это самые западные сабаины. Кфар-Акил находится у самого основания гор, а Кфар-Руд -- на перевале Ирк Эль Амар, и оттуда на восток ведет только одна дорога, через перевал. Я бывал там, правда, всего лишь один раз, но я думаю, не заблудимся.
   -- Не заблудимся, -- добавил Анвар. -- Если идти по этой дороге, попадем в сабаин Умайяд, а оттуда до Визарата рукой подать.
   -- Тогда в путь, -- угрюмо сказал Острон, забираясь на своего верблюда. -- Некогда медлить.
   Люди, последовав его примеру, оседлали животных; во главе отряда привычно поехал Сунгай, и Хамсин улетела вперед, на разведку. Сразу за Сунгаем ехали Дагман, Острон и Искандер. Бородатый маарри молчал и смотрел перед собой, будто вовсе не соображал, что происходит, и Острон догадывался, что перед его глазами все еще стоят обгорелые тела. ...Лучше его не трогать, решил нари. Время все лечит. Даже раны, кажущиеся безнадежными. Время...
   Одаренный Хубала, где ты? Ожидаешь ли нас в своем сабаине, ругаясь на судьбу за то, что не можешь сам отправиться нам навстречу? Или понятия не имеешь о том, что у тебя есть Дар? Или...
   Верблюд Анвара отчего-то заупрямился, и ученый китаб отстал от остальных; Абу Кабил, заметивший это, повернул своего верблюда, вернулся и треснул упрямое животное по заду кнутом, так что тот все-таки тронулся с места.
   -- Вот нас и двенадцать, -- беспечно, хоть и негромко заметил Абу. -- Уже достаточно симпатичное число.
   -- Уймешься ты со своими числами или нет, -- безмятежно отозвался Анвар. -- Кто бы мог подумать, что этот сумасшедший присоединится к нам?
   -- Ну, я думал, -- сообщил Абу Кабил. -- Он долго шел за нами, почти от самого города. Мог бы напасть в любой момент.
   Они помолчали.
   -- Шизофрения? -- произнес Анвар задумчиво. -- ...Да, думаю, без вариантов. А как он интересно рассуждает.
   -- Думаешь, только логика?..
   -- Нет, о, нет. Ты ведь знаешь, как это бывает.
   Абу Кабил коротко кивнул.
  
   Фарсанг восемнадцатый
   В ахаде Санджар у Искандера жил старший брат с семьей; Острон и Ханса проводили его туда, а сами потом вернулись на постоялый двор, где уже устроились остальные. Настроение в тот день у всех было не очень, и немудрено. Впрочем, жизнь ведь идет дальше; решив таким образом, Ханса притащил в комнату бутыль арака и четыре пиалы.
   Острон посмотрел на него с негодованием.
   -- Чего, -- развел руками марбуд, -- я предлагаю вспомнить тех, кого с нами уже нет.
   Нари хотел было сердито отвернуться, но тут Сунгай протянул руку и взял одну пиалу.
   -- Наливай, -- хрипло сказал он. Присоединился к ним и Басир, отложивший очередную книгу. Острон до последнего колебался, да Ханса буквально всунул ему в руку полную пиалу, едва не расплескав ее содержимое; пришлось пить.
   Пряный вкус аниса напомнил о вечерах, которые они проводили вместе с Уллой, распивая арак и крича песни. Сделав слишком большой глоток, Острон поперхнулся и закашлялся; на глазах выступили слезы.
   -- Я думал, ты уже давно научился пить, -- буркнул Ханса, треснув его между лопатками, но что-то в выражении его лица давало знать, что он все понял.
   Остаток вечера они сидели в молчании. Каждый думал о своем; когда кончилась бутыль, в комнату заглянул Абу.
   -- Ага, -- сказал он зачем-то, но ничего насчет арака не ляпнул, вместо того добавил: -- Там несчастный Элизбар хочет убить того, кто прилюдно объявил, что мы Одаренные. Кажется, к нему половина ахада прибежала со своими болячками.
   -- Ничего, пусть поработает, -- фыркнул Острон. -- Он и так все время отлынивает от своей главной обязанности.
   -- Мне кажется, он думает, его главная обязанность -- приставать к Лейле, -- рассмеялся Ханса.
   -- Похититель женских сердец же.
   -- Ага, только сердце Лейлы уже украдено.
   Острон покраснел.
   -- Он и к Сафир подкатывал, -- невозмутимо заметил Абу, -- не далее чем вчера, но она с таким видом пообещала пустить ему стрелу между, э, глаз, что он немедленно сбежал.
   -- О да, Сафир умеет отшивать поклонников, -- фыркнул Басир. -- Острон, ты чего?
   -- Н-ничего, -- брякнул тот, сообразив, что вскочил на ноги и сам не знает, зачем.
   -- Я уж думал, он сейчас подорвется с целью надавать Элизбару тумаков, -- хмыкнул Абу. -- Остынь, я полагаю, наш бабник это по привычке сделал, а не оттого, что у него были какие-то планы на нее.
   -- Ничего я и не собирался!.. И вообще, меня это не касается, -- уязвленно вспыхнул Острон. -- Она и меня отшила, чтоб вы знали.
   -- Отшила, -- рассмеялся Абу Кабил, -- что хоть ты понимаешь, мальчишка. Небось рассчитывала, что ты будешь носиться за ней днями и ночами, а ты взял и всерьез поверил ей. А теперь кусает локти.
   -- Мне кажется, Элизбару надо у него поучиться, -- ткнул в сторону Острона Ханса. -- По нему сразу две девки сохнет, а он строит из себя дурака.
   Кузнец пожал плечами и вышел. Какое-то время все молчали; Острон медленно остывал, не до конца уверенный, что ему делать. Потом Басир вздохнул:
   -- Хочу поскорее оказаться в сабаине Умайяд. Говорят, там большая библиотека...
   -- Остаться там не думаешь? -- спросил Сунгай. Китаб удивился будто, поднял брови.
   -- Не может быть и речи. Книги я там оставлю, это да. Скорее всего, господин Анвар тоже пожелает остаться... но я пойду с вами. Вы же не хотите от меня избавиться?
   -- Нет, -- улыбнулся джейфар. -- Хоть у тебя всего одна рука, Басир, она стоит двух. Подозреваю, шесть богов наделили тебя немалой удачей; столько раз побывать на грани гибели и выжить -- это уметь надо.
   -- Ага, твоя удача нам пригодится, -- кивнул Ханса. Басир немного покраснел и опустил взгляд.
   -- Это не столько удача, сколько доброта Острона, -- возразил он. -- Если бы не Острон, я бы погиб еще в Хафире год назад.
   -- Да брось, -- смутился тот. -- Мы все прикрываем друг друга в бою. ...Лучше расскажите, что это за место такое -- Бакхтанасар? Я ни разу о нем не слышал.
   -- Твое племя ведь не кочевало по северному побережью? -- уточнил Сунгай. Острон покачал головой.
   -- После моего рождения -- нет. Дядя говорил, когда-то давно они бывали и там.
   -- Ну, а чего рассказывать, -- буркнул Ханса. -- Дурное место, и все тут. Вроде бы глянешь -- обычная хамада, камни как камни. Добрые люди еще в давние времена обозначили границы валунами. А вот кто зайдет за валуны -- обратно уже не выйдет. Не знаю, почему. Мне как-то всю жизнь хватало ума туда не лезть.
   -- Ну и мы тоже не полезем, -- сказал Сунгай. -- ...Пойду посмотрю, чем там этот пройдоха занимается.
   ***
   Во дворе действительно царило настоящее столпотворение. Несмотря на позднее время, люди толпились вокруг Элизбара; его красную тюбетейку Острон едва углядел, высунувшись из двери, ассахан сидел на низенькой табуреточке и сердито что-то говорил, видимо, призывая страждущих выстроиться в очередь и не лезть куда не просят. Рядом с Элизбаром высилась фигура Дагмана: видимо, нахуда решил посодействовать, а может, и присмотреть, чтобы ушлый ассахан не начал требовать золота за свои услуги.
   Усмехнувшись, Острон вернулся в зал трактира. Там звучал барбет; на мгновение сердце у него сжалось при этих знакомых звуках, но играл на музыкальном инструменте, конечно, совсем не Улла, тонкая фигурка сгорбилась на высокой табуретке посередине; Острон не сразу сообразил, что это девушка.
   За одним из столиков сидели Абу Кабил и Анвар, а чуть поодаль от них, -- вроде бы и не с ними, но так, что они могли наблюдать за ним, устроился Исан. Как будто белоглазый понимал, что они захотят за ним присматривать, всегда добровольно садился так, чтобы его было видно. Подумав, Острон опустился рядом. Девушка с барбетом играла хорошо, хотя слушали ее немногие: в большинстве люди собрались снаружи, вокруг несчастного ассахана. Поймав на себе рассеянный взгляд Острона, она запела песню. Обернувшись к столику Абу и Анвара, Острон воспользовался тем, что они опять заговорились, и своровал у них кувшин с араком. Исан покосился на него.
   -- Зачем вы это пьете? -- спросил он.
   -- А что?.. -- удивился Острон, наливая арак в пиалу. Кувшины с водой стояли на каждом столике, и он разбавил жидкость, усмехнувшись про себя.
   -- Эта... штука, -- Исан еле заметно наморщил нос, -- отвратительна на вкус. От нее мутится в голове. Вы что, такие идиоты, что добровольно хотите отравиться?
   Острон пожал плечами.
   -- Если правильно ее пить, -- сказал он, -- не отравишься, зато будет очень весело. Тебе вообще когда-нибудь бывает весело, Исан?
   Тот будто задумался.
   -- Я привык относить веселье к вспышкам безумия, -- наконец сообщил белоглазый.
   -- Ну, -- Острон отпил арака, -- в каком-то смысле это и есть безумие. Правда, под утро оно обычно проходит. А что мутится в голове... тебе не приходило на ум, что когда хочешь перестать думать о чем-то, это удобно?
   -- Если я хочу перестать думать о чем-то, я просто перестаю об этом думать.
   -- Везучий ты.
   Исан не ответил, продолжая смотреть перед собой. Чего это он, интересно, уселся именно здесь, в зале трактира, в котором сидят другие люди? Не ушел к себе в комнату? Абу и Анвару наверняка все равно, где сидеть: вон Абу только теперь заметил, что арак увели у них из-под носа, и возмущенно окликнул Острона.
   -- Вы все вообще так часто ведете себя нелогично, -- сказал Исан. -- Я не понимаю того, что творится у вас в головах. Зачем ассахан постоянно заговаривает с женщинами? Он же знает, что все равно его ударят.
   Острон хмыкнул.
   -- В горах Талла есть женщины, Исан?
   -- Конечно, есть, -- немного будто уязвленно ответил тот. -- А ты думаешь, слуги Асвада вылупляются из-под земли? И ведь я, кажется, говорил тебе, что у меня была мать. Наверное, она была женщиной, уж это даже ты мог сообразить.
   -- Ну, и как вы с ними общаетесь? -- пропустил колкость мимо ушей Острон.
   -- В каком смысле?
   -- Ну, -- нари взмахнул рукой, -- если у тебя была мать, то я осмелюсь предположить, что был и отец? Это даже я могу сообразить, -- передразнил он.
   Исан какое-то время сидел молча, рассеянно почесал подбородок.
   -- Кажется, я понял, о чем ты, -- наконец сказал он. -- Человек, чьим сыном я являюсь, был избран Асвадом для того, чтобы дать потомство, потому что его кровь была многообещающей. И действительно, среди его детей двое были очень близко к моему дару, а я и вовсе оказался Одаренным.
   -- Э, -- озадачился Острон. -- Избран? То есть, ни твой отец, ни твоя мать не могли решать сами, хотят они детей или нет.
   -- Зачем им было решать?
   -- Ну...
   -- Они с радостью исполнили волю Асвада. Так причем тут мой отец, нари? Ты хочешь сказать, что не можешь объяснить мне, зачем ассахан лезет к женщинам?
   -- Ох, -- Острон сделал щедрый глоток из своей пиалы. -- Ну, ты знаешь, наши боги не столь категоричны насчет отношений между мужчинами и женщинами. Они красивые, и Элизбар клеится к ним, ну... ну потому что он мужчина.
   -- Очень понятно, -- хмыкнул Исан. -- В таком случае почему они бьют его?
   -- Ну... потому что они женщины?.. -- уже не слишком уверенно предположил Острон.
   -- Еще понятней. Осмелюсь высказать догадку, что они бьют его, потому что предпочитают тебя.
   Острон, наливавший в тот момент арак в пиалу, расплескал его.
   -- Только тогда мне непонятно, почему ты ничего не предпринимаешь, -- невозмутимо продолжал Исан.
   -- А что я должен?.. -- покраснел Острон.
   -- Взять обеих?
   -- Чего?!
   -- А что мешает тебе?
   -- Исан! -- воскликнул парень, плюхнув кувшин на стол. -- У нас... не принято так делать.
   -- А как у вас принято?
   -- Я... ну... я могу жениться на одной из них, -- брякнул наконец Острон, спешно оглянулся: не присутствует ли в опасной близости "одна из них"? -- но не на обеих же сразу! И к тому же, ее согласие тоже важно...
   -- Хм, -- лицо белоглазого никак не изменилось. -- Странно. Насколько я знаю, еще во времена Эль Масуди Одаренные были почти что обязаны иметь несколько женщин.
   -- С чего ты взял?
   -- А разве у вас не сохранилось никаких упоминаний об этом? Ведь Одаренный -- это драгоценная кровь. В Талла это прекрасно понимают, поэтому у... моего отца было восемь женщин. Если бы я не ушел, -- уголок рта Исана коротко дернулся, -- у меня их было бы еще больше.
   Острон судорожно хватал воздух ртом: достаточно было представить, что Сафир и Лейла... Мубаррад милостивый, спаси и сохрани.
   -- Нет, -- наконец сказал он. -- Даже если в древности так действительно делали, сейчас мы считаем, что гораздо важнее... чувства, чем какая-то кровь.
   -- Логично, -- неожиданно заявил Исан. -- Теперь я понял, почему у племен так мало Одаренных.
   Острон снова подавился.
   ***
   Он смог вернуться в таверну только поздно вечером, когда последний счастливый излеченный отправился домой; голова раскалывалась, Элизбару уже несколько лет не приходилось так много использовать собственный Дар. Проклятый Дар. Он сердито выругался сквозь зубы: отчего он не родился каким-нибудь нари, чтобы поражать всех вокруг зрелищными столбами огня? Извергал бы пламя, как этот мальчишка, и беды не знал, и, ну, и отбоя от женщин, скорее всего, тоже.
   Кстати о женщинах, она сидела на одном из столиков, пользуясь тем, что в такой поздний час никого уже не осталось, и уныло смотрела перед собой. Рядом с ней стояла пиала; подходя к ней, Элизбар заметил на дне остатки мутной жидкости. Арак пила, красавица?..
   В живот ему уперся острый клинок.
   -- Не приближайся, -- равнодушно сказала Лейла. Пришлось сделать шаг назад. Кинжал тут же убрался, исчез в ее рукаве. -- И если вздумаешь опять предлагать всякие гадости, имей в виду: у меня плохое настроение. А значит, бить буду больно!
   Элизбар поднял руки, еще шагнул назад. Шутить с ней не стоит: хотя в драке, скорее всего, ему удастся скрутить ее, не за счет умения, так за счет силы, при этом она наверняка разок да пырнет его своим кинжалом.
   -- Опять из-за мальчишки расстраиваешься? -- тем не менее оскалился он. -- Давно уж пора признать, что никаких у тебя шансов на него нет.
   -- Заткнись! -- крикнула Лейла, схватила пиалу и швырнула в него. Элизбар едва успел перехватить чашку на уровне своего лица.
   -- Эй, полегче. Свет клином на нем сошелся, что ли? Всем прекрасно известно, что твой Острон сохнет по Сафир.
   -- Как присох, так и отсохнет!
   -- Я бы усомнился.
   Она сердито вскинулась, и он непроизвольно поднял руки, готовый ловить иные, более острые предметы; но кидаться Лейла не стала, нахмурила брови.
   -- Чего ты ко мне лезешь, жулик? -- спросила она. -- Других баб на свете нет разве? Хоть бы к Сафир клеился, что ли, зачем ко мне?
   Элизбар, хотя она ожидала, что он отпустит очередную идиотскую шутку, даже не улыбнулся.
   -- Откуда я знаю, -- как-то просто сказал он.
   -- Вот и отстань уже. Взбесишь ты меня -- и засажу под ребро кинжал, и не думай, что я этого не умею.
   Он развел руками и сделал шаг в ее сторону; ее кинжал снова уперся в его живот. Элизбар не отступил. Темные глаза в тусклом свете лампы блеснули золотом.
   -- Давай, -- предложил он. -- Я не возражаю. Только скажи, неужели я действительно настолько хуже Острона?
   Рука с кинжалом чуть заметно дрогнула: и не заметил бы, если б этот кинжал не был прижат к телу. В глазах Лейлы была ярость, но голос подрагивал точно так же, как и рука.
   -- Да! -- почти выкрикнула она. -- Даже не думай сравнивать себя с ним, жулик!
   -- В чем же он лучше меня? -- спокойно спросил Элизбар, и только темный взгляд выдавал, что он на самом деле чувствует.
   -- Он... -- ее рука наконец опустилась, и губы девушки задрожали. -- Он добрый. Никогда не думает о себе, только о других. А ты наоборот!..
   -- Откуда ты знаешь.
   -- И он куда симпатичнее тебя! -- сердито добавила Лейла. -- Ты видел, как он улыбается? Видел? Тепло становится уже просто смотреть на него, и рот у него похож на фигурную скобочку... а еще эта твоя дурацкая борода, -- неожиданно завершила она, -- она меня бесит!
   Соскочив со стола, она почти побежала к лестнице на второй этаж; Элизбар остался стоять, глядя ей вслед. Невольно коснулся пальцами поросшего щетиной подбородка.
   -- Борода, -- пробормотал он. -- Это борода, что ли? И чего это ей именно борода не нравится?..
   ***
   Величественная крепость, выстроенная предками: Бурдж-эль-Шарафи. Крыши блестят на солнце чистым золотом, и эти стены никогда не взять приступом потомкам Суайды, даже если бы они и забрались так далеко. Могучая река Шараф несет свои воды, чтобы слиться с самой Харрод к северу отсюда. Три изящных моста перекинуто через Шараф на остров, на котором располагается крепость.
   Копыта его коня уверенно пронесли его по одному из мостов, а следом ехали остальные конники, молчаливые, завернутые в белые бурнусы, с копьями в руках, с ятаганами на поясах и с флагами.
   Он въехал на площадь, вымощенную булыжником, и спешился. Их встречали: высокие воины в светло-синем, в тяжелых латах, сверкающих на груди. Последователи Гайят. Из оседлых они самые выносливые и могучие бойцы, он хорошо знал это. Именно они пойдут во главе войска: черноглазые сыны Гайят и смуглые кочевники, последователи Мубаррада.
   Огромный человек в доспехах спустился по широкой лестнице, вышел из тени арок, ухмыльнулся. Старый знакомец!
   -- Ты все тот же, Мансур, -- сказал он. Эль Масуди отозвался:
   -- И ты не меняешься, Абу. Как твои люди, готовы к походу?
   -- Еще как!
   Они рассмеялись. Ослепительно светило солнце; ветер ерошил русые волосы Абу Катифы, трепал бурнус Мансура Эль Масуди. Мир внимательно наблюдал за ними.
   Еще один человек сбежал по лестнице, скользнул между стоявшими с невозмутимостью истуканов стражами и оказался рядом с ними.
   -- Ага, -- выкрикнул он, -- Мансур приехал! Первый, как и всегда! Осталось дождаться остальных.
   -- Да, осталось дождаться остальных, -- согласился Эль Масуди. -- Набул, ты никак не научишься степенности.
   -- К чему это? -- фыркнул юноша. Он весь буквально сиял; ясно-голубые глаза будто отражали в себе дневное небо. Словно молодой бог, подумалось Эль Масуди. Конечно, ведь удел какого-нибудь важного старичка-лекаря -- поддерживать жизнь, тогда как Набул дарит ее, не скупясь. К чему ему степенность?..
   -- Птицы Салима прилетели вчера, -- сообщил Абу Катифа. -- Это значит, что наш охотник уже на пути. Скорее всего, и пройдоха Таймия не задержится, его племя кочевало неподалеку от Бурдж-эль-Шарафи, когда мои посланники нашли его.
   -- Остается Эль Кинди.
   -- Эль Кинди, -- эхом повторил Набул. Они переглянулись.
   -- Сын Хубала не опаздывает, -- мрачно сказал Эль Масуди, скрестив руки в перчатках на груди. -- Он приходит тогда, когда ему велит время.
   -- Мансур, -- немного встревоженно сказал голубоглазый юноша, -- а он придет?
   -- Придет, -- уверенно ответил он.
   Мир всколыхнулся.
   Он пришел, прошелестел неслышимый голос.
   Солнце медленно таяло.
   Он пришел, повторил голос. Острон попытался оглянуться, но у него в этом месте не было тела; только единая точка наблюдателя, и далеко-далеко внизу -- трое бойцов, мрачный одноглазый Эль Масуди, белобрысый Абу Катифа и молодой бог Набул.
   -- Он пришел, и они победили, -- сказал Острон, чувствуя, как страх накатывает на него. Он был совершенно беспомощен, и бесплотный голос опять говорил с ним. Какая-то часть его знала, что он может в любой момент проснуться, сбежать; но он будто забыл, как это делается, и мог только слушать шелест этого серого голоса.
   Твоя кровь знает правду, сказал тот. Ты можешь не верить мне, нари, но своей крови ты верить обязан.
   -- И я ей верю, -- упрямо произнес Острон. -- Я знаю, что Эль Масуди и его спутники разгромили тебя и твоих слуг. И потом тебе пришлось долго зализывать раны. И теперь твой хваленый слуга, которым ты угрожал мне, перешел на мою сторону.
   Досадная неприятность, согласился темный бог. Но одна пешка ничего не изменит.
   -- Он утверждает, что таких, как он, у тебя больше нет.
   И ты веришь ему, нари? Шелест, похожий на смех. Ты всем веришь?
   -- Нет.
   И тебе даже в голову не приходит, что среди твоих спутников могут быть те, которые перешли на МОЮ сторону.
   -- Ты лжешь.
   Посмотрим, что ты скажешь, когда один из них вонзит скимитар тебе в спину.
   Истаяло.
   Он резко вскинулся, хрипло дыша; темно, но эта темнота была более... человеческой, что ли, в ней были звуки дыхания, отдаленные крики ночных птиц, ржанье лошадей в конюшне.
   Ушло.
   Какое-то время Острон сидел, нервно выпрямившись, потом обессиленно рухнул обратно в постель. Мубаррад милостивый, подумал он. Огради меня от безумия.
   На соседней кровати завозился Сунгай; кучерявая голова поднялась с подушки. Острон молчал.
   -- Тебе опять снился сон? -- шепотом спросил джейфар.
   -- Да, -- признался он. -- Я... в последний раз мне снилось, будто я -- Эль Масуди. Все было так реально... а потом со мной заговорил темный бог. И сейчас было то же самое. Знаешь... мне кажется, то, что я вижу... про наших предков -- правда. Как оно и было на самом деле.
   -- Ты уверен, что это не темный бог обманывает тебя?
   -- Нет, -- Острон улыбнулся в темноту. -- Вряд ли он стал бы показывать своих заклятых врагов... такими. Они были... немножко похожи на богов... Я видел Абу Катифу, Одаренного Гайят. Он выглядел как огромный человек в доспехах, которые ослепительно сияли на солнце, и у него был... очень заразительный смех. А Набул, Одаренный Ансари, и вовсе был словно окружен ореолом неземного света.
   Он помолчал, вспоминая подробности сна. Думать о предках было приятно; куда приятней, чем вспоминать слова темного бога. Предки придавали уверенности в себе. Они совершили однажды то, что ему, скорее всего, придется повторить за ними.
   -- А остальные Одаренные? -- спросил Сунгай. -- Ты видел их?
   -- Нет. Они еще... не приехали, -- немного смущенно ответил Острон. -- Мне снилось, будто они собираются в крепости Бурдж-эль-Шарафи... это храм Шарры, только много лет назад там была потрясающая цитадель, и господин Анвар был прав: когда-то река Шараф текла там, и Шарра стояла на острове. Красивые мосты соединяли остров с берегом, но они, должно быть, совсем не сохранились. В общем, и мне снилось, что все Одаренные собираются в Шарре, чтобы оттуда пойти в поход в гор