Ганнибал: другие произведения.

Лиловый (Ii)

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-21
Поиск утраченного смысла. Загадка Лукоморья
Peклaмa


Разум должен победить.

   Однажды в далекой галактике...
   Синопсис первой части
   В золотой пустыне, носящей название Саид, обитает народ, который состоит из шести племен. Каждое племя почитает своего бога-покровителя: кочевники нари чтут бога огня Мубаррада, бродячие торговцы марбуды -- бога обмана Джазари, опытные охотники джейфары поклоняются богу охоты Сирхану. Оседлые обитатели западных берегов Внешнего моря, ассаханы почитают богиню жизни Ансари, их двоюродные братья маарри приносят дары богине воды Гайят, а обитающие в северных горах Халла китабы веруют в бога времени Хубала.
   Но не все так мирно в Саиде; глубокой ночью на стоящее лагерем племя молодого Острона нападают одержимые волей темного бога убийцы. После тяжелой ночи в живых остаются только четверо: сам Острон, его дядя Мансур, возлюбленная Острона Сафир и приехавший свататься к ней из другого племени Адель. Эти выжившие пытаются спастись от преследующих их безумцев и оказываются спасены большим отрядом джейфаров, во главе которых стоит Одаренный Сирхана: Сунгай, умеющий разговаривать с животными и птицами. После такой переделки Адель решает отправиться на юг: на стену Эль Хайрана, величественное сооружение, где несут стражу все храбрейшие воины племен, охраняя Саид от безумцев. По разным причинам Острон, Сафир и господин Мансур намерены следовать за ним, и так вчетвером они уходят в дорогу. По пути они встречают смелого и сильного бойца Халика, который, как они вскоре выясняют, является слугой Мубаррада. Слуги Мубаррада обладают слабым подобием Дара Нари: они могут управлять пламенем.
   Пережив несколько приключений, пятеро наших героев все-таки добираются до восточного города-твердыни Тейшарка, где всем правит старый генерал Ат-Табарани. На какое-то время кажется, что проблемы решены. Острон, Адель и даже Сафир записываются в ряды стражи и проходят обучение. Первоначальная неприязнь между юношами быстро перерастает в открытую ненависть, а девушка никому из них не оказывает прямого предпочтения. Между тем Острон знакомится со странным кузнецом Абу Кабилом, который, по словам Халика, ничуть не изменился за прошедшие десять лет, клинки его славятся на весь Тейшарк и сделаны из чудесного неведомого сплава. Абу Кабил дает Острону подержать в руках один такой клинок: этот ятаган невероятно легок и удобен в обращении. Острону, впрочем, невдомек, что, оставшись один, Абу Кабил проверяет этот клинок при помощи загадочной коробочки.
   Помимо кузнеца, Острон заводит знакомство и со старым библиотекарем Фаввазом, которого жалеет, потому что старик совсем один в своей гигантской библиотеке. Фавваз упоминает при Остроне о пророчестве, в котором говорится, что шестеро Одаренных племен отправятся в Хафиру и одолеют темного бога.
   В Хафире тем временем небывалое затишье; потому командиры стражи решают устроить вылазку и на практике поучить своих подопечных. Перед тем, как покинуть город, Острон встречает Абу Кабила; таинственный кузнец ни с того ни с сего дарит ему клинок своей работы. Этот клинок в Хафире спасет Острону жизнь: когда Острон и еще несколько молодых стражей отобьются от своего отряда и заблудятся, на них нападет марид, ужасное исчадье тьмы. Марид искалечит юного Басира, но клинок Острона кован не из стали и потому убийственен для чудовища. С огромным трудом Острон и его отряд выбираются из Хафиры; Острон спасает Басира, хотя тот навсегда лишается правой руки. Отсутствие конечности, впрочем, не мешает Басиру по просьбе Острона стать помощником библиотекаря Фавваза, который заставляет юношу переписывать самые старые и разваливающиеся книги. Среди этих книг есть даже написанные на неизвестном Басиру языке, но старательный китаб перерисовывает незнакомые символы.
   С запада приходит страшная весть: оказывается, затишье в Хафире было лишь обманкой, и серединные посты пали под чудовищным натиском безумцев. Генерал Ат-Табарани отправляет большой отряд, а вслед ему уходит еще один, отправленный учеником и помощником генерала, подозрительным Мутталибом. Во главе этого отряда идет хороший знакомый Острона, бравый командир Муджалед.
   Вражда между Аделем и Остроном достигает своего пика, и юноши схватываются на мечах. Несмотря на подвиги, совершенные Остроном в Хафире, Адель опытнее его и смертельно ранит своего противника в живот. Рана эта несовместима с жизнью; господин Мансур и Сафир уже готовы попрощаться с Остроном, но в ночь неожиданно к ним является Абу Кабил и таинственным образом спасает Острона. В забытьи Острону впервые является чужой бесполый голос, который предвещает разрушение Саида; Острон видит мертвые земли, лишенные атмосферы.
   Острон не успевает до конца выздороветь после этой раны, когда обнаруживается предательство Мутталиба: бывший соратник Халика оказывается безумцем, последователем темного бога, и открывает его слугам тайный проход в самое сердце восточной цитадели. Тейшарк захвачен одержимыми, большая часть его защитников гибнет; в живых остаются наши герои, однако Адель, когда они отступают, погибает, защищая Острона. Уже видя, что его заклятый враг (а в самом деле -- друг) мертв, Острон вызывает из ниоткуда пламя необычайно большой силы. Выжившие понимают, что Острон -- Одаренный Нари, способный управлять огнем при помощи одних лишь мыслей.
   Спасшиеся стражи Эль Хайрана отступают на север, к реке Харрод, которая буквально делит Саид на две части. Там, в прибрежном большом городе Ангур, наши герои знакомятся с новыми персонажами. Это своенравный нахуда -- иначе говоря, капитан корабля, -- Дагман и будущий аскар, бродячий певец Ниаматулла. Нахуда Дагман строптив, но хорошо знает свое ремесло и вот уже десять лет как ходит по реке Харрод. Ниаматулла беззаботен и состоит в сложных отношениях с водой: несмотря на то, что он маарри, он даже не умеет плавать. Халик встает во главе войска, готового идти отвоевывать Тейшарк. За время, проведенное в городе, многое меняется. По пути в Ангур наши герои встретили молодую девушку по имени Лейла, которая оказывается бывшей разбойницей и приводит в ряды стражи Эль Хайрана своего давнего знакомца Хансу. Острон спасает Лейлу от нападения безумцев, но при этом подозрения Халика падают на нее и на Хансу; только благодаря заступничеству Острона этих двоих выпускают из-под надзора. Тем не менее, они оба готовы сражаться на стороне Острона.
   Наступает весна, и войско племен под началом Халика отправляется в путь, на юг: отвоевывать Тейшарк. Поход оказывается в высшей степени неудачным, в руинах разрушенного города герои встречают таинственного белоглазого человека, который в состоянии мешать Острону использовать его Дар, а также чудовищного долгара: эта тварь овладевает разумом человека и, если воля того недостаточно крепка, заставляет делать все, что ей заблагорассудится. Долгар убивает Халика, и Острон поневоле оказывается во главе всего войска. Уцелевшие в битве отступают на север. Острон дерзко объявляет о своем присутствии, и большая часть одержимых следует за его крохотным отрядом числом едва ли в пятьдесят человек. После некоторых приключений отряд его попадает в руины древнего храма Шарры, находящиеся на неприступной скале; по весеннему времени долину Шараф затапливает, и на какой-то период отряд Острона оказывается в безопасности, потому что безумцы страдают водобоязнью. Здесь, в храме Шарры, живет еще один загадочный человек, который называет себя Анваром. Анвар сообщает, что уже десять лет живет в уединении, исследуя загадки храма. Многие таинственные вещи свидетельствуют о том, что далекие предки шести племен знали куда больше, чем их потомки, и умели использовать даже силу молнии. В это же время открывается, что Ханса -- Одаренный Джазари.
   Потоп заканчивается; вместе с Анваром отряд Острона спускается в долину и продолжает путь. Одержимые во главе с белоглазым почти настигают их, и Острону доводится сразиться с белоглазым; тот смертельно ранит Острона, но не позволяет толпе безумцев наброситься на поверженного врага, и Ханса с Сунгаем похищают потерявшего сознание друга. Нахуда Дагман перевозит их на корабле на противоположный берег реки Харрод, в город Ангур. Все они пострадали: Ниаматулла, подвергшийся серьезной атаке долгара, ведет себя странно, а Острон опять оказывается на грани гибели, но неожиданно найденный Лейлой ассахан Элизбар спасает ему жизнь. Элизбар -- Одаренный Ансари, но он принимает свой Дар неохотно и поначалу отказывается отправляться в бой вместе с остальными Одаренными, чем вызывает сильный гнев ответственного Сунгая. В Ангуре становится известно, что спаслись и другие герои: жива Сафир, но чрезвычайно обижена на Острона по глупой причине (она ревнует его к Лейле), уцелел Абу Кабил. Басир тем временем сообщает ученому Анвару о книгах, которые ему удалось спасти из библиотеки Тейшарка, в их числе загадочная книга, написанная на незнакомом языке. Анвар и Абу Кабил приходят в волнение, увидев эту книгу, и ученый объявляет, что в состоянии прочесть ее.
   Теперь Острону становится ясно, что все зависит от него и других Одаренных; у них есть Сунгай, Ханса и Элизбар, но недостает еще двоих для исполнения пророчества. Понятно, что им придется отправиться на поиски: на север. Устроив пьянку с участием Абу Кабила и Хансы, Острон ближе знакомится с Элизбаром и понимает, что тому запала в душу красота Лейлы. На следующий день Острон будто бы невзначай сообщает нахуде Дагману в присутствии Элизбара о том, что они вместе с Лейлой уходят на поиски других Одаренных. Впоследствии оказывается, что довольно большое число людей собирается в путь: помимо самих Одаренных, это и Сафир, и Лейла, и сам нахуда Дагман, якобы проспоривший что-то Абу Кабилу, и кузнец, и ученый Анвар, и Ниаматулла, которого до сих пор беспокоят ночные кошмары. Наши герои еще не знают, что не они одни направляются на север: следом за ними, сумев переправиться через реку Харрод, идет белоглазый слуга темного бога.
   Все открывается позже, когда Острону становится ясно, что безумцы -- не просто враги, а такие же люди, которых темный бог Асвад заставил служить себе, обманув так или иначе. Острону сообщают, что сперва темный бог говорит с человеком во снах, а потом этот человек сходит с ума и обращается в безумца. Острон и сам видит тревожные сны, но еще больше того он беспокоится о своем друге Улле. Улла на какое-то время успокаивает его, однако темный бог не дремлет. По пути на запад Улла сходит с ума и набрасывается на Острона; герои не в состоянии остановить его, и только нахуда Дагман убивает обезумевшего Ниаматуллу, которого знает уже добрых десять лет. Наутро, когда путники собираются похоронить Уллу, объявляется белоглазый. Оказывается, он считает, что темный бог должен проиграть, и потому хочет встать на сторону Острона и его товарищей. Белоглазого зовут Исан, и его состояние подобно точке в ободе колеса: когда эта точка находится наверху, Исан в своем уме, но время от времени точка опускается, и тогда темный бог берет над ним контроль. Исан приводит их в далекий уединенный оазис, в котором обитают три или четыре семьи. Так герои встречают Искандера, молодого маарри, у которого есть красивая жена и маленькая дочка. Элизбар при помощи своего Дара спасает жену Искандера от неизлечимой болезни, и наутро они уходят дальше на север, однако выясняется, что в поселении действительно был безумец. Они бросаются назад, но опаздывают: обезумевший старейшина поселка поджег дом Искандера, а тот, провожая своих гостей, вернулся слишком поздно. Его жена и дочка гибнут. Искандер открывает в себе Дар Гайят.
   Теперь нашим героям остается только отыскать Одаренного Хубала, который, как известно, должен предвидеть будущее. Острону между тем снятся странные сны: в этих снах он видит первых настоящих Одаренных племен и знакомится со своим предком Эль Масуди, а также с героями остальных пяти племен: Набулом, Одаренным Ансари, Абу Катифой, Одаренным Гайят, Таймией, Одаренным Джазари, Салимом, Одаренным Сирхана. На встречу, произошедшую в глубоком прошлом, не явился еще только один Эль Кинди, Одаренный Хубала. Острон не уверен, не обманывает ли его темный бог, обретающий все большую власть над его снами?.. Тем временем подозрения начинает вызывать странная троица: Дагман, Абу Кабил и Анвар, эти трое будто бы долгое время уже знакомы, хотя формально встретились лишь в Ангуре, и их разговоры таинственны.
   Путники достигают Бакхтанасара: опасных земель, в которых по старому преданию окончил свою жизнь Эль Кинди. Никто толком не знает, отчего, но если попасть в земли Бакхтанасара, выбраться оттуда уже невозможно. Из-за взбесившегося верблюда Сафир они все, кроме Исана и троих подозрительных спутников, оказываются в Бакхтанасаре. Выясняется, что пласты времени чудовищно перемешались в этом месте, и их подкарауливают странные иллюзии, в которых они видят странные машины и диковинные летающие аппараты. Беда состоит в том, что большой отряд безумцев, находившийся с другой стороны Бакхтанасара, тоже попал сюда. Басир гибнет, закрывая своим телом Острона. Исан использует Дар темного бога и спасает всех. Похоронив Басира, путники трогаются дальше; Сафир после этого происшествия осознает, что вела себя, как дурочка, и мирится с Остроном.
   Наконец наши герои достигают гор Халла. Китабы перепуганы, их сабаины (поселения) осаждают невесть откуда взявшиеся одержимые. Острону и его спутникам ясно, что темный бог начинает одолевать, и теперь сойти с ума может любой человек. В первом же сабаине они встречают мрачного Бел-Хаддата, который вроде бы вызывается помочь им и сопровождать их через горы, но ведет себя грубо, даже вызывающе, и раздражает и Острона, и Сафир. Оказывается, Бел-Хаддат уже десять лет путешествует по горам Халла в поисках Одаренного Хубала. Вместе с Бел-Хаддатом путники добираются до сабаина Кфар-Руд; этот сабаин почти сутки осаждали безумцы, и все жители его оказались перебиты, кроме юного Леарзы, его младших брата и сестры (двойняшек) и деда Михнафа. Дедушка Леарзы, Михнаф, не является Одаренным Хубала, но признает, что в своей жизни несколько раз видел вещие сны. Вместе со спасенными китабами путники добираются до горного перевала Ирк Эль Амар, где происходят трагические события. Темный бог овладевает душой сестренки Леарзы, и та убивает своего брата-близнеца и смертельно ранит деда; растерявшиеся герои не могут остановить ребенка, и только Бел-Хаддат, не колеблясь, забирает жизнь десятилетней девочки. Леарза спасен. Дедушка Михнаф умирает, но перед смертью (запретив спасать себя Элизбару) говорит, что Дар Леарзе не откроется, что небо заберет его раньше, и что жизнь Леарзы напрямую зависит от того, пойдет с ними Бел-Хаддат или нет.
   Леарза растерян и потрясен, однако решает последовать словам дедушки и просит Острона разрешить Бел-Хаддату идти с ними. Так они продолжают путь, похоронив семью Леарзы.
   По дороге путников настигает обвал, которого они благодаря Бел-Хаддату избегают, но на обходном пути они обнаруживают таинственную башню, в которой находятся загадочные приборы. Господин Анвар поясняет Леарзе, что через трубу на втором этаже башни далекие предки смотрели на звезды; ночью Леарзе удается посмотреть в эту трубу, и он страшно возбужден, потому что решил, что это подтверждает его теории и что небо на самом деле не плоское, а звезды -- это огромные космические тела на неизмеримо больших расстояниях. Уже потом, когда остальные спят, между тремя из четырех подозрительных спутников Острона происходит загадочный разговор, в котором Бел-Хаддат называет Абу Кабила другим именем: Каин.
   В сабаине Умайяд, где находится и самая большая библиотека в горах Халла, женятся Острон и Сафир; между тем Леарза разговаривает с Абу Кабилом, который помогает ему принять решение и до конца следовать за Остроном и другими Одаренными. Леарза -- странный человек, его чрезвычайно интересуют знания, и до появления Острона он верил в то, что будущее -- за человеческими руками, а не за такими людьми, как Одаренные. Знание об Одаренных поколебало его уверенность: Леарза -- пиротехник и тоже умеет вызывать огонь, но Острон делает это гораздо проще.
   Леарза много разговаривает и с Бел-Хаддатом, которого он побаивается, и с ученым Анваром, и с Абу Кабилом. Эти четверо, включая и нахуду Дагмана, становятся все более подозрительными; между собою они говорят на каком-то другом языке, а Бел-Хаддат как-то заявляет, что "всего лишь исполняет свою работу".
   Там же, в сабаине Умайяд, Острону в очередной раз снится сон; в этом сне он снова смотрит на мир глазами своего предка Эль Масуди, и на встречу Одаренных наконец является Эль Кинди, который жалко умоляет остальных не отправляться на смертный бой с темным богом Асвадом. Эль Кинди никто не слушает, Эль Масуди объявляет его трусом. Острон просыпается в серьезном душевном раздрае и, чтобы разрешить свои сомнения, идет в библиотеку, где находит им подтверждения: Эль Кинди не участвовал в последнем походе Эль Масуди и его друзей, а те погибли в Эль Габре, столице темного бога. Острон решает, что Одаренный Хубала им не нужен и что настала пора отправляться на юг. Бел-Хаддат категорически против; на какое-то время становится неясно, последуют ли подозрительные спутники за Одаренными или нет, но они все-таки решают идти за Остроном, лишь господин Анвар остается в библиотеке сабаина.
   По пути в Ангур путники встречают недавно образовавшуюся Северную стражу, во главе которой стоит чрезвычайно благородная женщина по имени Алия. Сразившись вместе с большой толпой безумцев, они снова расходятся. Одаренные и их спутники достигают Ангура, осажденного одержимыми. На какое-то время снова воцаряется мир, безумцы опасаются атаковать город. Острону и Сунгаю ясно, что они должны отправиться в Эль Габру. Они сперва планируют сделать это скрытно и не хотят брать с собой никого, кроме остальных Одаренных, однако Абу Кабил благоразумно напоминает им, что шила в мешке не утаишь, и также помогает Острону немного поверить Бел-Хаддату. В разговорах между собой Абу Кабил, Дагман и Бел-Хаддат впервые упоминают некий Венкатеш, но что это, остается неясным.
   Так в прежнем составе они планируют отправиться на юг, но у Исана невовремя случается приступ безумия, во время которого открывается, что Искандер едва не поддался темному богу и попытался под его влиянием убить Исана; Бел-Хаддат спас жизнь безумца. В эти же дни в город объявляется отряд Северной стражи вместе с Алией, и эти сорок человек хотят отправиться в смертельный поход вместе с Одаренными. Нахуда Дагман переправляет их на южный берег реки Харрод, и так они все вместе идут на верную гибель. После многих приключений, во время которых открылись истинные отношения между Лейлой и Элизбаром, а темный бог начал разговаривать во снах со всеми Одаренными, они почти достигли бывшей стены Эль Хайрана. В это время трое подозрительных людей открыли в себе еще более загадочные способности: Дар долгаров над ними оказывается не властен, и Бел-Хаддат демонстрирует такое мастерство владения мечом, на достижение которого должна была понадобиться вся его жизнь с самого рождения, а Абу Кабил, помимо того, что не пьянеет и не замерзает, может поднимать огромные тяжести, так что даже Ханса удивляется ему.
   Между тем у темного бога находится ответ на все Дары шести богов: кроме Исана, у него есть еще двое майядов, -- это безумцы, которым подвластно время, как Одаренному Хубала; множество маридов, -- их Дар противоположен Дару Ансари, -- эмин контролирует ветер, благодаря чему безумцам удается однажды разделить отряд Острона, а таур вызывает землетрясения. Ответ темного бога на Дар Джазари -- юная девушка по имени Фатима: она может накладывать на окружающих иллюзии, заставляя их видеть себя в чужом облике. Эти слуги Асвада заманивают в развалины Тейшарка Сафир, которая в последнее время стала о чем-то много шушукаться с Лейлой. Острон в отчаянии; путники оказываются в Тейшарке, где вынужденно разделяются. Именно тогда Абу Кабил демонстрирует совершенно нечеловеческие умения: в одиночку он спасает Сафир, которую одержимые держат в плену возле сердца Тейшарка (что это, не совсем ясно: по виду это пугающий металлический куб, от которого исходит отвратительное сияние), и уничтожает само сердце. Сафир, не видевшая, что стало с Абу Кабилом, но уверенная, что никто не мог выжить в центре такого взрыва, находит наконец Острона и сообщает, что кузнец погиб. Остальные спутники тем временем не без помощи сигнальных огней Леарзы выбираются из руин города. Они уже в Хафире, где влияние темного бога всегда было сильно. Солнце не всходило уже много дней, в Саиде царит вечная тьма. Все они измождены, каждому снится темный бог, один Леарза больше размышляет о бесполезных вещах, вроде того, что земля, возможно, на самом деле круглая и вращается вокруг солнца, а не наоборот. Леарзу понимает только Бел-Хаддат.
   Дальше -- хуже; неподалеку от опасной бездонной пропасти Мазрим Хадда на их отряд опять нападают безумцы, и после нападения никто не может отыскать нахуду Дагмана. Они решают, что Дагман свалился в пропасть, иначе объяснить его исчезновение невозможно. Делать нечего, они идут вперед и вперед, к Эль Габре. Уже возле самого подножия гор Талла, за которыми находится цель их пути, внезапно исчезает Бел-Хаддат. Никогда особенно не веривший ему Острон убеждается в том, что Бел-Хаддат -- предатель. Тем временем Сунгаю становится известно, что Ангур пал, а Муджалед, оставленный ими во главе города, сошел с ума. Острон почти совсем пал духом, но Сафир открывает ему причину, по которой они с Лейлой шушукались все это время: Сафир ждет ребенка от Острона.
   Уже добравшись до подземных пещер, ведущих на ту сторону гор Талла, они теряют Алию и последнего Северного стража. Алия в одиночку убивает долгара. В пещерах уже даже Леарза начинает наяву слышать голос темного бога, который говорит ему, что у него мелкая душонка. Когда герои поднимаются на поверхность с противоположной стороны, ситуация становится совсем тяжелой. Помимо того, что с поверхности земли (как догадывается об этом Леарза) улетучивается воздух, сходит с ума Искандер и набрасывается на Исана. Острон вынужден убить Искандера. Оставшиеся в живых люди идут дальше: это все, что им остается. Но безумцев -- тьма, а их только девять человек. Объявляется второй майяд, младший брат Исана, и Исан остается, чтобы сразиться с ним, и проигрывает бой. Для того, чтобы отвлечь одержимых, задерживается сначала Сунгай, потом Элизбар и Лейла. Ханса гибнет, закрыв своим телом Острона. Острон, Сафир и Леарза остаются втроем и все равно продолжают идти. Они достигают сердца Эль Габры, но вдруг осознают, что им неизвестно, как уничтожить его. Сафир бежит вперед и оказывается насмерть подстрелена одним из безумцев. Увидев ее гибель, Острон лишается последней опоры в своей жизни и тоже сходит с ума. На глазах растерявшегося, перепуганного Леарзы он оборачивается, готовый уничтожить все на своем пути...
   Но какая-то вспышка останавливает его; Леарза оглушен сильным ударом и теряет сознание.
   Он приходит в себя в незнакомом месте, и сперва ему кажется, что все это было только страшным сном. Потом уже Леарза обнаруживает, что вместе с ним в помещении находятся трое подозрительных спутников Острона: Абу Кабил, Дагман и Бел-Хаддат. Оказывается, они принадлежат к другой расе, более технически развитой, и в течение десяти лет их народ наблюдал за планетой, на которой родился и вырос Леарза, -- они занесли ее в свои звездные карты под названием Руос, -- и хотя они пытались вроде бы помочь руосцам, ничего не вышло...
   В самый последний момент, когда Бел-Хаддат (настоящее имя которого звучит несколько иначе) привел Леарзу в обсерваторию, в звездную систему Руоса является неизвестный космический корабль. Сородичи Бел-Хаддата не знают, какому народу он принадлежит. Леарзе и подавно нет до него дела: перед молодым китабом лежит неизведанный, сложный путь...
  
   0,32 пк
   Заметить то, что привлекло внимание машин, невооруженным взглядом еще не было возможно; космос вокруг них оставался ровно-черным, и по-прежнему продолжала свой замедляющийся ход погибающая планета, с каждым витком становившаяся все ближе к покрасневшей звезде. Однако широкие мониторы демонстрировали алую подвижную точку.
   Люди, собравшиеся в большом помещении, негромко переговаривались и продолжали заниматься своими делами, то и дело взглядывая на экраны; в это время в кабинете возле терминала стояли двое других, один из них хмурился и обхватил себя ладонями за локти, второй выглядел так, будто добродушие с его лица ничем невозможно было стереть, и спокойно наблюдал за перемещениями алой точки. Бортовой компьютер сообщил, что неопознанный объект вот-вот должен войти в зону радиосвязи, и хмурый человек отдал приказ:
   -- Предпринять попытку контакта.
   Чуткие камеры наконец поймали в фокус приближающегося чужака, и сотни людей, находившиеся на станции, получили возможность рассмотреть его.
   Неведомый корабль был весь будто покрыт какой-то бурой грязью, и вид у него был непрезентабельный; неэргономичной формы, больше всего похожий на ржавую консервную банку, он медленно перемещался по траектории, пересекающей орбиту кеттерлианской станции, и должен был пройти даже чересчур близко, если никто из них не скорректирует курса. Бортовой компьютер, разумеется, давно просчитал все возможные варианты, и станция была готова к изменению орбиты, беззвучно включились линейные двигатели.
   -- Он не реагирует на наши позывные, -- пробормотал хмурый человек в маленькой комнате. Благодушный бородач ответил ему:
   -- Возможно, не в состоянии.
   Но бортовой компьютер беспрестанно продолжал анализировать получаемые новые и новые данные о чужаке и понемногу выводил сведения на один из экранов.
   -- По всей вероятности, они используют в качестве топлива уран, -- буркнул капитан. -- Никаких устройств связи тоже не обнаружено.
   Корабль все приближался; теперь и стоявшие в обзорной комнате Беленос и Леарза могли видеть его.
   -- Спектральный анализ показывает присутствие клеточных форм жизни.
   -- Это интересно, -- мягко заметил бородач, рассматривая изображение чужого звездолета. -- Посмотрим, что он будет делать дальше, капитан.
   Круглый, напоминающий запущенную кем-то шайбу, чужак неожиданно начал замедлять свое движение: спереди его, на носу, загорелась длинная тонкая полоса.
   -- Использует реверсивное торможение, -- пробормотал капитан. -- Системы не зарегистрировали, каким образом он вошел в звездную систему Руоса, профессор. К сожалению, теперь мы не можем сказать, есть у него деформационный двигатель или нет.
   Профессор молчал; неопознанный корабль, по-прежнему хранивший полную тишину, окончательно замедлился, остановился, а затем двинулся в обратную сторону.
   -- Уходит. Нам послать шаттл вдогонку, профессор?
   -- Нет, -- помедлив, возразил он. -- Они, очевидно, испугались; если мы пустим погоню, они могут напугаться еще больше и попытаются атаковать.
   Капитан склонил голову в согласии.
   -- Все же вышлите зонд, -- предложил профессор. -- Наобходимо знать, в какую сторону и каким образом они направятся, когда удалятся от нас на достаточное расстояние.
   -- Есть.
   Крошечное пятно вскоре отделилось от массива орбитальной станции и быстро порскнуло в черноту. Люди продолжали ожидать; чужак стремительно удалялся, будто убегал от неизведанного, наконец его перестало быть видно, только приборы по-прежнему наблюдали за ним.
   -- Пойдем, -- коротко сказал Беленос, опуская голову. -- Видимо, ничего интересного мы с тобой больше не увидим.
   Леарза покорно пошел. Леарзе казалось, что он спит; все это было так похоже на сны, которые и без того часто снились ему. Ощущение реальности происходящего совершенно покинуло его, и он шел по мягко освещенным коридорам станции, следом за привычным Бел-Хаддатом, и все было так, как и должно было быть во сне, знакомые люди -- и фантастическое окружение, в котором они все действуют так, будто иного мира и не представляют себе.
   Они вернулись в прежнюю комнату, где теперь никого не было, и разведчик опустился на стул, сложил руки на груди, глядя куда-то в сторону. Немного напряженное молчание повисло между ними. Леарза остался стоять, осторожно прикоснулся кончиками пальцев к стене: она была обшита каким-то неведомым материалом, не похожим ни на дерево, ни на камень, ни на металл.
   -- Что же теперь? -- спросил он, хотя в самом деле его не очень это интересовало. Как во сне, Леарза полностью положился на течение; куда вынесет его?.. Это ему было все равно.
   -- Посмотрим, -- отозвался Бел. -- В любом случае, прошлое остается позади, и придется привыкнуть к этому.
   -- Я буду жить... на вашей планете?
   -- Да, конечно. Скоро мы туда уже отправимся.
   Леарза смолчал, только наклонил голову. Эти новые странные слова были пустыми для него и не несли в себе никакого смысла. Но ведь это сон?..
   Тем временем люди напряженно ожидали, следя за показаниями приборов.
   Зонд, будто бы не замеченный, действительно отправился следом за неопознанным кораблем; тот продолжал удаляться, понемногу развивая скорость до третьей космической, и профессор в кабинете капитана рассеянно дергал себя за бороду, а сам капитан наблюдал за происходящим на мониторе. Зонд продолжал непрерывно передавать сведения, точно следуя за чужаком, не приближаясь и не отдаляясь от него.
   Вдруг все исчезло.
   Какое-то время и капитан, и профессор оставались неподвижными, будто ждали, что сейчас наладится; потом уже капитан негромко выругался, а профессор спокойным своим голосом произнес:
   -- По всей видимости, они все-таки обнаружили зонд и уничтожили его.
   -- Мы их упустили.
   -- Ничего страшного. Мы будем искать. Мы наверняка еще встретимся с ними.
   ***
   Профессор Айнсли Квинн вздохнул, привычно огладил свою роскошную бороду и нахмурился.
   Бела Морвейна он знал вот уже много лет: преподавал ему культурологию Катар, когда тот обучался в ксенологическом, и с тех пор они работали вместе, хотя во время выполнения своих задач сталкивались не всегда.
   Морвейн был проблемным студентом еще в те годы, и Квинн хорошо был осведомлен о том, что Лекс настойчиво рекомендовал ему избрать другой жизненный путь; однако упрямства этому вечно угрюмому молодому человеку было не занимать, и так он оказался в ксенологическом, где был одним из лучших в учебе, однако квалификационные экзамены сдал только с четвертой попытки.
   И вот теперь Морвейн снова пошел наперекор указаниям Лекса. Он возвращался на станцию едва ли не самым последним, и в его шаттле сюда прибыл единственный выживший руосец, потерявший сознание, и, конечно, это поставило их в сложное положение: вернуть руосца на его родную планету уже не представлялось возможным, противоречило и логике, и этике, потому профессор Квинн, несколько обескураженный, вынужден был оставить все как есть.
   Прекрасно все осознавал и сам Морвейн, с угрюмым видом стоявший напротив. И все-таки, невзирая на это, приволок несчастного мальчишку с собой.
   -- Ну и что? -- наконец спросил профессор.
   -- Он пришел в себя, -- отчитался Морвейн. -- Ведет себя крайне тихо. Не задает никаких вопросов.
   -- Конечно, несложно угадать, каково его состояние, -- пробормотал Квинн. -- Надеюсь, ты понимаешь, Беленос, что это был крайне опрометчивый поступок с твоей стороны?
   -- Разумеется, профессор, -- напрягся тот. -- Но я все же думаю, что у него есть все шансы ассимилироваться.
   -- Он никогда не ассимилируется до конца, -- возразил Квинн, и в его голосе впервые, кажется, прозвучали жесткие нотки. -- Он не в состоянии будет усвоить столь большое количество информации, наша культура будет слишком чуждой для него, и, помимо всего прочего, всегда остается определенный риск.
   -- Я знаю.
   -- И тем не менее, ты приволок его сюда. О чем ты думал, Беленос? О том, что спасаешь жизнь? Ты не подумал, что иной раз быстрая смерть лучше того, что ждет человека в будущем?
   -- Я много раз думал об этом, профессор.
   Квинн взглянул на него, хотел было что-то сказать, но остановился, вздохнул снова; махнул пухлой рукой.
   -- В твоих логических построениях есть ошибки, которые ты никак не хочешь замечать.
   Морвейн сжал губы, но глаза его смотрели твердо.
   -- Я все-таки не согласен с вашей точкой зрения, профессор. Научный подход требует воспроизводимости экспериментов, но вы поставили эксперимент лишь единожды и отказались повторять его. Что, если повторное проведение даст совершенно иной результат?
   -- Эти эксперименты бессмысленны, Беленос, и это признал не только совет, но и Лекс. Более того, они потенциально опасны. Не я ли рассказывал тебе на лекциях о том, что случилось с выжившими ятингцами?
   -- Я прекрасно знаю, что с ними случилось, профессор. Но он один. Он по отношению к собственной расе атавистичен, у него близкий к нашему склад ума. У него есть шансы, или вы станете отрицать это?
   Профессор Квинн по-прежнему вроде бы хранил строгое выражение лица, но взгляд его несколько смягчился; он слишком хорошо знал Беленоса Морвейна.
   -- Не стану, -- согласился он. -- Да будет тебе известно, что с Кэрнана пришел ответ. Научный совет не возражает; Лекс особенно указал, что с этого дня руосец становится твоей ответственностью, Беленос. Однако, разумеется, тебе в одиночку не справиться, потому на совете было постановлено, что руосец будет находиться в ксенологическом институте, под моей непосредственной опекой. Так и быть, -- нахмурился он, -- я лично буду обучать этого молодого человека, однако не забывай, что помогать ему с адаптацией -- твоя задача.
   Морвейн церемонно склонил голову.
   -- Спасибо, профессор.
   -- Не стоит благодарности. А теперь иди. Не следует оставлять его одного надолго.
   ***
   Он больше всего был похож на потерявшуюся пичужку, попавшую в место, откуда она не знает, как ей выбраться; нахохлившись, подобрав ноги, сидел на койке, уперся сгорбленной спиной в стену, смотрел перед собой сосредоточенным взглядом, который Морвейн уже знал у него: Леарза о чем-то думал. Часто и раньше Морвейн замечал за ним, когда остальные руосские спутники их выглядели встревоженными или мрачными, возможно, опять слышали голос Асвада или просто переживали о том, что предстоит им, -- молодой китаб совершенно мог позабыться и размышлял о вещах, которые его друзья считали бессмысленными и глупыми.
   Когда разведчик вошел в комнату, Леарза быстро поднял на него взгляд, но тут же вновь опустил глаза. Морвейн прошелся по помещению, облюбовал себе прежний стул и вновь оседлал его.
   -- Мы... летим? -- спросил его китаб.
   -- Да. Через шестнадцать часов мы прибудем на Кэрнан.
   Леарза помолчал.
   -- Что это за место? Там... все по-другому, да?
   -- Ну, там тоже живут люди, которые дышат воздухом, если ты об этом, -- отозвался Морвейн. -- Кэрнан -- одна из планет в звездной системе Кеттерле. Звезда Кеттерле -- такое же солнце, как ваше... чуточку похолоднее, может быть. Люди на Кэрнане обитают вот уже много тысяч лет. Это, можно сказать, наша столица, сердце нашей цивилизации. Именно оттуда в свое время по галактике расселились люди, оттуда прибыли первые поселенцы и на вашу планету, привезли с собой животных и растения с Кэрнана; так что там будут и знакомые тебе вещи. С другой стороны, наша цивилизация все эти тысячелетия шла по другому пути, мы развивали свою технику, а не душу, поэтому... я думаю, тебе будет интересно.
   Леарза и не улыбнулся, продолжал смотреть куда-то в пол.
   -- А что будет с Саидом? -- вместо того спросил он.
   Морвейн нахмурился; понятное дело, всем существом Леарза еще принадлежал Руосу, все его помыслы были по-прежнему направлены туда.
   -- Ничего, -- сказал Морвейн. -- Ваше бессознательное... темный бог повлиял на притяжение планеты, как уже говорил Дагман, ось ее наклона изменилась, вращение сильно замедлилось и дальше будет только останавливаться. Сначала рухнет луна, а потом орбита планеты будет становиться все меньше, пока она не упадет на поверхность солнца.
   Леарза молчал.
   -- Мы пытались предотвратить это, -- признался разведчик. -- Долгие годы мы находились здесь, но мы не многое могли сделать.
   -- Разве не было способа уничтожить темного бога?
   -- Теоретически, он был, -- прозвучал ответ. -- Мы пытались проверить на практике, возможно ли это, но эксперимент не удался.
   -- Как же можно было бы сделать это?
   -- Ведь Асвад -- это массовое бессознательное руосцев, -- пояснил Морвейн, глядя в сторону. -- Ваш мозг... душа устроена по-иному, не так, как у нас. Долгими тысячелетиями твои предки развивали в себе эту силу, пока действительно не пробудили в себе то, чего искали. Человеческое сознание -- своего рода инструмент; ваше сознание перестало быть чем-то сугубо нематериальным и начало воздействовать на окружающий мир. Изъян этого инструмента заключается в том, что в душе каждого человека есть тьма. Мысли о смерти, об убийстве, о насилии. Дурные чувства, наконец: ненависть, зависть. Когда человеческое сознание заключено в черепной коробке и остается там, эти вещи сравнительно безобидны, они могут влиять на реальность только опосредованно, через человеческие руки. Если я захочу убить кого-то, я могу пойти и зарубить его ятаганом, а если такой человек, как Острон, захочет кого-то убить...
   -- Острон никогда не хотел никого убивать, -- тускло возразил Леарза.
   -- Да, но я говорил тебе, что эти мысли все равно невольно посещают каждого из нас. Это что-то вроде темноты, подкрадывающейся сзади, ты можешь видеть ее только уголками глаз, а когда поворачиваешься, она поворачивается вместе с тобой. ...И теперь представь себе, что у каждого из вас была эта тьма внутри, и вся она оказалась направлена против слуг Асвада... это она сделала их безумными, вывернула их собственное сознание наизнанку. Именно массовое бессознательное племен создало черное сердце Эль Габры, исподволь влияло на саму планету, пока не начались необратимые процессы в ее ядре. ...Это можно было бы остановить, если бы... изменить фокус; рассеять его, может быть. Если бы племена перестали даже думать о безумцах.
   Леарза поднял на него темный взгляд.
   -- Значит, все, что мы делали, было лишено всякого смысла? Не было никакой нужды тащиться в горы Талла, рискуя всем, теряя время.
   -- ...Да, -- безжалостно ответил Морвейн.
   -- Тогда почему вы не остановили нас? Ничего не сказали? И ты, и Абу, и Дагман, вы все шли с нами, когда надо было!..
   -- Мы не могли. Наша значительная надежда была на Одаренного твоего племени, Леарза. Надежда не оправдалась... я искал его долгие десять лет, но так и не нашел никого, кто мог бы хотя бы предчувствовать будущее, а самым близким к этому оказался твой дед, и он ничего не сказал перед своей смертью, даже если и знал; хотя я так надеялся на него. Сам подумай, если бы мы сказали вам всю правду, поверил бы нам Острон? Он и без того никогда не доверял мне.
   -- Он доверял Абу Кабилу.
   -- И то, скорее всего, истина оказалась бы слишком странной для того, чтобы он мог ее принять. Другое дело -- Одаренный Хубала, только этот человек мог бы что-то действительно изменить, пусть даже, возможно, пожертвовав собственным рассудком. В свое время Эль Кинди пытался сделать именно это. В тот раз у Эль Кинди не получилось: остальные Одаренные не поверили ему, сочли его трусом. Мы надеялись, что теперь с нашей помощью удастся склонить чашу весов в нужную сторону.
   Леарза промолчал.
   -- Лучше не будем об этом сейчас, -- резковато произнес Бел. -- Тебе и без того придется непросто. Наша цивилизация... значительно отличается от всего, что ты знал раньше.
   -- И на что похож этот Кэрнан? -- послушно спросил китаб, хотя в голосе его не было особого любопытства.
   -- Там... значительно зеленее, -- одними губами улыбнулся разведчик, покачнулся на стуле, отклоняясь назад. -- Там очень много воды. И небо там совсем не такого цвета. ...Уже скоро сам все увидишь.
   ***
   Лишь короткое подрагивание пола под ногами дало знать о том, что деформационные двигатели были выключены, и пузырь Алькубьерре рассосался; искаженное пространство вернулось в свой естественный вид, заработали линейные двигатели, тускло засветились сопла. Траектория полета была рассчитана безупречно, и космическая станция "Руос-1" снизила скорость и удачно вышла на стационарную орбиту. Люди, находившиеся на ней, группами покидали ее, и маленькие шаттлы один за другим отправлялись вниз крошечными звездочками.
   Леарза ничего этого не знал; для него шестнадцать часов полета прошли, как в тумане. Время двигалось будто неравномерными скачками, то замирая, то ускоряя свой ход, вот в очередной раз к нему явился Бел-Хаддат, -- Беленос, -- и позвал с собой. Леарза послушно пошел.
   Морвейн привел его в очередную неотличимую комнату, где их встречал господин Анвар, по-прежнему в черном, но одежда его была теперь неуловимо другого покроя, а борода аккуратно подстрижена, хоть лицо по-прежнему исполнено добродушия. Толстяк своим благожелательным голосом поприветствовал его:
   -- Что ж, юноша, по милости нашего общего знакомого ты попадаешь под мое покровительство с сегодняшнего дня. Думаю, ребята уже рассказали тебе, что мое настоящее имя -- Айнсли Квинн, и я действительно ученый. Таким образом, в некоторой степени можешь считать себя моим учеником.
   Леарза робко ответил:
   -- Я всегда хотел узнавать новое, господин... Айнсли Квинн.
   -- В Кеттерле люди обычно обращаются ко мне "профессор". О, я полагаю, объем информации, которую тебе придется усвоить, больше, чем в состоянии усвоить обычный человек. Но мы постараемся, конечно же.
   Квинн приглашающе поднял руку, и Леарза пошел следом за ним; все эти коридоры для него были совершенно одинаковыми, и он попросту не заметил, когда закончилась станция и начался шаттл. Начало движения тоже почувствовать было нельзя; Леарза скромно сел на указанное ему место и сидел, думая, что шаттл по-прежнему неподвижен, и потому удивился, когда Квинн поднялся и позвал его за собой снова:
   -- Прибыли, -- сообщил профессор.
   За прошедшие на станции сутки Леарза пытался представить себе, каким будет этот новый мир, Кэрнан, как все называли его, и единственным ориентиром были слова Беленоса Морвейна; воображение упорно отказывалось рисовать что-то слишком чуждое, и потому Леарза вообразил себе, что, может быть, это будет сплошной оазис, в котором построены большие и красивые дома, -- в его воображении они были похожи на дома маарри, двух- и трехэтажные, с белыми ровными стенами. А если они еще богаче и красивее?.. Богаче в представлении Леарзы был только Эль Каф.
   Он взволновался, когда понял, что сейчас они покинут шаттл и окажутся на Кэрнане, но когда двери перед ними раскрылись, Леарза оказался разочарован: они вышли в новое помещение, почти ничем не отличающееся от всех предыдущих, и окон здесь тоже не было. Правда, помещение это было очень большим, -- должно быть, снаружи здание действительно гигантское, -- и потолок терялся в высоте, а из мебели здесь только тут и там стояли скамьи, и люди сидели и стояли повсюду.
   -- За мной, за мной, -- окликнул замешкавшегося парня Квинн. -- У тебя еще будет время осмотреться, юноша, не переживай.
   И они пошли; самым сильным впечатлением после прибытия на Кэрнан для Леарзы оказалась движущаяся лестница. Мешанина коридоров и холлов в его памяти особо никак не запечатлелась, так что первым объектом, на который он обратил внимание, стала ярко-рыжая, просто ослепительная шевелюра встретившего их в одном из холлов человека.
   Профессор Квинн о чем-то говорил с этим человеком на их непонятном языке, потом сделал жест:
   -- Это мой помощник, его зовут Гавин. А это наш подопечный, Леарза.
   -- Привет, -- беспечно сказал рыжий и поднял руку. -- Я не очень на твоем языке, извини.
   -- "Хорошо говорю", -- поправил его Квинн. -- Тебе следовало бы серьезней отнестись к этому. Мне кажется, или я уже объяснял тебе, почему?
   -- Да, да, -- согласился тот. Они снова перешли на свой язык и еще какое-то время разговаривали; наконец профессор Квинн повел Леарзу дальше. Вдвоем они вышли в небольшую совсем комнату, в которой наконец нашлось окно.
   Точнее говоря, Леарза поначалу подумал, что это окно, но усомнился: не очередной ли монитор? Оглянувшись на Квинна, который остановился возле двери, он все же рискнул подойти.
   Холодная, абсолютно ровная поверхность. За ней -- то ли изображение, то ли в действительности глубокая ночь, и какие-то огни то и дело пересекают ее, туда и обратно, во все стороны, а далеко внизу -- сплошное сияние, будто тысячи и тысячи звезд собрались на совет.
   -- Мы... в самом деле на Кэрнане? -- спросил Леарза, оборачиваясь к Квинну. Бородатый профессор благодушно кивнул. Он стоял, сложив руки на груди, и не очень-то напоминал Леарзе того китаба-ученого, каким он был в Саиде; Квинн был большой человек, во всех смыслах этого слова, но на вид не старше лет сорока, одет он был все так же во все черное, только никакого шахра, разумеется, уж не носил, и его длинные светлые волосы были завязаны в хвост. В Саиде он казался как-то старее, возможно, именно из-за головного убора, оставлявшего открытыми лишь его круглые щеки да бороду.
   -- О да, это Кэрнан, -- согласился профессор Квинн. -- Это действительно окно, юноша, и в светлое время суток ты увидишь сам город и горизонт за ним. Должен тебя предупредить, мы находимся на очень большой высоте. Поэтому наутро не удивляйся, что все кажется таким маленьким и далеким. Мы сейчас находимся в месте, где собраны все ученые мужи нашей планеты, здесь мы работаем, и многие также живут. Думаю, тебе здесь понравится. Ведь ты увлекаешься пиротехникой, верно? Нам есть что показать тебе. Для начала, правда, тебе придется выучить наш язык. Конечно, я говорю на твоем родном, и мой непутевый помощник тоже кое-как его освоил, и Беленос говорит, но миллионы и миллиарды других людей не говорят, так что логичнее тебе выучить наш.
   -- Разумеется, -- растерянно отозвался Леарза, вновь повернулся к окну. Сияющая тьма немного пугала его. -- Скажи... профессор, а... я один только спасся? Вам не удалось вытащить никого, кроме меня?
   -- Увы, это было невозможно, -- прежним ничуть не поменявшимся тоном произнес Квинн. -- К сожалению, в тот момент, когда мы поняли, что все уже потеряно, ты был чуть ли не единственным, кто сохранил здравый разум. Мы обладаем многими умениями, большинство которых тебе, должно быть, поначалу будет казаться волшебством, но способа вернуть рассудок человеку из вашего народа мы не знаем.
   -- Беленос сказал, что вы пытались помочь, -- неуверенно произнес китаб.
   -- Конечно, мы пытались помочь, -- согласился профессор. -- Мы только делали это втайне, потому что наше существование... могло стать значительным потрясением для вас, как оно стало для тебя, я вижу. Действительно, мы обнаружили Руос вот уже больше десяти лет тому назад, и с тех пор наша станция находилась на орбите над ним. Мы довольно быстро поняли, какая опасность поджидает вас, и все это время вели свою работу. Беленос Морвейн, как он уже, должно быть, сказал тебе, занимался тем, что разыскивал Одаренного твоего племени; Каин изучал ваши пророчества и следил за тем, не объявятся ли Одаренные в Тейшарке, именно он первым установил, что Острон обладает Даром, еще до того, как тот открыл это сам.
   -- Острон рассказывал, что... Каин спас ему жизнь, -- вспомнилось Леарзе.
   -- Да, конечно, нашей задачей было помочь вам, насколько это было возможно, -- кивнул Квинн. -- Нам было очень важно попытаться получить результат... установить, есть ли способ действительно уничтожить Асвада.
   -- У вас не вышло.
   -- Нет, но это не означает, что задача не имеет решения. ...Впрочем, я думаю, эти разговоры нам лучше отложить на потом. Пока стоит заняться более приземленными вещами: твоим размещением здесь. Это твоя комната, и если тебе что-нибудь понадобится, можешь смело обращаться к моему бестолковому помощнику...
   ***
   В ту ночь разведчики, которых Леарза знал как Бел-Хаддата, Абу Кабила и нахуду Дагмана, впервые за долгие годы ступили на родную землю; возможно, следовало ожидать от них хоть какого-то проявления радости, но их лица оставались ровными, и никто не бросился поскорее к своей семье, потому что они давно уж не чувствовали единства с людьми, которых не видели десять лет. В чем-то их, наверное, можно было назвать потерянными существами, хоть и потерянными добровольно; потому все трое вместо того, чтоб пойти домой, направились в определенное заведение.
   Да и что, собственно говоря, можно было назвать домом?.. Беленос Морвейн давно уже считал себя перелетной птицей: дома у него не было. Он еще помнил, конечно, время, когда называл своим домом старую усадьбу в Дан Уладе, помнил и эти стены из тускло-рыжего, древнего кирпича, и яблони, каждую осень усыпавшие своими яблоками желтеющую траву под собой, но все это было так давно и быстро закончилось, а теперь уже многие годы он, когда возвращался на Кэрнан, жил во временной квартире для разведчиков в одной из высоток Ритира, и это, конечно, было еще одно безликое место, где он просто ночевал, пока снова не наступало время лететь к звездам.
   То же самое по большей части касалось остальных.
   И потому они, привыкнув друг к другу сильнее всякой семьи, по инерции пошли вместе. Бар на окраине высотного города пользовался славой места сбора всех разведчиков; и действительно, они здесь были не одни и вскоре здоровались с ребятами из археологической группы, которые заняты были в основном бывшей научной базой на Руосе и с местными жителями не общались. Не все из них даже знали язык. Обменявшись несколькими фразами, они разошлись: археологи за свой столик, трое разведчиков -- за свой. Симпатичная официанточка, -- андроид, и Каин немедленно состроил ей глазки, -- принесла заказ; вертя холодный запотевший стакан в пальцах, Таггарт мрачно заметил:
   -- Сдается мне, нас сдернут раньше положенного в этот раз.
   -- Мне все равно, -- буркнул Бел. Каин покосился на него и ухмыльнулся:
   -- Да ладно? Для чего ж ты вытаскивал мальчишку, разве не ради гордого ощущения "я показываю этому жалкому, несчастному дикарю достижения нашей могучей цивилизации"?
   Морвейн ничего на это не сказал, и его лицо по-прежнему хранило свое каменно-ледяное выражение. Таггарт извлек из кармана куртки пачку сигарет и с явным удовольствием закурил. Для него это было что-то вроде ритуала: он будет курить весь вечер, пока не прикончит пачку.
   -- Еще не решился завязать с разведкой, а? -- немедленно и ехидно переключился на него Каин. -- Уверен, и на новой планете с куревом будут такие же проблемы, а то, не дай небо, и вовсе там будет нельзя курить.
   -- Да, пожалуй, тогда я попрошусь на не связанную с людьми должность, -- невозмутимо согласился Таггарт. -- Хоть вместе с теми ребятами в земле копаться.
   -- А я за столько времени привык, -- пробормотал Бел. -- Даже странно кажется, что можно не носить на голове всякие тряпки.
   -- Ха, интересно, как наш мальчишка, нескоро еще расстанется со своим платком?
   -- Он не надел его, когда я отвел его к Квинну.
   Они помолчали. Бокалы Каина и Бела были еще наполовину полны, бокал Таггарта опустел; он всегда пил быстрее всех, больше всех.
   По крайней мере, после Венкатеша.
   Девушка-андроид принесла новый стакан и забрала пустой, улыбнувшись Каину.
   -- Значит, расслабляться не стоит, -- заметил Таггарт. -- А я-то хотел погостить у брата на Эйреане.
   -- На все воля божия, -- с иронией отозвался Каин, -- видишь, боженька-то не дает тебе насладиться семейной жизнью, чтоб не расслаблялся, значит.
   -- Пошел ты.
   Каин, поняв, что на его приманку не клюнули, мгновенно обратился на Морвейна:
   -- А ты, Бел? Соскучился по своей маленькой сестренке? Может, уже начнешь с ней разговаривать?
   -- Не применяй свои категории ко мне, Каин, -- холодно возразил тот. -- Я, пожалуй, сейчас даже не узнаю ее при встрече, о чем может быть речь? И, к тому же, я понятия не имею, где она теперь и что делает.
   -- Нянчит деток Фаррелла, -- радостно брякнул Каин. Морвейн не ответил и отвернулся. Таггарт приложил ладонь ко лбу.
   -- Слушай, я таких, как ты, с тринадцати лет навидался, -- вздохнул он. -- И в мозгах у них ковырялся, и сам программировал, но никак не возьму в толк, какого черта тебя создали таким пересмешником.
   -- Ну, в моих мозгах ты не ковырялся, -- беспечно отозвался тот. -- А мой создатель умер, когда ты еще под стол пешком ходил, Таггарт. Так что гадай, гадай, а я посмеюсь!..
   ...Морвейн шел к себе на квартиру много времени спустя, один; он чувствовал себя немножко пьяным, немножко уставшим, немножко одиноким. Таггарт все-таки наплюнул на риск быть вызванным на работу в любой момент и отправился в порт, чтоб сесть на ближайший рейс до Эйреана. Можно понять: его племяннице не столь давно должно было исполниться три года, а он ее ни разу и не видел даже. Все ж любопытно. Каин присоединился к другой компании разведчиков и остался в баре; Беленос с ними сидеть не захотел, он со студенческих лет не любил большие сборища людей.
   Маленькая безликая квартирка находилась на сто восемнадцатом этаже высотки, и в ней была всего одна комната, но ему больше и не было надо, к тому же, он все равно предполагал, что очень скоро отправится в космос снова: загадочный корабль многим не давал покоя. Наверняка уже Лекс отдал тысячи распоряжений, и люди просчитывают, откуда он мог явиться, а машины анализируют данные, полученные со встречи.
   Еще одна цивилизация -- наследник Катара.
   Бел плюхнулся на узкую кровать и устало прислонился к стене, глядя выцветшими глазами в сияющее окно. Люди прогнали ночь из своей жизни, подумал он. На Кэрнане -- по крайней мере, в Ритире, -- ночи попросту не осталось.
   Те, другие люди предпочли сделать ее своей и жить в ней, не боясь темноты. Пусть им и приходится сурово расплачиваться за это право. Беленосу Морвейну теперь было пятьдесят шесть лет; он был еще совсем ребенком, когда обнаружили цивилизацию на планете Ятинг, вторую по счету из достигших достаточного уровня развития, и помнил, как с упоением слушал и читал все, что только удавалось найти про этих жалких спасенных людей, ему было страшно интересно и хотелось познакомиться с ними, хотелось подружиться. В те далекие годы он мечтал, как жители звездной системы Кеттерле протянут Ятингу руку помощи (еще когда планета не погибла, и лишь приходили новости о том, как идет первая секретная миссия разведчиков на ней), как спасут собратьев по разуму. Но Ятинг все равно был уничтожен. Теперь он знал, что тогдашние разведчики пытались сделать все, чтобы остановить разрушение; тогда мальчишке Белу казалось, что они недостаточно старались, что если бы на их месте был он, уж он бы всех спас.
   О судьбах спасенных пятнадцати человек знала вся система, и Морвейн был не исключением, хотя, пожалуй, только профессор Квинн, который уже тогда вплотную занимался наследием Катара, был свидетелем их печального конца.
   Два года спустя юный Морвейн поступил в академию и познакомился с Квинном лично. Со временем, конечно, наивные детские представления развеивались, иначе он попросту не сумел бы стать разведчиком, ну а потом...
   А потом был Венкатеш, реки крови, смятение в самой Кеттерле, сотни погибших разведчиков, погибшая планета. Тогда уже Лекс дал указание впредь ни при каких условиях не вступать в открытый контакт с катарианами, и научный совет только подтвердил это решение. Разумеется, они продолжали ставить эксперименты. Не один профессор Квинн посвятил всю свою долгую жизнь изучению наследия Катара; выдвигались теории, писались монографии. О том, чтобы спасать этих людей, и подавно не шло речи... хоть и мудрейшие из мудрейших, самые уважаемые и почетные профессора научного совета соглашались с тем, что существует маленький шанс удачной ассимиляции, все они решили, что это в любом случае бессмысленно.
   А он лично поставил на этот крошечный шанс, нарушив негласное правило.
   Он знал, о чем говорят между собой профессор Квинн, его рыжий веснушчатый ассистент, их коллеги. Цивилизации типа Катар опасны. Сам Таггарт отговаривал его от этой затеи, напомнил даже, что случилось на Венкатеше: а Таггарт предпочитал об этом не вспоминать.
   Беленос Морвейн с детства был упрямым, а некоторые говорили, что и недалеким.
   Он давно привык. Пожалуй, за всю жизнь им искренне восхищался только один-единственный человек: его младшая сестра. Впрочем, и она сделала свой выбор. Может быть, он всего лишь казался ей таким большим и сильным, когда носил ее, маленькую, на плечах, а потом она выросла.
   Он поставил на утро будильник, хотя в этом не было никакой необходимости: просто хотелось это сделать, чтоб вновь почувствовать строгие ритмы высотного города, да и надо было отучать себя от вкуса песка на зубах, от необходимости всегда быть настороже и сохранять каменное лицо. Он мог бы опустить штору, чтоб не мешало спать вечное сияние ночи, но специально оставил все как есть, хотя и долго не мог уснуть от этого, от бесконечного мерцания проносящихся аэро, от света прожекторов на высотках. Закрывая глаза, чувствовал шевеление барханов под хребтом, багровое мельтешение пламени за веками, открывая, погружался в сияющий мир Ритира.
   Утром Беленос действительно проснулся от пронзительного звука, но это был не будильник, до которого оставалось еще пятнадцать минут, а звонок. Кое-как взяв коммуникатор, он ответил не глядя, а в голове только успело мелькнуть сонное: "что, уже?"
   -- Бел? -- услышал он смутно знакомый женский голос.
   -- Очевидно, да, -- буркнул он, соображая, кто бы это мог быть: со своей последней женщиной он расстался еще до отбытия на Руос и вовсе не помнил ни ее лица, ни имени. -- А ты кто?
   Она рассмеялась. Что-то у него внутри больно екнуло: он точно раньше слышал этот смех. Немного хрипловатый и прерывистый.
   -- Волтайр, -- сказала она. -- Ты, значит, еще не проснулся. Ты в Ритире? Я что-то не сообразила, а то позвонила бы на пару часов позже.
   -- Волтайр, -- безголосо повторил Морвейн. -- Что тебе нужно?
   -- Я надеюсь, ты еще помнишь наш уговор, -- посерьезнев, произнесла женщина. -- Одно из его условий вступило в силу... я думаю, нам нужно увидеться, Бел.
   ***
   Сухой воздух Хафиры резал глотку; невнятное беспокойство охватывало его. Какая-то чудовищная опасность ждала их впереди, что-то... а они шли и шли вперед, он кричал им:
   -- Стойте, подождите, нельзя туда идти...
   Никто не слушал его.
   Он пытался бежать следом, но не мог пошевелиться. Голос сорвался и охрип. Наконец Острон оглянулся на него.
   -- Острон, -- кричал Леарза, -- Острон! Не уходите туда!
   -- Чего ты ждешь? -- еле слышно донесся до него голос друга. -- Пойдем скорее. Нас ждет серьезная битва...
   -- Нет, не надо!..
   Он резко вскинулся, хватая воздух ртом.
   Потом медленно осел в постели. Вокруг него по-прежнему был этот чужой, странный мир, и на какое-то мгновение Леарзу охватил дикий ужас: ему казалось, что сейчас эти стены схлопнутся и раздавят его...
   Потом он поднял голову и увидел небо.
   Оно было огромное, так и норовило заползти в комнату, заполнено крошечными облачками, похожими на перышки, разбросанные тут и там. Облачка бежали слева направо, гонимые неощутимым ветром.
   Он соскользнул с кровати и решился подойти к окну, осторожно выглянул туда. Легкий страх снова кольнул его, но уже не столь сильно, сон его отпускал, и Леарза окончательно вспомнил, кто он и где он. Там, далеко внизу, кажется, была широкая площадь, на которой что-то посверкивало, и маленькие точки людей перемещались по ней. Вокруг площади высились гигантские столбы, -- так сначала ему показалось, -- зеркальные, отражающие в себе небеса. Похожие виднелись и в отдалении, расчертили собой горизонт.
   Все это действительно было так чуждо и странно, и он не знал, нравится ему это или нет.
   ...Когда он вышел в соседнее помещение, он обнаружил, что окна там занимают две стены, гигантские, и в них опять видно эти столбы; в помещении находился рыжий помощник профессора, он сидел на диване и вроде бы читал какую-то книгу, при появлении китаба он поднял голову. Они поздоровались; не зная, о чем еще говорить с ним, Леарза опять подошел к одному из окон и принялся рассматривать исчерканное зеркальными полосами небо.
   И вдруг он заметил, как между линиями столбов что-то порскнуло с необычайной скоростью. И еще, и еще; приглядевшись, Леарза с изумлением понял, что какие-то маленькие предметы в действительности летают туда и обратно, шныряют между столбами по своим запутанным маршрутам, а вдалеке он и вовсе углядел целую непрекращающуюся вереницу этих летучих муравьев.
   Он следил за ними и следил; заметил, что некоторые опускаются вниз, до самой земли, а иные исчезают в зеркальных столбах, в которых, кажется, были для них отверстия, какие иногда делали в домах сабаина для птиц. Может, это животные?..
   Тут он заметил, что рыжий оставил свою книжку и подошел к нему, встал рядом, заложив руки за спину; Леарза немного неуверенно спросил его:
   -- Что это за штуки летают?
   -- А, эти? Это аэро, -- пояснил Гавин. -- Это... э, черт... на чем вы ездили? Лошади?
   -- Лошади, верблюды, -- с недоумением согласился Леарза.
   -- Вот, -- будто обрадовался рыжий. -- Мы ездим на них.
   -- Это животные?
   Гавин рассмеялся.
   -- Нет, -- сказал он. -- Машины.
   -- Они такие маленькие, -- удивился Леарза, прижимаясь носом к стеклу. Совершенно прозрачное; в сабаинах тоже умели делать стекло, но совсем не такое ровное, а тут даже страшно становилось, если постоянно не напоминать себе о том, что оно все-таки есть.
   -- Нет, -- удивился в свою очередь рыжий. -- ...А! Понял. Они просто далеко. Тебе кажется, что маленькие.
   -- А это что?
   -- Здания.
   -- Они из стекла?
   -- Ну, не только... окна большие, -- рыжий потешно замахал руками: подбирать слова ему явно было непросто. -- Не знаю, кажется, у вас нет такого понятия. Когда их строили, -- он ткнул в ближайший зеркальный столб, -- все любили такие окна. Вот. Ладно. Пойдем завтракать, а потом профессора.
   -- ...К профессору? -- уточнил Леарза.
   -- Ну да.
   ***
   Кажется, беззаботность помощника профессора подействовала на него; рядом с веселым Гавином и Леарзе становилось как-то спокойнее, впервые за все это время ощущение нереальности происходящего немного утихло, и Леарза наконец заинтересовался окружающим его миром, таким чужим и ни на что ранее виденное не похожим. Гавин привел его в столовую; Леарза озадачился тем, что это за место, в котором он теперь находится, и попытался узнать у рыжего.
   -- Это ксенологический институт, -- сказал тот. -- Здесь люди занимаются изучением таких планет, как твоя, и не только.
   -- ...Институт, -- повторил за ним незнакомое слово китаб. -- Профессор сказал мне вчера, что здесь собираются ученые...
   -- Да, да, именно так. Профессор и сам ученый, и знаменитый, между прочим! Он... а, как это по-вашему... точно, мастер! Мастер по таким народам, как твой. Культуру, историю. Все-все.
   -- ...Изучает?
   -- Ну да.
   Они сели за маленьким круглым столиком, и Гавин, предложив ему подождать, довольно скоро вернулся с подносом; хотя сам помощник профессора вроде бы завтракать не собирался, он стянул с подноса теплую булочку и принялся жевать ее, роняя крошки.
   -- И ты тоже ученый? -- наивно спросил Леарза.
   -- Ну, -- Гавин рассмеялся, -- пока еще нет. Я только у профессора. Но когда-нибудь я тоже как он.
   -- Станешь.
   -- Ну да... никак не пойму вашу систему глаголов!
   -- Нашу что?
   -- А, неважно. Профессор будет тебя языку, все расскажет.
   Леарза даже рассмеялся.
   -- Он вообще-то строгий, -- раздулся рыжий, будто смех его чуточку задел, -- сам велел мне учить язык позавчера! У меня еще не так опыта.
   -- Позавчера? Ты что, и вправду выучил язык за два дня?
   -- Да, -- невозмутимо согласился Гавин. -- Когда Морвейн тебя на станцию. Профессор связался со мной и предупредил, что ты у нас будешь.
   -- Но это же целый язык, -- обескураженно воскликнул Леарза. -- Там же тысячи слов! Нет, даже больше, наверное!
   -- Около, э, триста, -- спокойно добавил рыжий.
   -- Трехсот тысяч?
   -- Да. Конечно, я не все знаю. Понимаешь, э... -- он набрал в легкие воздуха, потом сердито выдохнул и потряс головой. -- Пусть профессор объяснит. Мне слишком трудно такое... ну... говорить. Это нужно про наш народ, будто про чужой, -- он опять замахал руками. -- Профессор умеет, он уже объяснял.
   -- А ты, значит, сдаешься, -- раздался голос профессора Квинна сбоку; Леарза от неожиданности чуть не опрокинул кружку, Гавин резко соскочил с места.
   -- Доброе утро, профессор! -- оттарабанил он. Тот рассмеялся и махнул пухлой кистью: садись, вроде как. Леарза оглянулся и обнаружил, что столовая почти пуста: пожалуй, иначе они бы заметили приближение профессора Квинна, поскольку люди здесь его явно знали, и вот сидевший за дальним столиком человек в сером приветственно поднял руку, а Квинн ответил ему тем же, потом придвинул третий стул и сел с ними.
   -- Я понимаю, язык Руоса -- с некоторых пор почти мертвый язык, на котором говорит всего лишь один человек, -- мягко обратился он к своему помощнику, -- но считаю, Гавин, что тебе все же стоит освоить его до конца, включая глагольную систему: ради опыта. А посему, будь добр, иди вон отсюда и продолжай учить. Время на языковую практику у тебя еще будет, хоть отбавляй. Кстати говоря, что насчет выборки из библиотеки Ларкина? Ты уже составил ее?
   -- Нет, профессор, -- округлил глаза Гавин. Они у него были почти что медные, в тон волосам. -- Я пойду, профессор.
   Леарза лишь успел озадаченно поднять руку (этот жест он подсмотрел у местных и немедленно взял на заметку). Рыжего и след простыл; только осталось лежать несколько крошек на столе у того места, на котором он сидел. Профессор Квинн огладил свою бороду, добродушно улыбнулся китабу.
   -- Что ж, я думаю, стоит посвятить тебя в некоторые особенности нашей цивилизации для начала. Не нужно с таким недоверием смотреть на моего помощника, он не лжет, и для любого жителя Кеттерле выучить чужой язык за два-три дня -- не проблема. Видишь ли, юноша, ты и сам должен понимать, что цивилизация технологии вынужденно накапливает большой объем знаний с веками. Вот ты учился пиротехнике по книгам своего дяди, если я не ошибаюсь?..
   -- Да.
   -- И это результат жизни всего лишь одного поколения! А теперь представь себе, что таких знаний у нас миллиарды и миллиарды томов. Ты сам очень хорошо прочувствуешь это на себе, быть может, уже прочувствовал: чтобы просто жить в здании наподобие этого, нужно уметь пользоваться всеми этими устройствами вроде движущихся лестниц и прочих машин. Таким образом, объем знаний, которые должен к определенному возрасту усвоить ребенок в Кеттерле, очень велик. Как ты думаешь, возможно ли усвоить их без помощи?
   Леарза задумался. Логика Квинна ему была вполне ясна: он успел пообщаться с Гавином и выяснил, что тот и вправду очень многое знает.
   -- Нет, -- сказал он. Профессор Квинн кивнул.
   -- Верно. Человеческий мозг не в состоянии усвоить и всегда хранить в памяти такое количество данных. Но на то мы и люди технологии, и мы, конечно, не оставили его без помощи. Машины помогают нам помнить и понимать. Если бы тебе нужно было помнить много всего сразу, что бы ты сделал?
   -- Ну, -- Леарза уставился в окно. -- Наверное, носил бы с собой записную книжку. И подглядывал бы в нее.
   -- Да, ты неглуп, -- улыбнулся ему толстяк. -- В этом Морвейн уж точно не ошибся. У нас есть такие записные книжки, юноша, у каждого из нас. Только они находятся прямо здесь, -- и он дотронулся до своей головы кончиками пухлых пальцев. Леарза с недоумением посмотрел на него.
   -- Прямо в голове?
   -- Именно. Конечно, тебе не следует воображать себе, что в голове у меня обычная записная книжка, из пергамента и все такое. Это устройство выглядит совершенно по-иному. Мы называем его биокартой. Через несколько месяцев после рождения такая биокарта вводится каждому нашему ребенку. Благодаря ей Гавин и выучил твой язык столь быстро, как и я сам, и Беленос Морвейн, и все другие разведчики, которым он был нужен. К сожалению, тебя снабдить биокартой мы не можем, потому что ты не такой, как мы. Поэтому язык тебе придется учить куда дольше. Ну что ж, если ты позавтракал, я предлагаю подняться в мой кабинет и начать это делать.
   ***
   Коридоры, движущиеся лестницы, коридоры, холлы, коридоры. Еще коридоры, еще холлы, еще лестницы... Окна, окна, во всех окнах вид нереальный, будто картинки. Все без конца снующие аэро, никогда не кончаются, беззвучно летают туда и сюда, только уже даже их движение перестало казаться живым.
   Страшно.
   Он обнаружил, что по ночам не может спать. Все вокруг него с самого начала казалось сном, а в последнее время и вовсе кошмаром; все это было неживое, даже люди вокруг, откуда ему знать, быть может, все они, все до единого неживые, ненастоящие? Быть может, на самом деле просто темный бог поглотил его душу, и он давно безумец, а в голове у него мрачные картины, навеянные сумасшествием? Где правда? Откуда знать...
   И профессор Квинн, господин Анвар, продолжал только обучать Леарзу языку, лишь понемногу, будто неохотно рассказывая об этом странном мире: быть может, потому и неохотно, что на самом деле никакого мира не существует?
   В ту ночь он долго, долго сидел в своей постели, скрестив ноги и раскачиваясь из стороны в сторону, и не мог уснуть; черно-красное небо беззвучно сияло перед ним, пугая, чужое, мертвое, и ему казалось, если он закроет глаза, оно ворвется в комнату и задушит его. Леарза уснул лишь под утро, неловко свернувшись клубком в самом углу постели, и на следующий день больше напоминал снулую рыбу, чувствуя себя совершенно обессиленным и вымученным. Кажется, профессор Квинн замечал это, но ничего не сказал.
   Они уже привычно устроились в кабинете Квинна, -- кабинетом тот называл просторное помещение с большим столом темного дерева, с пушистым ковром на полу, с длинным книжным шкафом, но книги в этом шкафу в основном были странные, растрепанные и старые, многие на совсем непонятных языках. На другой стене, -- во время занятий Леарза обычно сидел лицом к ней и постоянно видел, -- висела большая картина, которая отчего-то пугала его: на ней было изображено снежное поле с кромкой тусклых гор вдалеке и черное корявое дерево, на ветвях которого висела, будто запутавшись, наполовину нагая женщина. Ее рыжие волосы были единственным ярким пятном на всей картине, и все было такое холодное и страшное. Леарза не понимал смысла картины и оттого чувствовал к ней сильную неприязнь.
   Вот уже почти две недели прошло с тех пор, как они вернулись на Кэрнан; с тех пор Леарза не видел ни Бела, ни Абу Кабила, ни Дагмана: где они, что делают теперь?.. Это его и не очень интересовало, впрочем. Единственные люди, с которыми он общался сейчас, были Гавин и профессор Квинн. Профессор, кажется, вознамерился за рекордно краткие сроки обучить своего подопечного языку Кеттерле, и занятия он проводил каждый день, заставляя Леарзу учить огромные количества слов, объясняя, как строятся в этом языке предложения.
   Если же он и рассказывал что-то о мире Кеттерле, то в основном это были простые вещи, чаще всего связанные с повседневным бытом.
   Леарза сидел за письменным столом напротив ненавистной картины, перед ним лежала тетрадь с записанными словами, и в руке он вертел карандаш; профессор рассказывал о том, как в языке Кеттерле образуются сравнительные степени прилагательных, но Леарзе плохо удавалось концентрироваться на объяснениях, и он не выдержал, перебил учителя:
   -- Профессор Квинн, а расскажи, как на моей... планете все так случилось. Как возник... темный бог, почему появились безумцы?
   Квинн остановился на середине предложения, но не осердился на него, спокойно посмотрел на него со своего места: объясняя, профессор часто останавливался у окна и закладывал руки за спину. И теперь лицо его сохранило свое благодушное выражение; оно было круглое, а глаза профессора смотрели внимательно из-под густых светлых бровей.
   -- Да... возможно, настало время подробней рассказать тебе об этом, -- согласился Квинн. -- Знаю, ребята должны были уже упоминать о катарианском расколе, так?
   -- Да, я что-то слышал от них...
   -- Когда-то давно, много тысячелетий назад, люди действительно ничего не знали и не умели, -- сказал тогда профессор. -- Думали, что небо плоское; и никаких Одаренных у них, конечно, не было. Наш род появился здесь, на Кэрнане, и с самого начала мы шли по пути развития технологии, мы пытались что-то делать своими руками, а не силой мысли. Долгое время продолжалось наше развитие, но в какой-то момент один человек вдруг испугался нашего будущего. Он решил, будто машины разрушают в нас что-то очень важное, что необходимо отказаться от их использования, вернуться к более примитивной, как он говорил: естественной жизни. И он написал книгу, а книга его оказала значительное влияние на многих других, и так начался катарианский раскол: последователи этого человека, -- звали его Тирнан Огг, а Катар был его родной планетой, -- подняли мятеж и пытались уничтожить все существующие машины, разрушали заводы, взрывали научные комплексы. Другие люди, наоборот, были ярыми сторонниками машин и полагали, что без творений наших рук мы -- никто. Видишь ли, человек произошел от другого, более древнего вида животных; главной отличительной его чертой стал разум, интеллект, и когда ученые впоследствии пытались установить, откуда же появилась эта особенность, возникла гипотеза, которую и по сей день невозможно ничем опровергнуть; гипотеза эта гласит, что интеллект у человека появился благодаря ручному труду. То, что еще не было человеком, взяло в руки палку и попыталось что-то сделать с ее помощью. ...Наши технологии -- та же самая палка. Последователи Тирнан Огга отрицали эту гипотезу и считали, что технологии не формируют сознание, а разрушают его.
   -- И победили сторонники... палки, -- тихо сказал Леарза.
   -- Да, как видишь, -- кивнул головой профессор Квинн. -- В конце концов, и последователям Тирнан Огга пришлось прибегнуть к помощи технологий, чтобы сражаться, а затем и вовсе бежать. Выжившие рассеялись по галактике, и до сих пор мы время от времени обнаруживаем планеты, на которых живут их потомки. Как Руос.
   Леарза молчал и продолжал вертеть в пальцах карандаш.
   -- Многие из них, отказавшись от технологий, со временем деградировали, -- продолжал профессор, -- насчет одной из этих планет даже до сих пор ведутся споры, являются ли ее обитатели бывшими людьми. Но некоторые продолжали развивать свое сознание и достигли определенных высот в этом. Собственно говоря, Руос -- уже четвертая найденная нами планета... Таким образом, у нас был опыт, и мы знали, чего ожидать. За прошедшее время мы вполне изучили историю Руоса. Восемнадцать тысяч лет тому назад, сразу после завершения войны, корабль с беженцами прибыл на эту планету; на планете на то время находилась только научная станция, малочисленные обитатели которой были перебиты ими. След этого корабля был утерян, и последователи Тирнан Огга остались предоставлены сами себе... но очень быстро среди них начался свой собственный конфликт. Видишь ли, Тирнан Огг погиб, и его ученикам остались лишь его книги, а книги, как водится, можно трактовать по-разному. Так, среди спасшихся беженцев было два человека, которые тебе должны быть известны под именами Эльгазена и Суайды. Эльгазен был, как мы это теперь называем, пуристом; он полагал, что человечество должно сразу и категорически отказаться от использования всех технологий, включая даже силу молнии, которую мы применяли с незапамятных времен. Суайда отстаивал идею более плавного отказа, он считал, что примитивные технологии не причиняют человеческой душе такого уж вреда. Со временем люди разделились на два лагеря, и последователи Суайды ушли жить за горы Талла, тогда как последователи Эльгазена остались на берегу реки Харрод, где тогда было очень плодородное и удобное для жизни место. Между этими двумя сторонами уже тогда возникла вражда, которая со временем только усугублялась.
   -- Но... последователи Суайды превратились в жалких безумцев, -- слабо удивился Леарза. -- Как?..
   -- Конечно, это произошло не сразу. Поначалу, наоборот, обитатели Талла были процветающим народом, они выстроили красивый город, назвав его Дабдара, -- впоследствии это название превратилось в знакомое тебе "Эль Габра", -- тогда как последователи Эльгазена медленно деградировали, потому что окружающая их среда почти не требовала от них никакого труда. Наконец появились люди, которые осознали это и попытались это как-то изменить. Каждый из них создал свое собственное учение и увлек за собой в пустыню появившихся сторонников; люди эти известны и по сей день, их имена отлично знакомы тебе. Это шесть богов, а последовавшие за ними со временем разделились на племена. Были и те, кто не пошел ни за кем из них, предпочтя беззаботное существование на берегах Харрод, но потом между последователями Суайды и племенами началась война, и эти люди, не принявшие ничьей стороны, ушли на Халельские острова, где деградировали и дальше; к тому моменту, когда Эохад Таггарт отыскал их, они утратили свою письменность и поклонялись тотемным животным.
   Профессор Квинн, сделав паузу, постоял, глядя в окно; в светлых глазах его отражалось кэрнанское небо. Леарза сидел молча, опустил голову.
   -- Война разгорелась не на шутку, и племена начали быстро проигрывать, -- продолжил Квинн. -- Их ятаганы не могли противостоять огнестрельному оружию последователей Суайды... но все изменилось, когда среди них начали появляться первые люди, предрасположенные к открытию Дара. И вот наконец на свет явился Эль Масуди, а с ним и остальные Одаренные. Они, как ты знаешь, предприняли самоубийственную атаку на Дабдару, несмотря на то, что видевший будущее Эль Кинди отговаривал их.
   -- Они победили, -- сказал Леарза.
   -- Да, они победили. Они добрались до Дабдары, где располагалась одна вещь... м-м, в твоем языке для нее уже больше нет названия. На нашем она называется ядерный реактор. Эта вещь вырабатывала энергию, которая освещала и обогревала дома в городе. Я должен пояснить тебе, юноша, что ядерный реактор -- опасная штука. Его силу можно было бы использовать как оружие, но у последователей Суайды хватало ума этого не делать: потому что взрыв такой штуки уничтожил бы добрую половину Саида и сделал ее необитаемой на долгие годы. Эль Масуди и его товарищи ничего не знали об этом. Они знали, что в этом здании находится очень хитроумная техника... им в этом виделось сосредоточие зла, и они полагали, что если уничтожат ее, то и народ Суайды будет побежден.
   -- И они ее уничтожили?
   -- Да. Спутники Эль Масуди погибли для того, чтобы он смог добраться до этого здания, где он и использовал свой Дар. Произошел взрыв. Дабдару стерло с лица земли, -- сказал профессор Квинн. -- Долгие годы от этого места исходило смертельное для человека излучение. Под его влиянием некоторые выжившие люди изменились. И это было еще не все. Ведь все племена ненавидели потомков Суайды, вся их злоба была направлена туда, на этот несчастный народ, они видели в нем лишь исчадия ада. Под влиянием этой злобы обитатели Талла начали сходить с ума. Их собственная тьма выходила наружу и искажала их рассудок. Ты когда-нибудь задумывался, юноша, о том, чего хочет сам темный бог?
   -- Да, -- потерянно кивнул Леарза. -- Я думал, он хочет сделать Саид своим, чтобы вместо племен там жили только его безумцы и верные слуги...
   -- А для чего ему это? Разве в Талла им было мало места?
   -- Ну... но...
   -- Темному богу ничего не было нужно, -- сказал Квинн. -- Все, чего хочет тьма в сердце, -- это разрушение и пустота. ...Именно это и предвидел Эль Кинди, именно потому и пытался отговорить Эль Масуди от его затеи. Эль Кинди не сошел с ума: ведь все случилось в точности так, как он предвидел. Он написал книгу, -- Квинн вдруг тронулся с места и подошел к своему шкафу, откуда извлек толстый том и показал его Леарзе. -- В которой подробно описал, что он видел. Никто не поверил ему тогда, хотя книгу, к счастью, все же переписывали, и одна ее копия дошла до наших дней. Хоть языка времен Эль Кинди уже не понимали, один славный юноша переписал ее, просто срисовав непонятные ему символы, а от него она досталась мне.
   Леарза молчал. Профессор поставил книгу на место.
   -- Ваша цивилизация -- не первая, погибшая подобным образом, -- сказал Квинн. -- Мы уже сталкивались с этим и разработали гипотезу о том, как можно избежать такого исхода... мы пытались подтвердить эту гипотезу, но, увы, не сумели. Возможно, это означает, что отказываться от технологий в пользу чистого разума еще рано.
   Леарза продолжал смотреть перед собой; какой-то внутренний протест поднимался в нем в эти минуты, и ему отчего-то начало казаться, что профессор Квинн враждебно настроен к нему.
   Он, в конце концов, был представитель той, погибшей цивилизации, пошедшей иным путем, потомок тех людей, с которыми воевали предки Квинна...
   -- Думаю, на сегодня стоит закончить, -- чутко отметил состояние своего подопечного профессор. -- Тебе не мешает развеяться, молодой человек. В его кабинете можешь найти Гавина, а может быть, даже и Каина. Эти двое, если мне не кажется, давно знают друг друга.
   ***
   Воспользовавшись разрешением, Леарза почти выбежал из кабинета профессора. Он промямлил что-то насчет того, что пойдет к Гавину, но рыжего искать не собирался, бросился в первую попавшуюся сторону и уже через пять минут бесповоротно заблудился в этом гигантском здании, смысла которого никогда не понимал, так же, как и смысла картины в кабинете Квинна; для чего людям было строить эту ужасную махину, в которой могли жить тысячи и тысячи? Для чего делать ее такой чудовищно высокой, -- Гавин сказал как-то, что высотой она с настоящую гору, -- как муравейник, мерзко, мерзко...
   Он понял, что заблудился, но не был в состоянии никак отреагировать на это, просто продолжал бежать, потом быстро шел, потом плелся. Он интуитивно спускался, когда находил новые движущиеся лестницы, потом нашел лифт; Гавин объяснял ему, как пользоваться, и Леарза судорожно выкрикнул на чужом языке:
   -- Первый!
   И лифт поехал вниз. Он мчался быстро, но иногда останавливался, впуская других людей, которые равнодушными голосами называли свои этажи, потом выпуская, а Леарза все ехал и ехал, пока наконец чужой голос не объявил в пустоте:
   -- Первый этаж.
   Тогда только молодой китаб стрелой вылетел вон и обнаружил себя в очень большом зале.
   Пол здесь был облицован мрамором, такой гладкий, что ослепительно блестел на свету; люди ходили туда и обратно, на Леарзу никто не обращал внимания. Наверняка он не был похож на них всех: пусть его и одели в их одежду, и немного даже обучили говорить на их языке, все равно он ощущал это, и ему казалось, что они должны пялиться на него и показывать пальцами, но им... им было все равно.
   Леарза прошел по залу, пересек его, как крошечный кораблик-дау пересекает широкую реку; поначалу он думал, что перед ним очередные мертвые окна, гигантские окна на всю стену, но потом одно из окон гостеприимно распахнулось перед ним, и на него повеяло холодным воздухом свободы.
   Не задумываясь, Леарза шагнул вперед.
   Закат горел карминным где-то за зеркальными столбами высотных домов, и аэро по-прежнему сновали в воздухе между ними, -- но уже сверху. И небо сверху было темное, почти черное к востоку, розовеющее к западу; Леарза сделал еще несколько шагов, влекомый людьми, спустился по короткой лестнице и оказался на дороге.
   Он поднял лохматую голову.
   Он был один, совершенно один, в огромном, гигантском лабиринте из зеркал, из домов, и только равнодушное чужое небо смотрело на него сверху вниз. Он стоял, позабыв обо всем, и смотрел в это небо; тусклые еле видимые звезды отвечали ему холодным взглядом. Столбы зданий попирали это небо своими плоскими и острыми крышами, и расчерчивали собой размытые силуэты аэро, а оно все же смотрело...
   Ветерок ерошил его волосы, и люди ходили мимо, но никто не обращал на него внимания. Леарза почувствовал что-то мокрое на щеке. Это было будущее... такое будущее, о каком он даже никогда не мечтал, какое ему и не снилось, и будущее вдруг оказалось до страшного одиноким.
   Никто из людей, которых он знал и к которым привязался, уж никогда не увидит этих ужасных и красивых стеклянных небоскребов, не удивится тому, как быстро снуют рыбки-аэро между ними. Все они мертвы... и даже их тел не осталось, ни могил, ничего: мертвая, холодная планета понемногу развалится на куски, замедлит свое вращение и канет в раскаленную массу солнца.
   Он смотрел в чужое небо и вспоминал их, одного за другим: треугольную улыбку Острона, синий взгляд Сафир, сурового Сунгая и его кудри под тюбетейкой, бесшабашного Хансу, смешливую Лейлу и глаза Элизбара, похожие на глаза волка, угрюмого Искандера, невозмутимого Исана, который, хоть и был одним из них, пошел с Остроном... И еще более ранние лица, исчезнувшие до того: мать, отца, Кухафу и Джарван, дедушку Михнафа... Дедушка, это ли снилось тебе во сне?.. Джарван!.. Ведь получается, и он, Леарза, был виноват в ее смерти, вместе со всеми остальными...
   Он стоял посреди чужой улицы, по которой ходили люди, смотрел в небо, задрав голову, и плакал, как мальчишка.
  
   1,14 пк
   -- Эй, эй, парень, ты чего тут делаешь? Ты чего... -- мир вокруг завертелся; широкие руки поймали его за плечи, потом вдруг с силой потрепали по лохматой голове. -- Вот черт. Так, ну-ка пойдем...
   Леарза не сопротивлялся, он едва ли понимал, куда ведут его, кто ведет его; послушно сел, куда его буквально опустили силой, сидеть было немного мокро, что-то плескало в спину. Огромный Абу Кабил в кожаной куртке плюхнулся рядом, положил свою медвежью ладонь на его плечо, молча уставился на него добрым взглядом, от которого становилось будто легче как-то.
   Леарза тогда не сразу понял, отчего: потому что Абу... Каин не выглядел равнодушным.
   Он не помнил в тот момент легкого отторжения, которое испытывал в последние дни при мыслях о разведчиках; нелепо, по-детски вытирая щеки рукавом великоватой ему рубашки, Леарза вздохнул:
   -- Я не так себе все это представлял... и вообще... как это... как это одиноко?.. -- воскликнул он, поднимая глаза к темнеющему небу. -- Я знаю, они не одобряли моих выдумок, даже слушать никогда не хотели, но я бы все-таки предпочел, чтобы они тоже могли увидеть все это! Быть может, им бы понравилось?..
   Каин молчал, но его рука по-прежнему тяжело лежала на плече китаба.
   -- Почему только я один?.. Почему... и эти люди вокруг, им просто... им просто плевать на все! Может, они все искусственные? Ведь поэтому к-катариане боялись их, да? Ненавидели? Машины съели их души, оставив только сознание... И все эти ужасные небоскребы... как только можно в них жить? Будто в муравейнике среди тысяч себе подобных, копии одного предмета, с машинами в головах, ужасные... ужасные...
   Ладонь на его плече наконец пришла в движение: Каин мягко, почти осторожно похлопал его. Леарзе стало стыдно. Разревелся, как ребенок, посреди улицы, на глазах сотен людей, еще и наговорил Абу какой-то ерунды...
   -- Это все очень понятно, -- сказал Каин. Леарза собрался с духом и обернулся, обнаружив позади себя весело брызжущий фонтан. Фонтан ярко рассыпал жемчуг, освещенный со всех сторон маленькими огоньками. -- На свете так много разных "почему", парень, но ответов на них иногда не найти. Приходится с многим мириться! Например, меня всегда возмущало, почему я не умею летать, как птицы!
   Леарза судорожно рассмеялся.
   -- Птицы очень легкие, -- заметил он дрожащим голосом. -- И мало весят. А ты здоровый, как бык.
   -- И кости у них полые внутри, -- расхохотался Каин, -- а мои такие, что черта с два меня поднимешь. Так! Ты, конечно, никому не сказал, куда пошел?
   -- Я и сам не знал, куда иду, -- смущенно признался Леарза. Каин уже извлек из кармана куртки какую-то штуку, ярко блеснувшую экраном, что-то быстро ткнул на ней и приложил к уху.
   -- Профессор Квинн? -- три секунды спустя уже говорил он. -- Ваш подопечный со мной, не теряйте! ...Да будет вам, я его верну! Ну, может быть, и завтра, какая разница?
   Потом он снова что-то натыкал и на этот раз разговаривал на своем языке, из которого Леарза пока улавливал только некоторые слова, но Каин тараторил так быстро и невнятно, что Леарза не разобрал совсем ничего.
   -- Пойдем, -- наконец заявил Каин и поднялся на ноги. -- Не замерзнешь в одной рубашке? Держи-ка! Я все равно ее ношу только для красоты.
   С этими словами он плюхнул на плечи Леарзе свою здоровенную кожаную куртку, которая оказалась до странного тяжелой. Леарза неловко встал с мраморного парапета.
   -- Ты в ней камни носишь? -- удивленно спросил он. Каин расхохотался.
   -- Не совсем. У меня там в правом кармане завалялся кое-какой образец с работы. Потом посмотришь. Потом-потом, пойдем же!
   И он буквально потащил Леарзу за собой в неизвестном направлении; они пронеслись по улице и оказались на площадке, сплошь уставленной странными штуками, и лишь когда Каин у одной из них открыл дверцу, Леарза догадался, что это и есть самые настоящие аэро: только стоящие смирно на земле.
   -- Ну, сейчас полетаем! Ты ведь об этом мечтал? Конечно, понимаю! -- без умолку тараторил Каин, пока Леарза осторожно устраивался в кресле, которое напугало его, зашевелившись: потом уж только он сообразил, что кресло приняло его форму. -- Космические перелеты -- не самая зрелищная штука на свете, если только, пожалуй, не брать в расчет гонки по орбите, там и несчастные случаи бывают, когда какой-нибудь сумасшедший сорвется с орбиты и -- бам! -- в спутник врежется, или даже друг в друга, вот тогда такая пиротехника получается -- загляденье, ну если не считать, конечно, того факта, что там кто-то помер в этот момент. Ну, космос -- дело такое! Понимаешь ли, воздуха-то там нет, Квинн еще не рассказывал тебе?.. -- Леарза очумело потряс головой. -- И вообще место не самое безопасное, так что обшивка на кораблях должна быть надежная, из хорошего сплава, в общем... -- тут аэро плавно тронулся с места; Леарза поначалу и не заметил, лишь потом сообразил, что они действительно поднимаются в воздух, совершенно бесшумно, будто чья-то невидимая рука тянет их. -- В общем, гигантские окна там обычно не делают, а если и есть обзорные комнаты, на время полета их задраивают наглухо!
   Они поднялись на нужную, видимо, высоту, и Каин коротко хохотнул; в следующее мгновение аэро так резко сорвался с места, что Леарза едва сдержал восклик. С такой скоростью он еще никогда в жизни не передвигался: все вокруг смазалось, зеркальные небоскребы превратились в мелькающие тени, и только равнодушное тяжелое небо следило за ними, понемногу темнея еще сильнее. Летели они, впрочем, недолго; мельтешение небоскребов утихло, и аэро опустился на другую площадку, пусть и похожую, но расположенную не на земле, а на крыше одного из зданий пониже.
   Леарза, все еще не понимая, куда они направляются, послушно пошел следом за Каином; тот спустился по лестнице, -- обычной, не движущейся, -- и перед ним распахнулась дверь. Леарза шагнул вперед, еще не видя, куда идет, и вдруг погрузился в мир разноцветной ночи и табачного дыма. Он растерялся, и если бы не рука Каина, поймавшая его за плечо, так и остался бы стоять у входа.
   Это было странное место, но Леарза вдруг сообразил, что оно похоже на трактир: пусть столики здесь были из какого-то неведомого материала, и стулья высокие, непривычной формы, но все же здесь сидели люди со стаканами, и фоном играло что-то вроде музыки: признаться, поначалу Леарзе показалось, что это просто шум.
   Каин усадил его на стул и сам уже весело общался с девушкой, подбежавшей к ним, а Леарза тем временем все-таки сунул руку в карман, оттягивавший куртку, и обнаружил там слиток какого-то металла, холодного и гладкого наощупь. Выудил его; металл тускло сверкнул на него серебром, но в темноте было почти невозможно рассмотреть подробнее.
   -- Крутая штука, -- сообщил ему Каин, бесцеремонно ткнув в слиток пальцем. -- Обладает памятью формы. Ты когда-нибудь встречал такие металлы?
   -- Как это -- память формы?
   -- Берешь ты, например, ложку из нее, -- охотно пояснил Каин, -- силой сгибаешь, нормально, ложка погнулась. А потом берешь, нагреваешь чуток -- и вот! Ложка снова выпрямляется. Я когда учился, девчонкам с филологического фокусы показывал. Они у меня ложки гнули, а я выпрямлял их силой мысли! Некоторые даже верили. ...О, а вот и первый пришел.
   Леарза недоуменно обернулся: к ним действительно подошел какой-то человек, которого поначалу в темноте он не разглядел, лишь видел, как то ли лысина, то ли очень светлые волосы блеснули в тусклом свете.
   -- Здорово, -- обратился к нему Каин.
   -- Значит, говорить сегодня будем на языке Руоса, -- безо всякого акцента заметил подошедший, обернулся к Леарзе. -- Привет, парень. Или как там у вас говорили? Мир тебе и твоему божеству?
   -- Это Сет, -- представил его Каин, и белобрысый, -- теперь Леарзе стало видно, что у него на самом деле очень светлые волосы, правда, и некоторая залысина на лбу тоже имеется, -- опустился на стул за их столиком.
   -- Я не видел этого пройдоху добрых десять лет, а он только теперь позвал меня, и для чего?.. Ну, впрочем, я все равно рад, -- все тем же ровным баритоном произнес Сет. Девушка принесла им пять стаканов, наполненных каким-то темным напитком; значит, Каин пригласил еще кого-то? Леарза осторожно понюхал содержимое своего стакана: пахло чем-то странным, на арак уж точно не похоже. Впрочем, за последнюю неделю он пробовал самую разную местную еду, и необычную тоже. Кое-что ему нравилось.
   -- Мне кажется, или ты еще полысел, балалайка? -- радостно поинтересовался Каин. Сет скривил рот: он у него был необычной формы, с глубокой ямкой под носом, почти разделившей его верхнюю губу на две половинки.
   -- Сам ты балалайка, чучело. Ничего и не полысел, это тебе кажется. А ты никак потолстел.
   -- Вот еще, глаза протри!
   Леарза с любопытством переводил взгляд с одного на другого и вдруг заметил, что страх и чувство одиночества у него как-то странно отступили на второй план; пусть он был в совершенно чужом месте, но он все-таки был не совсем один. Рядом сидел Каин -- все тот же самый добродушный Абу, пусть и без привычной красной тюбетейки и полосатого халата, но все же его рубашка была с легкомысленным рисунком, а на столике рядом со стаканом Леарзы по-прежнему лежал слиток неизвестного металла, который Каин неведомо зачем таскал с собой в куртке. Сет тоже совсем не был похож на бездушную машину, какими всего полчаса назад казались Леарзе все проходившие по улице люди. У него были живые черные глаза, еще более живые оттого, что один был как-то неуловимо выше другого, и подвижный рот, то и дело то кривившийся, то расплывавшийся в ухмылке.
   -- Трудно тебе у нас? -- спросил он у Леарзы, и Леарза, смешавшись, осторожно ответил:
   -- Непросто. Профессор говорит, мне придется потратить не один месяц, чтобы выучить ваш язык.
   -- О да, биокарты тебе не видать, -- хмыкнул Сет. -- Ну что же, временами я думаю, биокарты -- для ленивых. Что бы все эти дураки без них делали? Да они два на два не перемножили бы.
   -- Кто о чем, а лысый о расческе! -- радостно и непонятно к чему возвестил Каин, за что совершенно неожиданно получил щелчок в лоб от Сета. Звук получился очень звонкий, и Сет расхохотался:
   -- Голова-то пустая, слышишь, как звякнуло?
   -- Зато не лысая!
   -- Ага, что я вижу, -- раздался новый голос откуда-то позади; Леарза оглянулся. Еще один человек подошел к ним и снимал короткий плащ, поблескивавший дождем. -- Каин, как всегда, дразнит лысого. Успокойся, Сет, говорят, волос долог -- ум короток. Так, хвостатый? ...Привет, парень. Я слышал, ты с Руоса?
   -- Стали бы мы иначе разговаривать на его языке, -- фыркнул Каин. -- И не выдирай цитаты из контекста! Там было про баб.
   -- Кстати о бабах...
   -- Опаздывает. Сказала, "через полчасика буду". Ну-ну.
   Леарза совсем запутался; они разговаривали на его родном языке, и так бегло, что рыжий Гавин должен был рвать на себе волосы от зависти, но в то же время все трое говорили быстро и временами о вещах, которых он не понимал; впрочем, почти сразу они все переключились на него самого.
   Последний пришедший был высок, не ниже Каина ростом, пожалуй, и его мокрые короткие волосы темно блестели в слабом освещении бара.
   -- Корвин, -- представился он Леарзе, видимо, не дождавшись, пока про правила приличия вспомнит Каин. -- Вообще говоря, я тут, можно сказать, по работе. Впрочем, у вас наверняка ничего подобного не было, но если примерно, то я занимаюсь тем, что пишу всякие штуки, а люди потом читают.
   -- Книги? -- уточнил Леарза.
   -- Нет, не книги. Книги пишут серьезные люди, -- фыркнул Корвин.
   -- А он пишет сплетни, -- ехидно вставил Каин со своего места. Сет приглаживал волосы на своем лысеющем лбу, немножко потешно зачесав их с затылка. Получившаяся жиденькая челочка ему не шла.
   -- Не совсем. Ну ладно, будем считать, что сплетни.
   -- В общем, он хочет написать сплетню про тебя, парень, только имей в виду, что все, что ты скажешь, может потом быть использовано против тебя! Он же сплетник.
   -- Д-да ладно, -- растерялся Леарза. -- А что, и прямо все будут читать?
   -- Ага. Ну, кто захочет, конечно. Но сейчас многие тобой интересуются, знаешь ли, в последний раз разведчики привозили на Кэрнан людей с другой планеты больше сорока лет назад.
   -- Что-то я не заметил, -- глухо сказал китаб, вспомнив бесчувственные лица на улице; эти лица зачем-то мучили его. Их взгляды проходили насквозь, будто его и вовсе не существовало в природе. -- Они ходят с таким видом, будто они не живые, а... а машины.
   Трое его собеседников переглянулись.
   -- Это только кажется, -- осторожно сказал Корвин. -- Просто людей на Кэрнане очень много, несколько миллиардов. Когда тебя окружает такое количество незнакомцев, они действительно сливаются в одну массу, и перестаешь на них смотреть...
   -- Ну, мы-то очень даже живые, -- заявил Каин и широко ухмыльнулся. -- Подожди, еще окажется, что чересчур.
   -- Угу, эта скотина додразнится до такой степени, что захочется съездить ему по роже.
   -- Э, это рискованно, череп у меня крепкий.
   -- По-моему, лет двадцать назад у меня все-таки получилось выбить тебе два передних зуба.
   -- Только потому, что ты схитрил и взял кирпич.
   -- Видишь ли, мы все знаем друг друга уже очень давно, -- между тем пояснил Леарзе Корвин. -- В каком-то смысле мы одноклассники... э, тебе рассказывали что-нибудь про то, как у нас учатся дети?
   -- Да, в школах... а потом в университетах.
   -- В общем, не удивляйся очередным удивительным историям, -- фыркнул тот. -- На моей памяти Каину раза три выбивали зубы и однажды умудрились вывихнуть руку.
   Темный напиток, поначалу показавшийся Леарзе безалкогольным, неожиданно ударил ему в голову; китаб не сразу заметил это, лишь потом, когда почувствовал полузнакомую легкость в ногах. Это было особенное состояние; в своей жизни Леарза нечасто пил арак, но там все было по-другому и не так... легко, что ли. Все трудности, все неразрешимые вопросы вдруг оказались такими простыми и глупыми, и о них вовсе не хотелось думать. Ему вдруг вся ситуация представилась в совершенно ином свете: ведь он попал в мир, в котором все люди такие, как он... ну, почти. Никто не обладает таинственными силами, которые позволяют разжечь пламя мановением пальца, зато все владеют знаниями! И эти знания позволяют нечто куда более необыкновенное. И теперь, если он, Леарза, будет рассказывать о своих задумках, какие ему приходили в голову еще в родном сабаине, никто не станет смеяться над ним, а если и станут, то лишь потому, что все это им уже давно известно.
   И Леарза принялся рассказывать Корвину о своих пиротехнических опытах.
   Тот улыбался и спрашивал со знанием дела; оттого молодой китаб совершенно увлекся и даже совсем не заметил, как опустевший стакан перед ним заменили на новый, полный, а Каин с Сетом уже орали друг на друга, но их разговора, к тому же, все равно перешедшего на язык Кеттерле, он и не слышал.
   Прервали их неожиданным образом: к столику подошел еще кто-то, Леарза не обратил внимания, Каин и Сет -- и подавно, один Корвин поднял взгляд и коротко кивнул. Этот кто-то сел между Корвином и Сетом. Проверил стаканы: почти все пустые, тогда чужая рука стянула стакан из-под носа Леарзы, да он не обратил никакого внимания, потом вовсе попытался отпить из пустого стакана Корвина. Тот улыбнулся и помахал рукой девушке-официантке.
   И тут вдруг по столу ударили с такой силой, что Леарза оборвал себя на полуслове и едва не подпрыгнул, и даже Каин с Сетом заткнулись и изумленно посмотрели на источник грохота.
   Она села обратно и мило улыбнулась.
   -- Добрый вечер, мальчики, -- сказала она. -- Я никого не отвлекаю?
   -- Тильда! -- наперебой заорали остальные.
   -- Опоздала на два часа!
   -- А я твое пиво выпил!
   -- Познакомься, это Леарза, -- невпопад добавил Корвин. Леарза медленно поднял руку. Она улыбнулась снова и посмотрела на него.
   -- А я Тильда, -- представилась она.
   -- Вот, -- загоготал Каин, помахав зачем-то рукой у нее возле рта. -- Вот поэтому и Тильда.
   -- У них письменность другая, он не поймет, -- фыркнул Сет. Леарза смотрел на ее рот. Она улыбалась, но только чуточку, и ее тонкие губы были забавно изогнуты волнистой линией, будто одна половина ее рта была приподнята над второй. Она вся была такая, немножко неровная: нос-кнопочка на одну сторону, левый глаз немного не такой формы, как правый, одна бровь дальше другой. И все-таки она была очень симпатичная, особенно этот ее волнистый рот.
   Тильда заглянула в стакан, который стянула у Леарзы, потом с укоризной посмотрела на Каина.
   -- Спаиваете его, значит, да? Каин, ты подлец. Ты-то можешь хоть целую бочку этого пойла выпить, а ему наутро плохо еще станет!..
   -- На моей родной планете, -- взволнованно сказал Леарза, -- было принято пить и напитки покрепче.
   Она немедленно, как куница, изогнулась над столом и склонилась совсем вплотную к нему, коротко понюхала и фыркнула. Леарза остолбенел; он мог только чувствовать, что от нее пахнет чем-то неуловимо-сладким, и видеть ее разные серые глаза.
   -- Ага, -- потом протянула Тильда, опускаясь на свой стул. -- Уже можно и покуражиться, ну да. Кстати, Каин! А где моя порция пойла?
   -- Уже несут, -- спешно сообщил Корвин, и вскоре и вправду на стол им поставили еще пять стаканов. Тильда, задрав нос, придвинула к себе сразу два.
   Леарза чувствовал себя странно; ему отчего-то невыносимо хотелось говорить, чтобы привлечь ее внимание, чтобы она отвечала ему, но он не знал, о чем, и было даже немного страшно, что она будет смеяться над ним. Не раздумывая, он схватился за один из стаканов, так что за последний оставшийся передрались Каин и Сет, размахивая руками, пока в конце концов не смахнули его со стола и не устроили совместный плач по этому поводу. И тут -- о Хубал милостивый! Эти серые глаза сами обратились к нему.
   -- Как тебе у нас? Наверное, совсем не так, как ты думал?
   -- Да, -- с радостью ответил Леарза. -- Мне и в голову не приходило, что можно построить дом, в котором будет больше ста этажей. Зачем им столько?..
   Ее волнистый рот улыбнулся, растянувшись в неровную скобочку.
   -- Людей на свете больше, чем ты себе представляешь, наверное. К тому же, в одно время всем очень нравились такие дома. Знаешь, у каждого поколения есть свои пристрастия. В то время мы непомерно кичились тем, что мы умеем так строить, и всем хотелось жить как можно выше, чтоб можно было воображать себя богом, выглядывая из окна, -- звякнул короткий смешок. -- Вот и понастроили.
   -- Это ее занятие по жизни, -- радостно встрял Каин.
   -- Работа? -- уточнил Леарза. -- Ты строишь дома?
   -- Ну, не своими руками, конечно, -- рассмеялась она. -- Я только придумываю их, а строят машины. Это интересная работа, ведь дома бывают очень и очень красивыми. И очень разными. На Кэрнане есть не только высотки.
   -- Кстати, тут даже есть одна пустыня-заповедник, -- сообщил Каин, -- хотя, может, тебе горы больше по вкусу? Мы могли бы туда съездить!
   -- Но это же, наверное, далеко? -- удивился Леарза.
   -- Ха! Думаешь, с такой скоростью, с какой мы сегодня летели, мы не облетим всю планету за полтора часа?
   -- Только не сейчас, -- возразила Тильда, -- такие вещи на пьяную голову не делаются! Зато будет повод собраться всем вместе еще раз.
   Встретиться снова; Леарза еще не до конца осознал эту мысль, но уже с жаром соглашался с девушкой. Они принялись договариваться, когда встретятся в следующий раз, для поездки в неведомый Гвин-ап-Нуд, правда, чем завершились переговоры, Леарза уже не помнил: остаток того вечера полностью растаял для него в лиловом тумане.
   ***
   Тусклый свет заливал комнату; кажется, сегодня было пасмурно, и небо затянуло тучами. По-прежнему сновали в тучах крохотные точки аэро, и поблескивали зеркальные небоскребы; в комнате нашелся Гавин Малрудан, который сидел за широким столом возле окна, сунув стилус за ухо, и что-то тыкал в своем коммуникаторе.
   Чувствуя определенную слабость во всем теле и сухость во рту, Леарза шагнул на свет; голова у него немного кружилась. Должно быть, вид у него был не очень, помощник профессора поднял взгляд и рассмеялся.
   -- Да, Каин не знает меры! -- заметил он. -- Профессор очень ругался на него ночью, когда он буквально приволок тебя на себе.
   Леарза медленно опустился на мягкий диван, прикрывая глаза ладонью. Было больно смотреть на свет.
   -- Я действительно чувствую себя не очень, -- признался молодой китаб. -- Этот ваш напиток... как он там называется, пиво?.. Кажется, будто в нем совсем нет алкоголя, но после пятой кружки...
   Гавин снова фыркнул.
   -- Это вещь обманчивая, -- согласился рыжий. -- Конечно, Каин может сколь угодно много, это ему вода. Надеюсь, он хоть драки не устроил?
   -- Нет... к-кажется, а хотя... да нет, вроде бы они в шутку...
   -- А-а, он Сета с собой. Небось и вся их компания, верно? Тильда, Корвин.
   -- Да. Они сказали, что они одноклассники.
   -- Угу, дружат едва ли не с момента сборки.
   -- С... чего?
   -- Ну, с тех пор, как их собрали, -- пожал плечами Гавин. -- Ведь все четверо -- андроиды. Ты не знал? Искусственные люди.
   Леарза молчал, не отрывая ладони ото лба.
   -- Я Каина с самого своего детства, -- не заметив, продолжал помощник профессора. -- Его мой двоюродный дедушка. Так что в каком-то смысле он мой дядя!
   -- Так это правда, -- прошептал Леарза.
   -- Что?
   -- Что вы... научились делать искусственных людей.
   -- Ну да, конечно, -- будто бы удивился Гавин, -- профессор что, еще не рассказывал тебе? Ой! ...Ну, в общем, да, это и есть одна из главных причин катарианского раскола. Когда первую машину, которая могла разговаривать, Тирнан Огг и стал против этой машины. Так что это уже очень давно! Мы называем их андроиды, а еще иногда младшие. Кажется, это из какого-то стихотворения. Там, "младшие братья человечества", и вот.
   Леарза поднялся; обеспокоенный немного, Гавин тоже вскочил, ему показалось, что китаба шатнуло, но тот стоял прямо, лишь наклонил голову, так что его глаз не было видно.
   -- Что-то мне совсем дурно, -- блеклым голосом произнес он. -- Я пойду... к себе.
   И ушел; Гавин только пожал плечами в некотором недоумении.
   Пустая холодная комната встречала хозяина. Леарза подошел к окну и остановился, выглядывая на высотный город. Мертвый город... искусственные люди.
   Они обманули его.
   Может быть, и все они были просто хитрыми машинами, а вовсе не людьми? Бездушные, черствые изнутри, и тем страшней ему делалось оттого, что они, машины, так искусно умели притворяться живыми, они обманули его, за улыбчивым лицом Каина не было ничего, кроме железа, красивые глаза Тильды были, наверное, сделаны из стекла...
   Это потрясло его, и Леарза ничего так не хотел, как сбежать отсюда, исчезнуть, раствориться. Спастись. Может быть, ему всегда чересчур даже нравились механические приспособления, но всему должен быть предел, как возможно расстаться со своей человеческой сущностью, променять живую душу на машину?..
   Он метался по комнате, не чувствуя тошноты и головокружения, и только думал о том, что теперь ему делать. Он был совершенно беспомощен и одинок, окруженный бездушными созданиями, чужой здесь... враждебный им.
   Тысячи лет назад их предки, -- предки ли?.. создатели, -- уничтожали его предков, изгнали их, заткнули говоривший правду рот. И теперь они отыскивали планеты, одну за другой, и... если профессор лгал? Если можно было все спасти? Если...
   "Я схожу с ума", повторял про себя Леарза, плюхнулся на стул у окна, схватил себя за голову. "Всего этого не может быть... слишком ужасно".
   Машины! Одни машины! Ни единой живой души...
   Ощущение собственного одиночества захлестнуло его с головой, душило его, забивалось в ноздри и уши. Холодные липкие пальцы ползли по спине. Один... он обречен навеки оставаться один. Все погибли, все оставили его... или он их оставил.
   Дверь внезапно открылась, заставив Леарзу дернуться; на пороге стоял профессор Квинн, а за его спиной Леарза заметил каменное лицо Беленоса Морвейна.
   В этот момент ему хотелось кинуться на них с криком, но он удержал себя и остался сидеть, глядя на них.
   -- Чертов Каин, -- еле слышно буркнул Морвейн, сложивший руки на груди.
   -- Вижу, молодой человек, твое самочувствие сегодня не очень, -- благодушно, как и всегда, произнес профессор. Леарзе в те минуты и в этом виделась какая-то искусственность. Профессор никогда не повышал голоса, никогда не сердился. Может ли сердиться машина?..
   -- Я-то хотел взять тебя с собой, -- прозвучал низкий голос Морвейна. -- Ведь ты так и не видел ничего, кроме высоток Ритира.
   -- Может статься, свежий воздух пойдет ему на пользу, -- заметил Квинн. -- Что скажешь, юноша?
   "Мне все равно", хотел сказать Леарза, однако поднялся со стула и ответил:
   -- Почему нет...
   И так он пошел за Морвейном, чья широкая спина скользила впереди, по знакомым уже мертвым коридорам и холлам; Морвейн поднимался куда-то и вот вывел его на открытую площадку, и дикий ветер взвыл в ушах, подхватил куртку разведчика и бешено захлопал ею, а свитер на спине Леарзы надулся в пузырь.
   -- Не боишься высоты? -- спросил Беленос.
   -- Нет, -- еле слышно ответил Леарза, и они вдвоем подошли к самому краю площадки.
   Он, в общем, привык уже смотреть на мир с гигантской высоты, но никогда еще при этом ветер не бил ему в лицо. Кажется, его действительно шатнуло, и разведчик мягко поймал его за плечо. Леарза вздрогнул, опять невольно вспомнив о том, что...
   -- Один наш очень старый писатель сказал, что архитектура -- это искусство вписывать линии в небо, -- будто не замечая ветра, сказал Морвейн. -- Наверняка он не это имел в виду... но эти здания -- самые что ни на есть линии в небе, так?
   -- Они выглядят мертвыми, -- возразил Леарза. -- Похожи на камни, которые мы видели в Хафире.
   Бел фыркнул.
   -- На Кэрнане есть люди, которые с тобой бы согласились. Но не их бездушие было основной причиной, по которой мы со временем отказались от идеи всю планету застроить такими домами. Многим нравилось то, как они выглядят, но не понравилось жить большими кучами, как муравьи в муравейнике. Тебе же наверняка в голову приходила подобная мысль?
   -- Да.
   Разведчик сделал шаг назад и увлек за собой Леарзу; тот отошел с облегчением, потому что в один момент ему очень хотелось броситься в эту зияющую пропасть вниз головой.
   -- Это Ритир, -- негромко сообщил Морвейн, -- научный центр Кэрнана. Но на нашей планете есть и другие места. Каин, я так понимаю, удосужился показать тебе только внутренности бара?
   Леарза ничего не сказал и отвернулся.
   -- Пойдем, -- предложил разведчик. Вдвоем они устроились в аэро, -- поездкой в небе Леарзу уже было не удивить, и ему, в общем, было все равно, он вовсе не смотрел, куда они направляются, серые облака окружили их, бились в окна.
   Вот машина остановилась, начала опускаться; стало будто темней. Китаб наконец поднял взгляд на горизонт и обнаружил, что перед ним идеально ровная полоса, четкая грань: сверху светло-серая, снизу уходящая в темноту.
   Выбравшись из аэро, он понял, что стоит на круглой, истертой от времени гальке, похожей на человеческие кости по цвету. Морвейн вышел следом, и вдвоем они направились вперед, туда, где что-то...
   Море; огромное, мерно дышащее, оно бросало к их ногам маленькие бурунчики, мочило гальку и убегало обратно. Леарза остановился, глядя перед собой. Ледяной воздух трогал его за щеки своими пальцами.
   За его спиной была тишина; он не видел, что разведчик хмурится. Морвейн выудил из нагрудного кармана куртки сигарету и закурил, скрестив руки на груди.
   -- ...Что-то с тобой неладно. Ну, что случилось?
   -- Ничего, -- почти беззвучно возразил Леарза.
   -- Не лги мне.
   И вдруг в одно мгновение Морвейн оказался стоящим лицом к лицу с ним, поймал за плечи, заглянул в лицо, чуть склонившись. Леарза уставился в его бледно-зеленые глаза. Эти ладони на его плечах были совершенно по-человечески теплые, но теплыми были и руки Каина...
   -- Может, все вы искусственные, -- прошептал Леарза. -- Откуда мне знать.
   Беленос выпрямился, отпустил его; на его лице возникло выражение, почти напоминающее озабоченность.
   -- Вот оно что...
   -- Не живые, -- Леарза поморщился, -- а только притворяетесь. Это... пугает меня.
   -- Это не так, -- сказал Морвейн. -- Среди нас действительно есть искусственно созданные люди: андроиды, но не только. Я человек, -- он коротко дернул уголком рта. -- Как и профессор, и его помощник, и Таггарт, и многие другие.
   -- Я ведь не могу это проверить, -- нервно усмехнулся Леарза.
   -- А это так важно? -- остро спросил Беленос, нахмурился. -- Что бы ты ни думал, андроиды живые. Они думают и чувствуют так же, как мы. Они умеют любить.
   -- Я не заметил, что хоть кто-то из вас умеет это, -- выдохнул Леарза. В эти мгновения безотчетная ненависть охватила его, даже ярость; он был окружен бездушными машинами, которые лгали ему...
   В глазах Морвейна блеснуло что-то пугающее, он перебросил сигарету из одного угла рта в другой, прищурился.
   -- Я был лучшего о тебе мнения, -- почти вкрадчиво сказал он. -- Я забрал тебя с Руоса, потому что считал, что ты сумеешь понять нас. Ты ни черта не понимаешь, китаб. Как и все твои соплеменники, ты не в меру эгоистичен и признаешь право на существование только за человеком. Это была точка зрения, от которой мы избавлялись тысячелетиями; попробуй принять то, что человек -- не пуп вселенной, что все мы -- просто грязь на поверхности планеты, которая в миллион раз старше нас.
   -- А вы отказываете человеку в праве на существование, -- яростно возразил Леарза. -- Вы променяли свою уникальность на холодное железо. Предпочли палку тому куда более совершенному инструменту, которым вас наградила природа! Создаете этих... эти жалкие пародии на человека!
   -- Жалкие пародии? -- почти рявкнул Морвейн; расстояние между ними стремительно сокращалось, и Леарза почти мог чувствовать его никотиновое дыхание возле самого своего носа. Леарзе хотелось как следует съездить по этой каменной морде, хотелось орать. -- Ты никак Каина имеешь в виду? Эта жалкая пародия неоднократно спасала ваши шкуры! Если бы не он, твой дружок Острон сдох бы еще до того, как открыл свой драгоценный Дар, а ты бы так и остался в развалинах сабаина!
   -- Как бы то ни было, он всего лишь хитрая машина!
   Он и не заметил, как они вцепились друг другу в плечи, и сам первым толкнул разведчика, бывшего выше его на добрых полголовы, а тот толкнул его в ответ.
   -- Хоть тысячу раз машина, какая разница? Я не позволю тебе так говорить о нем!
   -- Да мне плевать! Бездушные скоты, я не боюсь вас!
   -- А ты, значит, считаешь себя избранным наследником Тирнан Огга? Может, пойдешь уничтожать их?
   Леарза вскрикнул и мотнул головой; лбом он ударил разведчика точно в челюсть, сигарета полетела на гальку, тот невнятно выругался и нанес ответный удар. Леарза вовремя успел пнуть его под колено, они не удержались на ногах и полетели кувырком, но обоим уже было все равно, жесткие кулаки впивались в бока, хрустела галька. Чертов разведчик был силен, однако Леарза не сдавался, и все закончилось тем, что они оба как-то одновременно отпустили друг друга и остались лежать навзничь рядом, глядя в небо. Леарза тяжело хватал воздух ртом; ребра ныли, саднило разбитое колено. Хвост Морвейна растрепался, и ветер разметал его длинные волосы. Разведчик принялся шарить рукой, отыскал свою сигарету, в которой не было настоящего огонька, и опять закурил, не поднимаясь.
   Только продолжало мерно шуршать море; тишина окутала их. Над головою плыли тяжелые тучи.
   -- Мне сделали выговор из-за тебя, -- хрипло произнес Морвейн. -- Вызвали в совет. Долго объясняли, почему я неправильно поступил. Пришлось доказывать трем десяткам ученых мужей, каждый из которых старше меня в два раза, что ты в состоянии прижиться на Кэрнане, что ты не свихнешься и не начнешь кидаться на людей. А ты что творишь, идиот?
   -- ...Ты и сам будто был не прочь подраться.
   Морвейн рассмеялся. Леарза по-прежнему лежал, глядя в небо, и внутри у него будто что-то растаяло, выключилось. Холодная пустота вливалась в него.
   -- А тебе нужна была встряска. Привыкай, китаб. Это не сон. Это будущее, к которому приходят, если идти твоим путем, а не путем Острона.
   -- Много среди вас... андроидов?
   -- Порядочно. Боишься их, а?
   -- Нет!
   Беленос молчал; Леарза кое-как сел и оглянулся.
   -- Что это за место? -- спросил он.
   -- Северное побережье Эмайна, -- пояснил разведчик. -- Эмайн -- это материк, на котором расположен Ритир, но Ритир находится далеко к югу отсюда.
   Море по-прежнему плескало серыми волнами перед ними; позади берег плавно поднимался кверху, и отсюда, с гальки, можно было видеть, как он переходит в пологие заснеженные холмы. Холод понемногу начинал жечь пальцы. Никаких следов пребывания человека здесь не было, только аэро, на котором они прилетели сюда, поблескивал глянцевым покрытием.
   -- Я думал, вы все застроили этими клятыми небоскребами.
   -- Ведь я сказал тебе, нет. ...Ладно, одно время пытались, но быстро надоело. Теперь многие живут в усадьбах в отдельных районах, далеко от высотных городов.
   Леарза обхватил себя руками за колени и поморщился, когда острая боль уколола его в бок; взгляд его вновь устремился в море.
   -- Все-таки вы слишком бесчувственные, -- признался он. -- Меня это... не то что пугает, но... я не знаю, привыкну ли когда-нибудь. И скажи честно, -- ведь вы могли бы все изменить там, в Саиде. Ладно, Острон бы не поверил тебе, но я поверил бы. А ты даже не попытался намекнуть мне.
   -- Это был эксперимент, -- ровно сказал Морвейн. -- ...Знаю, этого тебе тоже не понять, по крайней мере, теперь. Мы ведь не боги в блестящих доспехах, которые приходят на помощь и всех спасают просто потому, что они боги. Мы изучаем ваш путь развития, отчасти для того, чтобы выяснить: что, если мы пошли по неверной дороге? Если Тирнан Огг был прав? И потому мы хотели, чтобы вы по возможности сами справились, для нас очень важно было, чтобы вы самостоятельно поняли, в чем сущность Асвада.
   Посеревшими глазами Леарза наблюдал за тем, как волны набегают на берег одна за другой.
   -- Но Тирнан Огг ошибся, -- тихо произнес он. -- Или вы так решили. Руос погиб.
   -- Это не обязательно означает, что уничтожить Асвада было невозможно, -- возразил Морвейн. -- Если бы у вас был Одаренный Хубала, все могло сложиться иначе.
   -- Но ведь... наша планета была не первой, которую вы нашли?
   -- Семнадцатой, вообще-то... но до вашего уровня развития дошли только еще три.
   -- Все они плохо кончили.
   -- ...Да. Однако это только четыре планеты, Леарза. Если на пятой все будет иначе?
   -- Пятой, -- повторил китаб. -- Ведь тот корабль... это были другие люди, не ваши.
   -- Нет, не наши. Мы до сих пор не знаем, откуда они явились и куда скрылись потом. Мы все еще ищем их.
   -- И когда найдете? Опять будете наблюдать исподтишка?
   -- Мы осторожны.
   Леарза скривился и ничего не сказал.
   ***
   Ослепительно-яркое, рыжеватое солнце висело в самом центре, а вокруг него неспешно вращались три шарика; один темно-красный, совсем крошка, и ближе остальных, другой приятного зеленовато-белого цвета, побольше, с двумя собственными спутниками, и третий большой и бледно-розовый в полоску.
   -- Красиво, правда? -- спросил профессор, стоявший по другую сторону стола. В комнате было темно: окно было наглухо закрыто, и Леарзе было только видно его пухлое лицо, тускло освещенное светом крохотного солнышка, повисшего над столешницей.
   Леарза поднял руку и попытался ткнуть в солнце пальцем, но палец прошел насквозь: настоящим оно не было.
   -- Это проекция, -- напомнил Квинн. -- Пытаться потрогать -- все равно что ловить солнечные зайчики.
   Леарза вздохнул и опустил кисть.
   -- Красиво, -- тихо согласился он.
   Профессор Квинн, по правде говоря, несколько был обеспокоен: после того, как съездил с Морвейном на северное побережье материка, куда-то под Саол (Морвейн так и не уточнил, куда именно), Леарза стал совсем молчалив и грустен, язык учил без особого прилежания, даже прекратил задавать вопросы. И теперь он стоял в тишине, рассматривая вертящиеся шарики почти что с равнодушием, а ведь профессор специально сегодня сделал перерыв в занятиях языком и принес школьный проектор с картой системы Кеттерле.
   -- Звезд во вселенной бесконечное множество, -- все же принялся рассказывать он, -- и они бывают очень разными. Некоторые из них огромны, другие, наоборот, очень малы. Наша звезда, Кеттерле, -- он указал на крошечное солнышко, -- принадлежит к классу не очень ярких звезд, к так называемым звездам главной последовательности. Она уже не очень молодая, -- а у каждой звезды есть свой возраст, и они тоже стареют и умирают, -- но греет нас отменно и еще будет греть несколько миллионов лет. Я уже говорил тебе, что во вселенной все вращается: галактики, звездные системы, сами звезды и их планеты, если они у них есть. Вокруг Кеттерле вращается три планеты, самая маленькая из них -- это Эйреан, вот эта.
   Глаза Леарзы послушно уставились на темно-красную планетку.
   -- На Эйреане почти нет воздуха и не было воды, пока мы не завезли ее с другой необитаемой планеты, -- сказал профессор. -- Сейчас там около миллиарда жителей. Жить там непросто. Возможно, когда-нибудь Морвейн свозит тебя туда, я думаю, тебе должно быть интересно. Мы же теперь находимся на Кэрнане, вот он... у Кэрнана две луны: Маэва и Астара, обе они тоже заселены. А вот эта гигантская планета состоит из газа, и твердой поверхности у нее нет. Она называется Гаэрид. Планеты, конечно не единственные объекты системы, есть еще пояса астероидов...
   Леарза слушал профессора и про себя думал: если б такую штуку ему показали, когда он еще был в Саиде и ничего не подозревал о своем будущем, он бы кричал от восторга, а теперь как-то и не хочется. Какая-то апатия, тоска охватывала его в последнее время; он не понимал, что ему делать с собой, что ждет его дальше. Наконец, для чего Беленос увез его с гибнущей планеты, если даже, кажется, все остальные были против и порицали его поступок?..
   Мысли о Руосе все чаще посещали его; если поначалу, в первые дни своего пребывания здесь, Леарза попросту не успел осознать произошедшего, то теперь он без конца думал о том, что родная его планета оказалась разрушена, а все ее обитатели погибли. И эти люди, забравшие его, все десять лет наблюдали, они знали, к чему все это идет, и спокойно выжидали, когда наступит развязка. Что бы они там ни говорили! Может, они и помогали, но вся эта помощь им ровно ничего не стоила и пользы особой не принесла.
   -- ...Так устроена наша звездная система, -- завершил Квинн, и изображение медленно погасло; плотная штора из неведомого материала, закрывавшая окно, поднялась с тихим шорохом, и дневной свет снова выбелил ковер, письменный стол и чертову картину на стене. -- Может быть, ты хочешь еще о чем-нибудь сам спросить меня?
   Леарза поднял на него соловый взгляд.
   -- Расскажите об андроидах, профессор. Для чего их создают, как научились их делать?
   Квинн задумался, огладил свою бороду, наконец по привычке отошел к окну и встал там, скрестив руки на широкой груди.
   -- Искусственный разум с незапамятных времен был мечтой человечества, -- серьезно сказал он потом. -- Видишь ли, мы уже тысячелетиями исследуем нашу галактику, и за все это время не обнаружили хоть сколько-нибудь разумной жизни, кроме самих себя. Это заставляло людей чувствовать себя одинокими. И к тому же, в те давние времена считалось, что создать искусственный интеллект, который будет в состоянии испытывать эмоции подобно человеку, практически невозможно. Дело в том, что человеческое сознание непредсказуемо: только человек может, к примеру, создать совершенно случайную последовательность чисел, тогда как компьютеры в то время могли лишь имитировать случайность при помощи хитрых алгоритмов. Машины того уровня выполняли только запрограммированные человеком задачи. Они не могли ни самостоятельно думать, ни творить. Человечество выделило поистине огромные ресурсы для решения этой задачи, потому что нам очень хотелось... если не найти, то сотворить себе сородичей по разуму.
   -- И первый созданный андроид вызвал катарианский раскол? -- спросил Леарза, остро взглянув на профессора. -- Напугал Тирнан Огга?
   -- Не совсем так, -- мягко возразил тот. -- До полноценного андроида той машине было еще очень далеко. Видишь ли, человеческая речь, как и способность испытывать эмоции и творить, является высшей функцией сознания и недоступна даже животным. Но люди сумели создать машину, которая умела разговаривать, могла самостоятельно генерировать предложения практически без ошибок, присущих всем тогдашним искусственным переводчикам. Этой-то машины и испугался знаменитый философ, явившись на презентацию, -- а он был очень уважаемым человеком и известным ученым, -- он пришел в ужас оттого, что эта металлическая коробка произносит осмысленные слова. Если тебе интересно, ты можешь почитать написанные им книги, в которых он и изложил свою теорию.
   -- Я думал, вы уничтожили их?..
   -- Зачем? Наоборот, мы изучали их, подробно анализировали. Это такая же часть нашей истории, как судьба той первой машины.
   -- А что с ней стало?
   -- Она была уничтожена одним из последователей Тирнан Огга, -- пожал плечами профессор Квинн. -- Вместе со своим создателем: тот пытался защитить свое изобретение.
   Леарза промолчал.
   -- Впоследствии, уже после войны, мы вернулись к разработке машинного интеллекта, -- продолжал профессор. -- Ведь первые шаги уже были сделаны, и тогда это был даже принципиальный вопрос. Несколько столетий спустя был сконструирован искусственный мозг, способный испытывать примитивные эмоции, затем диапазон испытываемых эмоций увеличивался, наконец мы научили наших младших собратьев по разуму творить. Теперешние андроиды ничем не отличаются от живых людей по уровню интеллекта, они даже часто избирают себе творческие занятия, нередко становятся врачами и потом лечат наши болезни.
   -- Вы никогда не боялись, что они вытеснят вас и уничтожат?
   Квинн коротко рассмеялся.
   -- О да, как раз во времена Тирнан Огга была прямо-таки популярна фантастическая литература, в которой описывались восстания машин и прочие пугающие вещи. Многие тогда предвещали исход, подобный тому, что ты сейчас предположил. Но, я думаю, тебе стоит спросить об этом Каина... если ты не боишься его.
   -- Не боюсь, -- Леарза сердито нахмурился.
   ***
   Вдох!..
   Тишина. Настолько полная, какой не бывает взаправду. За окном сверкают огни; без конца движутся, плывут по потолку...
   Он лежал навзничь, раскинувшись, и чувствовал, как нервно подрагивают кончики пальцев.
   Опять приснился какой-то сон, содержания которого он не помнил, но сон неприятный, заставивший его проснуться в тревожном состоянии, с ощущением, будто нужно куда-то бежать и что-то делать.
   Леарза остался лежать неподвижно вопреки этому желанию.
   Ему говорили, что, когда они прибыли на Кэрнан, здесь заканчивалась зима, во всяком случае, в Ритире (профессор только вчера долго рассказывал о смене времен года и о том, что на "противовесном континенте", как его в шутку иногда называли, Сиде, царит лето, когда на Тойнгире и Эмайне зима). Теперь, он знал, уже наступила весна, но совершенно не чувствовал ничего подобного. Ритир никак не менялся, все те же зеркальные здания, все те же вереницы аэро, и даже если шел снег (или дождь: совершенно было не понять), с высоты корпуса ксенологического института, в котором располагалась комната Леарзы, невозможно было и разглядеть снежинок, казалось, просто стоит туман.
   Он теперь довольно много уже знал об этой планете, но эти знания не трогали его: Кэрнан для него был чужой, и он сам оставался чужаком здесь, не ощущая по отношению к окружающему его миру ничего, кроме сухого удивления.
   Леарзу мучили одни и те же вопросы.
   Еще и эти дурацкие сны. Кажется, ночные огни мешали ему спать, и он часто просыпался вот так посреди ночи, с тяжелым ощущением безысходности, подолгу лежал с открытыми глазами, глядя в потолок. Во сне он часто видел Саид, золотистые барханы, пики гор Халла, родной сабаин; мать, отца, деда, брата и сестру. Иногда Острона и остальных. Просыпаясь, обнаруживал, что все это безвозвратно осталось в прошлом, а он лежит в пустой темной комнате, на чужой холодной планете, окруженный бесчувственными людьми, которые молча наблюдали за тем, как целый мир гибнет, и ничего не сделали для того, чтобы спасти его.
   Он действительно взял у профессора Квинна один из трудов Тирнан Огга: это была небольшая совсем книжица, кажется, в ней философ лишь изложил самые основы своего мировоззрения, но Леарзе это и было нужно.
   Тирнан Огг писал о том, что человечество, создавая все более изощренные машины, этим губит себя. Наука в ее современном виде губительна; расчленяя свое собственное сознание на физиологические процессы, человечество лишает себя таких вещей, как интуиция, просветление, вдохновение, в конце концов. Но хуже и опаснее всего машины, которые умеют думать. Эти машины в скором будущем, если не контролировать их, начнут думать вместо людей, и что тогда станет с человеком? Полная деградация, разрушение ждет его. Люди превратятся в потребителей, в безвольные овощи, машины будут все делать вместо них, подносить ложку ко рту, принимать решения вместо своих хозяев...
   Все это казалось Леарзе вполне логичным. Человек должен оставаться человеком; самостоятельно думать, чувствовать. Эти люди вокруг него... может быть, думать они и не перестали, а вот от чувств, кажется, отказываются вполне сознательно.
   Пусть они не боги; но если бы они испытывали эмоции по-настоящему, разве они не спасли бы Руос?
   ***
   Каин занимал точно такую же временную квартиру, как и остальные разведчики, но с первых же шагов было совершенно очевидно, что постоялец -- личность, м-м, более чем творческая. Во всяком случае, для Морвейна всегда оставалось сущей загадкой, как можно ухитриться создать такой беспорядок за столь малый промежуток времени. Создавалось впечатление, что жилец попросту тащил в свое обиталище все, что попадалось ему под руку, и там разбрасывал для пущей красоты. У самого входа только многолетняя выучка и ловкость позволили Беленосу не споткнуться о канистру с непонятным содержимым, потом надо было не поскользнуться в полузасохшей луже неизвестного происхождения, в узеньком коридорчике стояли прислоненные к стене весла (для чего ему весла?.. Бел даже гадать не стал), а на кухне весь стол был завален металлическими брусками самых разных форм и размеров. На стуле, кажется, лежала самая настоящая чугунная глыба.
   -- Пиво сам доставай, -- радостно крикнул андроид из другой комнаты. Бел пожал плечами и выудил бутылку с полки, открыл об один из брусков и лишь потом вспомнил, что крышечка и так откручивается. Чертыхнулся.
   -- У тебя и тут уже лаборатория? -- спросил он в пустоту. Слух у Каина, впрочем, как и у всей их братии, был чрезвычайно тонкий, и тут же донесся ответ:
   -- Нет, просто склад ненужного барахла! Ничего интересного там нет.
   -- Тогда какого черта у тебя вся кухня завалена? Ты их ешь, что ли?
   -- Ты идиот, что ли? -- эхом откликнулся Каин и наконец показался в коридоре. -- На самом деле, половину тут нужно выкинуть, да у меня руки никак не дойдут. Так... -- он без малейших усилий поднял со стула глыбу чугуна и швырнул ее на пол. Пол дрогнул. -- А эту ерунду я завтра отнесу в лабораторию, кое на что сгодится...
   Бел вздохнул и уселся на освободившееся место. Каин специализировался на металлургии; со всех планет, на каких они только бывали, он обязательно привозил целую груду металлического хлама, сам же при этом ругался, что ничего интересного там нет, но все-таки пропадал потом в лаборатории научного института, и иногда даже выходил оттуда довольный. Руос сплавами его явно не порадовал: иначе тут было бы шагу не шагнуть. Впрочем, то была бедная на ресурсы планета, и неудивительно, что из всех животных, некогда привезенных еще учеными Кеттерле на научную базу, прижились только самые неприхотливые.
   Сделав вид, что прибрался, Каин достал бутылку для себя и прислонился к столешнице. Его светлые глаза скользнули по фигуре Морвейна. Они знали друг друга с Венкатеша, хотя тогда состояли в разных группах. Морвейн вообще недолюбливал младших, редко сходился с ними по-настоящему, но Каин был исключением, пусть по первости несколько раз едва не схлопотал клинком в живот: нетрудно догадаться, что причиной был не в меру острый язычок.
   -- Ну что тебе наш руосец? Неплохо держится, а? -- поинтересовался он. Бел пожал плечами.
   -- Не без проблем. По крайней мере, в последние дни он хоть и грустит будто, но больше истерик у него не было.
   -- Все еще будет, -- нахмурился Каин, хоть в его глазах все еще была тень усмешки. -- Я почти уверен. Он же неуравновешенный, даже хуже нас. В прошлый раз ему очень понравилась Тильда, он с нее весь вечер глаз не сводил. А теперь, когда он узнал, что она андроид, небось возненавидит ее.
   Бел пожал плечами.
   -- По крайней мере, он заявляет, что не боится вас.
   -- Да как тебе сказать. Не уверен, что ненависть лучше страха.
   Они помолчали. Бел смотрел в окно; квартира находилась не на самом высоком этаже, и отсюда зеркальные небоскребы казались просто гигантскими, закрывая собой половину неба.
   -- А ты, значит, свалил из времянки, -- хмыкнул Каин. Беленос дернул бровью, но ничего не ответил на это. -- Семейной жизнью решил пожить, а? Сам знаешь, ничего не выйдет.
   -- Я не хотел, -- каким-то будто прозрачным голосом сказал Бел. -- Но... может, ты и поймешь. Она была такая потерянная и беспомощная. Она плакала, ты представляешь? Я не хотел, но я не мог оставить ее одну.
   -- Понимаю, но, как мне помнится, в прошлый раз все очень плохо закончилось.
   Бел пожал плечами. Очевидно желая сменить тему, снова вернулся к молодому руосцу:
   -- Ты обещал свозить Леарзу в Гвин-ап-Нуд?
   -- Ну-у, э, мы договаривались туда поехать... он помнит? Я думал, он уже не в состоянии был соображать.
   -- Помнит, помнит. Свози его, что ли. И Тильду захвати.
   -- Э, может, не стоит.
   -- Ничего, все равно.
   Когда раздался звук открывающейся двери, Бел поднял брови:
   -- Ты еще кого-то звал?
   -- Нет, -- нахмурившись, ответил Каин. -- Это Эохад. Только эта сволочь всегда ломает любые коды на моих дверях, что бы я ни делал.
   И действительно в этот самый момент в коридоре показалась фигура Таггарта; его они, в общем-то, не ожидали увидеть никоим образом, но на их лицах не отразилось никакого удивления, будто так и должно было быть. Таггарт, кажется, был слегка пьян и зол, едва не споткнулся о чугунную глыбу, лежавшую на полу, и долго красиво ругался.
   -- ...Каин, какого ты разбрасываешь эту дрянь по всему дому? -- завершил он свое построение. Андроид лишь пожал плечами. Бел спросил:
   -- Ты что здесь забыл, Таггарт? Мы были уверены, ты на Эйреане.
   -- Надоело, -- досадливо отмахнулся тот. Полез за пивом. Затем уселся на ту самую чугунную глыбу, прислонился спиной к закрывшейся двери. -- Никаких новостей?
   -- Нет, -- осторожно ответил Каин. -- Ничего не сообщали. Разведчики проверяют вероятные локации, но пока положительных результатов нет...
   -- Я думаю, все будет плохо, -- с жаром сказал Таггарт. Каин и Бел переглянулись: это означало, что он, вообще говоря, уже изрядно набрался по пути сюда. -- Эта летающая консервная банка наверняка принадлежит очередной сумасшедшей цивилизации типа Катар. И если они действительно умеют перемещаться в космосе, то, может статься, нам грозит опасность.
   -- Да ладно, -- протянул Беленос. -- Вряд ли эта консервная банка способна летать с такой скоростью, чтоб добраться до нашей системы быстрее, чем за сто лет.
   -- Вам что, не сообщили? -- раздраженно спросил Эохад, поднимая на него выразительные черные глаза. -- По последним данным, их лохань скрылась с места встречи либо со сверхсветовой, что само по себе практически невозможно, либо они действительно умеют создавать деформационное поле.
   -- Да ну? -- недоверчиво хмыкнул Каин.
   -- Вот тебе и ну. По всем расчетам, если они передвигались на урановом реакторе, они не могли уйти оттуда дальше, чем на десятые доли парсека, но все окрестности прошарены: их там нет.
   -- Хочешь сказать, в качестве линейного они используют двигатель на уране, а помимо того у них есть деформационный? Бред, -- фыркнул Каин, -- ты же сам видел эту жестянку, Эохад! Я скорее поверю, что наши прохлопали ее.
   -- Сам Лекс уделяет значительное внимание этому кораблю. И он считает, что с большой вероятностью это раса типа Катар, -- сообщил Бел, в это время рывшийся в своем коммуникаторе.
   -- Я бы еще поверил, если б они относились к техногенному типу, -- воскликнул андроид. -- Они же тогда, получается, должны ненавидеть и бояться всего, что связано с машинами!
   -- Или с искусственным интеллектом, -- хмуро возразил Таггарт, со звяканьем поставив пустую бутылку на пол. -- Только что же вернулись с планеты, на которой был этот несчастный Суайда, или как его, с его реактором, который взорвался к чертям собачьим.
   -- Тогда, возможно, их психическое развитие не зашло слишком далеко, -- пожал плечами Морвейн. -- Насколько мы можем судить по уже открытым цивилизациям, техника будто мешает им.
   -- Не факт, -- отсек Эохад. -- Каин, гони еще бутылку.
   -- Ты опять налижешься и устроишь мне тут карнавал, -- пробурчал андроид, тем не менее бутылку достал. -- Надо бы, пожалуй, припрятать все тяжелые и острые предметы.
   С этими словами он начал перекладывать металлические бруски. Какое-то время только их звяканье нарушало тишину; Беленос с рассеянным видом смотрел в окно, вертя в руках коммуникатор, Таггарт тоже будто задумался с бутылкой в обеих ладонях, между которыми он катал ее.
   Потом раздался звук, который они все хорошо знали; Морвейн от неожиданности едва не выронил коммуникатор, Каин резко обернулся. Таггарт полез за собственным.
   -- Нашли, -- хором сказали они, прочитав пришедшее извещение.
  
   2,47 пк
   Ослепительное солнце заливает своим беспощадным светом двор крепости. Песчаного цвета плиты ровно пригнаны одна к другой, выщербленные тысячами ног и копыт, они видели не один год. Крепость полна воинов, но здесь царит тишина. Каменные ступеньки ведут в сень Бурдж-эль-Шарафи. Высокий угрюмый человек стоит на этих ступеньках... он знает этого человека, но будто годы прошли незаметно, украденные богом времени, и хотя перед его внутренним взглядом этот воин по-прежнему молод и улыбчив, на ступеньках стоит повидавший всякое боец, с морщинами, избороздившими его узкое длинное лицо с треугольным подбородком, и его зеленоватые глаза смотрят мрачно и недоверчиво.
   Хуже: они смотрят с укоризной.
   И он, хотя рад видеть старого друга живым и невредимым, отчего-то медлит и молчит, не знает, что сказать.
   -- А вот и ты, -- хрипло произносит Острон. Он совсем уж не похож на того немного смешного мальчишку, каким был когда-то, теперь он скорей грозный ястреб, высматривающий добычу. -- Неужели тебе хватило храбрости вернуться?
   Он молчит, не понимая, как ответить. Взгляд Острона пугает. Солнце блестит на кольчуге Одаренного нари, будто пламя.
   -- Предатель, -- говорит Острон, будто ударяет ятаганом. -- Ты покинул нас. Ты выбрал другую сторону. Что ж, будь по-твоему, этого уже не исправить. Но ты должен знать, что в этом мире ничего не бывает просто так. Ты расплатишься за свое предательство.
   Он раскрывает рот и закрывает его; все его существо желает возразить на обвинение, но он не знает, как это сделать. Что-то не так... что-то неправильно.
   -- В отличие от тебя, я не знаю будущего, -- говорит Острон. -- Но это и неважно. Тот, у кого сила, держит будущее в своих руках. Умри, трус. Предатели должны быть наказаны.
   Он знакомо передергивает плечами, и вспыхивает пламя.
   ...Леарза вскинулся резко, судорожно хватая воздух ртом. Ему все еще казалось, будто он горит; острая боль пронзала его, и жидкое пламя затекало в легкие, но чужое багровое небо успокаивающе-прохладно укутало его собой, и еле слышно зашуршал кондиционер: умные машины зафиксировали повышение температуры тела хозяина комнаты.
   Он все никак не мог проморгаться, чувствуя себя беспомощно-слепым. Странный сон... страшный сон: хоть в нем по себе не было ничего особо пугающего, все же Леарза испугался.
   Наконец он пришел в себя, но остался сидеть в постели, глядя в широкое окно. В последние дни он завел привычку закрывать штору только наполовину: ослепительные огни города мешали спать, но и полная темнота, как ему казалось, душила его. И теперь половина комнаты была погружена во мрак, а другая сияла.
   Он закрыл лицо ладонями и потер себе щеки; боль исчезала. Дурацкий сон... Леарза никак не мог взять в толк, отчего во сне Острон обвинял его. Вполне естественно, что ему снилась его родная планета, она и без того постоянно снилась ему. Бывало, снились ему и Одаренные, с которыми он путешествовал столько времени.
   Только почему это "предатель"? Он никого не предавал. Он не был волен выбирать. Бел все решил вместо него, люди Кеттерле решили вместо него и продолжали решать, изо дня в день: Леарза был в их власти.
   Он долго думал, не в состоянии даже просто сомкнуть век, раскачивался на своем месте, потом улегся навзничь и смотрел в потолок, продолжая думать. Леарза никогда не верил в сны, не верил и теперь, а время, проведенное на Кэрнане, и еще добавило к этому свой отпечаток, и потому он решил: все-таки в глубине души он чувствует вину. Не за то, что бросил Руос, конечно, это не он выбрал покинуть погибающую планету.
   За то, что он единственный выжил. За то, что теперь он мог смотреть на это небо, на чужие и красивые звезды, на сияющие зеркальные небоскребы Ритира. Он мог пить странные напитки в местном баре и любоваться симпатичной девушкой, мог разговаривать с рыжим помощником профессора, мог... мог дышать, в конце концов.
   А они -- нет.
   Быть может, оттого он и ощущал себя предавшим их, не разделив с ними общую судьбу, предначертанную и ему самому.
   Потом уже, много позже, когда за окном едва заметно стало светлеть, Леарзе стало просто грустно. Он видел Острона таким, каким тот должен был стать лет в сорок или пятьдесят: увы, это можно было видеть только во сне.
   Сбежавший от него сон между тем вернулся лишь под утро, и оттого Леарза проспал обычное время пробуждения и был растолкан Гавином; рыжий веснушчатый помощник профессора удивился и спросил, все ли в порядке.
   -- Сон плохой приснился, -- честно сказал Леарза, кое-как поднимаясь с постели. Веки были тяжелые и закрывались сами собой. -- И потом я не мог уснуть.
   -- Ну вот, -- расстроился будто Гавин, хотя, может, и просто сделал вид. -- А я сказать, что сегодня занятия у профессора отменяются. За тобой Сет.
   -- Сет? -- удивился в свою очередь Леарза. -- А что ему от меня нужно?
   -- Каин занят по работе, -- пояснил Малрудан. -- Но Сет сказал, они все равно в Гвин-ап-Нуд. Вы, кажется, договаривались? Это красивое место, я тебе советую туда.
   -- ...Съездить, -- уточнил по привычке Леарза и протер глаза, уже в который раз, но безрезультатно. -- Уф. Внезапно это они... я думал, они и забыли.
   Он все-таки вышел в холл некоторое время спустя; Гавин и Сет уже сидели там и о чем-то болтали на языке Кеттерле.
   -- А вот и ты, -- заметил Сет, увидев Леарзу. -- Доброе утро.
   -- Доброе, -- отозвался тот. Внутри у него на мгновение вспыхнула сумятица: Леарза вспомнил, что перед ним андроид, искусственный человек. Сет вроде бы нисколько не изменился с того вечера, когда они сидели в баре, и выражение лица у него было ровно-приветливое, и живые черные глаза внимательно смотрели на Леарзу. Но для Леарзы что-то поменялось раз и навсегда.
   Потом уж ему стало немного стыдно за себя. Искусственные или нет, а только эти люди относились к нему хорошо и, можно сказать, помогли ему. В конце концов, если не думать об этом, от настоящих их не отличишь. И даже наоборот, андроиды кажутся более похожими на настоящих людей, чем их создатели.
   -- У Каина непредвиденные обстоятельства на работе, -- беспечно сообщил Сет, поднимаясь с софы. -- Но мы решили ехать и без него. Я, Корвин и Тильда. Ты поедешь с нами? Каин сказал, что присоединится к нам, как только закончит со своими делами, но с этого пройдохи станется так и не объявиться.
   -- П-поеду, -- немного нерешительно ответил Леарза. -- Ведь мы все вместе собирались в Гвин-ап-Нуд?
   -- Тогда пойдем, -- махнул рукой андроид, -- Тильда по дороге расскажет тебе об этом месте. Она знаток.
   Леарза немного взволновался. Он снова увидит Тильду! Ему было до странного стыдно за тот вечер и все казалось, что он наболтал лишнего; об этом он и думал, пока они с Сетом поднимались на крышу, на стоянку аэро.
   Корвин и Тильда ожидали их в салоне, и когда дверца открылась перед Леарзой, его встретили женский смех и негромкая музыка. Носатый журналист поднял руку, обернувшись, а Тильда улыбнулась, и ее волнистый рот растянулся в квадратную скобочку.
   -- Расскажи про Гвин-ап-Нуд, -- велел ей Сет, опускаясь на свое место. -- Как в университете! Эй, Корвин, ты опять свою дрянь включил?..
   -- А тебе бы с утра до ночи слушать только то, что ты сам играешь? -- парировал Корвин; Тильда не обратила на них внимания, и ее серые глаза уставились на Леарзу в упор. Сердце у него чуть напуганно екнуло. Корвин и Сет сидели впереди и негромко пререкались, и музыка то и дело переключалась, образуя звуковой хаос, а Тильда была так близко, что он ощущал запах ее духов, смутно напоминающий запах хлопка, и мог разглядеть каждую черточку ее неровного лица.
   -- Как в университете, значит, -- негромко звякнул ее смех. -- Да, тебе это, быть может, будет интересно. Видишь ли, люди -- создания с большой разрушающей силой. За тысячу-другую лет человечество в состоянии уничтожить собственную планету, а то и самое себя.
   -- Я знаю, -- ответил он. -- Мы уничтожили Руос.
   Тильда будто немного смутилась; Сет и Корвин тем временем вроде бы договорились насчет музыки и перестали так суматошно переключать ее. Аэро мчался в зеленоватом небе Кеттерле, в потоке других машин, но Леарза не замечал того, что творится снаружи, он смотрел только в ее лицо и почти боялся оторваться.
   -- ...Мы тоже едва не погубили Кеттерле-два, -- потом негромко сказала Тильда. -- Но, к счастью, вовремя остановились. Наша планета даже несколько раз была на опасной грани... тогда люди решили оставить себе что-то вроде напоминаний. Это как памятники, они разбросаны повсюду. Места, которые запрещено трогать. Есть... грустные напоминания, но Гвин-ап-Нуд -- хорошее.
   -- Профессор говорил, это заповедник.
   -- Да, это заповедник. Там нельзя жить, там ничего не менялось тысячелетиями, это дикое место, -- кивнула она. -- И очень красивое. Тебе профессор рассказывал про географию Кэрнана?
   -- Немного.
   -- Ритир находится на Эмайне, -- сказала Тильда. -- Эмайн был заселен раньше всех других континентов, по крайней мере, центр нашей цивилизации располагался там. Но на Кеттерле есть и другие материки, и один из них -- Тойнгир. Он побольше, чем Эмайн, но не такой... гостеприимный, -- она улыбнулась. -- Гвин-ап-Нуд -- это его южное побережье, не очень далеко от полюса. На полюсах холодно, это ты знаешь?
   -- Угу. А еще там по полгода царит ночь.
   -- Ну, это за полярным кругом... но Гвин-ап-Нуд близко! Так вот, а еще там вулканы.
   -- Действующие? -- удивился Леарза.
   -- Нет, нет. В последний раз Гвин-ап-Нуд разговаривал около века назад, -- сказала Тильда. -- Но из-за деятельности вулканов там все черно-зеленое. Сейчас увидишь.
   Леарза наконец выглянул в окно и обнаружил, что под ними бескрайняя синева. Это привело его в шок: он не сразу понял, что это такое.
   -- Мы над океаном, -- воскликнул Леарза, позабывшись. Спутники его рассмеялись в ответ, и Тильда согласилась:
   -- Верно, это океан. Мы пересечем его и сам Тойнгир, а опустимся на землю только на другом конце материка.
   Вскоре ее слова сбылись: на горизонте показалось что-то темное, потом это темное резко увеличилось в размерах и наползло на синие волны, съело их собой. Несколько раз внизу проносились небоскребы, хоть и совсем не такие, как в Ритире, а иногда Леарза с волнением замечал крошечные точки, похожие на обычные маленькие домики.
   -- Там будто дома, -- сказал он, только что не прижимаясь лбом к стеклу. -- В них живут люди?
   -- Ну конечно, живут. Это усадебный район, -- пояснила Тильда. -- Ты, должно быть, уже знаешь, люди на Кэрнане могут выбирать, где им больше нравится жить. Это когда-то давно планета была перенаселена, и отчасти поэтому появилась мода на высоченные небоскребы, но потом наступил экологический кризис, и пришлось осваивать соседние планеты. Примерно в то время мы заселили Эйреан, профессор не рассказывал тебе о нем?..
   -- Нет еще.
   -- Эйреан ближе к солнцу, чем эта планета, -- сказала девушка. -- И вертится вокруг своей оси медленнее. Жить там совсем непросто, приходится строить колонии, которые больше напоминают собой крепости, даже, может быть, норы. Заселены и другие планеты, в соседних звездных системах. Так вот, с тех пор на Кэрнане живет сравнительно немного людей. И поэтому они стали селиться отдельно друг от друга, в таких вот уединенных усадьбах. Поначалу из-за этого разрушали городские районы, сносили небоскребы, а на их месте тоже строили особняки, но потом все-таки решили оставить несколько старых городов, тоже в качестве памятников-заповедников. Может, как-нибудь мы свозим тебя и в такое место! У нас, например, всех школьников в обязательном порядке водят на экскурсию в Эргест, ведь этот город был оставлен в назидание потомкам.
   -- Ну, мы прибыли, -- перебил ее Корвин. И действительно, машина принялась опускаться; Леарза уже привык немного к тому, настолько стремительно это происходит, но все равно нервно екнуло сердце, и все существо ожидало падения, но в салоне аэро ничего не чувствовалось, будто это земля резко помчалась вверх, а они оставались на месте.
   Через мгновение их уже окружали невысокие скалы, поросшие травой, словно шерстью. В иных местах, тут и там зияли черные раны: иссеченные бока некоторых скал обнажали черную пористую породу. Аэро опустился на гребень пологой горушки, склон которой скатывался к зеркальной поверхности озерца. Вода была настолько неподвижной, что отражала в себе черепахово-пятнистое небо с потрясающей точностью, и казалось, что это на самом деле провал в потустороннюю реальность, где все опрокинуто вверх дном.
   Ни намека на деревце или кустик; только эта пушистая, мягкая даже на вид трава. Андроиды беспечно переговаривались, суетясь вокруг аэро, а Леарза отошел в сторонку и смотрел на озеро, не сводя взгляда. Чужая красота зацепила его.
   -- Хочешь посмотреть на озеро поближе? -- над ухом спросила его Тильда, и он резко обернулся к ней. Девушка стояла рядом, улыбаясь, и еле заметный ветерок колыхал ее светлое платье. Леарза не помнил в те моменты, что она -- андроид, об этом невозможно было помнить, ее ноги утопали в светло-зеленой траве Гвин-ап-Нуда, платиновые локоны скользили по плечам туда и обратно, повинуясь колебаниям воздуха, и она казалась сотканной из солнечного света и неба.
   -- Конечно, -- согласился он. И Тильда пошла по склону, беспечно размахивая руками, по-девичьи раскрыв ладони. Леарза пошел следом, а за его спиной пререкались Сет и Корвин, потом раздался громкий звон чего-то стеклянного и напуганно-сердитые вопли обоих.
   -- Много-много веков назад, -- сказала Тильда, не оборачиваясь, -- люди, жившие на Тойнгире, считали это место священным. Они думали, что главный бог, бог неба, живет здесь, ночует в озерах, а если он прогневается, то извергаются вулканы, и небо застилает пеплом. Сейчас в богов, конечно, никто не верит, но, когда смотришь в эти озера, ничуть не удивляешься, что древние так думали.
   Они подошли к самому берегу озера и остановились; белые тапочки Тильды едва не касались воды, а Леарза видел в ней свое отражение, взъерошенные русые волосы на фоне бесконечного неба, и у него даже закружилась голова: на мгновение ему показалось, что это его двойник в воде стоит прямо, а он сам висит вниз головой.
   -- Так вы тоже верили в богов когда-то, -- заметил он вполголоса. Мысль о богах казалась ему правильной и подобающей месту; здесь вполне мог бы жить какой-нибудь, немного жестокий, но большей частью справедливый.
   -- Конечно, -- пожала плечами Тильда. Позади них приближались голоса: Сет и Корвин спустились по склону тоже, и лысоватый музыкант бросил на траву широкое пестрое покрывало, которое до того тащил на плече, а Корвин подошел к берегу и остановился по другую сторону от Леарзы, тоже заглянул в водяное зеркало. Оно послушно отразило его орлиные черты, хоть и сделало глаза почти черными, как два омута над птичьим клювом-носом.
   -- Это естественная эволюция человеческого мировоззрения, -- благодушно сообщил Корвин, покосившись на Тильду. -- Видишь ли, на заре своего существования человек был жалкой букашкой, тусклой искрой во мраке бесконечного космоса. Он ничего почти не знал о законах этого мира, и они пугали его, потому человек и придумывал свои объяснения той или иной силе, а потом стал считать, что силы природы можно умаслить молитвами и жертвами.
   -- Завел шарманку, -- перебил его Сет, хлопнув по спине. -- Тебе не кажется, что лекций парню хватает и у профессора в институте?
   -- Нет, мне интересно, -- возразил Леарза. -- Скажи, почему люди перестали верить в богов?
   -- Ну, потому что тусклая искра все разгоралась, пока не превратилась в пожар, -- с философским видом пояснил Корвин, -- и этот пожар осветил целую галактику, но богов так и не выявил.
   -- Он хочет сказать, что за прошедшие века люди так и не нашли никаких доказательств существования высших сил, -- фыркнул Сет, плюхнулся на свое покрывало. Тильда обернулась, покосившись на него, и села рядом.
   -- Правда, и доказательств их отсутствия -- тоже, -- улыбнулся журналист. -- Но в ходе истории само собой так сложилось, что наш народ не очень-то охотно верит в неопределенное.
   -- Так давайте займемся чем-нибудь более определенным, -- бодро предложил Сет и полез в сумку, брошенную кем-то из них в траве. -- А, проклятье, я инструмент в аэро позабыл!
   И он, вскочив, немного смешной трусцой направился наверх по склону. Корвин опустился на покрывало, занялся оставленной Сетом сумкой. Тильда сидела, обхватив себя ладонями за колени, и смотрела на озеро.
   Леарза думал о том, что раньше не приходило ему в голову: люди Кеттерле не всегда были такими, какие они есть. Ведь некогда его собственные предки составляли с ними один народ... но их пути разошлись. Через какие же тигельные печи шли эти люди, что стали холоднее металла?
   -- Мне кажется, -- наконец негромко сказал он, обращаясь преимущественно к Корвину, -- что боги как-то связаны... с чувствами. У нас им пели гимны... а сколько всего вкладываешь в молитву!..
   Журналист вытащил из сумки бутылку и фыркнул, пожав плечами.
   -- Хочешь сказать, современные люди бесчувственные.
   -- ...Есть немного, -- буркнул Леарза. -- Поначалу я не понимал, в чем причина, но сейчас начинаю понимать. У них у всех лица, как маски! Кажется, будто они умеют только улыбаться, а на большее не способны.
   Корвин открыл бутылку и поднял глаза к небу; его острое лицо приняло задумчивое выражение.
   -- В их головах холодные машины, -- произнес он. -- Но сердца у них живые. ...Ты знаешь, парень, в определенную эпоху очень многие поэты писали стихи на эту тему.
   -- Оседлал своего любимого конька, -- негромко заметила Тильда и хихикнула. Леарза смотрел на Корвина в упор и не заметил, как сзади подошел Сет, снова уселся на покрывале, обнимая что-то; Корвин бросил на того взгляд и сделал малопонятный жест рукой с бутылкой.
   -- Если бы у них было сердце, -- сказал Леарза, -- они бы не стали смотреть, как гибнет моя планета, сложа руки.
   Никто не ответил ему на этот раз; Тильда опустила голову, теребя тонкими пальцами травинки, Корвин снова уставился на озеро. Потом звучным голосом выразительно прочитал:
   -- Может, в голове моей зима и мороз,
   По-машинному рассудок остер.
   Только в сердце сквозь века я пронес
   Негасимый костер.
   В руках Сета раздался звон струн. Леарза от неожиданности дернулся и наконец обернулся на него: андроид держал музыкальный инструмент, отдаленно по форме напоминающий барбет, с длинным грифом и плоским корпусом обтекаемой формы.
   -- Лишенные эмоций люди не пишут стихов, -- мягко заметил Корвин. -- Поначалу андроиды вовсе не умели этого делать, но когда наши создатели наделили нас эмоциями, мы научились. Как думаешь, почему мы так отличаемся от них? Кажемся живее?
   -- ...Не знаю, -- смутился Леарза.
   -- Потому что они дали нам жизнь, -- задумчиво пояснил тот. -- И они балуют нас, как родители балуют единственного, с трудом зачатого ребенка. Нам разрешено все, вплоть до буйного припадка. Сет и Каин могут чисто по-человечески развязать драку. Никто из людей себе такого никогда не позволит: они старшие.
   -- Я не очень-то понимаю, Корвин.
   -- Потом, быть может, поймешь.
   Снова зазвенели струны; Тильда вскинула русую голову.
   -- Может, уже хватит философии? -- фыркнула она. -- Сет, сыграй что-нибудь!
   Тот послушно взял первый аккорд, а журналист выудил из сумки еще одну бутылку и протянул ее Леарзе. Больше уж никто о серьезных вещах не разговаривал; Тильда пела, высоким чуть хрипловатым голосом, Корвин принялся вполголоса пересказывать древние мифы обитателей Тойнгира, веривших, что Гвин-ап-Нуд -- священная земля, и небо мягко плыло над ними, и можно было даже воображать, что никаких небоскребов, никакой цивилизации на этой планете вовсе нет, только эти четверо людей на пестром покрывале. Лишь много позже Сету позвонил, заставив его оборвать игру, Каин, уточнил, где их искать: все-таки приедет, подытожил тот. Леарза поначалу неохотно пил знакомый уже напиток, который в прошлый раз утаил от него остаток вечера в тумане, но потом все равно легкая дымка окутала ему взгляд, и к тому же совсем близко сидела Тильда, чье присутствие по-прежнему некоторым образом смущало его. После звонка Каина Сет отложил свой инструмент, и они с Корвином разговорились о чем-то: Леарза не слышал их, Тильда поинтересовалась, как у него с лекциями профессора, и он стал рассказывать ей. Она слушала-слушала, склонив голову набок, потом улыбнулась и невпопад как-то спросила его:
   -- Как тебе с нами? Не страшно? Ты, наверное, злился, когда узнал, кто мы такие на самом деле?
   -- Н-нет, -- растерявшись, соврал он. -- Ну, я... мне все еще немножко не по себе, когда я об этом думаю, но когда я с вами, я просто не могу этого помнить. Вы такие живые, как настоящие люди, и с вами мне даже лучше, чем с... ними.
   -- Значит, мы нравимся тебе?
   -- Да, -- честно ответил Леарза. -- Я забываю о том, что я одинок, когда я с вами. И... и ты красиво поешь.
   Она негромко рассмеялась. А потом вдруг склонилась к нему.
   Сердце у него пропустило удар; теплые чужие губы коснулись его собственных, на одно мгновение, и тут же исчезли. Она почти сразу отвернулась вовсе, а Леарза остался сидеть, как был, ошеломленно глядя в пустоту перед собой. Он не видел, что Корвин и Сет поднялись на вершину холма и стояли, задрав головы, а с неба опускался другой аэро. Сердце теперь наверстывало пропущенное.
   Сам Каин спустился к берегу зеркального озера, огромный, будто древний позабытый бог Кэрнана, он шел широкими шагами по траве, увидев Леарзу и Тильду, поднял руку и громко возвестил:
   -- А вот и я! Не ждали?
   -- Уже и вспоминать перестали, -- смешливо ответила ему Тильда, а Леарза только непонимающе уставился на него. Каин перевел взгляд с одной на другого и коротко хохотнул.
   -- Так я и думал.
   -- Ты расскажешь, чем был занят?
   -- Ни за что, это государственная тайна!
   -- Тьфу на тебя.
   -- Да я и так знаю, чем он там был занят, -- протянул Сет, -- сидел на станции, болтал с другими разведчиками. Я слышал, Таггарт вернулся с Эйреана, думал даже, не с ним ли ты пропадаешь.
   -- Если б с ним, то поминай как звали, -- добродушно ответил Каин. -- С ним как начнешь пить, так остановишься только на следующей неделе. ...Нет, хотя и Таггарт на станции тоже был сегодня, и Морвейн. Эй, Леарза, поедешь завтра с ним? Он, кажется, хотел тебе показать Дан Улад. Он там сам живет.
   ***
   Ночи в пустыне редко совсем безмолвны. Ночи среди людских домов -- и подавно. Ночи имеют свой голос, таинственно шелестящий в темноте, иногда пугающий, иногда завораживающий.
   Но не ночь в Ритире.
   Только холодный свет заливает комнату, в которой не существует иных звуков, кроме дыхания ее единственного обитателя. Жизнь здесь никогда не утихает до конца, но она немая, далекая, будто ненастоящая.
   Он давно уже отучился бояться этого вида и смело подошел к самому стеклу, остановился на краю бездонной пропасти из огней, заглянул туда. До чего же безрассудно храбрым порой делает человека знание!.. Леарза твердо знал, что это стекло так просто не разбить, и мог стоять, сколько захочется, попирая ногами сияющий ад ночного города.
   И пусть немного кружится голова.
   Они возвращались из Гвин-ап-Нуда, еще когда царил ясный день, но солнце неумолимо быстро закатилось за горизонт, как по волшебству, и в Ритире уже был глубокий вечер, когда Леарза спускался с крыши в свою одинокую комнату; только тогда он почувствовал, насколько устал, и в то же время сама усталость будто не давала ему сомкнуть век, заставляла в смятении ходить по комнате туда и обратно.
   О чем только они не говорили в тот день. С Каином и его товарищами было спокойно и легко, ничто не напоминало о том, что на самом деле они -- машины, и можно было спрашивать их о таких вещах, о каких он опасался отчего-то заговаривать с профессором Квинном или даже с рыжим его помощником.
   Они говорили о многом, и теперь Леарза следил за мелькающими огнями аэро и думал.
   -- Да, мне уже восемьдесят четыре года, -- простодушно ответил тогда Каин на прямой вопрос, -- из них добрых шестьдесят я работаю в ксенологическом, ха! Нет, что ты, андроиды тоже не живут вечно, хоть и подольше, чем люди, обычно лет по триста, но не больше того.
   -- И ты участвовал... в экспедициях на другие планеты? -- тогда спросил его Леарза, когда в голове у него немного уложилось, что сидящий перед ним на покрывале человек -- не человек, и ему уже под девяносто лет, хотя выглядит он не старше тридцати.
   -- Ну конечно! На самом деле у нас есть свои рейтинги, чтоб ты знал, и мы втроем, я, Таггарт и Морвейн, мы числимся одними из лучших разведчиков инфильтрационной команды, -- похвастался андроид.
   -- Как хоть не сказал, что ты-то там самый лучший, -- фыркнула тогда Тильда.
   -- Нет, увы, есть и покруче меня, так что мне есть куда расти, -- бодро отмахнулся он.
   -- Скажи, -- чуть взволнованно перебил их Леарза, -- а как прошли те экспедиции? Ну, что стало с теми планетами? Они все разрушились?
   -- Ну да, -- Каин пожал плечами. -- В самой первой я не участвовал, ее открыли еще до моего появления на свет. Но ни для кого не тайна, что тогда случилось. Что, профессор еще не рассказывал тебе? Ничего, расскажет, он об этом знает, пожалуй, побольше моего, хотя и сам он тогда только появился на свет! Так вот, когда мы обнаружили первую планету, населенную людьми цивилизации типа Катар, мы ужасно обрадовались и вошли с ними в открытый контакт, прямо объявили о себе, приземлились на их планете и готовились уже к торжественной встрече, но эти сумасшедшие отчего-то решили, что мы их враги, и в первые же мгновения перебили всех, кто был в том корабле.
   Леарза обескураженно молчал.
   -- Поскольку они умели выходить в космос, как и мы, ситуация приняла нежелательный для нас оборот, ха-ха! -- продолжал беззаботный Каин. -- Эти люди так и отказывались даже вступать с нами в разговоры, просто убивали, они выследили нас, и тогда, представь себе, даже на Кэрнане введено было военное положение и все ждали, что вот-вот они явятся сюда и всех уничтожат. У них были поистину опасные способности, друг мой, они умели силой мысли останавливать жизнедеятельность организма, и если им подобные могли этому противостоять, то у нас-то не было совершенно никакой защиты против них. Люди попросту падали замертво, стоило норниту обратить на них свое убийственное внимание, ха.
   -- Ну, как видишь, нам повезло, -- добавил Корвин голосом потише, -- и на самом Норне началась грызня. Мы так и не знаем, что именно там произошло, кажется, их верховного правителя попытались свергнуть какие-то заговорщики. В результате у них разгорелась гражданская война, все охотившиеся на нас солдаты вернулись на родину, и спустя всего несколько лет их планета погибла.
   -- Может, надо было помолиться за упокой их убийственных душ, -- ехидно сказал Каин, -- но мы, признаться, были так рады, что и не подумали об этом.
   Леарза вздохнул тогда и отвернулся.
   -- А потом? Ведь были еще?
   -- Да, еще две, помимо Руоса, на которых я побывал лично! С ятингцами мы уже были настороже, но все-таки, пусть не сразу, вступили в контакт, они казались очень мирными ребятами, этакие непротивленцы злу, и действительно ятингца можно было бить, резать, отсекать ему конечности, а он и не вскрикнет: очень они слабо испытывали боль, будто тряпичные куклы. К нам они отнеслись тоже спокойно, и мы обрадовались, установили с ними дружеские отношения, хоть они и наотрез отказывались принимать наши технологии, разумеется. Да вот незадача, их массовое бессознательное никуда не девалось и было направлено куда-то вовнутрь себя, хоть мы тогда, конечно, еще ровным счетом ничего об этом не знали. Многие из этих смирных ятингцев начали сходить с ума и звереть, набрасывались на окружающих и убивали, а остановить их было ужасно сложно, я сам однажды лично вынужден был драться с таким товарищем и, честное слово, снес ему голову, а он еще какое-то время пытался убить меня, оставшись без такой важной части тела!
   -- И они тоже все погибли, да?
   -- Ну, -- Каин почесал кончик носа, -- не совсем. Действительно, их планета начала разрушаться, и берсерков появлялось все больше, а мы изо всех сил пытались понять, что происходит, и остановить разрушение. Не успели, только и смогли, что вывезти с их планеты группу человек.
   -- Что с ними теперь?
   -- Умерли, -- пожал он плечами. -- Один из них уже здесь, на Кэрнане, свихнулся и перерезал почти всех своих и добрых три десятка пытавшихся остановить его разведчиков. Никто ведь этого не ожидал. Ну, а двое выживших после такого решили сами покончить с собой, и нас, разумеется, об этом не предупредили.
   Леарза опустил голову.
   -- Тогда мы уж начали о чем-то догадываться, -- беспечно добавил Каин. -- Ученые строили свои догадки. Профессор Квинн тогда защитил докторскую... Он был одним из тех, кто и разработал теорию о массовом бессознательном, но это было еще не тогда, а уже только после Венкатеша.
   -- Венкатеш был третьей планетой?
   -- Да. Тогда мы уж не вступали в открытый контакт, а пытались что-то сделать исподтишка, как на Руосе. Но ничего не вышло, мы неправильно все делали, и Венкатеш тоже был уничтожен, никто не спасся. Мы не справились бы в любом случае, и очень много наших погибло. Вот потом-то уже и появилась эта теория, а спустя какое-то время мы открыли Руос и очень старались все сделать там как надо... кажется, теорию придется дорабатывать, но это, впрочем, пусть уж профессор Квинн занимается, он специалист.
   Леарза из этих сумбурных рассказов вынес одно: подтверждение своим догадкам.
   Несколько раз уже кеттерлианцы сталкивались с потомками последователей Тирнан Огга, и все эти разы никто не выжил.
   Они и не пытались спасти, в этом Леарза был теперь практически уверен. Они просто изучали... бездушно исследовали, как и все, что они делали, их интересовало только одно: доказательство их собственных теорий, а человеческие жизни для них были пустым местом. Как Каин говорил об этом! Пусть его убеждали, что андроиды могут чувствовать, что чувствовал Каин? Он же сам был на этом Венкатеше, о котором сказал, что там погибло "много наших"? Небось их товарищи гибли у них на глазах, а они просто смотрели и ничем не хотели помочь!
   Тирнан Огг был прав.
   Леарза уперся лбом в прохладное стекло и бесстрашно, даже с некоторым презрением наблюдал за ночной жизнью высотного города, протекающей у него под ногами. Зеркальные корпуса научно-исследовательского института окружали его, он знал уж теперь, что ксенологическому принадлежат только два здания, остальные заняты какими-то другими, малопонятными.
   Тирнан Огг был прав, и машины съели души этих людей, разрушили их до основания. Они добровольно отказались от всех человеческих чувств, сохранив только внешние их оболочки, они имитировали, как имитировали их машины, как тот же Каин, -- безжалостно продолжал думать Леарза, хотя что-то внутри у него дрогнуло в тот момент, -- смеялся и подтрунивал над ним, но в этой голове скрывались только хитроумные схемы, в которых происходили свои процессы, не имевшие никакого отношения к человеческим чувствам.
   Конечно, и Руос был для них только экспериментом. Да, действительно, они порою в самом деле помогали несчастным руосцам, но лишь в рамках этого эксперимента, и...
   Раскаленные мысли терзали его еще долго; даже горечь утихла, опять уступив место гневу, и тем сильнее бесила его собственная беспомощность, даже никчемность: потому что Леарза в тот момент вдруг осознал, что он никому из них не нужен.
   Ни профессору Квинну, хотя тот согласился учить его, ни Каину, ни даже Беленосу Морвейну, пусть он и спас китабу жизнь. Какой бы ни была стоявшая за этим причина, -- Леарза был уверен, что Морвейн не думал о его будущем, только если о настоящем. Быть может, Морвейну просто захотелось похвастать перед отсталым чужаком, продемонстрировать, до чего дошла его родная цивилизация? Утвердить, что их путь вернее, что их мировоззрение победило?
   Ведь они же считают, что их мировоззрение победило?..
   "Может быть, они и победили, -- разъяренно подумал он, -- и их цивилизация будет существовать многажды дольше, чем любые потомки последователей Тирнан Огга, но только я не желаю этого принимать за правду! Пусть мы были глупцами и шли к собственной гибели, но мне все-таки нравился наш путь, и Острон тоже нравился, пусть он был дурак дураком, и Сунгай, и Элизбар, и Ханса, и все-все..."
   И пусть бездушные, превращающиеся в машины люди Кеттерле существуют хоть до бесконечности, но не лучше ли вспыхнуть на короткий миг, ярко осветив собой горизонт, и сиять недолго, но прекрасно, чем вот так вот... тлеть?
   Чем больше Леарза повторял это про себя, тем логичнее и разумнее казались ему собственные доводы.
   На следующий день, ближе к обеду, действительно явился Бел Морвейн. Леарза поджидал его; Каин еще вчера говорил что-то насчет того, что тот хочет свозить его в какой-то Дан Улад. Леарзе в то утро было даже совершенно плевать, что это за поездка и что хочет показать ему разведчик. Он спустился в холл перед кабинетом профессора Квинна и там увидел Морвейна, о чем-то негромко переговаривавшегося с Гавином, рыжий первым заметил Леарзу, -- или, по крайней мере, подал вид, -- оглянулся на него и помахал рукой.
   Леарза подошел.
   Все-таки у Морвейна просто каменное лицо, подумалось ему, когда он поднял голову, чтоб заглянуть в бледно-зеленые глаза разведчика; будто высеченное из скалы, жесткое, и еще он почти никогда не улыбается, так что резкие черты остаются неподвижными.
   -- Как тебе Гвин-ап-Нуд? -- спросил Бел, глядя на Леарзу сверху вниз.
   -- Понравился, -- ответил Леарза. -- На вашей планете действительно все... разнообразное.
   Морвейн поднял одну бровь, но ничего не сказал на это; Гавин улыбнулся безличной улыбкой.
   -- Ну ладно, -- произнес рыжий, -- удачно вам съездить.
   Помощник профессора ушел прочь; Бел зашагал в другую сторону, Леарза последовал за ним. Какое-то время они шли по безукоризненно-чистым коридорам научного института в молчании, наконец Леарза негромко усмехнулся:
   -- Если подумать, интересный пережиток прошлого, желать друг другу удачного пути. Будто в этом мире путешествие может быть неудачным.
   -- Мы не боги, -- ровным голосом возразил ему Морвейн. -- И никто не отменял еще простой случайности.
   Леарза скривил рот, но промолчал.
   -- Каин сказал, ты живешь в Дан Уладе, -- сказал он много позже, уже когда они устроились в серебристом аэро, -- мы туда направляемся?
   -- Очевидно.
   "Как это мило, -- раздраженно подумал Леарза. -- Кто-то из них снизошел до того, чтобы пригласить меня к себе в гости, домой".
   В те минуты он ощущал сильную неприязнь к Белу.
   Волны его горячей ненависти, впрочем, лишь бесполезно расшибались о гранит спокойствия Морвейна; замечал тот или нет, но вида, во всяком случае, не подавал. И Леарза ничего не мог с этим поделать, только еще острее чувствовал, до чего он никчемен, что вся его злоба, сколько бы ее ни было, окажется поглощена этими бессердечными людьми, и от нее не останется ни следа, как не останется ни следа от него самого.
   Эти размышления оказались оборваны: Леарза и сам не заметил, когда аэро опустился на небольшую площадку перед зданием песочного цвета. Старые деревья негромко шелестели и качали тяжелыми головами, и неширокий ручей неспешно тек в своих узких берегах, заросших коротенькой травкой, спускаясь в одном месте по искусственным ступенькам, выложенным из камней. Картина была хоть и чужеродная, но до того уютная и спокойная, что на какое-то мгновение Леарза, обескураженный этим спокойствием, потерял нить своих мыслей и только рассматривал окрестности.
   После зеркальных небоскребов Ритира это место казалось совсем каким-то древним и умиротворенным, будто в один момент они перенеслись в далекое прошлое. Щербатые кирпичи, из которых был сложен дом, так и дышали стариной, а добрая половина фасада и вовсе густо заросла рыжевато-ржавым плющом, только обнажая беленькие оконца.
   -- Пойдем, -- коротко предложил Бел, и его голос привел Леарзу в чувство. Странноватое недоумение поселилось в душе у китаба, но причину вычленить он смог не сразу; он послушно пошел за Морвейном, и они оказались в прохладной тени холла. И здесь ощущение мирной старины не оставляло Леарзу, быть может, во многом благодаря мебели из темного дерева, на котором виднелись следы долгих лет верной службы, а может, и благодаря тому, что из-за увившего стену снаружи плюща в комнате было довольно сумрачно.
   -- Я убедил профессора, что тебе пойдет на пользу отдых от Ритира, -- заметил Беленос, глядя куда-то в сторону. -- Этот город... может быть не в меру чужеродным даже для нас самих. Лично я никогда не чувствовал себя там уютно.
   -- ...Так это твой дом? -- немного неловко, невпопад спросил его Леарза.
   -- Как видишь, -- буркнул разведчик. -- Здесь я родился и вырос. Это поместье принадлежало нашей семье с незапамятных времен, Морвейны были одними из первых, кто переселился, когда было принято решение... уменьшать количество городов типа Ритира.
   -- Да, чувствуется, что этому дому много лет, -- признался Леарза.
   -- Можешь остаться здесь на несколько дней, как пожелаешь, -- предложил Морвейн. Что-то было в его тоне в тот момент, отчего Леарза вдруг смутился и почувствовал себя виноватым за только что полыхавшую в нем ненависть; что-то... должно быть, Бел тоже понимал, возможно, и лучше самого Леарзы, на что шел, когда вытащил одинокого китаба с гибнущей планеты. Но отчего-то все-таки сделал это. Отчего?..
   Беленос проводил своего гостя в одну из комнат на втором этаже, такую же дышащую древностью и уютную, как и все в этом поместье, а потом показывал остальные комнаты: темную библиотеку с высокими книжными шкафами, -- он рассказал вкратце о том, что его прадед был страстным любителем печатного слова и собирал старые бумажные книги, давно уже в Кеттерле ставшие только предметом коллекционирования, -- "зимнюю", как он назвал ее, гостиную, где стоял благообразный камин, сложенный из круглых речных камней, лабораторию своего отца; Леарза лишь смутно понял из объяснений Морвейна, чем тот занимался, но догадался, что это было как-то связано с медициной. Все это время, впрочем, между ними царила какая-то неловкость.
   Наконец они вышли прогуляться по старому саду; мощенная плиткой дорожка петляла в траве, но Беленос недолго шагал по ней, углубился в сень деревьев. Леарза следовал за ним, они вдвоем поднялись на небольшой холм, а с другой стороны на его склоне росли кособокие яблони, все в цвету, и их запах был почти что одуряющим. Белые лепестки реяли в воздухе, будто крупные одинокие снежинки.
   Леарза был настолько поражен открывшимся видом, что остановился и перестал слушать Морвейна. Тот быстро заметил и обернулся к своему спутнику; на мгновение на каменном лице разведчика промелькнул намек на усмешку.
   А может, и показалось.
   -- Этим яблоням много лет, но они все еще плодоносят, -- негромко заметил Бел, отворачиваясь и доставая сигарету. -- Отец посадил их в тот год, когда я отправился на первое свое задание.
   -- ...Как разведчик? -- спросил Леарза, которому эти слова больно напомнили о собственной родине. -- На какую же планету, не на нашу ли?
   -- Нет, -- нехотя будто возразил Морвейн. -- На Венкатеш.
   -- Каин рассказывал мне, -- со сдерживаемым гневом в голосе отозвался китаб. -- Вы исподтишка наблюдали за тем, как обитатели этой несчастной планеты шли к собственной гибели.
   -- Каин не сказал тебе, что много наших разведчиков погибло тогда на Венкатеше? -- прежним ровным голосом спросил тот.
   -- Да, сказал и посмеялся.
   Морвейн промолчал, затянулся; кончик его сигареты при этом знакомо уже вспыхнул синеватым.
   -- Это не было так уж смешно.
   -- Но он посмеялся, -- раздул ноздри Леарза. -- Скажи, небось вы смеялись и тогда, когда поняли, что Руос тоже ждет гибель?
   -- Нет.
   -- ...Ах да, ведь к чему лишние эмоции. Молча смотрели, как мы барахтаемся в этом, хотя тысячу раз могли бы намекнуть Острону, или Сунгаю, да хоть мне!.. Но нет, ваш клятый эксперимент не подразумевал такой помощи. Вы хотели убедиться в том, что ваш путь более правильный! А тысячи человеческих жизней -- это пустое и ничего не значит!
   -- Мы не боги, -- перебил его Морвейн.
   -- Но это вы могли сделать! Нет, чертов эксперимент был важнее! Десять лет, целых десять лет вы только наблюдали и выжидали!
   -- Да, это был долгий срок, -- негромко произнес Морвейн и снова затянулся. -- Мы были очень осторожны. Мы боялись, что Венкатеш повторится.
   -- Боялись они, -- буркнул Леарза, понемногу сдувшись: вдруг на него будто повеяло холодом, и он осознал, что возмущаться бесполезно. Словно он в состоянии достучаться до крошечной омертвелой души этого человека! Что он сам для этих людей? Всего лишь нелепая реликвия с погибшей навсегда планеты!
   Морвейн, не говоря ни слова, медленно пошел вниз по склону, скользя черной тенью между усыпанными снегом цветов яблонями; Леарза по инерции потащился следом, хоть уже и не ожидал ответа, да и говорить ему больше не хотелось. Так, в тишине они дошли до самого низа, где холм заканчивался и переходил в ровную лужайку, а яблоневый сад оказался ограничен низеньким забором, сложенным из тех же песчаных камней, местами поросших мхом.
   Только там разведчик остановился и наконец оглянулся на Леарзу; выражение его лица в тот момент, кажется, перестало быть столь каменным, и Морвейн как раз будто хотел что-то сказать, но передумал и перевел взгляд куда-то в сторону.
   За спиной Леарзы раздался женский голос. Леарза обернулся.
   Она стояла на вершине холма, окруженная белоснежными яблонями, и ветерок трепал ее простенькое темно-коричневое платье. Она была похожа на яблоневый дух, с лицом круглым, как яблоко, и немного неловко принялась спускаться по траве, приближаясь к ним, так что ее милые, хоть и слегка неровные черты становились все отчетливее. У нее были вьющиеся каштановые волосы, колыхавшиеся с каждым ее шагом, и фигура взрослой женщины, осязаемая даже на взгляд. Подойдя на расстояние, достаточное, чтоб ее голос донесся до них, она на языке Кеттерле обратилась к ним:
   -- Так вот ты куда утащил нашего гостя! А я думала, что вы не приехали.
   Тяжелый, мутный разговор последних минут внезапно провалился в никуда. Леарза оглянулся на Бела и к собственному удивлению обнаружил, что тот будто смущен, тем не менее его ровный бас со спокойствием ответил ей:
   -- Когда мы приехали, тебя еще не было дома, -- и, переходя на родной язык Леарзы, обернулся к нему: -- Это Волтайр. Она не говорит на твоем языке, но я буду переводчиком, если понадобится.
   -- Я уже немного могу говорить по-вашему, -- немного взъерепенился тот. Волтайр рассмеялась: должно быть, акцент чужака показался ей забавным.
   -- Я буду говорить медленно, -- пообещала она. -- Ну, Бел, ты все свои владения показал? Пойдемте пить чай!
   И, не дожидаясь их ответа, она почти побежала назад, вверх по холму, к черепичной крыше старого дома. Бел только пробормотал что-то невнятное и пошел следом, вместе с ним и Леарза. Леарзу мучил вопрос, который в присутствии женщины задать он стеснялся, хоть и знал, что она не понимает его родного языка, но, с другой стороны, и говорить в ее присутствии на языке, которого она не понимает, тоже было бы нехорошо.
   Так они в нелепом молчании вернулись в дом, где Волтайр первой вошла на кухню и немедленно взялась за хозяйственные дела; Бел кивнул Леарзе на старый широкий стул и опустился сам.
   -- Как тебе у нас, нравится? -- беспечно спросила женщина, оглядываясь на Леарзу. На ее круглом лице образовалась улыбка, от которой будто сразу стало тепло.
   -- Да, -- брякнул тот, -- очень.
   -- Во всяком случае, больше, чем в Ритире, -- негромко добавил Беленос. На кухне вновь воцарилась неудобная тишина, и Леарза неожиданно даже для себя решил эту тишину развеять, спотыкаясь, принялся на языке Кеттерле, будто упражнение для профессора Квинна, рассказывать, чем он занимается в научном институте и кем он был на своей родной планете.
   -- А расскажи о Руосе, -- попросила его Волтайр, -- от Бела никогда ничего не добьешься! Я его спрашивала, спрашивала, а он как воды в рот набрал.
   Леарза взволнованно исполнил ее просьбу. Рассказывать о Руосе было ужасно сложно, он не знал и половины нужных ему слов, -- Белу несколько раз приходилось помочь ему, -- но уже потом Леарза сообразил, что именно это и спасло его от мрачных воспоминаний: он был так сосредоточен на чужом языке, что почти не задумывался о смысле произносимых фраз.
   Волтайр тем временем поставила на круглый столик фарфоровые чашки и еще раз улыбнулась ему.
   -- Молодец, -- сказала она. -- Наверное, очень трудно разговаривать на чужом языке?
   -- Трудно, -- согласился Леарза. Она спохватилась будто, всплеснула руками:
   -- А к чаю-то у нас!..
   Тогда Бел мягко поймал ее за руку, заставил сесть.
   -- Не суетись, -- совсем непривычным, почти что нежным тоном произнес он. Леарза смущенно отвернулся и уставился в окно.
   -- А библиотеку ты показал? -- спросила Волтайр у Бела, тот кивнул. -- А лабораторию? А...
   Леарзе стало поневоле смешно; потом он резко задумался: уж не... андроид ли она? Чересчур... живая для обычных обитателей Кэрнана. Много улыбается. Черты лица у нее не слишком изящные, и красавицей ее не назовешь, но симпатичной -- запросто, несмотря на не в меру, пожалуй, тяжелую челюсть.
   Но об этом он спросить мог еще менее, чем о... ну, неважно. Внимание женщины вновь переключилось на гостя, и она стала рассказывать ему о том, чем занимается она сама, потешно стараясь говорить внятно и медленно; Леарза, правда, все равно толком не понял, слишком мало еще знал о том, чем вообще занимаются люди в Кеттерле, уловил только, что ее работа как-то связана с машинами.
   Машины, и тут машины.
   Остаток дня прошел на удивление спокойно; присутствие женщины будто разбавило и охладило напряжение, возникшее между Белом и Леарзой, поговорить о чем-то всерьез не представлялось возможным, да и гнев Леарзы снова как-то поутих, затаился глубоко внутри. Это Волтайр потащила их вечером на веранду, где они и сидели в сумерках, негромко переговариваясь, и Леарзе еще пришлось рассказывать ей насчет Одаренных, -- Волтайр до смешного никак не могла взять в толк, почему всякий безумец становился слугой темного бога.
   -- Но ведь это просто болезнь, -- сказала она, недоуменно пожимая узкими плечами. -- Как и любая другая? Почему именно от нее?..
   Леарза даже озадачился и спросил у Бела, правильно ли это слово переводится, но Морвейн только кивнул в ответ.
   -- То есть, -- продолжала допытываться Волтайр, -- если человек, допустим, заболел простудой... ну ладно-ладно, возьмем что-нибудь посерьезнее, например, менингит... -- тут Беленосу пришлось объяснить Леарзе на его родном языке, что это за болезнь, -- то это ничего, и темный бог тут ни при чем?
   -- Конечно, -- в свою очередь недоумевал Леарза. -- Это же болезнь тела.
   -- А сумасшествие -- разве не болезнь тела? -- спросила Волтайр.
   -- Нет, -- возразил Леарза. -- Это болезнь души.
   Она потешно нахмурилась.
   -- Как может болеть то, что не существует? -- сказала она.
   Этому спору почти что неожиданно положил конец сам Бел Морвейн; он примирительно сообщил им:
   -- На Руосе несколько другое понятие о душе, Волтайр, так что не пытайся мерить нашими мерками, хорошо?
   Она тут же согласилась с ним и покорно приняла разъяснения Леарзы за нечто само собой разумеющееся. На Леарзу, впрочем, ее вопрос произвел удручающее впечатление; ему было отчего-то мучительно жалко смотреть на это круглое живое лицо и понимать, что она даже не верит в существование души, не говоря уж о...
   Должно быть, само это понятие их народу представляется чем-то ненужным и давно устаревшим.
   ***
   Остаться наедине, без разговорчивой Волтайр, им удалось только совсем поздно, когда она, мило улыбаясь, пожелала им доброй ночи и ушла на второй этаж; Бел будто спать не собирался и все еще сидел с сигаретой на веранде, и Леарза, подумав, остался с ним.
   -- Ну что, -- негромко заметил Морвейн, кажущийся еще огромнее в ночных сумерках. -- Вот ты и познакомился с человеком, как можно более далеким от... всего, что связано с Руосом и нашими исследованиями. Волтайр никогда особенно не интересовалась чужими цивилизациями.
   -- Она... милая, -- наконец принужденно выдавил Леарза. -- Она твоя... жена?
   -- Сестра, -- спокойно поправил Морвейн. -- Мы, должно быть, не очень похожи, но у нас были разные матери.
   Леарза задумался; только теперь он озадаченно осознал, что все-таки сходство между ними есть: у обоих тяжелая челюсть, хоть женские черты лица Волтайр как-то скрадывали эту черту, и совершенно одинаковый цвет глаз. В остальном, правда, брат и сестра были совсем разные. И особенно в манере вести себя.
   Этот ответ, впрочем, решил сразу оба вопроса Леарзы: если уж Волтайр -- действительно сестра Морвейна, то она не может быть андроидом.
   Но тем не менее она вполне живая и улыбается очень даже по-человечески, пусть и самой обыкновенной улыбкой.
   -- ...У вас одинаковые глаза, -- сказал Леарза. Бел на это ничего не ответил; потом уже негромко сказал, будто про себя:
   -- И большая разница в возрасте, для тебя, быть может, она покажется просто огромной. Мне было восемнадцать лет, когда она появилась на свет.
   -- Сколько же тебе сейчас? -- вырвалось у Леарзы.
   -- Пятьдесят шесть.
   Китаб обескураженно смолк. Потом уж ему пришло в голову: ну конечно, если цивилизация Кеттерле настолько развита, то наверняка они научились сильно продлевать человеческую жизнь, если не обрели бессмертие.
   Будто прочитав его мысли, Бел добавил:
   -- Нет, бессмертия мы не открыли. Хотя средняя продолжительность жизни в Кеттерле несколько больше, чем ты привык, мы давно пришли к пониманию, что вечная жизнь окажется попросту скучной. Многие люди, дожив до таких лет, когда им уже становится неинтересно, что будет дальше, предпочитают закончить свою жизнь добровольно.
   -- Убить себя? -- уточнил Леарза, немного удивленный.
   -- Ну да. В Кеттерле считается, что жизнь -- личное достояние каждого человека, и он волен делать со своей жизнью все, что сочтет нужным. Выбросить в том числе.
   -- ...Я не понимаю, -- покачал головой Леарза. -- Как можно добровольно отказаться от жизни?
   -- Легко.
   Больше Морвейн ничего не сказал; тишина окутала их, но не та, неестественная, которая царила в спальне Леарзы в Ритире, а живая, полная стрекота кузнечиков, шелеста листвы и дуновений ночного ветра. Вся злость, которую Леарза тщательно копил прошлой ночью, ушла без следа; вместо нее на душе у него воцарилась странная усталость.
   Он поднялся с места, уже собираясь идти к себе, но помедлил и все же сказал, уже без нажима в голосе:
   -- Но ведь это так? Все это время вы наблюдали за тем, как гибнут потомки ваших врагов, и только утверждались в правильности вашего пути? И на этом Венкатеше тоже?
   -- Если тебе нравится формулировать это подобным образом, пусть будет так, -- чуточку сердито отозвался Морвейн.
   -- Тебе не кажется, что в чем-то прав был Тирнан Огг? Вы ужасно похожи на бездушные машины. Смерть вас не трогает, даже если умирают ваши же товарищи.
   -- Почему ты так думаешь?
   -- А Венкатеш?
   -- ...Мне кажется, тогда на побережье мне следовало меньше беречь тебя и оставить тебе парочку синяков.
   Леарза немного обескураженно промолчал.
   -- Ты говоришь о том, чего не знаешь, -- добавил Морвейн, отворачиваясь. -- Ты не понимаешь нас и не пытаешься понять. ...Никогда больше не упоминай при мне о Венкатеше, иначе я все-таки разобью тебе морду, запомни это.
   Он рассерженно пожал плечами и молча вышел в темную кухню, оставив Морвейна сидеть на веранде.
   ***
   Возможно, если бы какой-нибудь досужий наблюдатель попробовал сравнить координационный разведческий центр с фантастической гильдией наемников, он нашел бы нечто сходное, хотя, пожалуй, это сходство было больше в атмосфере главного холла, нежели в чем-либо еще. Что ж, в силу специфики своей работы многие разведчики отлично владели холодным и огнестрельным оружием, а некоторые вдобавок и актерским искусством; как и в некоей гильдии, здесь тоже были свои ранги, свои старики и новички, и самые старые из разведчиков пережили на своем веку все столкновения с потомками проигравших в катарианском расколе, даже Норн. Норн, правда, был привилегией совсем немногих, и в основном младших: все-таки это было сто с лишним лет тому назад, и почти все выжившие с тех времен давно ушли в отставку.
   Главный холл был просторным, но мрачным, и разведчики здесь часто собирались просто посидеть, словно в баре, к тому же, одна из стен была полностью занята табло с последними распоряжениями Лекса, а на противоположной высвечивались новости о текущих миссиях.
   И теперь на одном из низеньких кожаных диванчиков устроились двое, оба далеко не новички, а один из них и вовсе пользовался славой на весь институт ксенологии. Они в ленивой тишине наблюдали за экраном с новостями; первый в руках вертел пластиковую бутылку, второй развалился, сунув в рот электронную сигарету.
   Эохад Таггарт имел некоторый недостаток, о чем в большинстве его коллеги были прекрасно осведомлены: чрезмерное пристрастие к алкоголю, от которого он наотрез отказывался избавляться. Напиваясь, Таггарт становился непредсказуемым и временами даже неуправляемым, и если бы не его коллега, устроившийся ныне на диване рядом, многие инциденты, возможно, заканчивались бы куда более плачевно и для самого Таггарта, и для окружающих.
   Каин, со своей стороны, давно уже привык. Он знал Таггарта много лет; впервые познакомился с ним при достаточно неординарных условиях, и, собственно говоря, первая их встреча прошла в несколько одностороннем порядке: Каин, у которого начал сбоить один из резидентных процессов, находился без сознания добрые сутки, когда разведчики из его отряда наконец отыскали кибернетика, и тот спас младшему жизнь.
   Тогда они оба были совсем иными, нежели теперь. Таггарт едва закончил университет, и это было его первое задание в качестве разведчика; он в тот раз был лишь в команде поддержки, потому что посредственно владел клинком и вряд ли мог сойти за местного жителя. Каин был взрослым андроидом тридцати с хвостиком лет, временами не в меру самонадеянным и даже кичливым. Каин имел дурную привычку потешаться над людьми за то, что их тела менее совершенны, нежели тела младших, созданных их собственными руками; в тот раз, пожалуй, судьба посмеялась над ним и доказала, что без заботливых рук старшего ему, андроиду, суждено было бы пропасть.
   С тех пор прошли десятки лет, оба они изменились, но по-прежнему находились в немножко диковинном симбиозе. Каин был твердо уверен, что, случись с ним что-то, Таггарт выручит его: с годами талантливый кибернетик еще обрел то, что только и может дать человеку время: опыт. С другой стороны, если Таггарт впадал в пьяное бешенство, Каин всегда был готов остановить его и уберечь от неприятностей.
   Сегодня, впрочем, Таггарт был трезв, как стеклышко, и оттого его лицо превратилось в лед, будто посмертная маска, не искажаемая никакими эмоциями. Темные красивые глаза смотрели на экран. В преддверии нового задания кибернетик всегда был таков, и теперь вон, даже побрился, хотя обычно щеголял трехдневной щетиной, грозившей обратиться в бороду.
   Они оба понимали, что скоро кратковременный отдых на родине закончится. Правда, нисколько не расстраивались по этому поводу: слишком давно ни у того, ни у другого не было ничего, что держало бы их на Кэрнане, потому что разведчики обычно не обзаводятся собственными семьями, а их родные давно превратились в незнакомцев.
   -- Уже добрых два часа, -- пробормотал Таггарт, не сводя взгляда с экрана. -- Не засекли ли их?
   -- Судя по отчетам Касвелина, планету окружает плотный радиационный пояс. Наверняка помехи, -- невозмутимым тоном отозвался Каин.
   -- И тут радиация, -- заметил кибернетик. -- Все-таки излучение играет заметную роль в генезисе их способностей.
   -- Кажется, кто-то из профессоров даже писал диссертацию на эту тему.
   Они помолчали. Экран с новостями обновился, и на стену резко высыпали двухмерные снимки планеты с разных ракурсов: видимо, капитан Касвелин, чей звездолет первым наткнулся на нее, прислал очередной отчет.
   -- Синенькая, -- прокомментировал Каин. И действительно, планета была густого синего цвета, перемежающегося белым: очевидно, облака. Снимки принялись сменяться, планета становилась все ближе, наконец, очевидно, отправленный на разведку зонд опустился за облака и сделал финальный, самый важный снимок.
   На этой картинке был настоящий человеческий город, пусть с высоты птичьего полета; кто-то из молодых разведчиков, новичков, ни разу не бывавших на серьезном задании, удивленно ахнул. Таггарт и Каин продолжали смотреть с таким видом, будто им показали фотографию их собственного разведческого корпуса, хотя на самом деле внимание обоих было приковано к снимку.
   Город был явно велик и разделен на зоны: крупный холм весь оказался усеян красными крышами домов, и на его вершине, кажется, были наиболее богатые, чем ниже -- тем беднее и меньше становились домишки, и наконец на самой окраине, у обрыва, за которым начиналась глубокая пропасть, высились трубы самых настоящих заводов, какими их на Кэрнане еще в школе показывали детишкам на уроках истории.
   -- Техники они, похоже, не слишком чураются, -- сообщил Каин.
   -- Примитивной -- наверняка, -- согласился Таггарт. -- Мне сдается, это промышленный район города, на окраине, у самого каньона.
   -- Голову даю на отсечение, вон та махина -- сталелитейный завод.
   Картинки убрались так же внезапно, как и появились; в следующее мгновение на экране появилось изображение самого капитана Касвелина.
   Дэвин Касвелин был из тех ветеранов, что прошли Ятинг, Венкатеш и Руос и остались в живых. Оба, и Таггарт, и Каин, хорошо знали его; огромный, как буйвол, с вечно суровым лицом, он на всех смотрел свысока в силу своего немаленького роста, и казалось, что, если захочет, он может в любую секунду прихлопнуть тебя, как букашку. Менее всего этого человека можно было бы признать за ученого, с этой его бычьей внешностью, близко посаженными глазами, но на самом деле Касвелин был в высшей степени интеллигентен и образован, о чем прекрасно знали его коллеги.
   Говорил он мягким баритоном и складывал свою речь уверенней какого-нибудь институтского профессора языкознания.
   -- Мы поймали радиосигналы, -- доложил капитан Касвелин. -- Они ведутся на всех частотах и бесконечно повторяются. Сообщение составлено на нескольких языках, включая искусственные, мы раскодировали все. В сообщении говорится, что жители планеты Анвин, -- так они, очевидно, называют ее, -- желают выйти на связь с инопланетным разумом, поскольку уверены, что рано или поздно мы объявимся в их системе.
   Таггарт присвистнул. Новички-разведчики негромко взволнованно переговаривались; Каин состроил малопонятную физиономию и обернулся, чтобы взглянуть на противоположную стену.
   Лекс думал. Лексу обычно не требовалось слишком много времени для того, чтобы принять очередное решение; но на этот раз, видимо, вопрос был чересчур серьезным.
   -- Оставаться наблюдателями, скорее всего, будет сложновато, -- хмыкнул Каин, улегшись на спинку дивана грудью и выжидая. -- Эти перцы наверняка будут искать малейшие намеки на "инопланетный разум". Ха-ха, здорово они нас окрестили.
   -- И в чем-то справедливо, -- заметил Таггарт. -- Слишком много времени разделило нас, и теперь наше мировоззрение в корне отличается от их, мало того -- даже строение мозга.
   -- Это мы еще наверняка не установили.
   -- Готов поспорить на литр коньяка, Каин. Та консервная банка, которую мы видели возле Руоса, не способна перемещаться в пространстве иначе как с помощью какой-то их особой способности. Можешь спросить мнение любого инженера, тебе всякий, разбирающийся в двигателях, подтвердит.
   -- Все-таки подождем... о.
   Услышав восклицание Каина, и Таггарт обернулся к табло с указаниями Лекса.
   "Начать исследование", -- сообщил Лекс.
  
   3,13 пк
   Это были два ни с чем не сравнимых дня в новой жизни Леарзы, но им суждено было закончиться; надо сказать, большую часть времени Леарза проводил с Волтайр, которая мило улыбалась ему, задавала вопросы о Руосе и до потешного медленно старалась говорить, тогда как Белу постоянно кто-то звонил, и он подолгу сердито разговаривал, закрывшись у себя в комнате. В то утро, когда Морвейн должен был отвезти Леарзу обратно к профессору Квинну, выражение лица у разведчика было хмурое.
   -- Что-то случилось? -- поинтересовался Леарза. Глаза его между тем смотрели на крыльцо поместья, где стояла Волтайр в легком светлом платье и беззаботно махала им рукой. Бел сестры будто и не замечал вовсе, молча курил свою электронную сигарету, пока аэро поднимался в воздух.
   -- Ничего особенного, -- буркнул он. -- Просто Лекс принял важное решение.
   -- Лекс?..
   -- Профессор еще не объяснял тебе этого? Ну вот и спросишь его, когда прибудем.
   Леарза немного надулся.
   Впрочем, надо признать, профессор Квинн действительно имел опыт в объяснениях такого рода. Позже тем днем Леарза привычно собрался к нему в кабинет, чтобы в очередной раз потренироваться языку Кеттерле (впрочем, этим он вполне успешно занимался в усадьбе Морвейнов все прошедшие дни) и заодно расспросить профессора о вещах, которые его стали интересовать.
   Настроение у молодого китаба было на удивление мирное, даже почти что веселое; он шел по знакомым уже коридорам научно-исследовательского института, насвистывая что-то себе под нос, и раздумывал, а не позвонить ли Каину, не напомнить ли здоровяку-андроиду о том, что тот обещал ему показать какую-то там пустыню (на самом деле Леарзе было совершенно все равно, куда ехать и что смотреть -- лишь бы не сидеть на одном месте). Он по-залихватски проехался по перилам движущейся лестницы, -- это было непросто, поскольку перила двигались вместе с ней, -- едва удержался, чтоб не упасть в самом конце, пришлось глупо проскакать сколько-то, ловя равновесие. Наконец Леарза достиг двери в кабинет профессора: он уже знал, что дверь реагирует на движение и тепло, и с идиотским видом хлопнул в ладоши, и дверь действительно распахнулась перед ним.
   Потом Леарза смутился и даже растерялся, потому что профессор был не один, он сидел на низенькой кушетке, стоявшей под страшной картиной, а сбоку к нему прижималась тоненькая девушка, совсем почти девочка на вид. При звуке раскрывшейся двери девушка резко отодвинулась от него; ее щеки заалели немного, а профессор Квинн поднялся на ноги, будто так и надо было, и спокойно обратился к Леарзе на своем родном языке:
   -- А вот и мой ученик. Надо же, юноша, я полагал, ты задержишься у Беленоса еще на несколько дней. Неужели Лекс вызвал его на задание?
   -- Н-нет, -- брякнул Леарза. Девушка тоже вскочила и стояла рядом с толстяком-профессором, у нее были длинные светлые волосы и выразительные глаза под изящными бровями.
   -- Заходи, заходи, -- благодушно предложил Квинн. -- А это Эннис.
   Девушка кивнула.
   -- Леарза, -- сам представился ей китаб, чувствуя себя нелепо. -- О-очень приятно.
   -- Ну раз уж Эннис здесь, я думаю, будет прекрасно, если она кое-что расскажет тебе о том, чем занимается, -- сказал профессор Квинн; он единственный будто не замечал неловкости, возникшей в кабинете. Со спокойным видом отошел в сторонку, опустился в кресло за своим письменным столом. -- Эннис, говори, пожалуйста, помедленнее, Леарза еще не до конца освоился с нашим языком.
   Девушка, явно нервничая, села было на стол, потом спохватилась и резко выпрямилась; Леарза покосился на профессора и устроился на кушетке, где он подолгу сиживал и раньше, слушая лекции своего учителя. Эннис прокашлялась и выразительно посмотрела на Квинна; тот подмигнул ей.
   -- Конечно, у вас ведь тоже были... люди, которые лечили других людей, -- неловко сказала она. Леарза кивнул.
   -- Я знаю это слово на вашем языке, -- ответил он. -- Врач.
   -- Д-да, врачи. Я недавно закончила учиться на врача, -- пискнула Эннис. -- Н-ну, я... не знаю, как это у вас было... принято, но могу рассказать, чем я занимаюсь... и буду заниматься.
   -- Я думал, у вас все это делают машины.
   Эннис снова покосилась на Квинна, потом неуверенно произнесла:
   -- Если ты об этом, то... ну, профессия врача пользуется популярностью у младших...
   -- Я имею в виду, совсем... машины, -- возразил Леарза. -- Ну... неговорящие.
   -- Нет, нет, что ты! Конечно, мы используем машины, без них трудно поставить правильный диагноз, и на операциях без них не обойтись... но... -- она нервно рассмеялась. -- У моей профессии есть небольшая особенность. Ты должен понять. Если человека... правильно настроить на выздоровление, то он выздоровеет быстрее. Поэтому важно общение.
   -- Никогда бы не подумал, -- с каменным лицом произнес Леарза и посмотрел на профессора Квинна. -- Разве ваш народ не утратил способности к...
   -- Слово "душа" давно вышло из обихода в Кеттерле, -- спокойно пояснил тот, -- и наши ученые объясняют психологические процессы, -- то, что ты привык называть душой, -- с физиологической точки зрения. Тем не менее сами процессы никуда не делись. Положим, они слабее выражены, чем у твоего народа, и, уж конечно, не вызывают... катаклизмов.
   -- Когда человек радуется, -- Эннис всплеснула руками, -- в его мозгу выделяется... особое вещество, которое хорошо влияет на организм. И наоборот... я понятно объясняю?
   -- Вполне, -- буркнул Леарза. -- А безумие ты тоже лечишь?
   -- Я, ну... -- удивилась будто она. -- У меня своя... специализация. Но у нас есть врачи, которые этим занимаются. Только в Кеттерле... нечасто люди сходят с ума.
   -- Надо думать. ...А сколько лет у вас обычно живут люди?
   -- До ста пятидесяти лет, -- ответила Эннис. -- В среднем. Некоторые уходят из жизни раньше. Младшие живут иногда дольше, самый старый на свете андроид прожил почти четыреста...
   -- Долго, -- протянул китаб. Профессор Квинн будто усмехнулся в бороду. Он сидел за своим столом позади Эннис, а она стояла, по-детски как-то сложив руки, и Леарзе вдруг пришло в голову, что эти двое, должно быть, родственники: что-то было смутно общее в их глазах, даже манере держать себя, какое-то одинаковое благодушие, хотя Эннис заметно волновалась, будто школьница на уроке.
   Может, она -- дочь профессора?..
   ...Точно, и волосы у них были совершенно одинакового цвета. Леарза наконец улыбнулся себе под нос.
   Он как-то раньше и не задумывался о том, что у бородатого профессора может быть своя семья и дети.
   Эннис еще немного сбивчиво рассказывала о том, что она делает как врач, наконец смущенно покосилась на часы и сообщила, что ей пора идти; профессор легко отпустил ее. Девушка ушла, и Леарза остался с Квинном наедине.
   -- Она ваша дочь, профессор? -- спросил китаб.
   -- Внучка, вообще-то, -- добродушно возразил Квинн. -- Немногим старше тебя, юноша. Могу предположить, ты гадаешь, сколько мне лет?.. Сто семнадцать, не утруждай себя. Эннис -- дитя моей младшей дочери. Ну что же, а теперь, пожалуй, стоит поговорить о том, как ты провел эти дни, Леарза. Понравилось ли тебе у Морвейнов?
   Леарза, немного обескураженный, кивнул.
   -- Дан Улад совсем не такой, как Ритир, -- признался он. -- Там все куда понятней и ближе. Наверное, я именно так и представлял себе... будущее, -- Леарза криво улыбнулся. -- Еще когда и знать не знал о том, что...
   Он осекся. Профессор Квинн молчал; только чтобы разрушить эту странноватую тишину, Леарза резковато спросил его:
   -- А что это за Лекс?
   -- О, Бел упомянул при тебе Лекса? -- хмыкнул профессор. -- Что ж, давно пора наконец объяснить тебе это, юноша. Для начала только скажи мне, что ты сам думаешь по этому поводу; насколько мне известно, у племен не было единого лидера, если не считать Эльгазена в самом начале их бытия. Их государственность распадалась точно так же, как и... хм, впрочем, это неважно. Я знаю, что во главе каждого селения оседлых племен стояли старейшины: небольшая группа наиболее уважаемых людей. То же самое и с кочевниками, их вели мудрейшие члены племени. Но когда перед лицом племен встала опасная угроза, старейшинам в Ангуре пришлось встать во главе всего и организовывать оборону. Как ты полагаешь, что могло бы из этого выйти, если б вы одолели темного бога?
   Леарза сердито нахмурился.
   -- Я понимаю, к чему вы клоните, профессор, -- наконец пробормотал он. -- Когда нет единого лидера, врагу проще захватить нас врасплох. Так Лекс -- это ваш... старейшина?
   -- Не совсем, -- мягко возразил Квинн. -- Лекс -- это грань между властью и безвластием, юноша. Лекс никому не приказывает, но ведает всем. Лекс дает советы, которые обычно исполняются.
   Холодная догадка пришла на ум китаба.
   -- Лекс -- это машина, -- сказал он.
   -- Лекс -- это сложный комплекс машин, -- ответил профессор. -- Которые не обладают личностью, в отличие от андроидов, но обладают способностью к обучению. Области, которые регулирует Лекс, можно перечислять долго. К примеру, ты заметил уже, что у нас отсутствуют деньги?
   -- Да, -- буркнул Леарза.
   -- Деньги -- это лишь способ регулировать потребление и производство вещей, необходимых человеку, -- пояснил Квинн. -- В Кеттерле этим регулированием занимается Лекс, поэтому деньги нам не нужны. То же самое касается многого другого.
   -- Лекс руководит и разведчиками, да? Это он приказал не вмешиваться в нашу жизнь? Чтоб на Руосе все шло так, как шло?
   -- Лекс не приказывает, -- напомнил Квинн. -- Все его указания носят рекомендательный характер.
   -- Но это ваша проклятая машина!..
   Профессор резко поднялся с места; Леарза от неожиданности осекся, но Квинн лишь отошел в сторону, к широкому окну, за которым сияли небоскребы Ритира, и остановился, заложив пухлые руки за спину.
   -- Тебе сейчас не понять этого, юноша, -- сказал он. -- Возможно, поймешь когда-нибудь... потом. Лекс не просто приказывает: ведь Лекс -- не человек. Прежде чем дать какое-то указание, Лекс тщательно просчитывает все возможные варианты развития событий. Учитывает прошлый опыт. У нас был... опыт.
   -- Каин рассказывал мне, -- буркнул Леарза, отвернувшись. -- О том, что уже четыре планеты погибло, а вы наблюдали все это время.
   -- Если так, то он должен был рассказать, что мы не были только пассивными наблюдателями, -- своим благодушным голосом возразил профессор Квинн.
   -- О да, он говорил, что на Венкатеше погибло много ваших же людей.
   Квинн обернулся, заглянув в худое лицо китаба; Леарза отвечал почти строгим взглядом, брови его были нахмурены.
   -- Лекс тогда порекомендовал ни в коем случае не вступать в открытый контакт с аборигенами, -- произнес толстяк. -- Потому наши люди внедрились в их общество, изучали его изнутри. Но мы тогда не имели никакого понятия о массовом бессознательном, тогда как их темный бог уже исподволь разрушал планету; мы никак не могли взять в толк, отчего это происходит. Тогда один из наших же разведчиков нарушил рекомендацию Лекса и сообщил венкам о нашем присутствии, попытался в открытую помочь им. Все закончилось тем, что действительно многие из наших людей погибли, как и тот разведчик.
   -- Хотите сказать, Лекс всегда прав.
   -- Нет. Никто не может гарантировать, что все это закончилось бы лучше, если бы все послушали Лекса, и мы остались нераскрытыми до самого конца. Пусть, скорее всего, крови тогда пролилось бы меньше.
   -- Вот почему, -- пробормотал он. Профессор хранил тишину; дневной свет заливал его крупную фигуру. -- Вы не вмешивались в наши дела, потому что боялись. И этот ваш Лекс запретил спасать людей, потому что счел, что все равно не имеет смысла... Но Бел пошел наперекор ему? А вы не боитесь, что я... ну, сойду с ума или еще что-нибудь такое?
   -- Нет, -- коротко сказал Квинн.
   -- Но почему Бел?..
   -- Беленос неуравновешенный, -- пояснил профессор. -- Его не сразу приняли в разведчики, Лекс настойчиво рекомендовал ему избрать другой жизненный путь. Юному Морвейну не хватает хладнокровия, Леарза. Но он все равно пошел в разведческий корпус, вопреки всему, а почему -- это, я думаю, лучше тебе спросить у него самого.
   ***
   Морвейн, глядя на которого, ни за что нельзя было бы сказать о нем "юный", в это время стоял в темном холле, сунув пальцы под ремень брюк, и хмурился. Рядом с ним беззаботно притопывал в такт одному ему слышимой мелодии Каин; здесь же присутствовал и Таггарт, с каменным лицом куривший сигарету.
   Лекс со свойственной ему машинной педантичностью расписал задания едва ли не по минутам, составил списки людей, которые должны будут отправляться на эти задания, и собравшиеся в корпусе разведчики деловито сверялись со списками, отыскивали свои фамилии (или просто имена), негромко обсуждали детали.
   Каин и Таггарт хладнокровно ждали, пока появится последний список, самый важный; в нем они себя и нашли, наряду с капитаном Касвелином и несколькими другими опытными разведчиками.
   Фамилии Морвейна не нашлось ни в одном списке.
   -- Ожидаемо, -- наконец буркнул Бел, когда осознал, что глаза его не обманывают. -- Я еще удивлен, что он не отправил мне рекомендацию сменить род деятельности.
   -- Да ты никак злишься на Лекса, -- хохотнул Каин. Андроида издавна забавляла эта неуравновешенность Морвейна, и он никак не мог удержаться, чтобы не поддеть товарища. Морвейн сердито опустил голову.
   -- Я понимаю, что он прав, -- возразил он. -- ...Ничего, быть может, просто Лекс считает, что я должен заниматься руосцем, раз уж я приволок его в Кеттерле.
   -- Это верно, -- заявил андроид. -- Ты же понимаешь, Бел, а?.. Ты приволок его сюда и этим самым навсегда повесил его на свою шею. Мальчишка никогда не станет полноценным гражданином, не станет самостоятельным. Рано или поздно вы возненавидите друг друга, ты его -- за то, что он висит у тебя на шее, он тебя -- за то, что ты притащил его сюда.
   -- Ты мне что, вздумал пересказывать лекцию профессора Квинна? -- разозлился Морвейн. -- Так я и тебе повторю...
   -- Заткнись, -- перебил Каин и расхохотался. -- И я сейчас точно так же, как и он, после своей лекции благодушно предложу свою помощь. По словам Гавина, мальчишка значительно повеселел после визита в Дан Улад! Нужно, чтоб он больше общался с обычными жителями Кэрнана, и с младшими тоже. Со временем, может быть, попривыкнет.
   -- Да, под обычными он имеет в виду себя и свою компанию, -- заметил Таггарт, глядевший в сторону. -- Но, в общем, наше задание начнется точно еще очень не скоро, и у нас есть время.
   -- Что, даже ты будешь в этом участвовать?
   -- Почему нет. В бар же пойдете?
   Они обменялись насмешливыми взглядами.
   -- А то.
   ***
   Он проснулся с запахом пустыни на губах. С ним иногда такое бывало; во сне он был в Саиде, в родных местах, и не сразу, проснувшись, сообразил, что Саид остался по-прежнему во сне.
   Комната была наполовину залита голубоватым ночным светом. Ночной свет никогда не затухал здесь, в Ритире, и Леарзе снова вспомнились ночи в усадьбе Морвейнов: шумные из-за сверчков, полные шелестом ветра и чужим дыханием.
   Но, в общем-то, и здесь неплохо. Так он решил, поднялся с постели и подошел к широкому окну.
   Все-таки этот вид ослепителен, думал Леарза, положив ладонь на стекло. Ладонь налилась призрачным светом, который испускал город. Звезд здесь никогда не было видно, но в Ритире свои звезды, они снуют между гигантскими сияющими небоскребами, ныряют в золотистую бездну к самой поверхности планеты, поднимаются в багровую высь.
   И даже если всем великолепием управляет всего лишь машина, эта машина создана людьми, равных которым не было.
   В последние дни Леарза перестал испытывать отвращение к Лексу и принципам жизни в Кеттерле; просто принял это, как должное. Какая, в конце концов, разница?.. Разве люди, управляемые другим живым человеком, -- если их очень много, -- не чувствуют точно такое же безразличие и космическую отдаленность от своего правителя? Кто из них видел его живьем, кто с ним разговаривал? Есть какое-то существо, которое принимает решения, -- и ладно. Особенно если эти решения устраивают всех.
   Поначалу, конечно, он не мог удержаться и задавал подчас смешные вопросы профессору Квинну.
   -- Ведь я ничего не произвожу полезного, -- сказал он как-то, -- значит, я не имею права пользоваться тем, что производят остальные. Я дармоед?
   -- Не думай, юноша, будто необходимые вещи производятся строго в количестве, нужном для тех, кто их производит, -- посмеялся профессор. -- А если уж тебя это так интересует, то можешь считать, что живешь здесь за счет Морвейна: это ему вполне подходящее наказание за необдуманный поступок.
   -- ...Вы считаете, что Бел поступил необдуманно?
   -- Первое впечатление его поступок производит именно такое, -- Квинн пожал плечами. -- Действительно ли он поступил во вред себе и тебе, -- это покажет время.
   Время.
   Думая о времени, Леарза испытывал странное ощущение, будто легкую обиду и разочарованность, и в то же время страх.
   Рыжий помощник профессора Квинна как-то рассказывал ему о времени.
   -- ...Как это сказать-то, -- он тогда долго пытался сообразить, как бы лучше выразить свои мысли, чтоб Леарза понял его, -- все упирается в скорость света. Свет быстрее всего.
   -- Свет? Но разве свет движется? -- удивился Леарза.
   -- Конечно! Свет из маленьких частичек, фотонов, -- пояснил Гавин. -- Фотоны движутся от источника света. Фотоны быстрее всего во вселенной.
   -- И причем тут время?
   -- Как причем!.. Если быстрее света, попадешь в прошлое.
   -- Как?! -- воскликнул Леарза. -- Почему?
   Но тут рыжий окончательно растерялся и не сумел объяснить: видимо, для того, чтобы понять это, требовалось знать что-то, что для Малрудана было так же естественно, как знать, что кипяток -- горячий. Гавину всегда плохо удавалось объяснять такие вещи.
   Леарза вынес из этого ломаного объяснения одно: непостижимую связь света и времени.
   Он стоял перед окном и смотрел, как крошечные пятнышки света носятся туда и обратно, пуская блики по стеклу. Время было стихией, гербом его родного племени; время было обоюдоострым мечом Одаренных Хубала. Но он, последний и единственный китаб, никогда не сумеет даже прикоснуться к рукояти этого меча. Да и нужно ли?..
   Расспрашивая Гавина, он узнал, что время недоступно и жителям Кеттерле: несмотря на все свои технологии, они так и не научились перемещаться во времени, останавливать его или ускорять.
   Иногда Леарзе казалось, что они и не стремились к этому. Время, должно быть, мало волнует людей, которые могут покончить с собой просто от скуки.
   Утро наступало медленно, горизонт понемногу загорался лиловым, потом багряным и наконец прозрачно-алым, и солнце поднялось в это знамя, распростертое между небоскребами. Сон ушел от Леарзы и более не возвращался; с унынием молодой китаб оделся и поплелся в холл, соединявший его комнату с кабинетом Гавина (тот вроде как там занимался своей научной деятельностью, но Леарза не знал, в чем она заключается) и еще одной пустующей спальней. Интересно, спасенные ятингцы тоже жили в таких вот безликих комнатах?..
   Свою Леарза, правда, с некоторого времени принялся обживать, поначалу еле-еле, потом все активнее: на пустовавшую ранее полку поставил несколько позаимствованных у профессора книг, на прикроватном столике разместил камушек интересной формы, который подобрал на берегах озера в Гвин-ап-Нуд. По стене расклеил маленькие картинки с изображениями разных достопримечательностей Кэрнана: Гавин предлагал ему распечатать картинки с видами Саида (он сказал, что разведчики в свое время посылали такие картинки пачками), но Леарза решил, что образы родной планеты только будут вызывать у него меланхолию и тоску, и был прав.
   Холл предсказуемо был пустым. Гавин наверняка еще не пришел, да и профессор тоже, в конце концов, едва рассвело. Леарза приготовился скучать, взял недочитанную книжку со стола, где оставил ее вчера, и плюхнулся на диван; света немного не хватало, но ему так нравилось, хоть и было трудновато различать мелкие буквы, и он даже не стал увеличивать шрифт в настройках книги.
   Книга была немного сложней всех предыдущих, какие он читал, -- с некоторых пор Леарза практиковал язык, читая, -- и ему было трудновато понимать, о чем идет речь. Все, что он читал до того, было написано в запредельно древние времена, -- никаких биокарт, никаких аэро и других, еще менее понятных слов (с этими-то он как раз освоился).
   Эта книга была не такой древней; Леарза как раз раздумывал над тем, что такое "термоядерная реакция", -- он никак не мог определить, хорошо это или плохо, герои книги то радовались тому, что она идет, то пугались, -- когда стеклянная дверь, ведущая в коридор, открылась, и в зал вошел Каин собственной персоной, огромный, как всегда, с небрежно завязанными в хвост волосами, в привычной уже кожаной куртке, в карманах которой он вечно таскал какие-то металлические бруски.
   -- Да ты ранняя пташка, -- заметил андроид; Леарза отложил книгу в сторону, от неожиданности поднялся на ноги, но потом уж сообразил, что не для чего было.
   -- Я плохо сплю по ночам, -- признался он. -- Часто просыпаюсь и потом не могу уснуть. Я проснулся еще до рассвета, ну и все, сон больше не идет ко мне.
   -- Это потому, что ты целыми днями только сидишь тут, как филин, -- радостно заявил Каин, прошелся по холлу, взглянул на книгу, которую читал Леарза, но ничего на ее счет не сказал, ухмыльнулся и вернул на место. -- Книжки читаешь, с профессором занимаешься. Мы сегодня хотели отправиться в разведческий кампус, чтоб покататься на лошадях! Ты едешь с нами, это не обсуждается.
   Переход был внезапный и ошеломил Леарзу; молодой китаб какое-то время стоял, недоуменно хлопая глазами.
   -- Кататься на лошадях? -- наконец глупо переспросил он. -- Разве на Кэрнане есть лошади?
   Каин расхохотался.
   -- А чего бы это им не быть? Тебе профессор не рассказывал, как люди расселялись по планетам? Когда первая научная экспедиция высадилась на Руосе, они наверняка привезли с собой животных, которые потом и прижились на планете! И потому на многих планетах, на которых мы высаживались, уже были некоторые виды знакомых нам зверей.
   -- И разведчики учатся ездить верхом и фехтовать, чтобы?.. -- сказал Леарза.
   -- Ну да. Сам подумай, к чему в Кеттерле меч или копье? Тем не менее, Бел -- один из лучших мастеров фехтования в ксенологическом институте. Ну, сегодня у нас скорее развлекательная прогулка, к тому же, с нами поедут Сет, Корвин, Тильда и сестра Бела, они-то верхом ни разу не ездили! Это будет потеха, -- физиономия Каина стала совершенно лукавой.
   -- Так много народа, -- только и нашелся китаб.
   -- Давай собирайся. Мы договорились встретиться там через полчаса!
   Леарза не был уверен, нравится ему идея Каина или нет, но спорить с андроидом было совершенно невозможно, он навис над худым юношей, как нерушимая скала, и, возможно, схватил бы его и поволок, даже если б тот отказался ехать. Так что Леарза побежал в свою комнату, чтобы переодеться, и уже через десять минут отправлялся с Каином наверх, на стоянку для аэро, расположенную на плоской крыше института.
   ***
   Огромное пыльное поле простиралось перед ними; со всех сторон оно было огорожено невысоким забором, и только приземистое здание с остроконечной металлической крышей, -- конюшня, -- разрывало этот забор.
   Они прибыли на стоянку перед зданием разведческого корпуса, таким же чужим и холодным, как небоскребы Ритира, а потом долго шли через его темные коридоры, мимо больших холлов с закрытыми стеклянными дверьми, за которыми двигались люди: Леарза видел фехтовальщиков, орудовавших мечами, копейщиков, стрелков с небольшими черными штуками в руках, -- он понял, что это стрелки, только по мишеням, -- людей, боровшихся друг с другом врукопашную, и людей, занятых малопонятными для него монотонными действиями со странными приборами. Они прошли мимо комнаты со столами, на которых стояли машины, а с машинами возились другие люди, и мимо комнаты, дверь в которую была обшита неведомым темным металлом; что творилось за этой дверью, Леарза не знал, но короткий символ, который он уже успел запомнить, означал, что это тренировочный холл.
   Они вышли под открытое серое небо и долго петляли по дорожкам, на одной из площадок, щедро засыпанной песком, ездили всадники на верблюдах, -- зрелище это больно укололо Леарзу и заставило отвернуться, -- а однажды прямо на них вышел совершенно бесшумный пугающий человек в черном и вдруг исчез так же неслышно, как появился, заставив Леарзу оглядываться.
   -- И ты всем этим тоже занимался? -- потом спросил он у Каина.
   -- Конечно, -- благодушно отозвался тот. -- Учился ездить на верблюде, ставить юрту и искать воду в пустыне. Это перед тем, как меня отправили на Руос. Мне пришлось и многому другому выучиться: как правильно носить вашу одежду, как пить кофе, как писать на вашем языке, ну и тысяча подобных мелочей, которые тебе бы и не пришли в голову. Культура -- тонкая вещь! Думаешь, тебе сейчас тяжело осваивать стиль жизни Кеттерле? Мы тоже через все это проходили!
   -- А для Венкатеша ты чему-то другому учился? -- спросил Леарза, глядя перед собой потемневшими глазами. -- Или там тоже ездили на верблюдах и пили кофе?
   -- Кофе на их планете не прижился, -- возразил Каин. -- Как и верблюды. Если эти странные люди на чем-то и ездили верхом, так только на слонах! Видел слона когда-нибудь? Они такие гигантские, на спине одного животного может поместиться целый огромный топчан, а на нем -- человек десять!
   Леарза позволил отвлечь себя и попытался вообразить себе слона; Каин еще немного рассказывал об этих странных животных, тем временем они прошли через конюшню и с другого ее конца, у выхода, встретили остальных: Бела, Волтайр, Корвина, Сета и Таггарта, -- присутствие черноглазого нахуды удивило Леарзу. Разведчики держали четырех красивых статных лошадей под уздцы, пока Сет что-то радостно говорил Волтайр; женщина на этот раз была одета в плотные темные штаны и высокие сапоги, а ее волосы оказались завязаны в тугой хвост. Тильда отсутствовала.
   -- Тильда опять опаздывает, -- сообщил Корвин, заметивший Каина и Леарзу. -- Я думаю, в день, когда она явится вовремя, на нас рухнет метеорит!
   -- Ничего, это ее проблемы, -- рассмеялся Каин. -- Пропустит много чего хорошего! Ну что, Сет, подсадить тебя на лошадь?
   -- Да пошел ты!
   И, будто подстегнутый этим ехидным предложением, лысоватый андроид почти грубо схватился за седло стоявшей возле него лошади и подскочил, но не рассчитал высоты прыжка и в результате сполз под брюхо перепугавшегося животного, едва не перевернув седло.
   -- Идиот, -- ругнулся Морвейн, державший лошадь за уздечку. -- Отойди, я поправлю.
   Сета это нисколько не сконфузило, хотя остальные хохотали во все горло; Морвейн бросил уздечку второго животного опешившему Леарзе, и тот поймал по инерции, пока разведчик поправлял седло, а Волтайр осторожно подошла к потерпевшей от Сета лошади и принялась кормить ее сухариками, пакет которых держала в руках. Мягкие губы животного касались ее ладони и пару раз ловили за пальцы, Волтайр вскрикивала и хихикала.
   -- Я никогда еще не ездила верхом, -- сказала она Леарзе, стоявшему рядом с уздечкой в кулаке. -- Это сложно? Бел все время повторяет, что я свалюсь через три шага.
   -- Да нет, отчего же, -- ответил Леарза. -- Ведь ты будешь сидеть в седле, и всегда можно схватиться за шею лошади. Но если почувствуешь, что падаешь, лучше отпусти: на самом деле упасть не так страшно, как трястись на спине лошади, которая скачет галопом.
   -- А лошадь меня не затопчет?
   -- Нет, ты что. Я помню, когда я как-то мальчишкой свалился с коня, он просто перепрыгнул через меня, даже не посмотрев, -- Леарза улыбнулся. -- У меня только остался синяк на руке, потому что пальцы запутались в уздечке.
   -- Ой, может, мне тогда лучше вообще не держаться за нее? -- испугалась женщина.
   -- Глупости. Без уздечки ты не сможешь управлять лошадью.
   -- Управлять, -- она смешно поежилась. -- Скорее она будет мной управлять!
   -- Теперь садись, идиот, -- окликнул тем временем Беленос. Сет фыркнул на него, но послушно подошел к избранной им лошади; Морвейн крепко держал одно стремя, и андроид попробовал было забраться, но у него все равно получилось не сразу, и он в процессе едва не свалился с другой стороны лошади, на голову беззлобно ругающегося разведчика.
   -- Да, лихой наездник, -- поддел его Корвин.
   -- Чего смеешься, сейчас тебя будем так же сажать, -- фыркнул Каин, забравший еще одну лошадь у Таггарта. Тот передал уздечку второй освободившемуся Морвейну и скрылся в конюшне, не говоря ни слова. -- Волтайр, ты не обидишься, если мы сначала посадим этих двух бакланов?
   -- Нисколько, -- улыбнулась она, -- я, если честно, боюсь и предпочту подождать подольше!
   Корвин все-таки взобрался на спину коня более ловко, чем Сет, отчасти потому, что не пытался казаться опытным наездником и был осторожен; Каин с ехидством на лице принялся объяснять им, как нужно управлять лошадью, когда Леарза обнаружил, что Волтайр подошла к коню, которого он держал за уздечку, и вроде бы хочет забраться в седло.
   -- Подожди, -- сказал он, подбежал с другой стороны и схватился за ремешок стремени.
   -- Как это делается? -- беспомощно спросила женщина.
   -- Сначала поставь правую ногу в стремя, -- сказал он, волнуясь, -- и держись рукой за седло. А потом подтягивайся...
   Ее тонкая рука показалась на коже седла с его стороны; через минуту поднялась и она сама, неловко легла животом на седло и напуганно вскрикнула, когда ей показалось, что оно скользит, но Леарза уже поймал ее за локоть и помог усесться. Он еще подтягивал стремена, чтобы они были ей по росту, и вложил уздечку в ее руки, бережно сложив ее пальцы так, как надо.
   В этот момент раздался веселый окрик со стороны конюшни:
   -- Ага, все уже по коням?
   Леарза резко повернул голову, выпустив ладонь Волтайр: из распахнутых ворот здания выбежала Тильда, и ее светлые волосы развевались и трепались по плечам. Каин приветственно вскинул руку, Сет и Корвин заговорили одновременно и расхохотались.
   -- Эта лошадь, я так понимаю, причитается мне? -- дерзко спросила Тильда у Каина, державшего последнего коня.
   -- Э, я хотел его себе!..
   -- Обойдешься! Дуй в конюшню, веди другого. Бел, подержишь стремя?
   Лицо Морвейна оставалось беспристрастным камнем, но он послушно помог ей. Тильда будто бы имела какой-то опыт верховой езды, несмотря на то, что заявлял раньше Каин, и похлопала свою лошадь по шее. Леарза обратил внимание, что все младшие сидели на здоровенных тяжеловозах, -- он сначала даже подумал, что на Кеттерле водятся только такие лошади, огромные и с толстыми ногами, -- но лошадь Волтайр была стройным изящным животным, и китабу пришло на ум, что андроиды, должно быть, тяжелее людей.
   Вместо Каина, впрочем, в конюшню ушел Морвейн. Таггарт уже между тем вернулся, ведя еще двоих животных, очевидно, для себя и Каина: младший легко и уверенно взобрался в седло гигантского каурого коня с длинной гривой и почти сразу заставил животное встать на дыбы, напугав Волтайр и даже Тильду.
   -- Дурак! -- крикнула светловолосая, когда конь опустился на все четыре ноги. Но потом рассмеялась.
   Леарзе достался тонконогий вороной с белыми бабками, и хотя он не мог взлететь в седло одним прыжком, как это сделали Таггарт и Морвейн, все-таки верховая езда не была для него чем-то особенным; тут Каин вдруг выкрикнул:
   -- А ну, кто догонит меня!.. -- и резко пришпорил своего тяжеловоза, от неожиданности сорвавшегося в галоп.
   Это движение вызвало ажиотаж у животных, Сет едва не свалился со своей лошади, Таггарт негромко без выражения ругался, а Каин уже был далеко, и пыль поднималась от ударов крупных копыт.
   -- Прямо вижу, как он несется по пустыне, -- воскликнула Волтайр, не сводившая с него взгляда.
   -- Тяжеловозы не умеют быстро бегать, -- заметил Беленос. -- Другое дело лошади, которые у них были на Руосе. Кажется, их разводили маарри, вот этих скакунов сделать мог только хороший хеджин.
   -- Я догоню его, -- без интонации произнес Леарза и ударил собственного коня пятками в бока.
   Он уже не слышал, как смеются и разговаривают оставшиеся стоять люди, и не видел, как разгоряченная зрелищем скачущих сородичей лошадь Таггарта бесполезно пыталась устремиться следом, но была осажена своим опытным всадником; ветер свистел в ушах. Леарза никогда особенно не любил лошадей, но ездить верхом умел, как и всякий уважающий себя руосец, -- как странно ему теперь было называть племена этим словом!.. И к тому же кровь горячило желание обогнать другого всадника, благо лошадь Каина действительно не была слишком быстрой, да ко всему прочему ей приходилось нести куда более тяжелую ношу.
   Каин что-то неразборчиво орал, когда конь Леарзы обогнал его; китаб только взмахнул рукой и продолжал скакать вперед, пока не достиг дальнего конца обширного поля. Там он заставил животное резко развернуться и помчался обратно.
   -- Это разве честная была погоня, -- выкрикнул Каин, с грехом пополам догнавший его. -- Вот попробуй с Белом или Эохадом наперегонки!
   -- Потом, -- отмахнулся Морвейн; смеялись все, кроме него и Таггарта. Черноглазый нахуда и вовсе смотрел в сторону, сидя в седле, будто все происходящее его не касалось.
   Леарза все еще был разгорячен и взволнован скачкой, но пришлось умерить свой пыл; они все вместе гуськом проехали несколько кругов по полю шагом, чтобы новички немного освоились, а когда Каин пустил свою лошадь, -- он ехал первым, -- рысцой, и за ней устремились рысью остальные животные, Волтайр смущенно сказала, что к такому испытанию она еще не готова, и им так и пришлось тащиться шагом.
   И несмотря на то, что ему было немного скучно и хотелось еще скакать галопом, Леарза чувствовал себя почти что счастливым. Над их головами тускло мерцало жемчужное небо, животные фыркали и трясли ушами, и пыль под копытами была такой реальной: пыль, и запах конского пота, и ощущение шелковистой гривы животного под ладонью, -- все это было в тысячу раз реальней, чем серебряные небоскребы Ритира и бесшумные танцы аэро.
   Наконец неопытные всадники устали, и Тильда первой предложила закончить, -- Волтайр слишком стеснялась. Леарза был несколько разочарован: он привык проводить в седле весь день и не чувствовал никакой усталости.
   И тогда, на его счастье, Бел Морвейн предложил оставшимся верховым:
   -- Ну что, проверим, чья лошадь быстрее?
   -- Проверим, -- немедленно согласился Таггарт. Леарза, взволновавшись, кивнул и крепче стиснул в руках уздечку. Каин тем временем спешился и помогал слезть с лошади другим; Тильда уже стояла, пошатываясь, на земле возле своего коня и заливисто смеялась:
   -- Я теперь еще полдня буду ходить враскорячку, это точно!
   -- Вот и ходи, а мы посмеемся, -- заявил ей Сет, но тут и он оказался стоящим на своих двоих и несколько удивленно смолк.
   Ни разведчики, ни Леарза их болтовни уже не слушали, поставили своих животных в ряд; Морвейн еще придирчиво приподнимался в стременах, выглядывая, ровно ли они встали. Наконец кивнул:
   -- Ну что, на счет три?
   -- Раз, -- громко откликнулся Каин, -- два, три!
   И Леарза пришпорил коня.
   Это были блаженные моменты полного забытья. Серая пепельная земля летела под копытами, и в целой вселенной не существовало ничего, кроме него самого и его лошади, кроме свиста в ушах и запаха свободы.
   "Я свободен", -- билось у него в крови.
   Конь Морвейна вырвался вперед и обогнал его уже перед самым концом, на краю поля; последним пришел Таггарт. Бывший нахуда вроде бы нисколько не расстроился, с той же каменной физиономией остановил лошадь и неспешной трусцой направился обратно. Бел и Леарза еще какое-то время топтались у забора, не глядя друг на друга.
   -- Я тут думал, -- выдохнул Леарза и наконец тронул лошадь с места; лошадь Бела шагом пошла следом. -- Ведь я бесполезный нахлебник и дармоед. Есть ли для меня в этом мире занятие? Может, я смог бы быть разведчиком?
   Морвейн молчал.
   -- Нет, -- потом ответил он. -- Я понимаю, о чем ты думаешь. Тебе не пришлось бы осваивать тысячи вещей, которые нам приходится изучать с азов, вроде верховой езды. Но... быть разведчиком -- значит подчиняться приказам. Ты не сумеешь подчиняться.
   -- Слишком несдержанный, -- почти весело сказал Леарза. -- ...Но ведь тебя тоже называют несдержанным.
   Морвейн отвернулся и негромко рассмеялся.
   -- По сравнению с тобой я самый сдержанный человек на свете, Леарза. На Венкатеше я однажды добрых два часа был вынужден смотреть, как пытают женщину. Ты бы смог все это время стоять спокойно и не вмешаться?
   Леарза пожал плечами и нахохлился в седле.
   -- Не знаю, -- ответил он. -- Я все пытаюсь понять, что же именно значит эта ваша хваленая "сдержанность". Бесчувствие? Равнодушие к мукам окружающих? Отсутствие жалости?
   -- "Сдержанность" -- это рассудок, управляющий эмоциями, -- спокойно возразил Бел. -- Разведчику часто приходится поступать разумно вместо того, чтобы поступать правильно... так правильно, как ты считаешь.
   Леарза смолчал. К тому времени их лошади приблизились к остальным настолько, что они могли слышать болтовню Сета с Тильдой.
   ***
   Беловатая звезда класса G, приближается к 6000К, на языке местных имеет название Сеннаар, в системе обнаружено шесть планет, Анвин -- четвертая по счету.
   Сутки равняются тридцати двум часам, планета совершает полный оборот за 467 астрономических суток, а в пересчете на местные -- триста шестьдесят пять, наклон оси составляет двадцать восемь градусов, содержание воды в экосистеме планеты удовлетворительное, средняя годовая температура большей частью стандартная типа F...
   Он поднял взгляд и долго, долго смотрел в темноту перед собой, пока экран планшета продолжал мягко светиться, делая его лицо призрачно-серым. Какая разница, что это за планета, что там случится?.. Все равно его нога никогда не ступит на ее поверхность.
   Глупый мальчишка столь очевидно бесится с пресловутой "сдержанности" обитателей Кеттерле, но если б он знал, чего порой стоит эта сдержанность.
   Таггарт мог бы рассказать ему.
   Темнота окутывала усадьбу Морвейнов, и только за окнами белели нерастаявшие клочки снега. Скоро окончательно наступит весна, снег исчезнет и тогда тьма окутает мир покрывалом, начнет заглядывать в окна дома, заползет в старые комнаты, забьется в нос и рот...
   Когда он был ребенком, он боялся темноты. Страх давно прошел, но что-то такое осталось внутри, что-то, отчего Морвейн всегда был чуточку настороже по ночам.
   И в этот раз он уловил еле слышные звуки шагов задолго до того, как дверь в его спальню открылась, и знал, кого увидит на пороге.
   Волтайр, в одной тонкой сорочке, с распущенными волосами, будто неуверенно постояла в дверях, а потом нырнула в темноту спальни и почти упала на край его кровати. Бел не пошевелился, продолжая смотреть перед собой.
   -- Опять сон приснился? -- негромко спросил он. Она судорожно кивнула. В темноте не было заметно, но он знал, что щеки у нее мокрые.
   И она тоже это знала, и он жалел ее, делал вид, что ничего не происходит. Ей так было проще.
   -- Что ты читаешь? -- сдавленно произнесла она.
   -- Отчеты по Анвину, -- сказал Морвейн с кажущимся равнодушием в голосе. -- Судя по всему, эта планетка -- рай обетованный для форм жизни типа F.
   -- Как мы.
   -- Как мы, -- согласился он спокойно. -- Вчера первая группа разведчиков высадилась на поверхности. Скоро, должно быть, опубликуют новые данные.
   Она помолчала.
   -- Этот мальчик, -- наконец сказала она. -- Должно быть, ему очень тяжело у нас? Он совсем молоденький, сколько ему лет, восемнадцать?..
   -- Двадцать один в пересчете на астрономические годы, -- равнодушно сообщил Морвейн. -- Разве он сегодня выглядел так, будто ему тяжело?
   -- Он выглядел так, будто отчаянно пытается забыть свое прошлое и прижиться у нас, -- возразила женщина. -- Почти жалко смотреть, как он льнет к младшим, словно ищет у них поддержки и защиты.
   -- Младшие больше напоминают ему людей, чем... мы с тобой, к примеру.
   Она неловко улыбнулась сквозь слезы.
   -- Это так естественно.
   Бел продолжал смотреть в сторону, но его ладонь бесшумно накрыла ее безвольную руку, лежавшую на колене.
   -- Ведь это ты привез его сюда, -- сказала Волтайр. -- Почему он живет в научно-исследовательском институте? Ему так явно понравилось у нас, может, пусть он лучше поселится здесь.
   -- Лекс рекомендовал оставить его в ксенологическом, -- возразил Бел, -- к тому же, он учится у профессора. Ему следует для начала освоить наш язык и основные понятия, без которых он пропадет. Там, быть может, я попробую забрать его.
   -- Это было бы хорошо, -- она опять робко улыбнулась. -- В поместье можно найти много занятий, он наверняка не будет чувствовать себя здесь таким бесполезным, как там.
   Бел промолчал и слегка нахмурился. Он понимал, отчего сестра так желает поселить чужака-мальчишку в поместье; она, должно быть, и сама осознавала это.
   Он находил эту затею несколько глупой, но если это поможет остановить ее слезы, -- то пусть так и будет.
   -- Я поговорю с Квинном, -- наконец сказал он. -- Профессор работал с ним больше моего, он лучше знает, когда и как стоит забрать его, и он может убедить совет.
   ***
   Солнечный свет выбелил и без того белую картину в кабинете профессора, сделал волосы страшной нагой женщины ослепительно рыжими. Леарза сидел за столом, возложив на него верхние конечности и упершись в холодную столешницу подбородком, и смотрел перед собой. Несколько неприятное ощущение в подбородке напомнило ему о том, что с утра он забыл побриться.
   Профессор Квинн стоял у окна; он вообще любил там стоять, что-либо объясняя своему уникальному ученику, и часто закладывал при этом пухлые руки за спину. Но только сегодня, кажется, Леарза подметил, что профессор рассеянно дергает себя пальцами за длинный хвост собственных волос. Это показалось ему смешным и милым.
   -- Я так понимаю, Гавин не сумел объяснить тебе эти вещи, -- говорил профессор своим привычным благодушным тоном, -- ведь в Кеттерле каждый ребенок усваивает их в раннем возрасте, и ему это кажется бессмысленным, все равно что объяснять, почему солнце греет. Но у меня, скажем, уже был некоторый опыт. Так вот, юноша, вся наша вселенная состоит из мелких частиц. Их размер таков, что их невозможно рассмотреть невооруженным взглядом, и если сравнивать, то пылинка показалась бы огромным домом на их фоне; собственно говоря, и в пылинке -- тысячи подобных частиц. Ты наверняка сочтешь странным то, что все вещи в нашем мире состоят из одних и тех же частичек, и ты, и я, и эта комната, и картина на стене, которая, как я заметил, тебе не нравится, и даже собственно солнце и наша планета. Эти частички принято называть атомами. В переводе с одного древнего языка это слово означает "неделимый", но формально давно уже выяснилось, что атомы на самом деле "делимые": они складываются из еще более мелких частей...
   Леарза смотрел на хвост профессора и рассеянно пытался представить себе, что хвост этот состоит из мелких частиц. Мелких, мелче пылинки; как они только не рассыплются?..
   -- А как эти частицы держатся друг друга? -- спросил он, перебив Квинна.
   -- Хороший вопрос, -- профессор не рассердился. -- Существует такой закон вселенной, по которому все тела притягиваются друг к другу. Эта сила, сила притяжения, особенно велика для маленьких частичек. Если разорвать два атома, высвободить эту силу, которая притягивает их друг к другу, образуется большое количество энергии. А если расчленить один атом, разорвать его на части, то энергии будет еще больше. Люди научились это делать, -- заметил Квинн и снова дернул себя за хвост. -- Вызывать реакции распада атомов. Такая реакция называется термоядерной, юноша. В стародавние времена люди научились перемещаться в космосе в основном благодаря ей; сравнительно небольшие запасы топлива позволяли выделять достаточное количество энергии. Да будет тебе известно, -- и, возможно, Каин тут тебе расскажет больше меня, -- что некоторые вещества лучше подходят в качестве такого топлива, и долгое время наши корабли летали на урановых, а затем ториевых реакторах.
   -- А как вообще перемещаются в космосе? -- спросил Леарза, который уже знал, что космос -- это безвоздушное пространство, и расстояния в нем до нелепого огромны. Гавин как-то, посмеиваясь, сказал ему, что от Кэрнана до Руоса, если б он научился обходиться без воздуха, ему пришлось бы идти пешком несколько миллиардов лет, если не больше. Леарза смутно осознавал величину слова "миллиард", но все равно впечатлился.
   -- Кажется, Гавин уже что-то говорил тебе о скорости света, -- сказал Квинн, оборачиваясь. Солнце вызолотило его макушку.
   -- Свет тоже состоит из маленьких частичек, -- согласился Леарза, -- и двигается. Частички летят от источника света, например, от солнца.
   -- Верно, верно. И, например, чтобы достичь поверхности Кэрнана, а значит, наших глаз, -- сказал профессор, поднял руку к окну, в котором показалось маленькое круглое солнце, -- лучу света понадобится около семи минут. Поскольку наши глаза устроены так, что видят при помощи света, вот этот самый солнечный диск, какой ты видишь в окне, на самом деле был таким семь минут назад. То же самое относится к далеким звездам; свет иной звезды летит к нашим глазам долгие миллионы лет, и мы будем видеть, как эта звезда горит, еще миллион лет после того, как она погаснет. Тебе понятно это?
   -- Да, -- несколько неуверенно согласился Леарза. -- Но какое это отношение имеет к полетам?..
   -- Непосредственное, -- важно сказал Квинн. -- Ничто не может двигаться быстрее света. Точнее, некоторые вещи могут, но только те, которые не несут в себе никакой информации, а космический корабль уж точно к ним не относится. Подумай, юноша, свет твоей родной звезды добирается до Кэрнана за парочку миллионов лет. Миллионов!.. Вдумайся в это слово. Но нам понадобилось всего лишь около суток, чтобы пересечь это пространство.
   -- Но ведь корабль двигается медленнее света, -- быстро сообразил Леарза. -- Нам потребовалось бы еще несколько миллионов лет, чтобы долететь!
   -- Верно, верно. И нам пришлось бы лететь эти миллионы лет, даже если учесть, что на скоростях, близких к скорости света, время сильно замедляется... в общем, нам пришлось бы, если бы мы летели при помощи линейных двигателей, как их сейчас называют, или при помощи двигателя на ториевом реакторе. Встань, -- вдруг приказал профессор. Леарза сначала недоуменно вскинул на него взгляд, но профессор ждал, и китаб поднялся на ноги. -- А теперь махни руками что есть мочи.
   Леарза, чувствуя себя идиотом, послушно махнул руками вперед, отчего корпусом отклонился назад.
   -- Ты выбросил руки перед собой, и сила этого движения пытается оттолкнуть тебя в противоположную сторону, -- сказал Квинн. -- Это принцип, на котором основывается работа двигателей первого уровня. Они с огромной силой выбрасывают энергию в одном направлении, и корабль летит в противоположном. Но максимально возможная скорость такого корабля все равно не может превысить скорость света, разумеется.
   -- Линейные двигатели, -- задумчиво произнес Леарза, опускаясь обратно на стул. Мысль его ожесточенно работала; он забыл о том, где он и что делает, перед ним была очередная задача, совсем как раньше, когда он сутками просиживал в своей лаборатории над реактивами, размышляя, отчего дует ветер и почему солнце встает на востоке и садится на западе. -- Это значит, что вы придумали какие-то другие двигатели. Работающие на ином принципе.
   -- Верно, -- согласился профессор Квинн, улыбнувшись в бороду. -- Деформационные двигатели -- самые интересные. Скорость света преодолеть невозможно, но можно ее... обмануть. Двигатели Алькубьерре искажают само пространство, так что корабль, формально не обгоняя свет, все-таки движется быстрее света.
   -- ...Потрясающе, -- пробормотал Леарза и попытался представить себе такое. Получалось не очень.
   -- Ты, должно быть, в будущем еще не раз услышишь выражения типа "деформационное поле", -- добавил толстяк. -- Еще иногда говорят "пузырь Алькубьерре". Это и есть то искаженное пространство вокруг корабля со включенным деформационным двигателем. Таким образом мы добрались до Руоса за двое суток, таким образом мы исследуем вселенную. Вижу, это впечатляет тебя?
   -- Не то слово, -- признался Леарза.
   Он возвращался к себе в комнату в тот день, восторженно повторяя про себя: "пузырь Алькубьерре". Он все пытался представить себе этот пузырь, но воображение подводило его. Он решил почитать какие-нибудь книги про космос и принялся искать их, но когда он просматривал список доступных электронных книг, стоя посреди маленького холла, в холл вошел веселый, как всегда, Каин и без приветствия сообщил:
   -- Сегодня у Сета концерт! Если мы там не объявимся, лысый страшно на нас обидится.
   -- А?.. -- не сразу сообразил Леарза. -- Концерт?
   -- Он же музыкант, -- снисходительно пояснил Каин. -- Готов поспорить, их музыка тебе не понравится! Но это неважно. Корвин и Тильда тоже пойдут.
   -- ...Хорошо, -- растерянно согласился китаб. -- Если честно, я никогда не думал о Сете, как о музыканте... а что за музыку он играет?..
   -- Вот и услышишь, -- расхохотался андроид. -- Что это ты ищешь? Профессор что-то рассказывал интересное?
   -- Про деформационные двигатели и пузырь Алькубьерре, -- сказал Леарза, с каким-то странным удовольствием произнеся это загадочное "Алькубьерре". -- Он говорил, ты тоже можешь мне об этом рассказать...
   -- Не больше, чем любой обычный житель Кеттерле! -- воскликнул Каин. -- Хотя, если он имел в виду термоядерные реакции и топливо для линейных двигателей, тут совсем другое дело...
   В последующие два часа Каин рассказывал Леарзе о том, какие бывают радиоактивные металлы и изотопы, -- Леарза не очень понял, что это значит, но слушал с азартом, -- о том, как происходит термоядерная реакция, как корабль отрывается от поверхности земли, как выходит на орбиту, как...
   К тому моменту, когда они наконец прибыли на место, голова у Леарзы была сплошь забита линейными и деформационными двигателями, Алькубьерре и радиоактивными металлами.
   -- Вообще-то эти штуки крайне вредны для человека, -- говорил Каин, смешно размахивая руками, -- и когда я, помнится, услышал, что у тебя запросто в лаборатории лежала урановая болванка, я буквально пришел в ужас!..
   -- ...Смоляная обманка, что ли? -- не сразу сообразил Леарза.
   -- Ну да, ну да!
   Леарзе только и оставалось, что рассмеяться; события прошлой жизни, которая шла еще на Руосе, в последние дни казались ему такими далекими и нереальными, как полузабытый сон. Боль стихла, стала тупой и почти незаметной. Даже бесчувственность окружавших его людей перестала трогать его, он порою думал: уж какие есть, и какая разница?..
   Он мало удивился, когда в дымном темном помещении обнаружил знакомые лица: Корвин и Тильда и вправду были уже здесь, и даже Таггарт, хотя бывший нахуда сидел в углу с угрюмо-суровым выражением лица и курил длинную сигарету, будто он тут вообще случайно оказался; Леарза сел между нахудой и безумолчно хихикавшей Тильдой, Каин принялся спорить о чем-то с Корвином (ввиду того, что его любимый оппонент находился на сцене и не мог с ним разговаривать). Музыка, которую играли Сет и его товарищи (Тильда назвала их словом "группа"), не слишком понравилась Леарзе, -- точнее говоря, он просто не понимал ее, для него это был всего лишь набор звуков, -- и все его внимание переключилось на людей, окруживших его, и на алкогольные напитки.
   Музыка была, правда, слишком громкой, и чтобы расслышать хоть что-нибудь, приходилось кричать друг другу на ухо; Тильду это, впрочем, не смущало. Леарза рассказывал ей про бродячих певцов Руоса, аскаров, и про музыкальные инструменты своей родины, и краем глаза видел, как Корвин с Каином полушутливо схватились друг за друга в драчке, лишь один Таггарт продолжал сидеть с таким видом, будто происходящее его не касается, и потягивать темный напиток из своего стакана. Тильда сидела с другой стороны и улыбалась Леарзе своей косой улыбкой, ее волосы в блеске огней казались совсем белыми, и китаб опять напрочь забыл о том, что она -- андроид.
   В черных красивых глазах Таггарта стоял мрак. Каин перечислял Корвину, сколько зубов он за свою жизнь выбил другим людям. Сет пел, и его приятный баритон разносился по темному залу, и в эти моменты он совершенно не казался смешным, даже лысина нисколько не портила его. О чем?..
   Леарза не разбирал слов; но мелодия входила в него, как морской запах, пропитывала его собой, и он, не соображая, что делает, положил голову на что-то теплое. В груди у него покоился пузырь Алькубьерре.
   Тильда покосилась на него и мягко улыбнулась. Кучерявая голова худенького китаба лежала на ее плече; под ее теплой кожей были искусственные ткани и сустав из сложного сплава, но для него это уже не имело никакого значения, -- он и не помнил об этом, -- значение имело только тепло.
   Тепло, пожалуй, окончательно убаюкало его, и Леарза провалился в сон.
   ***
   Много тысячелетий назад, -- уже и не счесть, сколько, -- столицей Кэрнана и его центром считался древний Сеаннад, располагавшийся на одном из островов в Агвисинском море, на нулевой широте. Однако годы шли; в Сеаннаде, каждое здание которого в один прекрасный момент оказалось защищено действовавшим тогда законом о сохранении культурного наследия, попросту перестало хватать места людям. С другой стороны, научный городок Ритир, построенный на бывшем болоте, никакими такими законами не был ограничен, и обитатели его, увлеченные видениями будущего, застроили искусственный полуостров чудесами современной им архитектуры. Помимо того, именно там, в среде высоколобых ученых, зародился проект "Лекс", в лабораториях Ритира были собраны первые его компоненты, а впоследствии оказалось, что перемещать физические оболочки Лекса в Сеаннад невыгодно и бесполезно.
   Так центр сместился.
   Теперь Ритир высился своей зеркальной колоннадой над окружающими его болотами, протянувшимися на несколько миль во все стороны, к северо-востоку плавно переходившими в зеленые холмы Дан Улада. В самом сердце его располагалось высокое здание, не раз уже привлекавшее к себе внимание китаба, которому видно было его из окна спальни; о предназначении этого здания Леарза не знал, но догадывался, что там находится что-то очень... масштабное. Сияющий тонкий шпиль уходил в облака, венчая собой круглый купол. Огромное количество блестящих мушек-аэро сновало вокруг этого здания.
   В здании находились покои научного совета.
   В действительности многими аспектами жизни в Кеттерле и дочерних колониях управлял Лекс, занимавший несколько нижних этажей, но члены научного совета вольны были отменить его указания, если им это казалось нужным. С другой стороны, они часто подтверждали распоряжения Лекса, делая их еще более весомыми, и играли совершенно особую роль в жизни научно-исследовательского института Ритира.
   В этот холодный весенний день большей частью они собрались здесь, в холле совещаний, и сидели за длинным полукруглым столом; их было без малого сорок человек, многим из них далеко за сто, и их старые лица плавали в тенях холла.
   Беленос Морвейн уже несколько раз бывал здесь, но абсолютно всегда нервничал, будто перед серьезным боем.
   Холл был велик, так что обычный человеческий голос должен был бы, казалось, затеряться в нем, однако этого не происходило. Гладкий, практически зеркальный пол отражал в себе увешанные стягами стены. Посреди помещения, перед столом, за которым сидели члены научного совета, располагался круглый терминал; Лекс всегда присутствовал на их совещаниях, как он всегда присутствовал еще в десятках иных мест.
   Бел Морвейн, в высоких сапогах и кожаной куртке, стоял перед ними и чувствовал себя неуютно.
   -- Ты знаешь, Морвейн, -- произнес один из профессоров, -- мы и без того закрыли глаза на твой необдуманный поступок и дали разрешение проводить бессмысленный, ненаучный эксперимент. Этого тебе мало?
   -- Какая для вас разница, где будет жить руосец? -- спросил он. -- В ксенологическом или в Дан Уладе? Вы в любом случае не отдавали распоряжений ограничить свободу его перемещений по Кэрнану.
   -- Нет, не отдавали. Но, насколько нам известно, ты живешь не один, а с сестрой. Положим, ты опытный боец, разведчик со стажем. Однако, поселив с собой руосца, ты подвергнешь смертельной опасности беззащитную женщину.
   -- Руосец не опасен, -- упрямо повторил Морвейн, как и тогда, в первый раз.
   -- Скорее всего, ты ошибаешься.
   -- Вероятность ошибки девяносто шесть и девять десятых процента, -- добавил машинный голос Лекса, в котором не было ни единой эмоции.
   -- Даже если так, -- Беленос скривился, -- Лекс не поручил мне никакой задачи по Анвину, таким образом, я остаюсь дома и всегда буду в состоянии остановить руосца, если он действительно взбесится. Вы полагаете, что я не смогу защитить собственную сестру?
   Они молчали, обмениваясь взглядами; молчал и Лекс, лишь маленький экран его терминала помаргивал неведомо по какой причине.
   Наконец машинный голос произнес:
   -- Рекомендовано держать привезенного с Руоса человека под пристальным наблюдением. Предпринимать все для стабилизации его эмоционального состояния. Это может быть достигнуто при помещении руосца в окружающую среду, как можно более близкую к привычной для него. Поселить в Дан Уладе: не возражаю.
   В холле воцарилась тишина.
   -- Однако если его состояние изменится, и он атакует женщину? -- спросил кто-то из членов научного совета.
   -- Риск допустим.
   Морвейн вздохнул, нервно передернув плечами.
   -- Так и быть, -- сказали ему. -- Решение Лекса подтверждено.
   -- Рекомендовано проинформировать женщину о возможном риске, -- добавил своим сухим электронным голосом Лекс. -- Внимательно наблюдать за психологическим состоянием руосца и при вызывающих подозрение изменениях немедленно вернуть его под контроль научных сотрудников и представителей силовой структуры.
   -- Конечно, она предупреждена, -- выдохнул Беленос, -- и, конечно, я буду наблюдать.
   -- Принято.
   -- Одобрено, -- вторили машине люди.
   ***
   Маленький сияющий шарик, если его поймать, покорно оставался в ладони, но стоило разжать пальцы, как он вновь подпрыгивал и зависал в воздухе, принимаясь кружиться.
   Леарзе подарил его приходивший позавчера Каин. Здоровенный андроид, как всегда, был весел, пересмеивался с Гавином, рассказывал китабу о каком-то чудном сплаве, над которым работал в тот момент. Каин и объяснил, что внутри шарика -- антигравитационная батарейка, которая и позволяет занятной игрушке повисать в воздухе на определенной высоте. Шарик представлял собой крохотную карту Кэрнана, на удивление точно выполненную, и Леарза вчера добрый вечер рассматривал ее через увеличительное стекло, углядел даже небоскребы Ритира, миниатюрным пупырышком расположившиеся на юго-западном окончании Эмайна.
   Вот уже год с небольшим прошел с тех пор, как он оказался на Кэрнане; конечно, на этой планете, как ему уже рассказывали, год был немного покороче, чем на Руосе, -- профессор тогда пространно объяснял насчет календарного и астрономического времени, и Леарзе показалось очень смешным то, что люди попросту условились между собою считать какое-то округленное число за астрономические сутки. Но, с другой стороны, договоренность эта была удобной, и считать было легко.
   Он валялся теперь на диване, глядя, как шарик парит у него над ладонью, и размышлял. Теперь вспоминать собственную растерянность и первый страх, охвативший его, когда он только попал сюда, было стыдно. Леарза больше уж ничего не боялся, да и было ли чего?.. Да, его по-прежнему часто раздражала так называемая сдержанность кеттерлианцев, больше напоминавшая равнодушие или даже бездушие, но и с нею можно было мириться, а андроиды, к примеру, и вовсе особой сдержанностью не отличались, и сейчас Леарзу мало заботило уже то, что они искусственные.
   Наконец, и к Кэрнану он тоже привык, только сердился немного на Морвейна за то, что угрюмый разведчик так редко появляется у него в ксенологическом, а в Дан Улад больше не приглашал ни разу.
   -- Что это у тебя?
   Легок на помине; знакомый бас едва не заставил Леарзу подпрыгнуть, китаб стремительно вскинулся, так что шарик стукнул его по груди.
   -- Каин принес, -- отозвался он, потом оглянулся на стоявшего в дверях Морвейна. Тот был ровно как всегда, с прежней каменной физиономией, с переброшенной через локоть курткой. -- Что, неужели ты выкроил время, чтобы почтить ксенологический своим божественным присутствием?
   Морвейн только фыркнул и вошел в холл; свет в помещение лился с обеих сторон в широкие окна, создавая какое-то чувство нереальности.
   -- Может, это ты тут засел, как пробка в бутылке, и никуда носа не кажешь.
   Леарза поднял брови.
   -- Неожиданные претензии.
   -- ...Я не за этим приехал, -- перебил его Морвейн. -- Вчера я был в научном совете Ритира, Леарза. Они сказали, что ты не обязан жить здесь, в ксенологическом, потому я и хотел тебе предложить переселиться в Дан Улад.
   -- В Дан Улад? -- совершенно растерявшись, повторил Леарза. -- У... тебя?
   -- Конечно, если ты сам этого хочешь, -- буркнул разведчик и отвернулся, сделав вид, что роется в кармане. -- В Дан Уладе может быть скучно.
   -- Но...
   -- Профессор сказал, что ты в достаточной мере выучил наш язык, -- намеренно на языке Кеттерле добавил Бел. -- Что до знакомства с нашей культурой, я полагаю, в стенах ксенологического о ней не так много узнаешь.
   -- Я... не буду вас обременять?
   -- С чего ты взял, -- без вопроса в голосе отозвался Морвейн. Леарза выглянул в окно, чувствуя себя немного взволнованным: ему вдруг показалось, что его выпускают на волю.
   Воля; пожалуй, действительно Дан Улад больше всего соответствовал этому слову. Там было тихо и спокойно, и вершины серебристых зданий не брали небо в плен.
   -- Тогда я был бы рад, -- сказал он. -- Правда... жить здесь, в ксенологическом, как-то нелепо, я чувствую себя подопытным образцом.
   Морвейн хмыкнул.
   -- Ну, больше не будешь. Я уже говорил с профессором; он тоже считает, что тебе лучше перебраться в Дан Улад. Тогда собирайся и поедем.
   ***
   Темнота.
   Темнота...
   Одна звезда загорается, мягко вспыхивает в черной пустоте.
   Вторая... третья.
   Звезд все больше; каждая следующая загорается ярче предыдущей, и вот уже наконец вокруг него огромное, бесконечное пространство, полное безумно ярких огней, хотя монохромное -- все-таки трехмерное, глубокое, даже, пожалуй, непостижимо-глубокое.
   Каждый такой лучик света из невообразимой дали -- свое решение.
   Сотни, тысячи, миллионы людей. Каждый день, каждый час кто-то из них совершает одно решение, и даже если это решение совершенно ничтожно, все-таки оно влияет на судьбу вселенной. В сумме все эти решения составляют Путь.
   Путь, по которому он должен вести их и направлять.
   Он медленно открыл глаза.
   Звезды погасли не сразу.
   Собравшиеся вокруг него ожидали.
   -- Ответа по-прежнему нет, -- увидев, что Наследник смотрит на них, с почтением в голосе сообщил Традонико. Это был высокий человек с мужественным лицом, уже не молодой, но еще и не старый; Традонико возглавлял внешнюю разведку не первый год.
   -- Ответят ли они? -- усомнился другой мужчина, остроносый, совершенно седой. -- Они очень осторожны. Они не выслали погоню за нами, когда мы уничтожили их наблюдателя.
   -- Может быть, они и не ответят, -- холодно произнес Наследник. -- Это не столь важно. Скорее всего, они даже уже нашли нас, возможно, находятся на орбите.
   -- Не стоит ли проверить окрестности? -- спросил Традонико, нахмурившись.
   -- Нет. Пусть думают, что мы глупы и беззащитны. Чем презрительнее они будут относиться к нам, тем лучше; пусть недооценивают наши возможности.
   Они переглядывались между собою и кивали, соглашаясь с ним. Конечно; он мог видеть дальше, чем любой из них, и даже способности Гальбао не позволяли тому заглянуть вперед.
   -- Они достаточно осторожны, -- добавил он, обведя их взглядом. -- Они не пойдут на открытое общение, не проявят себя. Но наверняка они будут изучать нас исподтишка, наблюдать за нами, может быть, даже проникнут в наше общество изнутри. Будьте бдительны; любой из окружающих внезапно может оказаться чужаком. Но мы перехитрим их, выведем на чистую воду.
   Собравшиеся мужи вновь закивали. Теплый сумрак окружал их; в этом зале всегда было темно, тяжелые шторы закрывали стены и узкие окна, пол выложен был прекрасной мозаикой, и в затейливых линиях угадывались силуэты.
   Они успокоились; они были уверены, что Путь, который избрал он, верный.
   Он знал правду. Он даже тревожился, если это можно так назвать.
   Он понимал, что при всем своем отношении к чужакам, они ничего не могут противопоставить этому холодному инопланетному разуму. Как Наследник, он хорошо был знаком с историей и в том числе со многими запрещенными научными и философскими трудами прошлого; он предполагал, по какому пути могли пойти они.
   Это и беспокоило его. Закованные умеют делать разные, порой довольно занятные вещи; они в состоянии сделать оружие, убивающее на значительном расстоянии, и корабль, могущий пересекать безвоздушное пространство. Возможно, смогут кое-что перенять и у этих, если удастся своровать их знания.
   Но эти творили свое железо тысячи лет, а что он может противопоставить им? Звезды своих видений? Чем помогут ему звезды?
   Чем помогут ему вычислители или телепаты? Есть, правда, еще смещающие... но одних смещающих мало. Можно убегать, сколь угодно, но вселенная не безгранична, что бы ни твердили безумцы.
   Самого главного нет.
   Есть щит, но нет меча.
   Без меча не спасет даже такой острый взгляд, как у него.
   Одно успокаивало его: в видениях его сверкала особенно яркая, красная звезда.
   Все изменится; в этом он был уверен.
   Он выглянул на небо, испещренное созвездиями, и улыбнулся сам себе. Он знал, что наверняка уже первые из них высадились на планету. Возможно, бродят тенями между бездушными или даже аристократами, пытаются составить правильное впечатление. Пусть составляют. Рано или поздно им придется пойти на контакт, и тогда он использует тактику слабого: хитрость.
   Кто же окажется хитрее, человек с тысячелетней генетической программой за плечами или человек с машиной в голове?
  
   4,08 пк
   Жизнь в поместье Морвейнов больше всего напоминала тихое озеро после бурливого потока Ритира; здесь было очень спокойно, и в небе лишь иногда мелькали серебристые крылья аэро, а в саду колыхали головами яблони. Когда он приехал сюда, они снова были в цвету, но понемногу белые лепестки облетели, усыпав траву, а в листьях завязались крошечные зеленые яблочки.
   Леарзе отвели отдельную комнату, не очень большую, но уютную и всю буквально пронизанную духом старины, еще носящую в себе следы былого хозяина: маленькие картинки на стене, непонятные конструкции из металла, расставленные по полкам; над кроватью висела странная круглая штука с перьями, предназначение которой явно было декоративным, но Леарза таких вещей никогда раньше не видел. Ему здесь нравилось, хоть и приходилось привыкать заново. Поскольку теперь делать было особенно нечего, он повадился по утрам бродить по яблоневому саду, а потом садился за школьные учебники, которые для него принесли Морвейны, и прилежно занимался добрую половину дня.
   Иногда только Каин и другие младшие наведывались к ним, устраивали переполох, носились по дому с воплями и уезжали обычно за полночь.
   Беленос Морвейн большую часть времени выглядел мрачным, как туча. В чем дело, Леарза спрашивать не решался. Потом разведчик и вовсе стал уезжать и подолгу отсутствовал, оставляя их вдвоем.
   Волтайр иногда заходила к Леарзе в комнату и немного помогала ему с учебниками, хотя зачастую его вопросы ставили ее в тупик.
   -- В этой книжке постоянно говорится про сеть, -- сказал он тогда, -- только я не понимаю... Что за сеть такая?
   Волтайр, сидевшая на его кровати, недоуменно уставилась на него.
   -- Ну, информационная сеть, -- произнесла она. -- По сети происходит обмен данными... если нужно с кем-нибудь быстро связаться, сеть обеспечивает эту связь.
   -- А как эта... сеть работает? -- удивился Леарза, у которого в воображении неминуемо представало что-то вроде невода.
   -- Ну, там... сложно и долго объяснять, -- растерялась Волтайр. -- Много технических подробностей. Существуют протоколы, которые определяют, каким образом кодируется и передается информация, и...
   Леарза честно пытался понять, но так и не понял; тогда Волтайр сама предложила:
   -- Может быть, связаться с профессором Квинном?..
   -- Д-давай, -- согласился он. Волтайр взялась за планшет и что-то быстро натыкала там; Леарза опустился на кровать рядом, заглядывая ей через плечо. Каштановые завитки ее волос обрамляли экран планшета с одной стороны. На экране пробегали забавные шарики, а потом вдруг появилось добродушное бородатое лицо профессора.
   -- ...А, -- не сразу сориентировался он, перевел взгляд с Волтайр на Леарзу. -- Значит, поговорить со мной желает мой ученик. А это, как я понимаю, госпожа Морвейн.
   -- Добрый день, профессор, -- чуточку смутилась Волтайр. -- У нас тут возник вопрос, на который ответить у меня, видимо, не получается...
   -- Расскажите, пожалуйста, о сети, -- попросил Леарза.
   Квинн снова посмотрел на женщину, потом на своего ученика и рассмеялся.
   -- Нужно тебе быстро сообщить в соседний сабаин об атаке одержимых, -- сказал он на родном языке Леарзы. -- Сабаин можно увидеть с самой высокой башни. Что сделаешь?
   Леарза задумался, но думал недолго, ответил:
   -- Запущу сигнальную звезду. Но нужно заранее договориться, что это будет означать, а то там не поймут.
   -- Правильно, -- согласился Квинн. -- Ты передаешь на большое расстояние закодированное сообщение. Сеть для этого и предназначена. Это, образно выражаясь, сигнальные пункты, по которым люди передают друг другу какие-то сообщения. Кстати говоря, госпожа Морвейн, -- он резко перешел на язык Кеттерле, -- только что связалась со мной по сети. Быть может, нашему подопечному уже пора дать личный планшет?..
   Волтайр растерянно согласилась; через два дня Бел Морвейн действительно вручил Леарзе небольшую плоскую коробочку.
   -- Осваивай сам, -- предложил он.
   Поскольку сам Морвейн выглядел в тот день опять крайне угрюмым и практически сразу ушел к себе, Леарза некоторое время недоуменно вертел планшет в руках, а потом поплелся искать Волтайр. Молодая женщина обнаружилась на кухне, где она сидела с чашкой чая и задумчиво смотрела в окно. Увидев растерянное лицо китаба, она улыбнулась ему:
   -- Что-то случилось?
   -- Бел дал мне планшет, -- сказал ей Леарза, -- но велел учиться самостоятельно... только... как он включается?
   Волтайр рассмеялась и протянула руку.
   Она лишь показала ему, как включать планшет, Леарза забрал у нее машинку и принялся изучать ее сам: в глубине души он был только что не зол на Бела и из принципа хотел доказать, что он может справиться с планшетом не хуже любого урожденного кеттерлианца.
   На следующий день Леарза уже сообразил, как звонить другим людям, и попытался позвонить Каину, но тот не ответил на звонок. Быть может, натыкал куда-то не туда, решил китаб и позвонил Сету.
   Другой интересной вещью, которой он научился, стала новостная лента: Леарза выяснил, что в Кеттерле есть целая организация, которая занимается тем, что публикует новости. Большая часть статей была ему не слишком-то понятна, но некоторые вещи он читал почти что с болезненным любопытством: найденные в архиве отчеты об экспедиции на Руосе, иные новости, в которых хоть как-то упоминался разведческий корпус или (это название он выучил как раз из новостей) ксенологический институт.
   За чтением новостей его и застала в тот вечер Волтайр, заглянувшая к нему в комнату.
   -- Хороший способ вжиться в этот мир, -- улыбнулась она, посмотрев в планшет.
   -- Половины этих новостей я просто не понимаю, -- пожаловался Леарза. -- Как и предназначения половины вещей, окружающих меня. Сколько я уже здесь живу?.. Три месяца, наверное? Я до сих пор так и не сообразил, для чего вон те штуки.
   -- Эти? -- переспросила Волтайр, кивнув на полки, потом вовсе подошла к стене и подняла руку; на полке стояла одна из непонятных конструкций, похожая на несколько одинаковых висящих на раме шариков. Она взяла крайний, оттянула в сторону и отпустила. Шарик ударился о соседний, по остальным пробежалась короткая волна, и крайний шарик с другой стороны оторвался, чтобы потом снова ударить, и все повторилось в обратном направлении. Леарза зачарованно наблюдал за ними: казалось, это движение никогда не прекратится.
   -- Это просто сувениры, -- пояснила женщина. -- Наш с Белом дед увлекался наукой и хранил эти модельки у себя, почти все они так или иначе связаны с какими-то законами физики.
   -- А это? -- спросил Леарза, указав на штуку с перьями.
   Волтайр улыбнулась.
   -- Это ловец снов, -- сказала она.
   -- Ловец?..
   -- Очень-очень давно люди верили, что такие штуки защищают от кошмаров, -- добавила Волтайр. -- Теперь это просто украшение, ничего такого в нем нет. Я своими руками сделала его и подарила деду на день рождения. Мне тогда было лет десять, -- рассмеялась она.
   -- ...Красивый, -- помедлив, неловко заметил Леарза.
   ***
   Туман стоял над рекой.
   Туман стоял над рекой, и можно было видеть, как в воздухе снуют мельчайшие частички его расплавленного серебра, и они оседали на вытянутой руке, но их прикосновений он не чувствовал.
   Над головою было темное курчавое небо, слишком низкое, чтобы быть правдой, оно цеплялось завитками облаков за голые ветви деревьев, каких он никогда в жизни еще не видел. Старые, кряжистые, они столпились у реки, будто пришли на водопой. Мокрая пожухшая трава свалялась у берега, и к кривой коряге была привязана веревкой узкая лодка, на дне которой, еле различимые, лежали весла.
   Он сидел на потрепанном коврике, который служил ему еще в Саиде и знавал холод ночных песков; ему подумалось зачем-то, что коврик должен был давно уж намокнуть от пропитавшейся росой травы, но не чувствовал ни холода, ни влаги. Как будто само его тело было не до конца материальным, лишь видимое, но неощутимое и не ощущающее.
   Мысль эта была странной и задевала какую-то глубинную струнку внутри. Леарза был здесь, в этом месте, не полностью; он не принадлежал этому миру, как не принадлежал и... серебристая ниточка мысли ушла в туман, не позволив ему вспомнить.
   Он был здесь не один. Рядом в похожей позе сидел другой человек, на плечах которого лежал широкий черный плащ; из-за плаща он почти что сливался с мутной темнотой, делался похожим на призрака. Высокий воротник закрывал его лицо наполовину.
   -- Вот мы и приплыли, -- сухим ломким голосом произнес незнакомец. Леарза растерялся и не знал, что ответить. Он не помнил, чтобы они плыли куда-то, хотя лодка и подразумевала это, и человек, сидящий перед ним...
   -- Не скучаешь по пескам Саида? -- усмехнулся тот. Леарза вздрогнул.
   -- Я... стараюсь не думать о них, -- пробормотал он неловко.
   -- Ты молод, -- сказал человек в плаще. -- Молодым всегда легче забывать.
   -- Я не хочу забывать! Просто...
   -- Просто вся жизнь у тебя впереди, -- рассмеялся незнакомец. -- Да и прошлое пугает. Все беды будущего -- в прошлом. Прошлое пугало и меня. Да только мое будущее было еще страшнее... прости, парень, я виноват. Я пытался остановить их, но не смог. Быть может, надо было быть решительнее и... а, уже неважно.
   Леарза опустил голову. Он не задавал себе вопросов о том, что это за странное место; его мучал иной вопрос: кто этот человек возле него?
   И лица его в темноте было не разглядеть.
   -- Не думай о прошлом, -- предложил незнакомец. -- Саиду все равно было суждено погибнуть. Нам кажется, будущее зависит от миллиардов решений, но в сущности, все эти решения всегда складываются определенным образом. Редко когда появляется вероятность отклонения... я надеялся, что сумею повернуть злодейку-судьбу в другую сторону, но и мне это оказалось не по силам.
   -- Ты говоришь о будущем, -- горько сказал Леарза, -- будто я могу изменить его или хотя бы сыграть хоть какую-нибудь роль! Я ведь не могу видеть его, Хубал не наделил меня своим Даром!
   -- А если бы ты мог? -- спросил тот, и в его голосе сквозила улыбка.
   -- ...Не знаю, -- Леарза слегка растерялся. -- Я бы попытался что-нибудь сделать. Я слаб и всегда был слаб, но у меня были очень сильные друзья. Быть может, если бы я сказал им, что нужно изменить...
   Человек в плаще рассмеялся.
   -- Даже если бы это грозило тебе сумасшествием?
   -- Да пусть бы лучше сошел с ума я один, чем погибла целая планета!
   -- ...Ну, так было определено судьбой, и вот уже ты говоришь словами своих спасителей.
   Леарза нахохлился и обхватил себя руками за колени. Ладони ощутили грубую плотную ткань, и он осознал, что не просто говорит словами спасителей -- носит одежду, какой в Саиде никто никогда не носил, и...
   -- Я не из них, -- помотал он головой. -- Я чужой для них!
   -- Ты не из них, -- спокойно согласился человек в плаще, который за все это время ни разу не пошевельнулся. -- В тебе течет наша кровь. Моя кровь. Я знаю, что говорю. Я в твоих жилах, Леарза. Тебе никуда не уйти от нас.
   -- ...Кто ты? -- напуганно спросил парень.
   Человек в плаще повернул голову и посмотрел на него своими странными глазами; на мгновение в темноте блеснули желтые огоньки. Он улыбнулся...
   Мир медленно принялся заваливаться набок.
   ...В чувство его привел сильный удар: просыпаясь, Леарза резко дернулся и впечатался локтем в стену. Все еще ошалевший, не до конца пришедший в себя, парень сел в постели и зашипел, потирая ушибленное место. Он не сразу сообразил, где он находится, тусклый блеск чего-то металлического напугал его было, и лишь потом Леарза, вглядевшись, понял, что это одна из малопонятных научных штучек деда Бела и Волтайр Морвейн.
   Дом Морвейнов. Кэрнан, за миллионы световых лет от Саида с его песками.
   Он вздохнул и взъерошил и без того спутанные волосы. В саду негромко ухала сова или кто-то очень похожий; было видно тусклый свет ночного фонаря, в котором медленно колыхались яблоневые ветви. Темно.
   Леарзе отчего-то было донельзя тревожно, он никак не мог успокоиться и не вытерпел, поднялся с постели, напялил штаны и выполз в коридор. В доме царила полная тишина, если не считать резко отдалившейся совы (окно в его комнате было приоткрыто). Леарзе было страшно, одиноко и очень хотелось с кем-нибудь поговорить, но сунуться в комнату Морвейна он не решился. Самым его любимым местом в доме была кухня, -- там обычно было тепло и светло, -- и потому китаб спустился по лестнице, отыскал знакомую дверь. Кухня разочаровала его: все та же пугающая темнота обволокла очертания комнаты, большая кадка с цветком, которая ему всегда нравилась, в потемках казалась притаившимся чудовищем. Леарза не стал включать свет и уныло плюхнулся на табуретку.
   Тревога никак не покидала его, и тогда он прибег к старому способу борьбы с ней: принялся методично раскладывать напугавший его сон по полочкам.
   Сон напугал его, потому что был слишком реалистичным. Хотя, по правде говоря, Леарзе всегда снились яркие цветные сны, -- или почти всегда, -- на этот раз... да, этот сон был слишком мрачным. Вроде бы в самой черной реке не было ничего такого, и ночной лес был всего лишь ночным лесом, но...
   И этот человек. Леарза быстро понял, что больше всего насторожило его: последние слова незнакомца в плаще.
   "Тебе никуда не уйти от нас".
   От самой этой фразы веяло пугающей безысходностью.
   Неизвестно, сколько бы он так просидел один, охваченный тревогой; возможно, и до утра, но тут на лестнице его напряженный слух различил человеческие шаги. Леарза почти с облегчением вскинулся.
   На кухню вошла Волтайр в шелковом халате, накинутом на плечи, увидев его, от неожиданности воскликнула.
   -- Это я, -- смутился Леарза. -- Извини, я напугал...
   -- Ничего, -- переведя дух, ответила женщина. -- Что ты тут делаешь в темноте?
   -- Я, ну... в общем... ловец снов действительно не помогает, -- криво улыбнулся он. Волтайр подошла к столу и включила крошечную лампочку в тканевом абажуре; темнота рассеялась немного, и их лица окутало золотым сиянием.
   -- Кошмар приснился? -- поняла она. Леарза уныло кивнул.
   -- Мне вообще... иногда снятся пугающие сны, -- признался он. -- Странные. Я боюсь, что это может значить что-нибудь плохое.
   -- Да брось, -- мягко сказала Волтайр, ставя чайник. -- Всем время от времени снятся кошмары. А ты столько всего пережил. Когда Бел впервые ушел на задание, мне полгода потом снились вариации на тему его гибели. Не самое приятное было время, -- она коротко рассмеялась.
   Она была такой домашней в тусклом свете маленькой лампочки, в своем шелковом халате с крупными цветами, чем-то напомнившем ему о Каине... тогда еще Абу Кабиле. Леарза почувствовал, что немного успокоился.
   -- А ты знаешь, почему он решил стать разведчиком? -- спросил Леарза, желая переключиться на более реальный, спокойный мир, к которому он уже успел понемногу привыкнуть.
   Волтайр пожала плечами.
   -- Бел из тех людей, которые вечно идут по пути наибольшего сопротивления, -- сказала она просто. -- С его характером у него было меньше всего шансов стать хорошим разведчиком, но он добился своего. ...У нас ведь большая разница в возрасте, он говорил тебе? Когда я была маленькой, -- она рассмеялась, -- Бел был моим кумиром. Я тоже хотела стать разведчиком, пока он учился в ксенологическом, даже пыталась читать его учебники, но ничего почти не понимала.
   -- И поэтому раздумала?
   -- Нет, нет, -- улыбнулась Волтайр; чайник вскипел, она достала две кружки и принялась наливать чай. -- Со временем я поняла, что технологии интересуют меня куда больше. Да и с математикой у меня складывалось лучше, чем с физкультурой.
   Леарза отхлебнул чай из кружки. Этот напиток ему нравился, хоть и меньше, чем привычный кофе. На кухню вернулся прежний уют и тепло, напротив него устроилась Волтайр, и ее волосы отливали рыжеватым от лампы, кадка с цветком превратилась из чудовища обратно в горшок, а за широкими окнами в лунном свете серебрились яблони.
   -- Ведь Бел провел на Руосе добрых десять лет, -- заметил Леарза, задумавшись. -- Наверное, ты сильно скучала по нему. Разведчикам, должно быть, вообще трудно?..
   -- У многих из них нет семьи, -- просто сказала Волтайр. -- Потому и Бел никогда даже не думал о том, чтобы жениться. ...Я привыкла. Это когда я была маленькой девочкой, я не отходила от него ни на шаг, -- ее лицо даже посерьезнело, будто от каких-то воспоминаний. -- Он сильно ругался с отцом из-за своей профессии, отец был против, так что со временем Бел стал приезжать к нам все реже и реже. Когда он улетел на Венкатеш, провожать его пошла я одна, и то он рассердился и прогнал меня.
   -- ...Зря он, -- неловко произнес Леарза. Волтайр пожала плечами.
   -- На Венкатеше они пробыли три года с небольшим, -- продолжала она. -- За это время отец остыл, и когда Бел вернулся, мы позвали его обратно, но он большой упрямец, отказался и остался жить в общежитии для разведчиков. Только потом уже, когда мама с папой погибли в катастрофе, а я осталась совсем одна, он пожалел меня, и какое-то время мы жили здесь вдвоем.
   Леарза опешил.
   -- Ваши родители погибли?..
   -- Да, -- спокойно подтвердила женщина. -- Они были на лайнере, направлявшемся с Айолы, когда произошла ошибка в вычислениях бортового компьютера, и лайнер столкнулся с астероидом. Все погибли. Мы не боги, и подобные оплошности иногда случаются.
   -- У-ужасно, -- растерялся он, не зная толком, как реагировать, но Волтайр улыбнулась ему.
   -- Ничего, это было уже давно. Хотя, может, наша семья в этом плане немножко невезучая. Я в те дни, помню, очень боялась, что Бел погибнет на одном из заданий, и пыталась заставить его бросить свою работу, -- она даже рассмеялась. -- Дело в том, что его родная мать тоже умерла не своей смертью, она тяжело болела и согласилась на эвтаназию... ассистируемое самоубийство. -- Увидев выражение лица Леарзы, она спешно добавила: -- Но это было еще давней того, что ты. Бел был еще мальчишкой.
   -- Я как-то... даже не думал, что в этом мире случаются такие вещи, -- пробормотал Леарза. -- Мне казалось, здесь все умирают только от старости, ну, или... как мне говорили, если надоедает жить, но это ж сколько лет надо прожить, чтоб надоело!..
   Волтайр пожала плечами.
   -- Да нет, всякое случается, -- сказала она. -- Люди погибают в несчастных случаях, и до сих пор существуют некоторые болезни, которые еще не научились лечить, и даже самоубийства случаются, -- я имею в виду, не те, о которых тебе говорили. А уж среди разведчиков умереть от старости считается плохим тоном. Один из учителей Бела, которым тот особенно восхищался, когда почувствовал, что старость приближается, разогнался на своем персональном шаттле до третьей космической и направил корабль точно по центру звезды. Конечно, его шаттл сгорел без следа. Я слышала, Каин говорил, что мечтает сделать так же когда-нибудь.
   -- Дурак, -- вырвалось у Леарзы; женщина беззаботно рассмеялась.
   -- Ну, -- произнесла она, -- зато ты успокоился после своего кошмара, я погляжу. ...Может, ловец снов уже просто слишком старый? Хочешь, я сделаю еще один?
   -- Д-для меня?
   -- Почему бы и нет, вспомню детство.
   Он смутился.
   -- Спасибо.
   Она убрала чашки со стола, улыбнулась ему на прощанье и пошла к себе.
   ***
   Окружающий его мир преимущественно состоял из двух цветов: черный и золотой с вкраплениями алого.
   Он давно привык и мало представлял себе иную жизнь, даже когда ему снились редкие сны о невозможном, когда в этих снах он видел себя аристократом в богатом красивом особняке на холме, особняк был монохромным, а потом широкие пустые комнаты заливало багрянцем.
   По правде говоря, остальные считали его туповатым и редко думали о нем, остальные рабочие воспринимали его, как объект обстановки, к тому же, жил он прямо при заводе в маленькой тесной каморке и редко выходил наружу.
   Его бедная сумасшедшая мать видела в новорожденном уродце будущего принца и дала ему нелепое, звучное имя; имя это совершенно не шло ему, потому на заводе все его звали просто Черным: он и вправду вечно был покрыт толстым слоем пыли и казался чернокожим, только поблескивали белки глаз в темноте, а в его темных зрачках отражалось желтое пламя.
   Он давно привык и откликался. Собственно говоря, он откликался и на "эй", и на "посторонись", потому что это были самые распространенные слова, обращаемые к нему.
   Черный занимался тем, что сгребал шлак и следил за тем, чтобы чаши не переполнялись.
   Черный мало разговаривал, и казалось, что он вообще плохо знает язык; многие слова для него и вовсе оставались загадкой, он не очень понимал, чем день отличается от ночи и что такое весна. Ему было все равно. Доменная печь работала круглые сутки, работу останавливать было нельзя и на минуту, поэтому и днем, и ночью на заводе были люди, сменявшие друг друга трижды, а Черный продолжал копаться в шлаке, часто не замечая, что отработал уже две смены вместо одной, и только уходил в свою каморку, когда вспоминал, что давно не ел и не спал.
   Мир Черного был строго поделен на части, на противоположные стороны, между которыми зияли бездонные пропасти. Как был черный цвет и желтый цвет, так были бездушные и аристократы. Он страстно мечтал быть аристократом, но знал, что никогда не сумеет одолеть непреодолимую пропасть, за которой -- огромные особняки, ясное небо и богатые платья. Он ненавидел мир, окружавший его: мир шлака и чугуна, но это было единственное доступное для него место.
   По словам управляющих, Черный отличался непроходимой тупостью, вследствие которой не мог даже работать слесарем, потому что металл в его заскорузлых руках гнулся и ломался в самый неподходящий момент.
   И вот Черный стоял и сгребал шлак, позабыв о том, что не спал двадцать часов, что не ел почти столько же.
   Он сгребал шлак, когда услышал незнакомый голос, заставивший его остановиться с широкой лопатой в руках: голос был слишком неподходящим для его мира, слишком неправильным... слишком веселый голос.
   -- Эй, парень, -- окликнули его. -- Ты уже давно отработал свою смену! Иди поешь и отдохни!
   Черный медленно обернулся. Человек, стоявший на площадке, был одет в мешковатую форму рабочего доменной печи, а каску снял и держал в руках, его лицо было перепачкано сажей, но ясно блестели зубы.
   На его правом плече была повязка надзирателя, потому Черный послушно шагнул на платформу и поставил лопату в угол. Чужой человек стоял и улыбался, у него были длинные растрепанные волосы, кое-как завязанные в хвост, и открытое приветливое лицо.
   -- Да оставь ты его, Кэнги, -- окликнули его. Черный без выражения посмотрел туда: по лестнице на площадку спустился второй надзиратель, которого он давно знал. -- Это наш местный дурачок, только и знает, что копаться в шлаке.
   -- Сколько я за ним смотрю, он все работает, -- пожал тот плечами. -- Даже дурачкам нужно отдыхать. Эй, как тебя зовут?
   Черный не сразу понял, что обращаются к нему, и вместо него ответил второй надзиратель:
   -- Мы зовем его Черным, ха-ха, потому что он чумазый, будто из земли вылез!
   -- Ну, тогда тут всех нужно звать черными, -- беззаботно рассмеялся новый человек. -- Ну? Как твое настоящее имя?
   Черный медлил.
   -- А я уж и забыл, -- сообщил надзиратель, -- как-то очень смешно! То ли Абуксигун, то ли Ахупутун...
   -- Аллалгар, -- сказал Черный, не обратив внимания на издевку.
   Незнакомец опять улыбнулся ему и поднял руку.
   -- А я -- Кэнги, -- ответил он. -- Иди-иди, отдыхай.
   Черный пошел прочь, но пару раз оглядывался на странного человека.
   Кэнги явился на сталелитейный всего лишь две недели тому назад и поначалу настороженно был принят управляющими, но этот темноволосый человек буквально излучал собой веселье, располагая к себе любого, кто имел возможность поговорить с ним, и помимо того прекрасно знал свое дело. Продержав его неделю на испытательном сроке, они назначили его надзирателем и поручили следить за доменной печью номер два, вместе с пятнадцатью другими рабочими.
   Кэнги говорил, что пришел с севера, и задорно улыбался при этом. Он, в общем, ничем особо не выделялся среди других закованных, кроме чересчур светлой кожи, да за стеклом каски это было и незаметно. Он обосновался при заводе, в одной из многочисленных каморок, в которых обитали в основном холостые рабочие, и быстро обзавелся знакомыми, так что уже через пару дней всем казалось, будто он тут всегда и был.
   Лишь один Черный смотрел на него не так, как на остальных; для Черного Кэнги вдруг обратился в уважаемого аристократа, невесть зачем обрядившегося бездушным.
   Кэнги обращался с Черным, как с человеком.
   Конечно, даже Кэнги было бы не о чем поговорить с Черным; о чем говорить со слабоумным? Каждый день Кэнги, обходя доменную печь и проверяя, как идет работа, окликал Черного, напоминая, что смена закончилась. Черный спешно бросал работу и почти бежал, -- если б ему позволяла кривая нога, он скакал бы вприпрыжку, -- к платформе, ему казалось, что неукоснительное выполнение слов Кэнги продемонстрирует его уважение. Кэнги смеялся и шел дальше. У него была по-настоящему аристократическая белозубая усмешка. Мало того, Кэнги был лишь ненамного ниже самого Черного, огромного ростом; не каждый мог с такой легкостью заглянуть в раскосые темные глаза Черного.
   Однажды Кэнги, проходя мимо, с улыбкой похлопал Черного по плечу.
   Черный потом долго не мог опомниться и стоял, глядя надзирателю вслед. Сердце у него билось. Это было все равно, что прикосновение божества! И никто, никто не придал этому никакого значения, и Кэнги уходил в багровую темноту завода по платформе, насвистывая себе под нос.
   Возможно, если б Черный не привык к тому, что все вокруг него обращаются с ним, как с малохольным, эти отношения вылились бы в обычную дружбу, но Черный не представлял себе нормальных человеческих отношений и смотрел на Кэнги, как на бога (в его системе ценностей богами были аристократы, и потому Кэнги тоже был аристократом).
   Кэнги между тем поначалу не обращал на Черного особого внимания, пока в один прекрасный день Черный не заметил, что надзиратель-аристократ стоит на платформе молча и смотрит на него пронзительным темным взглядом. Увидев, что Черный обратил на него внимание, Кэнги улыбнулся и вскинул руку.
   -- Смена закончилась, Аллалгар!
   Черный так и не понял, что мог бы означать этот странный взгляд.
   ***
   Беленос Морвейн почти что валялся на диване в одном из холлов института и курил электронную сигарету, запрокинув голову. Его ноги в высоких сапогах были вытянуты, глаза прикрыты. В последнее время Морвейн выглядел совсем мрачным и разочарованным, и профессор как никто другой знал причину.
   Морвейн сильно переживал из-за решения Лекса и подозревал, что отныне на его карьере разведчика поставлен жирный крест, ему даже в голову приходили мысли о самоубийстве: иной жизни он себе не представлял.
   Разведывательные операции на Анвине между тем шли уже больше года. Планета была обнаружена весной четыреста двадцать девятого, и вплоть до недавнего времени они исследовали общество, населявшее ее, чрезвычайно осторожно, издалека, не сразу отправили людей непосредственно на ее поверхность, стремились разузнать как можно больше, прежде чем рисковать.
   Но вот не столь давно последние группы разведчиков отправились на космическую станцию, находившуюся под прикрытием астероидного пояса в системе Сеннаар, и в их числе -- Эохад Таггарт и Каин.
   Морвейн же остался на Кэрнане, в бессрочном отпуске.
   -- Пока что Лекс не рекомендовал тебе покинуть ксенологический корпус, -- возразил ему профессор, стоявший у широкого окна с привычно заложенными за спину руками. -- Просто не дал тебе никакого задания, связанного с Анвином. Быть может, он всего-навсего полагает, что тебе необходимо свободное время для руосца. И это, между прочим, тоже твои обязанности как разведчика. Помнится, в свое время ятингцами занималась большая команда.
   -- Мое присутствие для него не столь уж важно, -- разозленно отозвался Бел, приоткрыв зеленоватые глаза. -- Да и что я могу для него сделать? Пересказывать содержание учебников по ксенологии? Таскать по Кэрнану?
   -- И поэтому ты так много времени бесцельно проводишь здесь, вместо того чтобы оставаться в Дан Уладе? -- почти строго перебил его профессор. -- Тогда как научный совет подтвердил решение Лекса лишь потому, что они сочли, будто ты будешь наблюдать за руосцем. Ты же постоянно оставляешь его наедине со своей сестрой, и это рискованно.
   -- Он не опасен, -- повторил Морвейн и выпрямился, раздраженно поправил рубашку.
   -- Этого мы не можем знать наверняка. Да, действительно у него большие шансы на ассимиляцию, но он точно такой же несдержанный, как и его соотечественники, поведение которых тебе доводилось наблюдать вплотную на протяжении добрых десяти лет.
   -- Он уже в значительной мере адаптировался, профессор. Я знаю, что вы все думаете, но я не согласен с вашим мнением.
   -- Можешь сколь угодно отрицать это, -- спокойно отозвался Квинн. -- Однако он никогда не станет одним из нас, это очевидно. Более того... как ни смешно это говорить теперь, но противостояние между Кэрнаном и Катаром до сих пор продолжается, пусть в изменившейся форме, и Леарза -- представитель той стороны.
   Морвейн удивился.
   -- Разве это теперь имеет значение? Все его сородичи погибли, а он остался совершенно один среди нас. И он не проявляет агрессии по отношению к нам.
   -- Открыто не проявляет. Но он никогда не одобрял того, что сам называет нашим бездушием, Беленос. И не забывай о том, что Руос, может быть, и погиб, -- но остаются другие цивилизации типа Катар, например, Анвин.
   Разведчик промолчал.
   -- И если ему когда-нибудь доведется выбирать, Леарза предаст тебя.
   ***
   -- Он в последнее время какой-то странный, -- пожаловался Леарза. -- Мне даже кажется, что он избегает меня.
   -- Это не так, -- Волтайр улыбнулась ему своей мягкой улыбкой.
   Они сидели на террасе и пили чай; на коленях у женщины лежал планшет, но его экран погас, а Леарза уселся на своем стуле совсем по-мальчишьи, оседлав его задом наперед, и положил подбородок на спинку. В последние дни Леарзе было едва ли не скучно. Дома бывала в основном одна Волтайр, Каин третью неделю не отвечал на звонки, хотя все остальные отвечали, а Морвейн, как только что пожаловался китаб, будто бы избегал его.
   -- Понимаешь, Бел очень трепетно относится к своей работе, -- пояснила Волтайр, отпив чая. -- А теперь, судя по всему, Лекс отправил его в вынужденный отпуск. Ну, он и бесится.
   -- А я-то тут при чем? -- надулся Леарза. Волтайр вздохнула и посмотрела на него.
   -- Ну, -- сказала она, -- отпуск, скорее всего, связан с тобой. Лекс полагает, что Бел несет за тебя ответственность. Но он... не из тех людей, которые умеют заботиться. Он не представляет себе, что с тобой теперь делать.
   -- Ничего, -- буркнул китаб. -- Я и так предоставлен самому себе. Всем на меня наплевать. С самого начала всем на меня было наплевать! И чего ради он вытащил меня?
   Она просто возразила:
   -- Мне не наплевать.
   -- Ну да, да он просто сбросил меня на тебя, как ненужный балласт, -- немного растерявшись, сказал Леарза. -- А тебе и некуда деваться. Даже Каин, и тот не отвечает, когда я ему звоню!
   Волтайр вдруг рассмеялась, плюхнула чашку на стол и легко вскочила со стула, будто девочка, подошла к нему и взъерошила его кучерявые волосы.
   -- Ты сейчас ужасно похож на надутого мальчишку! -- воскликнула она. -- Надо тебя чем-нибудь занять. Любой начнет хандрить, просидев столько времени без дела!
   -- У меня есть дела, -- возразил опешивший Леарза, но она уже отошла к перилам террасы, выглянула в сад, приложив палец к подбородку.
   -- Яблоки совсем созрели, -- сказала Волтайр. -- Пора собирать их. Урожай в этом году хороший, вот и прекрасно! Иди переоденься, -- и она сама снялась с места, вошла в дом. Леарза открыл было рот, да было поздно, и ему пришлось тащиться следом. Собирать какие-то яблоки ему не хотелось, -- он не понимал, как это может поднять ему настроение, -- но и перечить ей он тоже не желал, послушно напялил старые джинсы Бела, бывшие ему длинными, и влез в поношенную клетчатую рубашку. Волтайр уже нашлась в саду, где она деловито бегала между яблонями, а потом ушла в приземистое строение склада. Оттуда она вскоре вышла со связкой мешков.
   -- Я как-то не думал, что вы тут собираете яблоки по старинке, -- прогнусил Леарза, ожидавший какой-нибудь чудо-машины для сбора яблок. Волтайр рассмеялась.
   -- Конечно, в общественных садах работают машины, -- сказала она, -- но собирать яблоки своими руками вообще-то весело! Хорошо умеешь лазать по деревьям?
   -- Э, -- опешил он. -- Не знаю, не пробовал.
   -- Да ладно?!
   -- Только по скалам.
   Она фыркнула и пошла вперед, размахивая своими мешками. Она избрала своей первой целью высокое кряжистое дерево, в ветвях которого было больше крепких розоватых яблок, чем листьев, и оглянулась на китаба, тащившегося следом, с лукавой искоркой в глазах:
   -- Ну что, залезешь?
   -- Чего тут сложного, -- раздулся Леарза, поддавшись на провокацию, и подошел к темному стволу дерева вплотную. Взобраться по корявым сучьям было действительно просто, только мешались ветви, он залез на самую вершину дерева и осторожно сорвал первое яблоко.
   -- Кидай их мне, -- предложила женщина снизу. Он последовал ее совету.
   Вскоре Леарза обнаружил, что яблоки в самом деле созрели и отрываются легко, иной раз стоит лишь прикоснуться к круглому плоду, -- и вот он уже летит вниз, в траву, а Волтайр уворачивается от падающего снаряда и хихикает. Листья лезли ему в лицо, цеплялись за волосы. Собирание яблок оказалось монотонным занятием, но отчего-то ему и вправду стало весело и спокойно. Волтайр внизу тоже было скучновато, она топталась в траве и время от времени заводила разговоры.
   -- Привык уже к местному климату? Подожди, скоро начнется осень, -- сказала она, -- ты, наверное, никогда еще такого не видел! И в Ритире времена года просто друг от друга не отличаются. А у вас же была сплошная пустыня?
   -- Я жил в горах, -- коротко ответил ей Леарза, швыряя очередное яблоко. Ему было видно Волтайр сквозь кружево листвы, она стояла внизу, задрав голову и подняв руки, чтоб поймать фрукт, и ее глаза казались такими прозрачно-зелеными, будто вода в озере, почти что не по-человечьи. -- Высоко наверху там был даже снег.
   -- А листья на деревьях желтели?
   -- ...Нет, -- удивился он. Женщина довольно рассмеялась.
   -- У нас они сначала становятся желтыми, потом красными, а потом вовсе опадают. Выглядит очень красиво, надеюсь, тебе понравится!
   -- А почему они так делают? -- спросил Леарза.
   -- Потому что планета вращается вокруг солнца, -- пояснила Волтайр, -- под определенным наклоном. И скоро наступит время, когда эта ее часть будет получать чуточку меньше солнечного света, чем южная. Это называется смена времен года. У вас ведь тоже было такое понятие?
   -- ...Да, -- согласился он, набрал в руки целую охапку яблок и принялся кидать их ей одно за другим. -- Зимой даже в пустыне становилось холодно, а весной шли дожди, и пустыня расцветала. Из-за дождей в ней появлялись временные реки, русла которых мы называли вади. Летом эти реки пересыхали, и наступала страшная жара, тебе такая и не снилась! В полдень, если не спрятаться в тени, можно было серьезно обжечься прямо о песок.
   -- Наверное, на нашей планете тебе все кажется очень странным, -- задумчиво протянула Волтайр, потом наклонилась к мешку и ссыпала в него яблоки. -- Но еще страннее погода на Эйреане. Это вообще странная планета! Я думаю, надо тебя как-нибудь туда свозить, посмотришь.
   -- Я не против.
   -- Вот Бел вернется, поговорим с ним...
   Леарза злился на Бела, и разговор сам собой иссяк; к тому же, пора было перебираться на следующее дерево.
   Они занимались сбором яблок добрую половину дня, и уже понемногу начинало смеркаться. Волтайр надоело все время топтаться внизу, и она предложила сама залезть на дерево, а Леарза, у которого руки уже были все в царапинах, и согласился. Тогда женщина немного неловко ухватилась за толстый сук яблони и подтянулась, потом кое-как взобралась на нижние ветви и поползла вверх. Леарза стоял внизу, подняв голову и наблюдая за ней, и не сразу сообразил, что в этом не так.
   Волтайр по-прежнему была в платье и не утрудилась переодеться.
   Он еще несколько мгновений стоял, глядя наверх, потом резко отвернулся; уши у него покраснели. Волтайр тем временем уже сочла, что залезла достаточно высоко, и крикнула:
   -- Я кидаю, лови!
   Он не успел, и яблоко больно стукнуло его по затылку.
   -- Ой, -- воскликнула женщина и рассмеялась. Леарза не сразу решился снова поднять голову, но ветвями деревья, к его счастью, закрывало ее почти полностью, оставляя видимыми лишь некоторые кусочки ее тела: длинную ногу в тапочке, торчащий локоть, локоны темных волос. -- Ты ловишь?
   -- Ловлю, -- откликнулся он и протянул руки.
   Какое-то время Волтайр действительно швыряла ему яблоки, которые Леарза бездумно совал в наполовину полный мешок, наконец она сказала:
   -- Что-то уже слишком темно и прохладно становится! Пожалуй, пора закругляться, и Бел наверняка скоро вернется. Я испеку яблочный пирог, он их очень любит.
   -- Хорошо, слезай, -- сказал Леарза, все еще чувствуя смущение. Зашуршали листья, дерево затряслось; Волтайр осторожно спускалась, нашаривая ногами ветви, невыносимо медленно, боясь упасть. Вдруг ее тапочка соскользнула с ветки, женщина громко перепуганно завизжала, что-то наверху треснуло. Леарза только увидел, как ее светлое платье в сумерках ухнуло вниз, и едва успел подскочить к дереву, чтобы поймать ее.
   Вовремя; Волтайр всей тяжестью своего тела рухнула прямо на него, молодой китаб не удержался на ногах, и они оба шлепнулись на землю с криком и визгом, но, по крайней мере, женщина была спасена и оказалась лежащей поверх Леарзы.
   -- О-осторожнее, -- ошалев, сказал он. Ее глаза были совсем близко, и он мог чувствовать, как что-то колотится у нее в груди.
   -- Кажется, лучше мне было этого не делать, -- чуть нервно рассмеялась Волтайр и стремительно соскользнула с него, села в траве рядом. -- Извини, пожалуйста. Ты не ушибся?
   -- Нет, а ты?
   Она не успела ответить; на террасу вышел Морвейн, видимо, только что вернувшийся домой, и негромко окликнул их:
   -- Что это вы там делаете?
   -- Яблоки собираем! -- потом крикнула Волтайр и рассмеялась. -- Иди сюда, поможешь нам затащить мешки в дом!
   ***
   Бел Морвейн за ужином выслушал предложение сестры насчет поездки на Эйреан и спокойно согласился, даже сам задумчиво перечислил несколько мест, которые там можно было бы посетить, и соизволил вкратце рассказать Леарзе об истории заселения планеты (к жизни она в первоначальном виде была не пригодна, и ее биография оказалась запятнана многочисленными катастрофами, унесшими не одну сотню жизней ее упрямых обитателей). Разведчик вообще выглядел погруженным в какие-то свои раздумья, но настроение у него вроде бы было не слишком мрачное, и он даже посмеялся в ответ на шутку Волтайр.
   Леарза вечером ушел к себе, сел на широкий подоконник раскрытого окна, хотя уже было прохладно, и на планшете читал энциклопедическую статью об Эйреане, хотя слова статьи плохо укладывались у него в голове, и он то и дело отвлекался, выглядывая в окутанный мглой ночи сад.
   До него кое-как дошло, что астрономический год на Эйреане значительно короче, чем на Кэрнане, а день сменяет ночь за это время и вовсе лишь два раза; Леарза недоуменно пытался сообразить, отчего так происходит, и поначалу решил, что эта планета, наверное, летает вокруг солнца с большой скоростью, пока не догадался, что просто Эйреан является ближайшей к светилу, и, следовательно, у нее самая маленькая орбита.
   Больше из этой статьи он ничего не вынес.
   Сил читать не было, и Леарза сунул планшет на подоконник под свои согнутые в коленях ноги, запрокинул голову, легонько стукнувшись ей об откос окна. Небо было черным, без единой звездочки, только светило два круглых спутника планеты. Две луны; Леарза читал про них в какой-то книжке и знал, что там тоже кто-то живет, там построены шахты и заводы, но теперь он смотрел на два шарика, серебристый и голубой, и воспринимал их как вырезанные в черном кружки. Подняв руку с растопыренными пальцами, он убедился, что кончик его мизинца полностью закрывает кружок поменьше. Какое все огромное, подумал он: какие на самом деле огромные эти спутники и как велики расстояния, разделяющие планету и эти два шарика, а Эйреан отсюда и вовсе кажется крупной сияющей звездой.
   И как неизмеримо долго идет во вселенной время. Что для нее человеческая история? Несколько мгновений в миллиардах лет общего развития! Пройдет несколько десятков лет, и его самого не станет, а вселенная и не заметит. Может быть, не заметит и исчезновения очередной планеты, которой не посчастливилось принять на себя последователей Тирнан Огга.
   И вот завтра, -- они уже договорились, -- они втроем отправятся на Эйреан. Может быть, позовут кого-то еще: Сета, Тильду или Корвина, или даже Каина и Таггарта; последних двоих Леарза не видел уже несколько недель. Куда они запропастились, в запой ушли?.. Еще Гавин, посмеиваясь, рассказывал об их похождениях десятилетней давности.
   Леарза обнаружил, что уже привык к этим людям, которые поначалу казались ему совсем чужими и даже враждебными. К младшим и вовсе привязался; особенно он любил Каина, которого знал еще как Абу Кабила. И помимо младших, были профессор Квинн, которому Леарза теперь время от времени звонил, чтобы поговорить, рыжий Гавин, Беленос (ну ладно, допустим, в последние дни между ними царило какое-то отчуждение, но сегодня вечером и Бел был вполне себе сносным) и Волтайр.
   Брат и сестра все-таки были похожи, и внешне, и внутренне; Леарзе они оба представлялись взрослыми людьми, уравновешенные, серьезные. Волтайр, в отличие от брата, была по-женски мягкой, а еще в ней было что-то неуловимое, заставляющее его вспоминать о матери. Вообще она, как и все, держалась чуточку отстраненно, на расстоянии, но в те редкие моменты, когда она прикасалась к нему... как сегодня, когда она потрепала его по голове; в этом ее жесте оказалось столько заботливого тепла.
   Он и сам не догадывался о том, что именно этого ему не хватает больше всего: чужих прикосновений. Это заставляло его чувствовать себя таким одиноким и брошенным.
   Он сидел, смотрел на луны и вспоминал прошедший день, перебирая по крупицам. Волтайр сегодня была как никогда похожа на яблоневый дух, окруженная листвой вперемешку с плодами, ее глаза по цвету напоминали бледные листья, и еще она швырялась яблоками, а потом, когда она упала на него, от нее пахло ими.
   Ее груди были похожи на два яблока.
   Не замечая, что кровь опять прилила к хрящикам ушей, Леарза выхватил планшет и бездумно включил его. Принялся было читать новостную ленту, но новости в массе были ему непонятны и проскальзывали тенями, говорящими на чужом языке; он отсортировал их по ключевому слову "ксенологический", чему научился сравнительно недавно.
   В последней же новости была крупная фотография, на которой был изображен, кажется, город с высоты птичьего полета: Леарзе уже доводилось видеть города сверху, но этот был непохож на типичные селения Кеттерле.
   "Количество собранной информации об Анвине растет", -- было написано в статье. -- "Последняя группа разведчиков высадилась на планете и была внедрена в число местных жителей. По свежим отчетам, у анвинитов в достаточной степени развиты технологии, но занимается производством материальных вещей лишь определенная категория населения, так называемые закованные. В их среде сейчас и работают наши лучшие специалисты, выбранные для этого Лексом".
   Ниже была другая фотография, мелкая; Леарза уже умел увеличивать картинки и ткнул в нее пальцем, отчего фотография развернулась на весь экран планшета.
   Команда специалистов, значит. Лучшие... да, пожалуй, они действительно были лучшие.
   Они уже были одеты в непривычную одежду, -- видимо, такую носили эти самые закованные, -- и на голове Таггарта был повязан платок, совсем как в былые времена, когда он был руосским нахудой. Темные красивые глаза смотрели прямо, на нижней губе прилипла сигарета: не электронная, обычная самокрутка. Каин покрасил волосы в черный, но Леарза все равно сразу узнал его, круглое лицо андроида по-прежнему оставалось добродушным, с хитринкой на кончике рта. Остальных разведчиков Леарза не знал, и ему было все равно.
   Он плюхнул планшет на колени и смотрел перед собой, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Теперь он знал, отчего Каин никак не отвечает на звонки. И отчего так зол Морвейн: его не определили в команду, вовсе не отправили на этот безвестный Анвин, о котором Леарза только несколько раз читал короткие малопонятные заметки в новостях.
   Они нашли еще одну планету и уже приготовились наблюдать за тем, как она погибнет.
  
   5,72 пк
   Он переволновался в тот вечер и, должно быть, поэтому долго не мог уснуть, все смотрел в тускло-серый потолок, широко раскрыв глаза и раскинув руки. В голове по кругу вертелись одни и те же мысли, в основном об этой новой планете, с легкой примесью яблок и Волтайр, и Леарзе поначалу очень хотелось наутро выйти на кухню и резко высказать Белу... но потом он сообразил, что высказывать особо и незачем: что это изменит? Только взбесит Морвейна, и без того злого из-за Анвина.
   Он думал, а что, если попробовать обратиться к ним через Корвина, -- ведь Корвин может доносить слова до большого количества людей, -- попросить их спасти эту планету...
   Но все это в итоге показалось ему самому же ребяческим и наивным.
   Так он и уснул, не заметив, как.
   Наверное, из-за того, что полночи Леарза думал об Анвине, Анвин приснился ему, и хотя Леарза не видел ни одной фотографии, не знал об этой планете ничего, кроме того, что там живут какие-то закованные, он точно был уверен в том, что это Анвин.
   Он стоял на широкой светлой площади незнакомого города, перед огромным зданием, больше всего похожим на дворец, крыша этого здания сияла на солнце золотом, в окнах разноцветными огоньками блестели витражи; со всех сторон площадь окружали дома с изящными, даже изысканными фасадами, с высокими арками и лепниной. Это был мир камня и металла: зеленым здесь только поблескивали стекла. Леарза стоял и во сне будто ждал чего-то, даже не спрашивая себя: чего. Во сне многое кажется естественным.
   Вокруг него никого не было, только камень, но вот молодой китаб дождался: тяжелая металлическая дверь дворца распахнулась с глухим лязгом, ударила о камень, и из темноты на свет шагнул другой человек.
   Леарза не мог разглядеть лица этого человека, его черты будто расплывались в глазах, и казалось, словно его окутал неземной ореол, ослепляющий всякого, кто посмотрит на него. И человек также будто не видел Леарзу или не обратил на странного мальчишку никакого внимания. Он встал на верхней ступени, возвышаясь над площадью, и поднял руки.
   Леарзе и теперь показалось обычным то, что делал этот человек: прямо в воздухе перед незнакомцем замерцала серебристая паутина, и его тонкие пальцы принялись аккуратно, еле заметно сдвигать ее узелки, не разрывая ни единой нити.
   -- Уходи отсюда.
   Леарза недоуменно тряхнул головой, не сводя взгляда с незнакомого человека.
   -- Уходи отсюда, болван!
   И только потом будто сияющая площадь провалилась куда-то, а Леарза остался болтаться в черной пустоте, и это тоже не вызвало у него удивления.
   -- Все никак не проснешься, -- сказал чужой бесплотный голос. -- И отчего ты такой бестолковый? Будто в жилах у тебя не кровь, а вода.
   Пустота понемногу сменилась уже виденной картиной: туманный берег ночной реки, холодный лес, влажная от росы трава под пальцами. Леарза медленно, ощущая даже во сне липкий страх, повернул голову и обнаружил сидящего рядом с ним человека в черном плаще. Воротник плаща по-прежнему был высоко поднят, и было видно лишь темные волосы чужака.
   Он ощущал беспокойство и знал, что нужно что-то непременно спросить у этого пугающего человека, что-то очень важное, что-то... и не помнил, что. Острое чувство ускользающего времени мучило Леарзу, а вспомнить никак не удавалось.
   И человек в плаще нисколько не собирался помогать ему.
   -- А время уходит, -- только сказал он, будто вторя спутанным мыслям самого Леарзы. -- Даже эти чужаки не научились управлять временем. Хубал знал это и потому твердил, что время -- самая загадочная и важная субстанция, канва нашего бытия, вне времени нет жизни, нет вселенной. Огонь, вода и даже обман могут быть сильными, но время разрушит все это и не оставит ничего.
   -- Я знаю, -- блекло отозвался Леарза. Ему то хотелось вскочить и убежать отсюда, -- но он не знал, куда бежать, -- то закрыть голову руками и съежиться, только чтобы почувствовать себя хоть немного в безопасности.
   -- Знаешь. Ну ладно. Так что ты думаешь, парень, кто все-таки сильнее -- они или время?
   -- Время, -- одними губами произнес он.
   -- Значит, ты сильнее их?
   -- Нет! Я... жалкий, слабый, беспомощный чужак, -- почти всхлипнул китаб, не поднимая головы. -- Если они сочтут необходимым, они... они усыпят меня, как животное. Уходи, оставь меня в покое, не появляйся больше, если они заподозрят...
   -- Это неправда, -- спокойно возразил человек в плаще, и теплая уверенная ладонь коснулась его.
   Потрясла; Леарза открыл глаза и обнаружил, что над ним склонился Бел Морвейн, его черные волосы распущены и свалились на плечо.
   -- Ты кричал во сне, -- хриплым басом произнес разведчик. Китаб подобрался, сел в постели; Бел оставил его, отошел в сторону и опустился на стул у окна. Лунный свет заливал его макушку, он вытащил из кармана домашних штанов электронную сигарету и сунул ее в рот.
   -- Мне приснился кошмар, -- соврал Леарза. Бел промолчал; Леарзе хотелось подумать о своем сне, осмыслить все и разложить привычно по полочкам, но Морвейн сидел в его комнате и уходить будто бы не собирался, а его присутствие зачем-то тревожило Леарзу.
   Это, впрочем, была другая тревога, ничуть не похожая на холодный беспомощный страх, мучивший его во сне, наяву Леарза не слишком-то боялся ни Бела, ни кого бы то ни было с Кэрнана: ведь они говорили ему, что никто не опасается его?..
   Даже, может быть, после этого беспокойного сна он совсем растерял страх и решительно спросил:
   -- Что Лекс приказал сделать с Анвином?
   -- Ничего, -- удивился будто бы Морвейн. -- Мы ничего почти не знаем об этой планете. Если ты не заметил, -- в его голосе скользнула ирония, -- предыдущие опыты научили нас осторожности. Сначала мы соберем всю возможную информацию о них, а потом будем решать, что делать.
   -- Сидеть на месте годами и ждать, пока ее жители уничтожат сами себя? Не милосерднее ли тогда сразу прикончить их?
   -- Леарза, -- впервые за долгое время Беленос обратился к нему по имени. -- Мы ничего не знаем о них. Кто они такие, на каком уровне развития, даже действительно ли они принадлежат к типу Катар. Сначала нужно узнать хоть что-нибудь, а там будет видно.
   -- Лекс не отправил тебя туда из-за меня, так?
   -- Лекс не отчитывается мне о своих решениях.
   Но лицо Морвейна неуловимо дернулось; Леарза уже знал, что задел его за живое. Это, правда, нисколько не обрадовало китаба. Ему даже в какой-то момент стало стыдно.
   -- Этот Лекс... -- тихо произнес Леарза. -- Он вообще кого-нибудь слушает?
   -- Любой желающий может высказать свое мнение Лексу, -- ответил Морвейн. -- Лекс примет это во внимание. Принятие каждого решения для него -- это задача с множеством переменных, и он учитывает их все. ...Может, тебе лучше расспросить Волтайр, она программистка и скажет тебе больше, чем я.
   -- И непонятнее, -- буркнул китаб, откинувшись на подушку. Теперь ему стало видно луны; одна большая, другая поменьше, они неспешно спускались за горизонт, расчерченные рамой окна.
   Ему подумалось, что Лекс -- это искусственный бог, созданный руками людей, потерявших свои души. Наверняка внутреннее устройство Лекса настолько сложно, что он может общаться с каждым из мириадов людей, как с единственным своим собеседником, и прислушиваться к ним. И, как все искусственное, Лекс несовершенен...
   На следующее утро Морвейны взяли его с собой в путешествие до Эйреана; Леарза спал в ту ночь плохо и проснулся (во второй раз) несчастным, но Бел сурово предупредил, что лайнер туда ходит дважды в сутки, поэтому еще полчасика поспать не удастся. И тогда китаб выбрался из теплой уютной постели (даже странно было подумать, что еще несколько часов назад, ночью, ему не хотелось спать), с сомнамбулическим видом собирался и в аэро уселся на заднем сиденье, где свернулся клубочком. Это вызвало смех у Волтайр, но, в общем, еще пятнадцать минут Леарза дремал, пока Бел с сестрой о чем-то негромко переговаривались.
   Космопорт был огромным зданием, устремленным в небо, изъеденным внутри бесчисленными коридорами и холлами, как старый дуб червоточинами. И здесь сновало такое количество людей, что Леарза поневоле стал держаться поближе к Морвейнам, боясь отбиться от них и потеряться в толпе. Волтайр, заметив это, улыбнулась и взяла его за руку. Остаток пути до звездолета, который должен был забрать их на ближайшую к солнцу планету, Леарза ни о чем не думал.
   Они вошли в длинный узкий холл, где стояли рядами кресла; во многих сидели люди, и они тоже устроились втроем за одним столиком, на котором лежали какие-то яркие брошюры. Волтайр тут же схватила одну и показала Леарзе: на картинке была изображена бескрайняя красная пустыня, над которой довлело черное небо, усыпанное яркими звездами. Казалось, в этом небе можно увидеть край вселенной.
   -- Смотри, это Эйреан, -- пояснила женщина. -- Когда-то планета вся целиком была вот такая, но потом пришли люди и заселили большую ее часть.
   -- Такое небо... прозрачное, -- осторожно заметил Леарза, глядя не на картинку, а на ее пальцы. У нее были белые руки с ровными розоватыми ногтями, а пальчики короткие и тонкие.
   -- Это потому, что там нет атмосферы, -- улыбнулась Волтайр. Беленос тем временем вольготно устроился в своем кресле и вытащил привычную сигарету, без которой его Леарза почти не видел в последнее время. -- Воздух не мешает смотреть. Нам кажется, что воздух прозрачный, но на самом деле это не совсем так.
   -- Я уже знаю, -- кивнул Леарза. -- Гавин как-то объяснял мне, почему небо голубое. ...А чего мы ждем?
   Тут даже Морвейн ухмыльнулся себе под нос; Волтайр хлопнула себя по коленям.
   -- Прибытия на Эйреан, -- просмеявшись, сказала женщина. -- Мы уже летим.
   -- Он хотел зрелищного старта и рокота двигателей, -- пробормотал Бел. -- Извини, парень, но пассажирские лайнеры летают беззвучно.
   -- Ну... -- Леарза смутился. -- Но я даже не заметил, как мы попали на корабль...
   -- Это потому, что он был состыкован со станцией. Так удобнее всего.
   -- Ничего, не бери в голову. Когда я был мальчишкой, меня самого это ужасно возмущало, отчего нельзя было хотя бы иллюминаторы сделать.
   Весь полет длился не больше получаса. Леарза даже еще не успел оправиться от смущения, когда уже настало время выходить, и Волтайр снова взяла его за руку, будто заботливая мать, а Бел Морвейн шагал впереди, сунув сигарету себе за ухо.
   Эйреан поначалу не впечатлил китаба: и здесь были все те же нескончаемые коридоры и холлы, а окон и вовсе не было, но Морвейны все влекли его за собой, пока наконец они втроем не поднялись на самую вершину одного из небоскребов и не оказались в большой круглой комнате, в которой не было ни стен, ни потолка: один сплошной купол.
   И тогда прозрачное черное небо взглянуло на Леарзу сверху, отчего у него вдруг закружилась голова, и он невольно стиснул руку Волтайр в своей.
   Из обсерватории было видно город, как на ладони: кажется, это была самая высокая башня здесь, и перед Леарзой простерся огромный стеклянный лабиринт, довольно плоский в сравнении с Ритиром, неясно сияющий в свете звезд и прожекторов. Маленькие аэро и тут сновали туда и обратно, хоть и были какие-то не такие, как на Кэрнане, -- но это он заметил не сразу. Лабиринт был строго овальной формы, и со всех сторон к нему подступала красная пустыня, уже виденная им на фотографии.
   -- Корвин бы сейчас непременно прочел какой-нибудь стих, -- заметил Бел, сунув руки в карманы. -- Это предмет особенной гордости нашей цивилизации: освоенные планеты. Я просто скажу, что за тридцать без малого лет своей работы разведчиком я побывал более чем на двух сотнях планет, и это если учесть, что тринадцать лет я провел на Руосе и Венкатеше. Даже сейчас, пока мы стоим тут, идет строительство на одной из планет, которую изучал мой отряд, в миллионах световых лет отсюда.
   Леарза молчал, осмысливая сказанное. Их гордость, их достижения.
   -- Зачем вам это? -- потом тихо спросил он. -- Вам не хватает уже освоенных планет?
   -- Не в этом дело, -- возразил Морвейн. -- Как ты думаешь, зачем люди, бывает, срываются с насиженного места и отправляются куда глаза глядят?
   -- Потому что на старом месте стало плохо? -- предположил Леарза. Оба Морвейна, не сговариваясь, покачали головами.
   -- Потому что неизведанное манит нас, -- сказал Беленос. -- Плохо это или хорошо. Посмотри в это небо. Оно уходит в бесконечность, и где-то там, далеко...
   -- Где-то там, далеко, холодный безразличный космос, -- мягко перебила его Волтайр и опустила голову. -- Он ненасытен. Сколько бы людей ни ушло туда, ему всегда нужно еще.
   -- Не бойся, -- неожиданно даже для самого себя сказал Леарза; рука в его ладони легонько дрогнула. Она подняла на него зеленоватые глаза и чуть нервно ответила:
   -- Да я и не боюсь.
   Но он отчего-то знал, что она солгала.
   Потом уже Морвейны объясняли ему, что притяжение на планете меньше, чем на Кэрнане, но в зданиях поддерживается нормальное, потому что иначе жители Эйреана не смогут прилетать к ним из-за атрофировавшихся мышц; наконец все втроем надели неуклюжие громоздкие костюмы, -- эти для гражданских, немного недовольно сказал Бел, -- и вышли в пустыню.
   Остаток отведенного им времени прошел весело, один Беленос Морвейн, которому не привыкать было к перепадам притяжения, скучал, сидя на камушке, пока Леарза и Волтайр с криками и хохотом прыгали и бегали вокруг него. Наконец женщина устала и тоже присела, а Леарза отошел от них и остановился.
   Он был совершенно один, -- если не оглядываться, -- на чужой планете, в бескрайней красной пустыне с черным небом над головой, и вдруг ему представилось, что он -- первопроходец, а на эту планету до него еще не ступала нога человека.
   В тот момент Леарзе подумалось, что он понимает Бела Морвейна.
   ***
   Красная пустыня была его родиной, и с самого детства он привык к тому, что месяцами вокруг царит прозрачная ночь с ослепительными звездами, а оставшееся время приходится проводить в наглухо закрытых холлах.
   Но с тех пор, как он покинул Эйреан, прошло много лет, и Таггарт не мог бы сказать, что скучает. Какая, в конце концов, разница, где жить? У него не было дома, как не было дома у большинства разведчиков, и потому он везде устраивался, как будто навсегда, но уходил так же легко, как и приходил.
   Строгого контроля на Анвине не было; даже бездушные имели право перемещаться из города в город, если им заблагорассудится, и никаких документов для этого не требовалось. Были другие способы контролировать их. Были управляющие. Главная опасность крылась в управляющих; значительное время ушло на то, чтобы с точностью установить, что их не обнаружат.
   Капитан Касвелин успешно справился со своей задачей, и тогда бывалые разведчики ушли на миссию. Здоровенного андроида занесло куда-то в южную часть города, насколько был осведомлен Таггарт, а он сам оказался в северо-восточной; за прошедший месяц они не виделись ни разу.
   Первоочередной их целью был сбор сведений. Таггарт хорошо понимал, что очень важно как можно скорее установить, какое зло терзает, -- если оно объявилось уже, -- эту цивилизацию.
   Пока что самым раздражающим элементом его бытия были проклятые самокрутки. Может, проще было вовсе бросить курить, но Таггарт был упрям с детства, а по мнению одного самонадеянного андроида, еще и глуп, предпочитая чистить легкие в медицинском центре.
   Все остальное было не хуже, чем на Руосе. Прибывшему из Мьявади бездушному отвели небольшую каморку при заводе, а в его обязанности входило следить за исправностью машин в одном из цехов. Машины эти были достаточно хитроумными, да к тому же не обладали интеллектом ни на грош, -- всего лишь куски железа, собранного в причудливую форму, -- но совладать с ними он мог, хоть и приходилось постоянно все проверять и время от времени даже перебирать.
   Не прошло и двух дней, а Таггарт уже знал, какую границу поставили себе эти последователи Тирнан Огга: они полностью отказались от искусственного разума.
   Это был большой город, очень большой. Предыдущая группа установила: столица. Называется Тонгва. Людьми освоена примерно треть планеты, и эта треть представляет собой вполне организованное государство, похожее на древнюю конституционную монархию.
   В отчетах капитана Касвелина было написано: государством на Анвине управляет Марино Фальер, высоколобый аристократ благороднейших кровей, считающийся прямым, хоть и весьма далеким, потомком Тирнан Огга.
   Сей Фальер Таггарта пока что интересовал мало; аристократами занимались другие люди.
   Аристократы, -- так они и сами называли себя, -- чурались какой бы то ни было физической работы, не желая осквернять свои души железом, но у них были бездушные. Отчего и каким образом бездушные заняли свое положение, наверняка установить еще не удалось, однако ясно было: именно они выполняют всю грязную работу для того, чтобы аристократы могли заниматься самосовершенствованием.
   Самым презренным классом были закованные: они работали с машинами.
   Закованные могли предоставить им меньше информации, но среди них было безопаснее; многие из них даже не умели читать и писать и только исполняли поручаемую им работу с упорством автомата. Имело смысл опасаться лишь управляющих, но с ними Таггарт пока что не сталкивался вплотную, умело избегая лишнего внимания.
   Выкинув очередную самокрутку, он снялся с места и пошел в очередной раз осмотреть свое небольшое царство, в котором стоял ровный гул работающей техники. Пока чуткие пальцы и внимательные глаза проверяли сложный механизм, ум его был занят другими вещами. Вокруг спокойно; только ходят между длинными конвейерами угрюмые закованные в перепачканных комбинезонах, изредка переговариваются между собой, и то их голоса надежно перекрывает шум.
   Двойственность цивилизации Анвина занимала его. Аристократы заперлись в своих сияющих домах на холме Тонгвы, отгородившись от проклятого железа, вместо себя позволив работать с ним низшему смуглокожему сословию, и кварталы бездушных отличались от кварталов высшего общества как небо от земли. Таггарт уже имел возможность побродить по ним; узкие кривые улочки плутали в темноте, кособокие дома в три, четыре и пять этажей угрюмо наваливались на них с обеих сторон. В Тонгве в это время года царила пронизывающая насмерть стужа, солнце поднималось едва ли к обеду и заходило, погрев землю часа четыре, не больше, а снега почти не было, и оттого грязные мостовые северо-восточного квартала превратились в лед и камень. Несмотря на толстенные стены домов, холод чувствовался постоянно, и согреться по-настоящему можно было только возле работающих сутками машин.
   Там, в верхних кварталах, -- в Тонгве они назывались Централом, -- было светло и пусто, там аристократы в теплых гостиных у живого огня рассуждали на высокие философские темы, там царило равенство и первенство прав человека. Тут, в темноте и грязи, прав человека не существовало.
   Унылые разговоры рабочих совсем стихли; Таггарт осторожно выпрямился, выбравшись из-под одной из машин, и повернул голову. В цех вошел управляющий и медленно, важно шагал между конвейерами, глядя по сторонам. Заметив Таггарта, он направился туда.
   -- Эта рухлядь работает? -- надменно спросил он. Таггарт спешно уставился на конвейерную ленту, потому что смотреть прямо в глаза управляющему было опасно. Того и так бесило, что новый механик выше него ростом, даже когда сутулится.
   -- Я починил ее, -- сказал Таггарт. -- Надо было всего лишь прочистить соединение от ржавчины вот здесь.
   Управляющий покачал круглой головой; его лицо выражало что угодно, кроме одобрения, но тем не менее он произнес:
   -- Да у тебя прямо талант.
   -- Я просто с детства работаю с машинами, -- покорно отозвался Таггарт.
   -- Продолжай в том же духе, Уло.
   На этом испытание завершилось; вполне себе удачно, по мнению Таггарта, носившего среди местных короткое чужое имя -- Уло. Он рискнул покоситься на управляющего, а тот уже отвернулся и пошел дальше, бросая пронзительные взгляды на других.
   Наконец его внимание привлекла худенькая грязная женщина в комбинезоне, стоявшая у одного из конвейеров, -- ее задачей было за те восемь секунд, пока конвейер останавливается, поместить в предназначенные отверстия детали шесть маленьких шарикоподшипников. Заметив на себе взгляд управляющего, она напуганно вскрикнула и выронила тяжелую деталь; та прогрохотала об пол.
   -- Нина, -- строго окликнул ее тот. -- Подойди сюда.
   Женщина послушно сделала шаг прочь от конвейера; ее место спешно занял другой закованный, поскольку сбой в работе означал наказание для всех рабочих цеха.
   Таггарт стоял, пользуясь тем, что внимание от него отвлечено, и наблюдал за сценой. В этом была главная опасность для разведчика; одновременно шесть групп вело исследования в течение месяца, но так наверняка установлено и не было, в чем причина...
   -- В двух комбайнах позавчера нашли брак, -- холодно произнес управляющий, и женщина вся сжалась под его презрительным взглядом. -- Мне доложили, что шарикоподшипники были с трещинами. Ты невнимательно смотришь за своей работой, Нина.
   Она по-прежнему стояла, ссутулившись и опустив голову, будто ожидая удара с минуты на минуту.
   -- На колени, -- коротко приказал управляющий.
   Таггарт сделал вид, что его занимает какая-то деталь конвейерного двигателя, и присел на корточки, но ему все равно было видно, как ноги женщины буквально подкосились, и она рухнула на колени. Таггарт отвернулся, сунув руку в темные недра машины. Раздался звук удара, короткий вскрик. Что-то упало на металлический пол.
   -- В этом месяце ты лишаешься платы, -- сказал управляющий и пошел прочь.
   ...Железо оскверняет.
   Многие здесь носили грубоватые украшения из стали, холодно блестевшие в багряном свете, и два браслета на тонких запястьях женщины были похожи на наручники, которые она надела на себя добровольно.
   Никто не пошевелился, чтобы помочь ей встать. Она сидела молча, раскрыв рот, и по ее скуле стекала тоненькая черная струйка крови. Плоские ноздри трепетали.
   Добровольно. Это было ключевое слово; Таггарт хмурился, пытаясь поправить сползшую резиновую накладку так, чтобы она заняла свое место в разъеме. Слово управляющего для бездушного было законом, которого не мог перекрыть даже инстинкт самосохранения.
   Вопрос был следующий: действительно ли управляющие каким-то неведомым способом влияют на подчиненных им закованных, или это просто вековое воспитание?
   Это ему и предстояло выяснить в ближайшие дни.
   Он наконец выпрямился, оставив двигатель в покое, и пошел к следующему конвейеру. Проходя мимо женщины, все еще скорчившейся на полу, он мимоходом подхватил ее за пояс и поставил на ноги.
   -- Иди умойся, -- сказал он.
   ***
   Они зачем-то посадили аэро поодаль, не на площадке у крыльца, как обычно, а у изгороди, будто хотели спрятать его в листве, и пробирались через яблоневый сад якобы скрытно, а на самом деле очень заметно, так что Леарза быстро увидел их с высоты второго этажа, где он в тот момент устроился на подоконнике с планшетом, и какое-то время недоуменно следил за их передвижениями, а потом рассмеялся.
   -- Разведчики из вас никудышные, -- окликнул он; андроиды от неожиданности присели и принялись ругаться, а потом задрали головы.
   -- Морвейн дома? -- спросил Сет, оглядываясь.
   -- Нет, они с Волтайр куда-то уехали по делам, -- отозвался Леарза. -- А что, у вас к нему какое-то дело?
   -- Прекрасно, прекрасно, -- они переглянулись, не потрудившись ответить на вопрос, и трусцой направились к двери, ведшей на террасу. Леарза положил планшет и пошел вниз, недоумевая.
   Стоило ему войти на кухню, как что-то холодно уперлось ему в горло.
   -- Мы тебя похищаем, -- сказал Корвин. Леарза только тут сообразил, что холодное -- это ложка, которую Сет с бандитским видом приставил к его шее. -- Сопротивление бесполезно.
   Леарза поднял руки и рассмеялся.
   -- Да я вроде и так не сопротивляюсь. А Тильда с вами?
   -- Нет, она отказалась участвовать в этой дурацкой затее, -- состроил рожу Сет. -- Мы ее и так чудом уговорили не доносить на нас Морвейну.
   -- Вы хотите меня в пивнушку отвезти, что ли? -- поинтересовался Леарза и послушно пошел следом за Корвином, который уже открывал дверь в сад. -- И напоить?
   -- Нет, интереснее.
   -- Но Морвейн не одобрил бы.
   -- Ну прямо заинтриговали, -- сказал Леарза. Они втроем, уже не таясь, пересекли сад снова и сели в аэро, в котором приглушенно играла какая-то музыка. Корвин тут же сердито ее переключил, вызвав гримасу у Сета.
   Сообщать, куда же они его похищают, андроиды отказывались, и Леарза наплюнул, вместо этого спросил у них:
   -- Нет никаких новостей о Каине?
   Они опять переглянулись.
   -- Не жди от него вестей еще месяца два-три, -- наконец сказал Корвин. -- Поначалу они будут принимать такие меры безопасности, что нам и не снились. Потом уж, может, патлатый пришлет тебе открыточку.
   -- Мне немного обидно, что он мне даже не сказал, что уезжает.
   -- Не хотел беспокоить тебя.
   -- Но... а если он останется там на долгие годы? -- беспомощно спросил Леарза. -- И мы с ним увидимся только лет через десять?
   -- Он будет связываться с тобой, не переживай, -- похлопал его по плечу Сет. -- Все эти годы, пока он жил на Руосе, он периодически отправлял нам свои писульки, перестал только под конец, когда возможностей стало меньше.
   Аэро опустился на большую площадку одного из небоскребов незнакомого города, совершенно не похожего на Ритир, -- небоскребы здесь были совсем не стеклянные, а из какого-то неведомого терракотового материала, и подножиями утопали в буйной зелени. В целом пейзаж был мирный, и Леарза даже различил бегающих по нижней площадке детишек. Заметив его взгляд, Корвин сообщил:
   -- Школьники на экскурсию приехали.
   -- Это музей?
   -- Не совсем.
   Широкие двери приветливо распахнулись перед ними, и они вошли внутрь.
   -- Может, мы все-таки зря его сюда притащили, -- какое-то время спустя неуверенно сказал Сет Корвину.
   -- Не зря, -- возразил журналист. -- Пусть посмотрит.
   -- Да хватит уже таинственности, -- взорвался Леарза. -- Что вы хотите мне показать?
   -- Лаборатории, -- Сет дернул бровью.
   -- Какие лаборатории? Что тут делают?
   -- Сам увидишь.
   Они шли быстро и догнали вереницу детишек, с шумом и смехом шагавших за учителем. Детишки заполонили собой коридор, создав пробку, и им пришлось притормозить; Леарза невольно прислушался к болтовне этих детей.
   -- А с нами живет младший, -- похвалился маленький мальчик шедшей с ним под руку девочке. -- Его еще мой дедушка создал! Ему скоро исполнится девяносто восемь лет.
   -- Это что, -- фыркнула девочка. -- У нас жило двое, но они оба уехали на Аймару вместе с другими поселенцами.
   -- Нашего зовут Харон, -- не сдавался мальчик, -- он научил меня читать и всегда за мной присматривал, когда я был совсем маленький.
   Перед школьной экскурсией открылась очередная дверь, и учитель громко окликнул галдящих детей:
   -- Вот мы и пришли! Скорее, скорее, посмотрите, перед нами почти появившийся на свет младший.
   Леарза по инерции шагнул внутрь следом за мальчиком и девочкой и остановился.
   Двое людей в белых халатах стояли возле высокого лабораторного стола, на котором лежало тело, -- Леарзе поначалу показалось, что это труп. Тело было накрыто непрозрачной пленкой, из-под которой видно было совершенно человеческую руку, но черепная коробка его была... не завершена. Над ней и склонился один из халатов, держа пинцетом какую-то крошечную металлическую пластинку.
   Тошнота резко подступила к его горлу, и Леарза спешно отвернулся. Дети между тем продолжали глазеть, как ни в чем ни бывало, и кто-то даже восторженно ухнул; маленькие люди часто не отличаются щепетильностью и чувствительностью взрослых.
   Корвин и Сет опять переглянулись, но Леарза не видел их лиц. Он стоял, боясь поднять взгляд и снова увидеть это.
   -- ...внутренние органы выращиваются в биолабораториях, -- говорил учитель, -- так что он внутри почти такой же, как мы. Только скелет младшего обычно делается из прочных сплавов, ну и, конечно, в череп помещается электронный мозг. На самом деле, как я вам уже рассказывал, люди во многом так же устроены, и наши тела управляются за счет электрических импульсов, поэтому вся разница между нами и младшими в том, что наш мозг -- органического происхождения.
   -- Они появляются уже взрослыми, -- добавил один из людей в халатах. -- И со временем почти не меняются. Он может растолстеть, -- ответом был детский смех. -- Если будет слишком много кушать. Но не больше того.
   Леарзу кто-то поймал за плечо и повлек прочь, он не обратил внимания, кто; наконец они вышли в коридор, и он обессиленно прислонился к стене, чувствуя, как дрожат колени.
   -- Я же говорил, это была плохая затея, -- буркнул Сет.
   -- Эй, эй, только в обморок не грохнись, как девчонка.
   Леарза медленно поднял на них глаза.
   -- И вы... тоже... -- севшим голосом произнес он. -- Тоже появились... таким образом?
   -- Ну да, -- будто смутился лысый. -- Все андроиды так появляются.
   -- Пойдем сядем, -- коротко предложил Корвин и опять подпихнул Леарзу; тот покорно пошел, не глядя, куда, и опустился на низкий диванчик в углу. Коридор здесь расширялся, превращаясь в небольшой холл, и в широкое окно проникало ясное солнце.
   -- Зря мы его сюда притащили, идиот, я говорил тебе, -- сердито заявил Сет. Корвин пожал плечами и ровно возразил:
   -- Да ладно. Ты вспомни, как ты себя вел, когда впервые увидел рожающую женщину! Я до сих пор ржать начинаю при одной мысли об этом!
   Сет в некотором замешательстве принялся поправлять остатки своих волос.
   -- Я был маленький, -- попытался отбиться он.
   Леарза между тем не слушал их и смотрел на закрытую дверь, за которой создавался новый андроид; дверь открылась, и оттуда высыпали взволнованные дети. Учитель прикрыл дверь и встал возле нее.
   -- Это очень важный момент для его создателей, -- сказал он, строго оглядывая своих подопечных. -- Мы не должны им мешать. А вот потом можете его поприветствовать.
   Дети нервничали и приглушенно галдели, столпившись в коридоре.
   -- И они просто... собирают вас? -- тихо спросил Леарза.
   -- Не совсем, -- ответил Корвин; Сет откинулся на спинку дивана и запрокинул голову. -- Это долгий процесс. Сначала человек, который желает создать младшего, берет разрешение у Лекса. Кому попало этого не разрешают... Потом уже делается... проект. Кто-то предпочитает делиться с будущим андроидом собственными генами. Сперва пишутся пакеты программ, которые потом загружаются в электронный мозг, и уж в последнюю очередь...
   Он не договорил; дверь медленно начала открываться, потихоньку, будто открывавший ее не совсем был уверен, что делает. Внутри у Леарзы что-то опустилось. Ему показалось на мгновение, что сейчас оттуда шагнет чудовищный монстр, и дети разбегутся с воплями ужаса, но вот наконец солнечный свет скользнул внутрь лаборатории, и через порог осторожно переступило новое существо, только начавшее жизнь.
   Он был худенький, почти что хрупкий, невысокого роста, с тонкими музыкальными пальцами, а на его узком лице жили ясные светло-карие, на свету совсем золотые глаза. Дети замерли, глядя на него, а он посмотрел на них в ответ и вдруг смущенно как-то улыбнулся.
   Коридор взорвался восхищенными криками, и детишки кинулись к нему, хватали его за руки и за пояс, едва не сшибли с ног. Слов в этих криках разобрать не было, но их переполняла чистая радость.
   Они поздравляли его с тем, что он появился на свет, а он немножко растерялся и был счастлив такому приветствию.
   -- Многих из нас встречают дети, -- негромко заметил Сет, не отрывая взгляда от потолка. -- Дети больше всего на нас похожи.
   -- Я пришел в мир глубокой ночью, -- буркнул Корвин, -- у моего отца не сразу хватило толку правильно все подключить. И потом он потащил меня на крышу, чтобы я посмотрел на звезды.
   -- Моя мать сделала меня копией своего первого сына, -- сказал Сет. -- Чтоб ему провалиться за его лысые гены! ...Он погиб, когда ему не исполнилось и сорока, и Лекс поначалу не хотел разрешать ей создавать меня, но она очень упорствовала, как все матери.
   Леарза молчал. Новорожденный младший уже болтал с окружившими его детьми, счастливо улыбаясь им, и его речь действительно была очень похожа на детскую, еще недооформившаяся, с ограниченным словарным запасом. Вышедшие из лаборатории создатели, -- мужчина и женщина, -- стояли в дверях и наблюдали за ними. Для чего они решили создать андроида? Быть может, потому что судьба отняла у них их собственного ребенка?..
   Он смотрел на этого маленького младшего, на его тонкие, просвечивающие на солнце коралловым пальцы, на его беззащитную детскую улыбку. Казалось, что безвольное тело, лежавшее в лаборатории еще полчаса назад, и это безусловно живое создание не имеют друг к другу никакого отношения. Быть может, если зайти в лабораторию, тело так и будет лежать на своем старом месте?.. Может...
   Потом уж Леарзе пришло в голову, что эти люди вдохнули в неживое тело дыхание жизни. Эту неуловимую искру, которая теперь и делала золотистые глаза младшего такими красивыми, совсем человечьими. Что это было, душа?.. заключенная в микросхемы...
   Он перевел взгляд на Корвина и Сета, по-прежнему сидевших рядом. И чем эти двое хуже настоящих, живых людей, если у них такие человеческие лица? Как потешно, по-мальчишьи они пробирались сегодня через яблоневый сад, будто замыслившие пакость дети. И пусть в их титановых черепах электронный мозг, сердца у них живые, настоящие: он узнал это сегодня.
   А эти люди, относящиеся к ним, как к равным себе, разве они не правы?..
   ***
   Несчастные случаи на заводах происходят постоянно; даже самая хорошая, самая ответственная и бдительная команда рабочих не застрахована от этого. Проклятые машины ломаются всегда внезапно, и их поломки обычно убивают или калечат людей, но тут к этому все давно привыкли, а самые нищие задворки населены инвалидами, медленно умирающими от голода и холода.
   Толстая цепь, на которой держался один из ковшей, от времени потрескалась и стала хрупкой, но об этом никто и не догадывался. В один час ей просто суждено было окончательно треснуть, когда машина медленно, натужно скрипя, поднимала ковш, полный раскаленного металла, и за этим ковшом не следили ничьи глаза, кроме светлых глаз надзирателя в каске.
   На благо, ковш уже миновал платформу и находился над россыпями шлака, так что повредить никому не мог, пусть последствия его падения и пришлось бы долго разгребать. Наверное, перепуганные падением ковша с кипящим металлом рабочие сильно не сразу вспомнили бы про Черного, который в ту ночь, как и всегда, копался в шлаке со своей широкой лопатой, и только ругались бы, потому что им пришлось бы вытаскивать из наполовину застывшего металла обрывки одежды и куски обгорелой плоти.
   Черный как раз поднял голову, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони, когда увидел, как оборвалась цепь.
   Он не успел даже сообразить, что происходит, только стоял и смотрел, как ковш кренится, как показалась раскаленная добела густая жидкость, как полетели вниз первые ее капли. В следующий момент мир перекрутился перед его глазами, острая боль ожгла его в том месте, где его схватили чужие стальные пальцы, и Черный по инерции пролетел еще сколько-то и ударился плечом о перила платформы.
   Кэнги, стоявший рядом, грязно выругался; его глаза неотрывно следили за тем, как металл кипящим потоком обрушился в черные горы шлака, как цепь соскользнула с крюка с лязгом и вниз полетел сам ковш.
   Черный, все еще чувствуя боль в плече и предплечье, отупело смотрел туда же. В грохоте работающей печи уже раздались крики, топот бегущих ног; кто-то спешил к ним, кто-то побежал звать управляющих.
   -- О, -- выдохнул один из надзирателей, прибежавших на платформу. -- А я-то думал, нашему Черному каюк. Вовремя ты поднялся оттуда, чумазый!
   -- Я не поднялся, -- произнес Черный своим ровным ничего не выражающим голосом.
   -- В смысле?
   -- Кэнги вытащил меня.
   -- Говорят, в минуту опасности человек становится быстрым и сильным, -- рассмеялся тот, -- я и сам не ожидал, что сумею оттащить этого гиганта.
   -- Надо же, -- сказал подошедший к ним рабочий. -- Кто-то потрудился спасти шкуру Черного.
   -- Да уж, нашел ради чего рисковать, -- согласился надзиратель. -- Если бы он и помер, потеря невелика.
   -- Ну, все закончилось благополучно, и никто не пострадал, -- сказал тогда Кэнги и с беспечным видом сунул руки в карманы комбинезона. -- Даже печь останавливать не придется, я думаю, конечно, неприятно будет все это разгребать, но мы справимся.
   Черный молча пошел прочь, не слушая, что ответят окружившие Кэнги люди, а они смотрели ему вслед.
   -- Даже спасибо тебе не сказал, -- заметил один из рабочих. -- Вечно он такой. Говорят, его мамка головой стукнула, когда рожала.
   -- А я слышал, все дело в его отце, -- возразил другой. -- Точнее, в его отсутствии, ха-ха.
   -- Человек просто перепугался, -- сказал им Кэнги, оглядываясь на уходящего на негнущихся ногах Черного. -- Отстаньте вы от него. Я бы тоже только и думал, что о бутылке чего-нибудь очень крепкого, после такой-то переделки! Кстати о крепком...
   Черный в действительности не соображал, что делает; он брел по платформе, не замечая, что происходит вокруг, и в беспамятстве кое-как добрался до своей каморки, где сел в углу на корточки, -- стульев в комнатке не было, только кривая железная кровать с тощим матрасом, -- и прижался лбом к холодной стене.
   Боль в руке понемногу стихала. Черный вдруг понял, что не помнит, каким образом оказался на платформе, все произошедшее было в его голове смазанным, словно сон. Одно он знал наверняка: Кэнги спас его, вовремя увидев падение ковша, соскочил с платформы, схватил Черного за руку и буквально вытащил наверх.
   Облик Кэнги в голове Черного все более и более приобретал божественные черты, даже обзавелся неярким ореолом. Особенно Черного удивляла эта беспечная улыбка, почти что не сходившая с лица Кэнги. Что-то было в этой улыбке почти что нечеловеческое: нельзя в этом багровом аду все время оставаться таким веселым.
   ...Вечером темноволосый улыбчивый человек, которого все здесь звали Кэнги, сидел в одиночестве на кособокой скамье у самого входа в приземистое строение сталелитейного завода и будто бы наблюдал за тем, как рабочие грузят гигантские рулоны листового металла, и холод словно не касался его. Его лицо было безмятежно-ровным.
   Каин был занят своими мыслями. Он успел разузнать, что сталь, отлитую на заводе, увозят на другой завод, где производят транспортные средства, но туда так просто чужаков не пускали, и никому из разведчиков пока что не удалось проникнуть туда. А между тем это было почти так же важно, как и вопрос об управляющих: каким образом устроены звездолеты Анвина, используют ли деформационное поле, и если да, -- а очевидно было, что да, -- то как?
   Сегодняшний случай немного озлил его, потому что, спасая жалкого слабоумного, вечно копавшегося в шлаке, Каин едва не подставил себя под удар, но процесс, отвечающий за охрану человеческой жизни, оказался быстрее процесса, отвечающего за сохранение статуса инкогнито. Только уже позже, стоя на платформе рядом со спасенным Черным, Каин сообразил, что любой сейчас вправе поинтересоваться у него, каким же образом он успел за полторы секунды взлететь по лестнице вместе с тяжеленным человеком выше себя ростом, которого тащил практически на себе.
   К счастью, никто не видел, что Черный стоял слишком далеко от лестницы, под самым падающим ковшом, а сам малохольный не догадался сказать, если вообще понял, что произошло.
   На этот раз с рук сошло, -- подумал Каин, -- благо до сих пор он избегал привлекать к себе какое бы то ни было внимание, ну кроме женского. Во второй лучше быть осторожнее.
   Металлическая дверь открылась, и на улицу вышел высокий человек в грязном комбинезоне рабочего. Каину не нужно было поворачивать голову, чтобы знать, кто это, но он повернул, поднял взгляд и сделал вид, что удивился.
   -- Я думал, ты уже спишь, Аллалгар, -- сказал он. -- Сегодняшний денек выдался не из простых.
   Черный не ответил, -- он всегда отвечал с опозданием, если вообще отвечал, -- молча обогнул скамью и встал перед Каином. Тот смотрел на него снизу вверх.
   Все так же в тишине Черный сунул руку в глубокий карман комбинезона и вытащил маленькую блестящую бутылочку. А потом протянул ее Каину.
   Тот даже присвистнул: небось эта бутылочка была чуть ли не единственным сокровищем слабоумного, поскольку ликер, продававшийся в бакалее южного квартала, был по карману только надзирателям. И вот Черный расстается со своим сокровищем, предлагая его другому человеку. Пусть он, Каин, может позволить себе это пойло, -- если захочется, -- но это самое ценное, чем может Черный отблагодарить его.
   -- Э, -- сказал Каин, потом кивнул на скамью рядом с собой. -- Садись, что ли.
   Черный послушно сел, по-прежнему протягивая бутылку. Каин взял, выдернул пробку и сделал небольшой глоток. Пряная жидкость обожгла горло и скользнула внутрь. Должно быть, обычного человека эта дрянь свалит с ног после трех рюмок; как андроид, Каин мог не позволить своему телу усвоить алкоголь, -- а мог и позволить. Пусть его мозг все равно никогда не станет замутненным, как у человека, в молодости ощущение плохо слушающихся конечностей страшно забавляло младшего.
   Отпив, он вернул бутылку Черному.
   -- Выпей и ты, -- предложил он, -- а то замерзнешь тут.
   Каин заметил уже, с каким старанием Черный всегда исполняет любые его слова; он догадывался, что Черный испытывает перед ним своеобразное благоговение. Черный действительно послушно поднес горлышко бутылки ко рту.
   Какое-то время они пили в тишине, нарушаемой только шумом машин и окриками грузчиков, а потом Каин заметил, что Черный мягко раскачивается из стороны в сторону, а его заскорузлые пальцы грозят разжаться и выпустить бутылку. Отобрав ликер, он закрыл бутылку и сунул себе в карман.
   -- Ты не похож на остальных, -- потом заплетающимся языком произнес Аллалгар. -- Почему ты разговариваешь со мной?
   -- Потому что ты такой же человек, как я, как они, -- ответил Каин добродушно. -- Почему я не должен с тобой разговаривать.
   -- Они называют меня идиотом, -- пожаловался Черный. -- Постоянно намекают на моих родителей. Они ничего не знают.
   -- Ты просто и сам отличаешься от других, -- сказал Каин. -- Люди вообще часто задирают тех, кто на них не похож.
   -- Мой отец был аристократом, -- признался ему Черный; белки его глаз блестели в темноте. Черный выдал свою самую сокровенную тайну другому человеку, впервые в жизни, и страшно волновался. Он почему-то ждал, что Кэнги рассмеется и скажет, что это вранье.
   Каин поначалу ничего не сказал и не рассмеялся, рассеянным жестом поправил хвост.
   -- А мать -- из бездушных? -- потом спросил он. Черный кивнул.
   -- Она была красивая, -- с пьяным жаром сказал Аллалгар. -- Он говорил ей, что женится на ней, что она станет аристократкой. Он обманул ее. Она долго болела и умерла, когда я еще был мальчишкой. Я наполовину аристократ, а эти ублюдки говорят мне, что я слабоумный идиот и что моя мать была шлюхой.
   Каин ничего не ответил, потянулся, заглядывая в темное небо; под утро становилось особенно холодно, и комбинезоны мало спасали. Черный, должно быть, был слишком пьян и не чувствовал мороза, а система теплообмена андроида работала вовсю, и от него шел еле заметный пар.
   -- Я наполовину аристократ, -- горько повторил Аллалгар, для которого эта фраза, трудно ему давшаяся, стала особенно важной в утренних сумерках, -- но я даже не умею читать.
   -- Хочешь, научу, -- беспечно предложил Каин.
   -- Ты не шутишь? -- оторопело спросил Черный.
   -- Да это же совсем несложно. Так, мы с тобой сейчас просто примерзнем к этой скамье, и наутро нас найдут тут окочурившимися и будут отдирать ломом, -- рассмеялся он. -- Поэтому давай вставай и пойдем. А вечером заходи ко мне, я поучу тебя.
   ***
   Леарза вернулся в тот вечер домой уставший и взбудораженный; андроиды еще затащили его все-таки после лабораторий в пивнушку, но выпил он там немного и был скорее ошалевшим, чем пьяным. Беленос Морвейн все еще не вернулся, -- где он пропадал, Леарза и представить себе не мог, -- а Волтайр была дома и сидела на кухне с планшетом, за которым она работала.
   Когда он взбежал по короткой лесенке и вошел на кухню через садовую дверь, Волтайр вскинулась, спросила его:
   -- Где ты был целый день? Я даже обеспокоилась.
   -- ...Извини, -- не сразу сообразил китаб. -- Сет и Корвин потащили меня в лаборатории, где делают младших. Мы провели там добрую половину дня, а потом, ну, а потом поехали в бар.
   Она выдохнула, расслабившись, и рассмеялась.
   -- Я не пьян, -- спешно добавил Леарза, чувствуя себя так, будто отчитывается перед матерью. -- А Бел еще не вернулся?
   И это был почти детский ход: хитростью отвлечь ее внимание. Волтайр все еще смеялась и ответила ему:
   -- Нет, не вернулся. Как тебе лаборатории младших, не напугали?
   Леарза немного смешался и опустился на стул напротив нее; Волтайр положила планшет на столешницу. Ее глаза в приглушенном свете кухни казались почти что темными, как ночные озера, а открытую грудь вызолотила лампа, висевшая над столом, и от лампы вся она казалась совсем теплой, уютной и домашней.
   -- Поначалу мне стало очень не по себе, -- честно признался Леарза, отводя взгляд, хотя ему хотелось смотреть на нее. -- Но потом я увидел только что... созданного андроида и... в общем, он был такой милый, совсем как ребенок. И ничуть не похожий на машину.
   -- Они все как дети, когда только приходят в свет, -- улыбнулась Волтайр. -- Пусть они приходят уже большими, на самом деле андроиды тоже по-своему растут. Со временем они накапливают жизненный опыт и становятся совсем взрослыми.
   -- А зачем люди создают их? -- спросил Леарза. -- Ну, я имею в виду... я так понял из рассказов Сета и Корвина, что их создатели для них были все равно что родители. Зачем...
   -- Зачем создавать искусственного человека, если можно подарить жизнь настоящему? -- мягко спросила женщина. -- Но андроиды все-таки не совсем такие, как мы. Некоторым людям просто интереснее создать младшего, а у кого-то и вовсе нет иной возможности. Зачастую андроидов создают старые люди или больные, или даже, -- хотя Лекс не одобряет таких случаев, -- потерявшие своего родного ребенка.
   -- Как мать Сета?
   -- Как мать Сета, -- согласилась она. -- Сет вообще был сложным младшим, с самого начала, я помню рассказы Корвина и Каина о том, как он бесился и во всем старался отличаться от своего прототипа, подарившего ему его гены и лысину. Потом уж это прошло, особенно когда его мать ушла из жизни.
   -- Она умерла?
   -- От старости, -- кивнула Волтайр. Леарза помолчал.
   -- А почему Лекс не одобряет? -- потом спросил он. -- Ведь младший, похожий на умершего ребенка, наверняка здорово утешил бы родителей.
   Волтайр покачала головой.
   -- Такая подмена в результате обычно оборачивается плохо и для родителей, и для младшего. Бывали случаи, когда создатель терял рассудок, а младший совершал самоубийство. Мы... ценим жизнь, но, может быть, немножко по-своему. Ведь можно просто клонировать человека, не создавая младшего, но и это никогда не делается. Правильнее создать новую жизнь, а не пытаться рабски поддерживать подобие старой.
   Поразмыслив, Леарза решил, что она права, и тем не менее поинтересовался:
   -- А если бы ты потеряла ребенка, ты бы захотела создать андроида?
   Ее ресницы резко опустились.
   -- Нет, -- чуть дрогнувшим голосом произнесла Волтайр и поднялась с места. -- Уже поздно, тебе не пора ли спать? У тебя уставший вид.
   -- ...А, да, -- смутился Леарза и вскочил следом; Волтайр зачем-то пошла за ним, и они вдвоем поднялись на второй этаж. Китаб открыл дверь своей спальни и обернулся, чтобы пожелать ей доброй ночи, а она грустно улыбнулась ему.
   -- Загляни.
   Он послушно заглянул в свою комнату и обнаружил, что на стене висит другой ловец снов, чуть меньше старого, но ярче; внутри оплетенного разноцветными нитями кольца была темная паутина, а понизу свисали пушистые перья.
   -- ...Ух ты, -- сказал Леарза. -- Ты действительно сплела новый!
   -- Я думала, что придется плести еще дня два, но сегодня мне было нечего делать, -- ответила Волтайр. -- Тебя не было, Бела тоже, я сидела совсем одна.
   -- И-извини.
   -- Ничего. Спокойной ночи, Леарза.
   Он ввалился в свою комнату, обалдевший, и плюхнулся в постель, не раздеваясь, ногами на подушку, чтобы видеть ловец снов. Долго так не пролежал, соскочил и осторожно принялся трогать перья; они были мягкие наощупь, а на ниточки были еще нанизаны бусинки.
   -- Больше ты мне не приснишься, -- пробормотал Леарза, хотя на самом деле тоже не очень-то верил в силу ловца снов, и наконец принялся раздеваться.
   ***
   -- Ему снятся кошмары.
   Профессор ничего не ответил, продолжал стоять у окна в привычной позе. В широкой комнате было тихо, только еле слышно шуршал старой бумагой Малрудан, перебиравший за столом вывезенные с Руоса книги.
   -- И он не рассказывает их содержания, -- добавил Морвейн.
   Бел Морвейн сидел на стуле, сгорбившись, и смотрел в пол; в эти мгновения он очень напоминал собою нахохлившегося ворона, и лицо его, казалось, было еще каменнее обычного.
   -- Получается, и ему не избегнуть судьбы его народа, -- сказал ассистент Квинна, поднимая рыжую голову. -- Но как все-таки такое может быть, профессор? Ведь Руос погиб, и все жившие на нем люди тоже. Их массовое бессознательное давно должно было прекратить свое существование.
   -- Это не так просто, Гавин, -- отозвался сам Квинн, заложивший руки за спину. Глаза его следили за движением аэро в небе. -- Психическая энергия огромного числа людей, накапливавшаяся долгие века, не может исчезнуть в один миг. Как после ядерного взрыва остается радиация, так и с ними.
   -- Эти удивительные руосцы, -- заметил Малрудан, в последние месяцы вплотную занимавшийся изучением собранных профессором материалов. -- Как им удалось даже воссоздать проекцию реактора! И под влиянием их бессознательного обычная металлическая коробка начала испускать излучение! Я раз двадцать пересматривал запись Каина и все никак не мог поверить своим глазам.
   Бел Морвейн раздраженно дернул бровью. Его сейчас ни в коей мере не интересовали сердца Руоса, каковое обозначение закрепилось за ними в исследовательской литературе, но Малрудан, очевидно, как раз изучал это явление и не мог не высказаться.
   -- Я действительно ошибся, профессор, -- тяжело признал Морвейн, опуская голову. -- Он опасен. Что же теперь делать?
   Квинн наконец обернулся и внимательно посмотрел на разведчика; профессор прекрасно понимал, что испытывает Беленос, поступивший опять вопреки всему, что говорили ему, -- и выяснивший, что он был неправ. Теперь ошибка его подставляла под удар Волтайр, единственного близкого ему человека.
   Но и изолировать молодого китаба от женщины означало выдать ему, что Кеттерле опасается его; этого Морвейн тоже не желал.
   -- Наблюдай за ним, -- предложил профессор Квинн. -- ...Твоя неуравновешенность плохо на тебе сказывается, Беленос. Отчего ты никак не найдешь с ним общий язык, теперь-то, когда ты несешь за него ответственность? Мне казалось, тебе вполне это удавалось там, на Руосе.
   -- Я... -- Морвейн странно смешался. -- Я не совсем уверен, профессор. И он, к тому же, заметно изменился в последнее время.
   -- Бедняга чувствовал себя не таким, как все, еще на Руосе, -- встрял Гавин с беспечностью в голосе, -- и тут он обнаружил, что здесь он тоже не на своем месте. Только если там Беленос был тоже не таким, как все, то тут он -- один из тех людей, среди которых Леарза никак не может найти себя.
   Морвейн и профессор молчали; покачав головой, рыжий ассистент в сотый раз запустил на своем планшете видеозапись, которую ему принес хвастливый Каин; андроид никогда не упускал случая выставить себя героем и тогда, на Руосе, удосужился даже записать виденное своими глазами в постоянную память в подробностях, а потом сбросил запись на планшет.
   Конечно, глядеть на мир глазами Каина было несколько... неразборчиво; андроид двигался с такой быстротой, что все вокруг сливалось, и анализировать эту картинку успевал только его электронный мозг. Пришлось замедлить скорость воспроизведения, и Гавин с восторгом получил возможность наблюдать за тем, как здоровенный андроид входит во двор руосской крепости; было темно, ему еще понадобилось прибавить яркость изображения. В самом центре двора стоял металлический куб высотой с человека, и вокруг этого сияющего излучением куба столпились люди. Каин соизволил даже продемонстрировать в углу записи количество микрозиверт: почти двадцать. Обычный человек не пережил бы такой радиации без вреда для здоровья, но андроиду, разумеется, все было нипочем, он что-то неразборчиво крикнул девушке, которую привязанной держали безумцы, и бросился в драку. Следующие несколько секунд записи было вообще невозможно разобрать, андроид носился, как бешеный, убивая людей, наконец выждал, когда спасенная им девушка побежит прочь, добрался до куба и нанес сильный удар по раскаленной от внутреннего жара поверхности.
   Гавин Малрудан до сих пор гадал, что же так сильно бахнуло, когда куб развалился: то ли спертый внутри воздух, то ли наполовину материализовавшаяся проекция реактора. Последнее ему казалось почти что чудесным. Каина отшвырнуло от куба, но андроид был живуч, как кошка, быстро вскочил на ноги и понесся прочь; площадь за его спиной охватило пламя.
   -- Вот прохвост, -- восхищенно пробормотал Малрудан, когда запись кончилась. Морвейн и профессор по-прежнему молчали, глядя в разные стороны. -- Интересно, привезет ли он записи с Анвина.
   -- Не сомневайся, -- буркнул разведчик. -- Сам же знаешь, какой он любитель похвастаться. Иногда мне кажется, только затем и пошел в ксенологический.
   -- Все-таки понаблюдай за Леарзой, Беленос, -- сказал профессор, не слушавший их разговора, и вновь повернулся к окну. -- Быть может, твоей сестре удастся выудить у него, что за кошмары ему снятся. Женщинам обычно проще.
   Морвейн только мрачно кивнул, поднялся на ноги и пошел прочь.
   Он вернулся домой поздно вечером и застал их в саду, где становилось уже прохладно, но все-таки было еще достаточно хорошо, чтоб сидеть там; Волтайр устроилась в старом плетеном кресле с книгой в руках и негромко читала вслух, а Леарза сидел прямо в траве, привалившись спиной к ручке кресла. Они не слышали его возвращения; Морвейн встал на террасе, сунув руку в карман за сигаретой, но не достав ее. Он стоял и смотрел на темную голову сестры, ее волосы были забраны в пучок на затылке, обнажая тонкую белую шею, а на плечах лежала пушистая шаль. Он не слышал, что она читает, но вот они с Леарзой рассмеялись, и женщина потрепала его кучерявую шевелюру, протянув руку.
   Так и не замеченный ими, Беленос бесшумно скользнул на кухню и еще долго сидел там в одиночестве, не включая света и вдыхая вишневый запах сигареты. Лишь когда он услышал их приближающиеся голоса, он поднялся и ушел к себе.
   Внутри у него была тьма.
  
   6,90 пк
   В тот день над серыми кварталами закованных кружились пепельные хлопья снега. Редкие, но крупные, они без остановки падали в грязь, чтобы раствориться там. С утра у него было свободное время, и он заглянул в бакалею, но ничего интересного для себя там не обнаружил, он потом еще сколько-то бродил по ледяным улицам, осторожно, стараясь не поскользнуться, но такая роскошь, как книжные магазины, у них тут, видимо, напрочь отсутствовала. Читать все равно умели далеко не все, а те, кто умел, читали в основном только учебники в техникуме.
   После обеда Таггарт привычно проверял работу машин в своем цехе, но все было спокойно, и он еще скучал какое-то время с самокруткой в зубах, пока не пришел час ужина. Рабочие цеха обычно ели дважды в день, даже женатые -- в грязной и темной заводской столовой, потому что женщины работали тут же и им было некогда готовить.
   Он приметил Нину; женщина бродила, как неприкаянная, у входа в столовую и время от времени заговаривала о чем-то с другими рабочими, но они то вовсе отказывались слушать ее, то просто отталкивали. Он знал, что Нине не выплатили денег, как остальным, два дня назад, и, должно быть, ей попросту не на что было купить еды. Она голодными глазами следила за входившими и выходившими из столовой людьми.
   Таггарт прошел мимо нее. Он ожидал, что она заговорит и с ним, но она не заговорила и только проводила его темным взглядом.
   Он купил два бутерброда сверх обычного, но есть их не стал, завернул в платок и сунул под полу куртки. Он сидел поодаль от остальных и ужинал, как всегда, быстро, а потом вышел из столовой так же стремительно, как и ел.
   Нина все еще стояла у входа. Она была высокой, -- одного с ним роста, -- и, может быть, показалась бы даже симпатичной, если отмыть грязь с ее лица. Она носила мешковатый комбинезон, скрадывавший ее фигуру, и завязывала длинные темные волосы в узел.
   Проходя мимо, Таггарт молча вынул бутерброды из-под полы куртки и буквально сунул их ей. Он ничего не сказал ей и хотел пойти себе дальше, будто ничего не случилось, но спустя пару минут обнаружил, что женщина идет за ним, прижимая завернутые в платок бутерброды к груди.
   Он обернулся, желая сказать ей, чтоб шла себе прочь, но она стояла за его спиной и смотрела на него черными глазами, похожими на глаза бездомной собаки.
   И он не смог ничего сказать, только пошел дальше. Нина все шла позади и следом за ним перешагнула порог его комнаты, где Таггарт, сердито фыркая, зажег тусклую лампочку и поставил чайник на электрическую плитку. Нина так и осталась стоять у двери, будто ожидая приглашения.
   -- Садись, -- почти сердито сказал он ей и кивнул на кровать, потому что в комнате был только один стул, на котором лежала вытащенная из сломавшейся машины схема. Нина села.
   Чай у него был привезен еще с Эйреана, но он усомнился в том, что женщина заподозрит что-то неладное в этом напитке, и налил ей его в оловянную чуть помятую кружку. Только когда он сунул ей кружку в руки и отошел, Нина принялась за еду. Таггарт опустился на корточки перед схемой и принялся рассматривать ее, хотя нормально работать в присутствии чужой женщины не смог бы, -- она отвлекала его, да и тусклый свет лампочки, впрочем, был далековато, надо было бы перенести стул со схемой поближе, но он не стал утруждать себя.
   Она ела жадно и недолго, однажды поперхнулась чаем и жалко кашляла, так что ему пришлось обернуться и похлопать ее между острыми лопатками. Наконец она собрала последние крошки с платка (признаться, тот был не идеально чистым) и поставила кружку на пол. Таггарт обернулся. Черные раскосые глаза взглянули на него снизу вверх, потом она быстро отвела их и принялась снимать комбинезон.
   -- Я не принуждаю тебя, -- негромко сказал он, заставив ее худые руки остановиться. Женщина склонила голову еще ниже, и на грудь ей упала длинная прядь темно-каштановых волос.
   -- Я некрасивая? -- тихо спросила она.
   Это заставило его посмотреть на нее. Она успела расстегнуть молнию комбинезона, и в раскрывшейся бреши показалась ее грудь, слишком белая в сравнении с лицом, на ее шее отчетливо проступала кость ключицы, а под кожей, спускаясь откуда-то с плеча, еле заметно билась синеватая жилка.
   -- Не в этом дело, -- мягче ответил Таггарт. -- Ты просто не обязана это делать.
   Но она, помедлив, продолжила раздеваться. Он вздохнул и не стал больше ей возражать.
   В комнате было прохладно, несмотря на постоянно работающий обогреватель, и кровать была слишком узка для двоих, от Нины пахло хлебом, и поначалу она больше напоминала собой ледышку, лишь потом немного отогрелась и осмелела. Под конец даже обняла его и впилась зубами в его шею, а зубы у нее оказались острые.
   Они лежали, тесно прижавшись друг к другу, и так и не потрудились погасить уныло покачивающуюся от сквозняка лампу. Нина сначала вытянулась в неудобной позе и не шевелилась, но потом с трудом, стукаясь локтями, повернулась и зарылась носом в его волосы. Таггарт остался, как был, и смотрел в грязный потолок. Где-то вдалеке было слышно гул моторов, мешающийся с завыванием ветра; на ночь глядя начиналась метель. Возникшее было тепло понемногу уходило.
   -- Ты и завтра пойдешь предлагать себя за кусок хлеба? -- негромко спросил он.
   -- Мне ничего больше не остается, -- ответила женщина. -- И мне еще повезло, что я могу это. Косоглазый Митан умер прошлой зимой с голода, когда по его вине сломался конвейер, а три зимы назад умерли даже двое.
   Он промолчал.
   -- Я могу снова прийти к тебе, -- немного оробело предложила она. Он ничего не сказал на это, и она добавила: -- Я могу убираться и чинить одежду.
   -- Почему ты такая рассеянная, Нина? -- вместо этого спросил он. -- Я видел, ты сегодня опять не заметила, что шарикоподшипник с трещиной.
   Она зарылась еще глубже, упершись носом в его поросшую щетиной щеку.
   -- Я ненавижу железо, -- прошептала она. -- Ненавижу эти маленькие мерзкие шарикоподшипники. Может быть, я могла бы лучше работать в полях. Или в столовой хотя бы. А ты взял бы меня себе, если бы я готовила и убиралась для тебя?
   -- Нет, -- сказал он. Она опять завозилась и повернула голову.
   -- Правильно, -- ответила Нина. -- Никому не нужен лишний рот.
   Таггарт вздохнул, по-прежнему не глядя на нее. Потом спросил:
   -- Чего ты боишься больше всего на свете?
   Она села в постели и посмотрела на него своими крупными глазами. Они были черными, как ночь, как две бездны, и круглые, будто ягоды. Выпуклый лоб ее тускло блестел на свету.
   -- Смерти, -- сказала Нина. -- Я боюсь, что эта ужасная машина, которая заставляет ленту конвейера двигаться, оживет и нападет на меня. Что она засосет меня в свое нутро и перемолет мне кости своими шестеренками.
   Он бездумно коснулся ее тонкого запястья и провел пальцем по металлическому браслету; она опустила взгляд на его руку.
   -- Почему ты спрашиваешь?
   -- Просто так, -- сказал он. -- Можешь прийти завтра вечером, если хочешь. Но будь внимательнее, а то тебя опять лишат месячной платы, а я, может быть, не задержусь здесь надолго.
   -- Ты уйдешь отсюда?
   -- Кто знает.
   ***
   Серебристо-серые глаза смотрели вверх, встречая собой точно такое же серебристо-серое небо.
   Перед ним стояла важная задача, выполнить которую он собирался в течение недели-двух. Главное, чтоб никто не узнал, чем он тут занимается. Впрочем, он уже достаточно освоил нравы местных обитателей и понимал, что никто на него внимания не обратит, доколе он, может быть, не бросится вниз головой с крыши.
   Это его вполне устраивало.
   Конечно, когда Волтайр узнает, она наверняка накричит на него, будет страшно возмущаться и вообще, а когда узнает Бел, то... но соблазн был велик, Морвейн сутками пропадал в ксенологическом, а у Волтайр был важный проект на работе, и она большую часть дня все равно была занята.
   Набрав в легкие воздуха, Леарза подошел к стеклянным дверям небоскреба и сделал картинный жест руками; датчики уловили движение, и двери распахнулись, будто бы послушавшись его. Китаб передернул плечами, поправляя кожаную куртку, и с деловым видом направился к лифтам.
   -- Последний, -- сказал он, заходя в кабину лифта, важно сунул руки в карманы, запрокинул голову. Сердце зачем-то билось, хотя ничего слишком опасного он не затеял.
   Еще и лифт то и дело останавливался, впуская и выпуская других людей, не обращавших на него никакого внимания, но вот наконец двери распахнулись, и металлический голос произнес:
   -- Последний этаж.
   Леарза почти что выпрыгнул на ковровую дорожку.
   Здание медицинского корпуса научно-исследовательского института Ритира было самым высоким во всем городе, он дважды проверил. Вход на его крышу был закрыт: слишком высоко, да и площадки для аэро находились двадцатью этажами ниже.
   Но у Леарзы была своя идея, которую он жаждал проверить на практике.
   На этом этаже никого не было, хотя вид в стеклянные окна открывался просто шикарный, и никто не помешал Леарзе подняться по короткой лестнице к металлической наглухо закрытой двери. Дверь требовала электронный ключ, узкая щель для которого нашлась слева; Леарза еще раз оглянулся, насвистывая простенький мотивчик, сунул руку в карман джинсов и извлек подозрительную карточку.
   -- Ассалам, -- пробормотал он, засовывая карточку в разъем; дверь негромко пискнула и открылась. Юркий китаб живо скользнул в образовавшийся проход и захлопнул ее за собой.
   Ветер резко ударил ему в лицо, взметнул волосы дыбом, едва не вырвал карточку из пальцев. Леарза поначалу ничего не мог рассмотреть, ему пришлось схватиться за металлический поручень, тянувшийся от выхода к краю крыши, но потом он справился и пошел вперед, хотя глаза слезились и дышать было трудно.
   Наконец он повернулся так, чтобы ветер дул ему в спину, и открыл глаза.
   Гигантский шпиль медицинского корпуса пронзил собой небо и парил, словно лишенный опоры, в густых облаках; над головой Леарзы ярко светился красный прожектор. Облака были словно сливочное море, они клубились мелкими завитками и беспрестанно убегали за горизонт, окрасившийся в тускло-багряный, а безупречно чистая поверхность над ними имела ровный зеленовато-голубой цвет.
   Он стоял, изо всех сил цепляясь за поручень, бывший его единственной опорой в этом мире сливок и неба, и беззвучно смеялся, пока восторг распирал его изнутри. Наконец Леарза не выдержал и громко заорал во весь голос, вытягиваясь; пена облаков быстро поглотила крик, но это было уже неважно, его только что не подбрасывало от эмоций, хотелось прыгать и кричать, просто чтоб еще сильнее ощутить полноту жизни. Отпустить поручень, правда, он не мог и только приплясывал на ветру, наслаждаясь тем, как кеды ударяют о металлическую поверхность крыши.
   -- Бел Морвейн -- зануда! -- крикнул он и расхохотался собственной дерзости. Потом задрал голову и в синеющее небо проорал: -- Каин, возвращайся, ублюдок!
   Ответом ему был только вой ветра. Леарза еще долго прыгал на крыше, пока не почувствовал наконец, как немеют пальцы. Только тогда он осторожно вернулся к двери и кое-как сполз, шатаясь, по лестнице. Небо осталось позади.
   Он шел, будто пьяный, и глупо улыбался, и вдруг обнаружил, что некоторые люди улыбаются ему в ответ. Это было так неожиданно и странно, что Леарзе сначала показалось: они смеются над ним, но потом (когда он несколько минут провертелся перед зеркальной дверью на одном из этажей) понял, что ничего смешного в нем нет, и они действительно улыбаются просто потому, что он улыбается им.
   Больше уж улыбка просто не сходила с его острого лица, и Леарза почти вприпрыжку бежал к аэро, который без спроса позаимствовал у Волтайр, -- наивная женщина и не предполагала, что предприимчивый руосец обучится управлять им за полторы ночи, -- и ему казалось, что в целом мире люди отмечают какой-то праздник.
   Плюхнувшись на мягкое сиденье аэро, он извлек планшет и, продолжая насвистывать, открыл карту Кэрнана. Отметил красной точкой Ритир; здесь цель достигнута. Но остается еще чертова куча городов! Он должен облететь их все.
   С довольной ухмылкой Леарза тронул аэро с места и выбрал в навигаторе маршрут.
   ***
   Она плакала, когда он вошел, но сделала вид, будто ничего не было. Бел остановился, не подойдя к ней вплотную, отвел взгляд. Волтайр спешно вытирала щеки. Он ждал.
   Потом не выдержала и уронила руки на колени, сгорбившись.
   -- Какая я дура, Бел, -- тихо сказала она дрожащим голосом. -- Какая я дура. И ты знал, почему ты сразу не сказал мне, что это глупая затея?
   Он вздохнул и опустился на стул у окна, вытянул длинные ноги.
   -- Ничего я не знал, -- возразил он. Есть женщины, которым идут слезы; Волтайр была не из их числа, ее лицо некрасиво покраснело, волосы растрепались и липли к круглым щекам. Ему, впрочем, было видно только ее профиль, и так она очень напоминала свою мать, рано ушедшую из жизни.
   -- Это все равно, что создать андроида, -- судорожно вздохнула она. -- И он еще сам спросил меня об этом... конечно, так нельзя было делать! Лучше б он так и жил у Квинна. Лучше б ты его вовсе оставил на его родной планете!
   Бел нахмурился и опустил голову.
   -- Прекрати, -- сказал он. -- Леарза -- не игрушка, которую можно взять и вышвырнуть из дома, если надоест. И ты сама предложила ему жить у нас. ...Но, может быть, он сейчас окончательно освоится на Кэрнане и уйдет. Где он сейчас? Я уже добрую неделю его не видел.
   -- Не знаю, -- всхлипнула Волтайр, -- он много пропадает в последние дни. Я не слежу за ним. Может, андроиды таскают его с собой.
   -- Корвин уехал на церемонию открытия на Лланголлен и еще не вернулся, -- возразил Беленос, -- а у группы Сета межпланетный тур. Хочешь сказать, он проводит свое время с Тильдой?
   -- Да какая разница!
   Подумав, Морвейн вытащил из нагрудного кармана рубахи коммуникатор. Вызванный им контакт какое-то время не отвечал, но наконец экран моргнул и продемонстрировал физиономию запыхавшегося руосца, обрамленную страшно растрепанной шевелюрой.
   -- ...А, Бел, -- отреагировал Леарза.
   -- Ты где это шляешься? -- спросил его Морвейн.
   -- Нигде, -- поспешно ответил тот. -- Ну то есть, я в Ритире, э... мы тут с, м-м, с Гавином договорились...
   Морвейн только хмыкнул; хитрый китаб держал планшет слишком близко к лицу, так что окружающей его обстановки видно не было.
   -- Ты хоть время от времени возвращайся, -- сказал Бел. -- А то Волтайр тебя потеряла.
   -- Э, да, хорошо, -- смутился Леарза. -- К вечеру буду.
   Экран погас; Морвейн задумчиво подбросил коммуникатор и не глядя поймал его.
   -- И вправду с Тильдой, что ли, -- пробормотал он. Волтайр вроде бы немного успокоилась и сидела, отвернувшись, глядя в окно на противоположной стороне кухни.
   -- Извини, -- потом тихо сказала она. -- Сама не понимаю, что на меня нашло... конечно, Леарза не виноват. Это все я дура... поначалу он так напоминал мне маленького ребенка, потерявшего маму, а теперь он освоился и ведет себя по-взрослому, а я...
   -- Возьми себя в руки, -- почти мягко предложил ей брат. -- Налить тебе чаю?..
   Они сидели в тишине еще час или два; никто из них не потрудился включить на кухне свет. Чай в маленьких фарфоровых чашках остывал, позабытый, Бел копался в коммуникаторе, Волтайр устроилась на стуле напротив, подобрав ноги, поставила подбородок на колено и уныло смотрела перед собой. Лицо ее теперь было бледным и казалось светлым пятном в сумерках.
   Наконец Морвейн встал, убрал коммуникатор и подошел к окну; нахмурился.
   -- Эта Тильда у меня получит на орехи завтра, -- буркнул он сердито. Не вынимая рук из карманов, вышел прочь с кухни. Волтайр осталась одна.
   Темнота понемногу сгустилась до такой степени, что ей было лишь видно тусклое мерцанье часов на противоположной стене. За окном холодно шелестела надвигающаяся осень; ноги у Волтайр замерзли, но она сидела неподвижно, будто наказывая себя за что-то. В доме не было слышно ни звука. Часы показывали двадцать шесть, а дверь все еще не открывалась, и непохоже было, чтобы Леарза вернулся.
   И тут вдруг в этом безмолвии чужие руки обхватили ее; сердце у нее обвалилось внутрь, и Волтайр даже не сумела издать ни звука, окаменела. Над самым ее ухом раздался короткий смешок.
   -- Я что, не напугал тебя?
   Только тогда женщина судорожно набрала воздуха в легкие и почти крикнула:
   -- Леарза!
   -- Ну что, что? -- рассмеялся он, отпрянув от нее; щелкнул пальцами, на кухне зажегся свет. Когда он успел настроить систему на свой щелчок?.. Волтайр повернулась к нему. Волосы у него были страшно растрепаны и стояли дыбом, на плечах висела куртка нараспашку. Одну руку Леарза держал за спиной.
   -- Ты напугал меня до смерти, -- угрожающе сказала Волтайр. -- Я думала, у меня сердце сейчас остановится! Где ты научился так тихо ходить?!
   -- Это все кеды, -- с невинным видом пояснил он. -- Если бы я носил тяжелые сапоги, как Бел... держи.
   Его рука стремительно метнулась к ней, Волтайр только вскинула свою, будто ожидала удара, но он всего лишь сунул что-то ей за ухо. Это что-то было прохладным и чуточку влажным. Женщина взвизгнула и схватилась за это.
   -- Тихо-тихо, упадет! -- его пальцы перехватили ее и заставили отпустить. -- Лучше посмотрись в зеркало.
   Вне себя от ярости, Волтайр все-таки послушно поднялась с места и подошла к зеркальной дверце кухонного шкафа. И обнаружила, что в волосах у нее запутался крупный тропический цветок с багровыми лепестками.
   -- Где ты достал его? -- обескураженно спросила она.
   -- В парке в Бангоре, -- пояснил руосец, сунув большие пальцы рук в карманы. -- Наверное, я плохо поступил, но мне ужасно хотелось посмотреть, правда ли он будет так здорово смотреться в твоих волосах. Черт возьми, ты такая бледная, я и в самом деле так сильно тебя напугал?
   -- Дурак, -- почти что истерично воскликнула Волтайр, а потом рассмеялась. -- Где ты был?
   -- Да в Бангоре же, -- недоуменно повторил Леарза.
   -- С кем, что ты там делал? Это же на другом конце планеты!
   Он с независимым видом задрал нос.
   -- Один, -- сказал он. -- Еще Бел в свое время сказал мне, что мне нужно много путешествовать, чтобы быстрее здесь освоиться, вот я и путешествую!
   Волтайр даже не нашлась, что ответить на это, только всплеснула руками. Тут дверь открылась, и на кухню вошел сам Беленос, сначала сердито посмотрел на Леарзу, потом в глаза ему бросилось яркое пятно: цветок в волосах сестры.
   -- Он был в Бангоре, -- сказала она. -- Один. Тильда тут ни при чем, Бел.
   -- А, а причем тут Тильда? -- не понял Леарза, переводя взгляд с одного на другую.
   -- Каким же это образом ты туда добрался, мне интересно? -- спросил Морвейн.
   -- По воздуху, -- не моргнув глазом, ответил руосец. На каменном лице Морвейна ничего не отразилось, но его голос стал как будто вкрадчивее.
   -- На аэро? И когда же ты научился управлять им?
   -- Н-неделю назад, -- честно признался Леарза. Морвейн дернул бровью.
   -- Что, сам? Или кто-то научил тебя?
   -- А чего там управлять, -- удивился китаб. -- Там управление не сложнее планшета. И...
   -- Леарза! -- перебила его Волтайр, в глазах которой отразился запоздалый ужас. -- Ты в одиночку летаешь на аэро? И ты даже ничего не сказал ни мне, ни Белу?
   -- А что?
   -- Н-да, -- буркнул Морвейн, сунув руки в карманы штанов. -- И профессор Квинн еще сомневался, сумеет ли этот прохвост ассимилироваться в Кеттерле.
   -- Я всего лишь позаимствовал аэро... -- сказал Леарза, потом сообразил, что говорит, и растерялся. -- Ну, ты вечно отсутствуешь, а Волтайр была занята...
   Но Бел уже вышел с кухни, не сказав больше ни слова; Волтайр обернулась к зеркалу и поправила цветок в волосах.
   -- Я не хотел его злить, -- расстроился будто китаб. -- И тебя тоже. Извини! Просто мне хотелось посмотреть... и Корвин уехал, и Сет, а Тильда работает и сказала, что у нее мало времени, а...
   -- Он на самом деле рад, -- перебила его женщина. -- Только не умеет это показывать. Так что, и ты все это время просто ездил по городам? В одиночестве?
   -- Ну да, -- Леарза развел руками. -- Я где только не побывал! Хочешь, покажу карту? Я отмечал каждый город, в котором был, красным цветом...
   Волтайр наконец улыбнулась; она и сама не знала, что была очень хороша с этим алым цветком в волосах, бледная от высохших слез, с блестящими глазами.
   -- Покажи, -- сказала она. -- Только в следующий раз поедем вместе, договорились?
   -- Ладно, -- завороженный, согласился Леарза.
   ***
   Она пришла и на следующий вечер, хотя особенно счастливой не выглядела, все так же жадно ела, давясь чаем, и спешно принялась раздеваться. Он остановил ее на середине, намочил платок водой из пыльной бутылки и вытер ее грязное лицо.
   Она сидела смирно, не дергаясь, и только недоуменно хлопала глазами.
   Таггарт знал, что она живет в такой же крошечной комнатушке совершенно одна, и родных у нее, кажется, не было. С чистым лицом она выглядела моложе, в ней даже была своеобразная привлекательность, и потом, когда она стояла перед ним нагая, чуть раскачиваясь, и расплетала свои волосы, он подумал, что она напоминает репей: невзрачная, цепкая, никому не нужная и так отчаянно желающая жить.
   Она не то чтобы мешала ему, и он не стал ее отталкивать от себя, позволил переночевать в тот раз, а там прошла целая неделя, в течение которой Нина все оставалась у него, и вот Таггарт, вернувшись к себе, обнаружил, что она деловито согнулась на его постели над порванной рубахой, делая аккуратные маленькие стежки кривой иголкой.
   Так закончился месяц, и в следующем Нине уже выдали ее плату, а она сложила деньги перед Таггартом и продолжала жить у него, и он даже привык.
   -- Я поначалу боялась тебя, -- как-то призналась она, сидя в постели со скрещенными ногами, пока он возился с очередной схемой возле лампы. -- Ты не такой, как все, есть в тебе что-то... пугающее.
   -- Что же? -- безразличным тоном спросил он.
   -- Не знаю, -- сказала Нина, трогая себя за пальцы на ноге. -- Может, ты никогда не злишься. Поэтому. И вообще у тебя всегда одинаковое лицо, будто ты совсем ничего не чувствуешь.
   Таггарт посмотрел на нее, и уголок его рта приподнялся.
   -- Я привык держать свои чувства при себе, -- пояснил он. -- ...А теперь ты боишься?
   -- Нет, -- доверчиво отозвалась женщина. -- Я рада, что тогда поборола свой страх и пошла за тобой. Внутри ты совсем не такой холодный, как снаружи.
   Он отвернулся, вновь обратив свое внимание на схему. Она была похожа на ребенка, и он осознавал, что она в действительности так и не шагнула за какую-то определенную черту, делающую из ребенка взрослого; но в этой своей детской простоте она верно поняла его, можно даже сказать, что и раскусила. Она точно определила, чем он отличается от остальных закованных и даже аристократов.
   Нина молчала, дергая себя за ступню, но сидеть без дела ей было скучно, а спать он еще не собирался, и она сказала:
   -- Когда я была маленькой, я знаешь о чем мечтала? Что какой-нибудь аристократ влюбится в меня и заберет к себе в Централ, а там сделает такой же аристократкой.
   -- А что, такое разве случается? -- хмыкнул Таггарт.
   -- Конечно же, нет, -- снисходительно улыбнулась Нина. -- Аристократами не становятся, ими только можно родиться. Но каждая девочка в детстве мечтает об этом. ...А ты мечтал о чем-нибудь?
   Он задумался, подняв взгляд.
   -- Я хотел встретиться с инопланетянами, -- потом сказал он. -- Полететь в космос, ну все такое.
   Нина нахмурила тонкие брови, удивленно посмотрела на него.
   -- Разве тебе не было страшно?
   -- Чего?
   -- Встретить... других. А если они захотят убить всех нас?
   -- С чего бы это им?
   -- Ну... но ведь во всех сказках обязательно приходят злые инопланетяне, которые всех хотят убить.
   Таггарт оперся ладонью о корпус схемы, почти что грустно рассмеялся. Ее детского сознания не хватало, чтобы перешагнуть через сказки, и он знал это. И уж конечно, его настоящая мечта, которую он лелеял еще мальчишкой и из-за которой пошел в разведческий корпус, была недосягаема для ее понимания.
   -- Ну, разумеется, я мечтал не о таких инопланетянах, -- сказал он.
   Нина поежилась.
   -- Я слышала страшные истории, -- призналась она, обхватила себя ладонями за узкие плечи. -- Кто-то говорит, что это все было на самом деле. Что когда-то мы жили на другой планете, но потом нас прогнали и хотели уничтожить. Мудрый Арлен спас нас и привел сюда, а злые инопланетяне не нашли нас здесь, но говорят, что когда-нибудь они нас найдут и перебьют всех.
   -- Такого я не слышал, -- осторожно сказал Таггарт, больше делая вид, что продолжает ковыряться в схеме. -- Расскажи.
   -- Арлен был сыном бога и привел нас на Анвин, -- послушно произнесла Нина. -- Много людей шло за ним, но до конца дошли только самые верные, остальные рассеялись по чужим планетам и все были убиты. Корабли врагов преследовали нас день и ночь. Наконец Арлену удалось обмануть их, но мы все летели и летели в пустоте, и не было ни одной планеты, на которой мы могли бы устроиться. Тогда Арлен воззвал к богу, и в этот самый миг показалась красивая звезда, вокруг которой и движется Анвин. Арлен сразу понял, что бог послал нам спасение, и мы приземлились тут и построили первый город. ...Неужели ты и вправду не знаешь этой истории?
   -- Мне некому было рассказывать сказки, -- соврал Таггарт. -- И что, эти инопланетяне, которые гнались за нами, когда-нибудь нас действительно найдут?
   -- Ну, так говорят, -- ответила Нина. -- ...Иди сюда, мне холодно. И страшно. Это все ты со своими вопросами.
   Он бездумно отложил отвертку в сторону и забрался к ней в постель. Она в самом деле замерзла, прижалась к нему. Она была потерявшимся ребенком, бездомным животным, прибилась к нему, как щепка к холодному чужому берегу, и вот-вот новой волной ее унесет прочь, быть может, окончательно поглотит и уничтожит, но пока она была рядом и доверчиво льнула к его груди, и Таггарт, закрыв глаза, принялся почти что ласково гладить ее по волосам.
   Той ночью ему долго мучительно снился Венкатеш и залитое кровью лицо Мэй.
   ***
   Он познакомился с ней еще в стенах ксенологического университета, где оба проходили обучение, и с первых же дней она потешалась над ним, как умела только она; он целую неделю пребывал в уверенности, что она человек, а когда открылось, что она андроид, весь курс хохотал над незадачливым молодым кибернетиком. С той поры отношения у них выстраивались в подобном ключе, Мэй все задирала его, а Таггарт даже начал сомневаться, правильную ли дорогу он избрал, но с андроидами он все-таки имел дело с глубокого детства, поскольку его отец работал в лаборатории, и наконец, уже на Ятинге, ему представился случай доказать ей это.
   Они заключили брак незадолго до того, как были отправлены с очередным заданием на Венкатеш.
   Венкатеш представлял собой бескрайние джунгли, дожди там шли месяцами, и все гнило, но в первые дни Таггарт рвал яркие крупные цветы для Мэй и вплетал в ее черные волосы.
   Это была почти легенда, истинность которой они смогли установить сильно не сразу; в легенде говорилось, что у великого мудреца Арджуны были два ученика: Ману и Виджал. Эти ученики достигли небесной мудрости и превратились в богов.
   На самом деле мудрец Арджуна действительно существовал и создал развитое мистическое учение, в котором главной целью человеческого существования объявил достижение бессмертия. У него было огромное количество последователей; были у него и ученики, двое из которых, оба из знатных семей, считались лучшими из лучших и страшно соперничали за титул преемника. У них была и еще одна причина враждовать: прекрасная Адитья, юная принцесса, в которую оба они были влюблены и добивались ее руки.
   Адитья не выбрала никого из них и, чтобы ей и дальше не пришлось выбирать, совершила ритуальное самоубийство, взойдя на костер.
   Тогда беловолосый Ману приказал своим последователям заточить его в хрустальном гробу и молиться ему днем и ночью; так они и сделали. Он обещал им, что, когда он станет богом, он наделит бессмертием и их: за преданность. Ману умер от нехватки кислорода, и Таггарт своими глазами видел его ссохшееся черное тело, согнутое в хрустале неестественным образом. Но его последователи молились ему, как он и завещал им, и их истовая вера сделала то, чего хотел Ману.
   Его тело было мертвым, но не до конца. Что-то теплилось в этой чудовищной мумии; Таггарт, бывший у жрецов Ману послушником, подолгу сидел в храме, где стоял хрустальный гроб, и временами уставшему молодому кибернетику мерещилось, будто мумия шевелится.
   Виджал развивал то же самое учение и, видимо, пришел к похожему выводу, но его последователи заключили его, медитирующего, в гранитный саркофаг. Один из них был постоянно на свету, другой во тьме; люди молились и тому, и другому, и рано или поздно между поклонниками двух обожествленных мудрецов просто должна была вспыхнуть война. Поначалу, видимо, силы их были равны, но впоследствии что-то случилось, и мощь Виджала, чьи последователи неслыханно жестоко уничтожали поклонников Ману, резко начала расти.
   Разведчики Кеттерле, однозначно расценив роль Ману, приняли его сторону и исподтишка принялись влиять на ход событий, пытались добраться до гранитного саркофага Виджала и уничтожить его.
   Бури между тем становились все сильнее и опаснее, а в джунглях все продолжало гнить.
   Ученые на Кэрнане писали огромные трактаты по поводу бессмертия и божественности Ману и Виджала, а Венкатеш медленно умирал; чуткие приборы на орбитальной станции показывали чрезмерные сейсмические колебания, вода в реках в один прекрасный день оказалась отравленной, и хотя поклонники Ману фактически одолевали виджалитов, мир клонился к своему закату, что бы ни делали разведчики, и Эохад Таггарт, в те дни уже ставший в глазах венков полноценным жрецом Ману, в отчаянии раскачивался на корточках перед хрустальным гробом обожествленного мудреца, пытаясь понять, что они делают не так.
   Потом к нему пришла Мэй и сказала: "Мы должны остановить Ману".
   Он смотрел на нее, как на сумасшедшую. Но Мэй настаивала; они страшно разругались в ту ночь, и Мэй ушла в темноту.
   Он не догадывался тогда, что она уже какое-то время втайне общалась с последователями Виджала, передавая им сведения об их противнике, более того: той ночью Мэй приняла окончательное решение и открыла виджалитам всю правду. Она рассказала о том, что чужие люди, явившиеся с неба, скрываются среди них и помогают Ману, и с тех пор стала сражаться на стороне Виджала. Она надеялась так вернуть равновесие, некогда существовавшее между заклятыми врагами. Ей это не удалось; баланс окончательно оказался разрушен. Виджалиты снова начали выигрывать войну. Лекс, постоянно анализировавший обстановку, принял решение активнее помогать проигрывавшим сторонникам Ману; исход становился все более очевидным, когда сила Ману стала таять, а в один прекрасный день тела убитых начали подниматься и вновь вступать в бой на стороне Виджала. В этих сражениях гибли и разведчики; и их превосходящее мечи и копья венков оружие не могло остановить живых мертвецов.
   Бел Морвейн предложил этот рискованный план, который даже не было времени согласовывать с Лексом и ученым советом; Таггарт согласился, и небольшой группой они отправились на гору Анантарам, в самое сердце владений Виджала. Еще четверо из них погибли во время этой отчаянной вылазки, однако Морвейн, Таггарт и Каин достигли своей цели. Мэй преградила им путь. Мэй сражалась, как львица, она вывела из строя Каина, сбросив его со скалы, и почти задушила Бела Морвейна; однако Эохад Таггарт, с детства имевший дело с андроидами, хорошо знал, как их останавливают.
   Он выключил ее; вдвоем с Морвейном они опрокинули гранитный гроб, отчего тот раскрылся, и хранившаяся в его недрах мумия вспыхнула синим пламенем.
   Но ничего это не изменило, и разведчикам вскоре пришлось окончательно покинуть погибшую планету.
   Венкатеш помог ученым ксенологического института разработать свою теорию массового бессознательного, а в груди Таггарта оставил глубокую рану.
   ***
   Промышленный центр Сида, располагающийся в большом искусственном оазисе посреди пустыни Ор-Торог, славился своими небоскребами, некоторые из них были столь высоки, что на верхних этажах были герметичные окна; выбраться на крышу такого небоскреба было при надобности возможно, но для работ туда отправляли обычно машины, а людям настоятельно рекомендовалось надевать дыхательные маски.
   В это время на Сиде, расположенном в южном полушарии Кэрнана, царила глубокая ночь и столь же глубокая весна; деревья, опутавшие город паутиной у подножий небоскребов, только еще пробуждались ото сна, снег таял, образовывая ручьи, и крыши были мокрые и обледенелые по позднему времени.
   Стоянка аэро в этом районе находилась внизу, на земле, и широкий тротуар вел к самому высокому зданию города: информационному центру. По тротуару шли два человека, вынужденные огибать лужи и иногда перепрыгивать через них. Оба они были примерно одинакового роста: худощавый юноша с густой копной чуть вьющихся волос и женщина на вид лет тридцати, одетая в легкий черный плащ. Парочка была вовлечена в яростный разговор, и время от времени юноша забывался и наступал прямо в лужу, а женщина, когда на нее попадали брызги, сердито вскрикивала.
   -- ...Зачем?
   -- Не знаю! Какая разница? Цель не хуже любой другой!
   -- Надо искать не просто самые высокие, -- воскликнула Волтайр, -- а это она и была, -- а те, с которых лучше всего обзор! Что толку смотреть на облака сверху? Можно и на аэро с таким же успехом полетать!
   -- Но в аэро ты за стеклом, -- возразил ей Леарза. -- А на крыше... Черт возьми, это просто непередаваемое ощущение, вот сейчас увидишь!
   -- И много крыш ты облазил?
   -- В тех городах, что на карте отметил красным, я залез на крышу самого высокого здания, -- он задрал нос. -- А это означает, что счет приближается к сотне!
   -- Сумасшедший!
   -- Да чем это тебе не нравится?
   -- Во-первых, это опасно! А если свалишься?
   -- Я осторожен.
   -- Ну... а во-вторых, не все же крыши открыты для публичного доступа!
   Леарза не сдержался и широко ухмыльнулся. Потом извлек из кармана куртки пластиковую карточку и помахал ей перед носом Волтайр. Женщина даже остановилась.
   -- Это что? -- недоуменно спросила она.
   -- Ключ, -- сказал Леарза. -- Я записал чип на этой карточке таким образом, что она перегружает замок, и тот на время отключается.
   Волтайр раскрыла рот, глядя на него круглыми глазами, закрыла, потом раскрыла снова. Кажется, она не знала, что на это ответить. Наконец у нее вырвалось:
   -- Ты? Записал чип? Еще три недели назад ты слов-то таких не знал!
   -- Когда я задумал все это, я отыскал в сети учебник, -- гордо пояснил Леарза. -- Не так-то уж это все и сложно было! Достаточно разобраться, по какому принципу работают ваши замки. В Кеттерле, видать, воровство не принято? Обычный железный замок в сабаине было труднее взломать!
   Волтайр всплеснула руками, потом до нее дошло, что это означает.
   -- ...И ты пробирался даже на те крыши, куда было нельзя!
   -- Ничего же не случилось? -- ухмыльнулся он. Светлые глаза Волтайр уставились на него, а потом на башню информационного центра впереди. На ее круглом лице отразилась работа мысли.
   -- И ты хочешь меня сейчас затащить на эту самую крышу? -- ахнула она. -- Там же разреженный воздух!..
   -- Пять минут продержимся, -- пожал плечами Леарза. -- Зато вид оттуда должен быть шикарный! И облаков сегодня нет!
   -- Зачем? -- почти простонала женщина. -- Хочешь видов -- отправляйся на орбитальную станцию, вот уж выше некуда!..
   -- Нет, на крышу интереснее!
   Она сокрушенно покачала головой, а он схватил ее за руку и почти потащил вперед. Волтайр какое-то время пришлось бежать следом, перепрыгивая через лужи, потом она воскликнула:
   -- Да куда ты несешься!..
   Он отпустил ее, но не остановился, и она все равно была вынуждена догонять его.
   -- Ты сама хотела поехать со мной, -- ехидно напомнил Леарза. -- Я мог бы и один слетать!
   -- После того, что я узнала, я ни за что не отпущу тебя одного!
   -- Ага, будешь вместе со мной рисковать свалиться с крыши!
   -- Леарза! -- почти взвизгнула она, в тот самый момент споткнувшись.
   -- Не бойся, -- расхохотался китаб. -- Я всю жизнь провел в горах и частенько лазал по скалам. Если что, я тебя поймаю!
   -- Ты издеваешься!..
   Тем не менее они добрались до входа в информационный центр, где, притихнув, забились в лифт и доехали до последнего этажа.
   Там все толклись какие-то люди, ходили по коридорам, наконец Леарза подгадал момент, когда никого поблизости не было, и использовал свой магнитный ключ; дверь пискнула и открылась, как открывались перед ним абсолютно все двери этого чужого мира с некоторых пор. Двери открывались перед ним и все больше отдаляли его от его прошлого, засыпанного песками Саида. Молодой сообразительный руосец наконец освоился с окружающей его действительностью и научился использовать ее преимущества; когда-то он только мог мечтать о том, чтоб использовать силу молнии или смотреть на небо через тысячу луп, а теперь безграничные объемы знаний, накопленные в Кеттерле, все беспрепятственно открывались ему вместе с дверями, и Леарза, научившись почти что виртуозно использовать поиск на своем планшете, с которым теперь не расставался, временами задавал в море необъятной информационной сети Кеттерле самые разные вопросы.
   Они вдвоем скользнули в короткий темный коридор, обшитый металлом; другая дверь, более солидная, оказалась перед ними, и Волтайр с надеждой в голосе сказала:
   -- Эту-то ты не откроешь.
   Но Леарза только ухмыльнулся ей и подошел к цифровому замку, расположенному на стене слева от двери; не прошло и пяти минут, как раздался предупреждающий сигнал. Волтайр обреченно закатила глаза, Леарза вдруг схватил ее за руку и буквально вытащил за собой.
   Она открыла рот, с непроизвольным ужасом почувствовав, как трудно дышать. Чудовищной силы ветер, казалось, еще уносил те остатки кислорода, которые она пыталась вдохнуть, и едва не сбил ее с ног; Волтайр опрометчиво сделала еще шаг вперед и завизжала, когда ветром ее буквально толкнуло в сторону.
   Леарза поймал ее за пояс одной рукой, а другой вцепился в поручень, которыми были оборудованы все достаточно высокие крыши, -- он уже знал. Волтайр все еще верещала, зажмурившись, когда он привлек ее к себе и с силой прижал к своей груди, ее волосы немедленно швырнуло ветром ему в лицо, и Леарза зафыркал, пытаясь освободиться. Наконец ему удалось сместить ошалевшую женщину так, чтобы его подбородок оказался над ее правым плечом, а ее волосы -- сбоку.
   -- Видишь? -- спросил он, смеясь. Волтайр замолчала, но глаз еще не открывала, судорожно ловя ртом воздух, которого не хватало. -- Не бойся, -- добавил Леарза ей в самое ухо. -- Я держу тебя крепко.
   Только тогда она осмелилась и посмотрела перед собой.
   Небо было черным, как бездна, разверзающаяся над их головами, и ослепительно ярко блестели звезды, а внизу были огни.
   На мгновение Волтайр показалось, что они плывут в космосе: сияние окружало их, сияние и ночь. И воздуха было так мало, что ее сердце невольно колотилось в безумном ритме. Страх вдруг куда-то пропал; в конце концов, спиной она прижималась к чужому жесткому телу, и сильная рука обхватила ее за пояс. Она хотела что-то сказать, но не могла: не хватило дыхания.
   Он сжалился над ней минут пять спустя, фактически затащил ее обратно в здание, и дверь с лязгом закрылась за ними. Волтайр обессиленно прислонилась к стене и принялась отдуваться; Леарза, не чувствуя, как запыхался, принялся ходить по коридору, сунув руки в карманы кожаной куртки.
   -- Ты сумасшедший, -- наконец еле слышно выдохнула женщина.
   -- Так тебе понравилось? -- спросил он лукаво, и она, прежде чем успела сообразить, сказала:
   -- Да!
   Он рассмеялся; Волтайр немного смутилась, опустила голову.
   -- Пойдем, -- предложил он. -- Я сегодня еще хотел попасть в Арсайд и Сайорсу.
   -- И везде проверить самые высокие крыши?..
   -- Ну да!
   Она махнула рукой, но ничего больше не сказала. Они вдвоем осторожненько выскользнули из второй двери и оказались снова в здании информационного центра; только тогда Волтайр обнаружила, что ноги у нее дрожат и грозят подогнуться.
   -- Давай передохнем, -- попросила она. -- Тут вроде было кафе где-то...
   -- Двумя этажами ниже, -- не моргнув глазом, ответил Леарза. -- Якобы оттуда открывается роскошный вид на город.
   Волтайр первой направилась вперед, к лифтам, но он догнал ее и подхватил под локоть, а у нее не было сил и сопротивляться, даже наоборот, она почувствовала благодарность к нему: идти, опираясь о чужую руку, было проще.
   Они спустились в маленькое уютное кафе, где и устроились на низком диванчике у самого окна. Какое-то время оба успокаивались; Волтайр заказала кофе с молоком, Леарзе ничего не хотелось, и он просто развалился на диване, выглядывая с чувством превосходства на сияющие огни чужого города.
   -- А где ты жила, пока Бел был на Руосе? -- спросил он у женщины. -- Совсем одна в усадьбе?
   Она помолчала, потом ответила:
   -- Нет, я жила на Сиде, в одном из местных усадебных районов.
   -- А? У вас что, и тут есть свой дом?
   -- ...Нет.
   Он наконец оторвался от окна и посмотрел на нее; Волтайр отвернулась, и ее взгляд бесцельно блуждал по помещению кафе. Несмотря на поздний час, посетителей было достаточно.
   А потом она заметила человека, которого не могла не узнать. Леарза что-то сказал в этот момент, но Волтайр не слышала его вопроса, все ее существо сжалось в маленький напряженный комок, готовый обороняться.
   Он тоже заметил ее, что-то сказал своему спутнику, -- видимо, коллеге, -- поднялся с места и подошел.
   -- Не ожидал встретить тебя здесь, -- вместо приветствия произнес он. Она смотрела на него снизу вверх; он нисколько не изменился, -- а впрочем, и мог ли?.. -- по-прежнему был ровно причесан, носил аккуратную клетчатую рубашку, и рука его к груди прижимала здоровый дизайнерский планшет. -- Да еще и ночью. А, впрочем, на Эмайне сейчас, кажется, светлое время суток?
   Леарза за ее спиной замолчал и, должно быть, рассматривал незнакомца; Волтайр напрочь забыла о присутствии молодого руосца, только продолжала смотреть в это лицо, в котором узнавала каждую мелкую черточку.
   -- А я и забыла, что ты теперь работаешь в информационном центре, -- тихо сказала она.
   -- Как дела?
   -- Хорошо. У тебя?
   -- Работы много, -- то ли пожаловался, то ли похвалился он. -- Я слышал, экспедиция на Руос завершилась, и планета опять разрушена. Твой брат вернулся домой? ...А, или он уже на Анвине? Ты все еще не разговариваешь с ним?
   -- Разговариваю, -- ее голос чуть дрогнул. -- Мы живем сейчас вместе. На Анвин его не послали. Не думала, что ты интересуешься новостями из ксенологического, Боуэн.
   -- Да я и не то чтобы интересуюсь, -- вежливо отмахнулся он. -- Просто коллеги обсуждают.
   Потом он посмотрел наконец на Леарзу, будто только теперь заметил его; выражение его лица стало любопытным.
   -- Да ты никак обзавелась младшим, Волтайр?
   Она судорожно оглянулась и обнаружила, что руосец смотрит на подошедшего человека потемневшим взглядом.
   -- Я человек, -- медленно произнес он.
   -- О, прости, -- ретировался Боуэн, потом снова обратился к Волтайр, будто утратил всякий интерес к Леарзе. -- А я вот решил попробовать во второй раз. Мы заключили брак около месяца назад.
   -- Поздравляю, -- совсем безжизненным голосом ответила она; что-то во всем этом было неладно, и Леарза остро это чувствовал. Леарзе с первого момента очень не понравился незнакомец, подошедший к ним, и меньше всего -- его беспечный, казалось бы, вежливый тон.
   -- Я думаю, нам пора, -- вмешался он.
   -- О да, конечно, -- согласился чужак. -- До встречи.
   И отошел; Волтайр послушно поднялась со своего места, следом за ней -- Леарза. Они в молчании покинули информационный центр и дошли до аэро, где женщина неожиданно отпихнула его и уселась на место навигатора сама. Леарза пожал плечами, ощущая, что ей сейчас лучше не перечить, и опустился на сиденье пассажира.
   Аэро резко взмыл в воздух и какое-то время мчался в гробовой тишине; понемногу начало светлеть. Проверив на планшете, Леарза обнаружил, что они находятся посреди пустоты: вокруг не было ни единого населенного пункта, когда машина пошла на посадку.
   На горизонте ровно алела полоска рассвета, Волтайр вышла наружу, следом за ней выскочил и китаб. Вокруг них были бесконечные тускло-зеленые холмы, и лишь где-то далеко-далеко к югу темнела каемка леса; Волтайр сделала несколько шагов вперед, а потом будто ноги перестали ее слушаться, и она буквально рухнула в траву. Леарза замер.
   Ее резко сведенные плечи содрогнулись. Раз, другой. Он отупело смотрел на ее спину, обтянутую черной тканью плаща, потом кинулся к ней и плюхнулся на землю рядом. Лица Волтайр не было видно: она низко опустила голову, ее руки безвольно лежали на коленях, а потом на ее белые пальцы упала одна капля, другая...
   Леарза поначалу почти что перепугался, не понимая, что делать, но ее плечи так жалко тряслись от слез, что он резко схватил ее и прижал к себе со всей дури, так что они едва не рухнули набок. В свое время ему не раз доводилось утешать маленьких Кухафу и Джарван, и он инстинктивно принялся гладить женщину по спине, мягко раскачиваясь из стороны в сторону, а она разрыдалась в голос и вцепилась ему в футболку руками.
   Она плакала еще долго, она замерзла, но не обращала на холод внимания, а футболка у Леарзы промокла насквозь, да ему было не до того. Она плакала, будто хотела выплакать из себя что-то ужасно болезненное и тяжелое, а он держал ее так крепко, словно боялся, что она вот-вот рухнет в невидимую бездну.
   -- Прости меня, -- много времени спустя хрипло прошептала Волтайр. -- Прости...
   -- За что? -- недоуменно спросил Леарза.
   -- Я поступила, как последняя дура, -- призналась женщина. -- Неразумно и эгоистично... а Бел знал и молчал, и только потакал мне... он всегда во всем мне потакал...
   -- О чем ты?
   Новый взрыв слез.
   -- Мы с Белом перестали общаться за три года до того, как его отправили на Руос, -- наконец собравшись с силами, рассказала она. -- Все это время мы не виделись друг с другом. Бел терпеть не мог Боуэна Фаррелла, за которого я тринадцать лет тому назад вышла замуж. Бел уже давно был на Руосе, когда я родила своего первенца... но незадолго до того, как он вернулся оттуда, мой сын умер. Я буквально сбежала от Боуэна, не в силах выносить жизнь с ним, и помирилась с братом...
   Леарза молчал, по-прежнему крепко обнимая ее.
   -- Он умирал у меня на руках, -- всхлипнула Волтайр. -- Я металась, как безумная, я хотела вызвать помощь, но Боуэн... мы чересчур медлили, он умер в дороге, когда мы были в больнице, уже оказалось поздно.
   -- Это ты меня прости, -- безголосо сказал Леарза, до которого вдруг с ясностью дошло, как он сам, не зная, несколько дней назад причинил ей боль своим безжалостным вопросом.
   Она будто не заметила, продолжала всхлипывать.
   -- Я понимаю, я вела себя, как истеричка, Боуэн не хотел никому вреда, он просто вел себя сообразно логике... Но я не могу удержаться и все равно ненавижу его, как будто он убийца... и... Леарза, я такая эгоистичная дура!.. Я... упросила Бела забрать тебя к нам, потому что в глубине души думала, что ты сможешь частично заменить мне моего ребенка...
   Ее голос окончательно упал, скатился в шепот; Леарза смутно понимал, что для нее это было мучительное и постыдное признание. Но внутри у него все дрожало в такт ее слезам, и он лишь крепче прижал ее к себе, принялся целовать в пушистые волосы на затылке.
   -- Если бы я мог... -- пробормотал он. -- Я бы с радостью, только чтобы ты не плакала, Волтайр... наверное, я и так по вашим меркам гожусь тебе в сыновья, и такой же глупый, как ребенок, я... во имя Хубала... а, черт возьми, что я говорю... я так люблю тебя, Волтайр, сердце разрывается смотреть на твои слезы!..
   Она замолчала. В груди у него затрепетало смущение: поддавшись чувствам, Леарза открыл ей свой самый главный секрет, в последние недели заставлявший его носиться по крышам и орать в облака. И тут еще Волтайр мягко отстранилась от него, подняла голову. Лицо у нее было покрасневшее и мокрое, а глаза пронзительно блестели под опухшими веками.
   -- Ты не ребенок, -- тихо возразила женщина; ее тонкие мокрые пальцы осторожно тронули его скулу. -- Ты... не такой, как мы, это верно... но я думаю, может, на самом деле ты... очень сильный. Кто из нас смог бы жить, улыбаясь, после такого?..
   -- Я могу улыбаться, -- ответил он, борясь с трепетом, -- потому что рядом есть ты.
   Волтайр улыбнулась. Это была до чудного нежная улыбка, чуть дрожащая, все еще на грани слез; Леарза засмотрелся на нее и замешкался, только неловко замер, когда ее мокрые губы коснулись его.
   Потом уж он справился с собой, и то не сразу, сначала боялся и пошевелиться, наконец привлек ее к себе, отчего они окончательно потеряли равновесие и шлепнулись в траву.
   ***
   В северном полушарии окончательно вступила в свои права осень. Яблони в саду усадьбы Морвейнов закутались в золото, потом в багрянец, потом начали терять свои роскошные наряды; все чаще по ночам шли дожди, и небо оставалось серым в течение целого дня.
   И тем не менее это были безумно яркие дни для Леарзы; весь мир пел, танцевал и с радостью принимал его, бывшего чужака, в свое лоно. Во снах ему виделись лишь облака и яблоки. Он шел по улицам кеттерлианских городов, улыбаясь во весь рот, и люди улыбались ему в ответ. Пару ночей подряд он устраивал просто фантастические фейерверки в саду Морвейнов, а бывшая лаборатория отца Бела и Волтайр понемногу превратилась в пиротехническую; приехавший навестить руосца Корвин обнаружил, что тот сидит в своей лаборатории, обложившись разнообразными пробирками, колбами и слитками металлов, и копается в планшете, где у него было великое множество найденных в сети учебников.
   -- На Руосе я чувствовал себя так, будто выпил всю воду на свете, -- возбужденно рассказывал он Волтайр, размахивая руками, -- будто все знания моих предков были уже у меня в голове, и мне оставалось только идти вперед и открывать новое! И тут вдруг я обнаружил, что мне еще столько всего нужно узнать и выучить, на три человеческих жизни хватит, и надо все это быстренько освоить, чтобы снова оказаться на грани неизведанного!
   Волтайр улыбалась ему в ответ и время от времени принималась расчесывать его лохматые волосы, отросшие почти до плеча.
   Леарза не замечал, что Бел Морвейн становится все мрачнее и мрачнее.
   У Морвейна были свои заботы; он постоянно пропадал в ксенологическом, а то навещал профессора Квинна и о чем-то подолгу разговаривал с ним. Он принес домой малопонятные разведческие инструменты, -- на это Леарза тут же обратил внимание и заинтересовался.
   -- А что это за штука? -- спросил любопытный руосец, когда Белу пришлось показать ему все приборы и по очереди про каждый объяснять, что он делает.
   Бел взял в руки небольшую коробочку, похожую на коммуникатор. Внимательные серые глаза Леарзы с любопытством следили за его движениями.
   -- Это счетчик, -- угрюмо пояснил Морвейн. -- После экспериментов на Ятинге, Венкатеше и Руосе мы установили, что энцефалограмма человека с высоким уровнем психического развития сильно отличается от обычной. Более того, в предметах, с которыми взаимодействовал... по-вашему, Одаренный, часто остается статическое электричество. Это все, как понимаешь, ненадежные способы определения, но таким образом Каин в свое время установил, что Острон обладает зачатками Дара.
   -- И эта штука?.. -- с пониманием произнес Леарза. -- А ты можешь... меня проверить?
   -- Почему бы нет, -- согласился Бел. -- Так, на Руосе нам приходилось идти на разного рода хитрости, потому что такой штуковиной перед носом у руосца не помашешь, не вызвав закономерных вопросов. Но ты -- другое дело... подойди.
   Леарза послушно сделал шаг вперед и уставился прямо в холодные глаза Морвейна. Тот отвел взгляд и принялся копаться в своем счетчике.
   -- Я буду тебя спрашивать, а ты отвечай сразу, не думая, -- предложил Морвейн. -- Как звали твоего деда?
   -- Михнаф, -- послушно ответил Леарза.
   -- Какое самое высокое здание в Ритире?
   -- Медицинский корпус.
   -- Где сейчас Каин?
   -- На Анвине.
   -- Какая завтра будет погода?
   -- Холодная.
   -- Когда состоится следующий концерт у Сета?
   -- Через два месяца.
   Бел кивнул головой, потом отложил счетчик.
   -- Ну? -- с нетерпением спросил китаб.
   -- Сам же знаешь ответ.
   -- Я не Одаренный, -- рассмеялся Леарза, заглянул в экран счетчика, но тот уже выключился. -- Ну и к лучшему. Не хотелось бы сойти с ума!
   Морвейн пожал плечами.
   В тот вечер он был мрачнее обычного и ушел к себе; Волтайр и Леарза не возражали, они вдвоем сидели на кухне и смотрели фильм. Поначалу Леарза никак не мог успокоиться и все вертелся на стуле, отпускал комментарии, заставляя Волтайр смеяться, потом потихоньку придвинулся к ней вплотную, положил голову ей на плечо.
   Бел Морвейн в то время валялся в своей постели и смотрел в темнеющий потолок.
   "Дар не откроется ему, сказал дед, -- подумал разведчик. -- Небеса заберут его... я думал: небеса заберут -- означает смерть".
  
   7,13 пк
   Холодная бесснежная зима одолевала кварталы бездушных, но в Централе были слишком мощные системы отопления; и любой бездушный скорее погиб бы сам, замерзнув насмерть, чем позволил аристократу страдать от отсутствия тепла.
   Это было так же естественно, как то, что день сменяется ночью.
   Тонгва располагалась в глубине континента, в самом сердце огромной степи, серые просторы которой лишь разрезала полноводная река Атойятль. Древесину здесь испокон веков можно было достать лишь с трудом, и оттого даже уютный Централ был целиком выстроен из камня. Это, впрочем, не делало его менее красивым. Высокие арочные окна блестели на солнце всеми цветами радуги, демонстрируя прохожим чудесные витражи, а улицы были ровными, с замысловатым узором мостовой, и тут и там были маленькие скверики, в которых трудолюбивые бездушные насадили привезенные издалека растения.
   Может быть, на Анвине были места и получше, -- на побережье или в густых лесах севера, и были города, окруженные пышными садами, но Наследнику никогда и в голову не приходило мыслей о том, чтобы перенести столицу из Тонгвы. Тонгва была символом, который должен был напоминать всем остальным о том, какова история их народа. В эту степь когда-то давно удалился великий Арлен, чтобы провести остаток своей жизни в отшельничестве и подвергнуть себя суровым испытаниям ради постижения Истины. Рано или поздно клан его потомков окончательно перебрался на берега Тонгвы, где было так трудно выживать, и какое-то время они жили здесь в нечеловеческих условиях, в глинобитных хижинах, плохо одетые и в жару, и в мороз, -- и то, и другое в степи было почти непереносимым, -- и питались тем, что могли найти, не поднимали руки на живых существ даже при угрозе голодной смерти, а их женщины даровали жизнь своим детям прямо на земле, не получая никакой помощи.
   Многие умерли.
   В центре города до сих пор было огромное пустое место: погост былых времен. Этому погосту была не одна тысяча лет, и всем, что напоминало о том, что здесь захоронено бесчисленное количество людей, был небольшой каменный постамент, на котором были высечены имена Наследников тогдашнего времени.
   Дворец нынешнего Наследника открывал врата на главную площадь Централа, посреди которой бил фонтан, но часть его окон выходила на погост, и Наследник не раз стоял на террасе верхнего этажа, и в зной, и в стужу, и задумчиво смотрел на пустырь.
   Они были самыми смелыми и взяли на себя всю ответственность. Те, кто оказался трусливее и не решился бросить всю свою жизнь на острие клинка, терпеть страшную нужду, голод и холод, оставались в поселениях на севере, а их потомки стали отличаться от степных жителей все сильнее и сильнее. Наконец они добровольно взяли себе звание бездушных и окончательно сгубили себя; аристократы с благодарностью приняли их жертву.
   Наследник понимал, что без бездушных выжить было бы совсем не так просто. Впрочем, и одни лишь бездушные не справились бы; только в симбиозе они могли существовать, как корабль без искажателей и навигаторов не в состоянии лететь сквозь черную бездну космоса, так и искажатели с навигаторами без металлического остова не сдвинутся с места.
   Он опасался, что в последнее время об этом стали забывать.
   Аристократы давно оставили свой аскетический образ жизни, променяли глинобитные хижины на каменные хорошо обогреваемые дворцы, а люди из бездушных прислуживали им.
   Во дворце Наследника их не было; не было в них надобности. Единственный человек из окраинных кварталов являлся сюда раз в неделю для того, чтобы следить за работой отопительной системы, но обычно выше подвала он и не поднимался, так что Наследник и не видал его.
   В тот день он долго стоял на своей любимой террасе, а затем спустился на первый этаж; и там он не остановился, а пошел по узкой лестнице вниз, в подвал, где было жарко и душно, а неприглядные черные машины гнали горячую воду по трубам, скрытым в стенах здания.
   Высокий мужчина в грязном комбинезоне был там, в подвале, склонился возле одного из насосов и что-то чистил; когда дверь открылась, он резко поднялся на ноги и уставился на вошедшего, но ничего не сказал. Наследник снисходительно подумал: "растерялся". Не каждый день он спускается в машинное отделение для того, чтобы поговорить с бездушными.
   Но сегодня что-то тянуло его вниз.
   Этот человек был огромным, как буйвол, широкоплечим, ничуть не ниже самого Наследника, и глаза у него были глубоко посаженные и по цвету напоминали золу. Наследник отметил, что у него высокий лоб для бездушного, и хотя выражение лица его не подразумевало большого ума, все-таки что-то было в этих темных глазах, запомнившееся Наследнику.
   -- Давно ты следишь за оборудованием здесь? -- спросил он бездушного, который упорно молчал и смотрел на него в ответ, не демонстрируя никакого страха.
   -- Не очень, -- сказал тот. -- Старого Тонкаву разбил паралич, и я теперь вместо него.
   Наследник припомнил: и верно, долгое время сюда приходил согбенный жилистый старик.
   -- А тебя как зовут?
   -- Яган, -- ответил бездушный. -- Ты -- Наследник?
   Он рассмеялся: позабыл, какими они могут быть непосредственными вследствие своего невысокого интеллекта.
   -- Я Наследник, -- согласился он. -- И меня зовут Марино Фальер. Ты можешь звать меня "господин Фальер". Расскажи, в каком состоянии отопительная система?
   -- В хорошем, -- послушно сказал Яган, оглянулся. -- Но могло бы быть и лучше. Третий котел подтекает, а труба от второго проржавела, надо бы заменить ее...
   -- Так займись этим. Ведь твоя задача -- содержать отопительную систему в безукоризненном порядке, верно?
   -- Да, -- не моргнув глазом, кивнул бездушный.
   Довольный собой, Фальер ушел прочь, наверх. Но пока он шел, выражение его лица менялось, и в глазах поселился космический лед.
   Он знал, он был уверен в том, что они уже здесь. Среди его людей. Вряд ли они сумели пробраться в Централ, сюда кого попало не пускают... Но там, в холодных кварталах закованных, в багровом сумраке заводов... они уже наверняка прячутся посреди адских огней, незаметные, невидимые, наблюдают, изучают, классифицируют и решают, в какой же разряд отнести эту цивилизацию. Уничтожить ли ее сразу или обождать?..
   И поскольку Фальер был свято уверен в том, что из наследников Арлена и его бога-отца остались только они, у него и сомнений не возникало: цивилизация, явившаяся им у погибшей планеты, -- та самая. Наверняка они и разрушили несчастный розоватый шарик в далекой системе, и разведческий корабль Анвина застукал их за этим. Космонавты вернулись из того полета напуганные насмерть и долго еще потом с ужасом смотрели на небо, ожидая, что чудовищная станция, уничтожившая целую планету, отправит в погоню свои корабли, отыщет Анвин и уничтожит и его.
   Они отчего-то медлили. Он знал, что их звездолеты уже вошли в систему, чувствовал возмущения эфира кожей, а ощущение реальности стало донельзя похожим на разбухшую каплю воды, готовую сорваться и упасть.
   Переполошившиеся советники хотели уже готовиться к войне, к защите своей системы, но Фальер успокоил их и напомнил: они любопытны. Они суют свой нос всюду, куда он только пролезает. Значит, сначала они непременно изучат Анвин со всех сторон и лишь потом попытаются уничтожить. Надо воспользоваться этим. Обмануть их, выйти на контакт. А там видно будет...
   Но и он не мог не испытывать легкого страха, когда думал о том, что среди чумазых закованных прячутся чужие, опасные, бесчувственные.
   Надо было выбрать такую нить, которая приведет к их гибели.
   ***
   В тот день выпал первый снег. Небо было ровно-серебристым, без намека на солнце, и белые хлопья летали в воздухе, будто не уверенные, то ли им падать или погодить еще немножко, танцуя свой вальс.
   С утра Леарза восторженно наблюдал за снегопадом, устроившись у окна на кухне, и потому первым увидел, как на площадке перед крыльцом опустился знакомый аэро.
   Младшие явились посмотреть, как молодой руосец будет реагировать на первый снегопад в Дан Уладе; Леарза встречал их добродушно, а Волтайр в тот день пекла сырный торт, и они задержались до позднего вечера. Даже Бел Морвейн спустился к ним на кухню, где все трое сидели и наперебой болтали, и Сет не преминул поддеть разведчика:
   -- Как в ксенологическом корпусе? Небось отчеты шлют с утра до ночи?
   -- Отчетов немало, -- хмуро ответил Беленос; Тильда осторожно положила руку на запястье Сета, но тот проигнорировал. Леарза в этот момент был занят, помогая Волтайр разрезать торт на куски, и не обращал внимания на их разговор.
   -- Как там Каин, не прислал еще весточки?
   -- Я все жду от него хоть какой-нибудь писульки, чтобы самому написать статью, -- сказал Корвин. -- Но, по всей видимости, это будет еще нескоро.
   -- Мне кажется, официально предоставляемых отчетов по экспедиции вполне достаточно, -- резко произнес Морвейн, сложив руки на груди. -- Все идет гладко. Анвиниты по-прежнему отправляют в космос свое послание, вряд ли они знают, что мы уже на их планете.
   -- Никак Бел все еще бесится, что его туда не отправили, -- безжалостно рассмеялся Сет. -- Это после того, как за экспедицию на Венкатеше тебя занесли в списки лучших специалистов! Сдаешь позиции, Бел.
   -- Лекс меня из этих списков доселе не исключил, -- возразил Морвейн; в душе у него царила тьма, но он ничем не выдал этого, лишь его лицо стало еще больше каменным, чем всегда. Тильда и Корвин видели это, но Сету, должно быть, не хватало общества Каина и хотелось кого-нибудь подначить.
   -- Ну да, и даже не сделал официального выговора за Руос, -- беспечно заявил он. -- Хотя, может, в таком игнорировании кроется своеобразное порицание!
   -- Сет, -- не удержалась Тильда. -- Хорош уже ерничать. Я еще за последний концерт не высказала тебе свое "фи", знаешь ли, а ты несколько раз точно фальшивил!
   Обстановку немного разрядили Леарза и Волтайр: у них соскользнул с подноса кусок торта, Волтайр взвизгнула, пытаясь схватить его, и чуть не уронила весь поднос, а Леарза поймал и ее, и падающий кусок и с видом фокусника вернул на место.
   -- Браво, -- рассмеялся Корвин: из-за восклика женщины все четверо обернулись к ним. -- Ты случайно на Руосе стрелы зубами не ловил, парень?
   -- Да нет, не приходилось, -- фыркнул Леарза, все еще придерживая Волтайр за пояс; его рука задержалась там несколько дольше, чем было нужно, и он отпустил ее лишь тогда, когда женщина пошла к столу, чтоб поставить наконец свою ношу. Бел Морвейн хмурился, молча встал и вышел с кухни.
   -- Больше надо было дразнить его, идиот лысый, -- сердито сказала Тильда. -- Неужели у тебя совсем соображалка не работает?
   -- Да ладно, побесится и отойдет, -- не слишком уверенно возразил ей Сет. Леарза, пропустивший большую часть их разговора с Белом, недоуменно посмотрел на них.
   -- Бел очень серьезно относится к своей работе, -- произнесла Волтайр, которой воркотня над сырным тортом не помешала уловить смысл их разговора, -- даже слишком серьезно, может быть. Ты перегибаешь палку, Сет, не надо больше так делать, пожалуйста.
   -- Ладно-ладно, разве я могу устоять перед целыми двумя женщинами, -- задрал тот руки.
   Младшие благополучно слопали весь сырный торт, оставив Белу маленький кусочек, и отправились по своим делам; Морвейн сидел у себя в комнате, а потом вышел на кухню. Волтайр и Леарза в это время сидели там и немного виновато вскинулись: вроде бы это Сет дразнил Беленоса, но отчего-то оба чувствовали себя причастными. На плечах Морвейна лежала тяжелая кожаная куртка, из-под которой он вытащил капюшон толстовки и накинул на голову, явно собираясь выйти.
   -- Ты куда? -- спросила его Волтайр. Он не оглянулся и ответил:
   -- В ксенологический.
   Они ничего не сказали ему на это, дверь закрылась, и в окно было видно, как он стремительно пошел прочь по садовой дорожке, припорошенной снегом.
   -- Он и вправду не находит себе покоя, -- осторожно произнес Леарза много времени спустя. -- Мне даже немного стыдно. Если это... из-за меня?
   -- С чего ты взял, -- немного нервно возразила Волтайр.
   -- Но ведь ты плакала из-за меня. Мне отчего-то все кажется, что я что-то разрушаю своим присутствием.
   -- Дурак, -- сказала она. -- Что ты можешь разрушить? ...И не обращай на Бела внимания, он большую часть времени такой. Знаешь, он сильно старше меня и долгие годы очень обо мне заботился, еще когда я пешком под стол ходила, и поэтому у него... своеобразное отношение ко мне, -- она будто слегка замялась. -- Я думаю, сейчас он просто ревнует, как многие старшие братья.
   -- Ревнует? -- удивился Леарза. -- Но ты сама говорила, что вы с ним до недавнего времени никак не общались лет тринадцать.
   Волтайр вздохнула и улыбнулась, склонив голову набок. Прядка ее волос красиво упала ей на шею при этом.
   -- Тогда было то же самое, -- призналась она. -- Белу не просто не нравился Фаррелл. Он страшно ревновал меня, когда я начала бегать на свидания, и даже исподтишка пытался расстроить наши отношения, нарочно грубо вел себя с Боуэном, однажды якобы случайно запер дверь в мою комнату, -- она хихикнула. -- Наконец я приперла его к стенке, он заявил, что ненавидит Фаррелла, и тогда мы договорились, что не будем общаться.
   -- Ну это как-то чересчур, -- сказал Леарза. Волтайр пожала плечами.
   -- У тебя была сестра?
   -- Это удар ниже пояса, -- помедлив, честно предупредил он. В ее круглых глазах отразилось непонимание; тогда Леарза ответил: -- Была. Но ей едва исполнилось одиннадцать, когда... Бел убил ее.
   -- Что?..
   -- Она сошла с ума, -- тяжело сказал он. -- Поддалась зову темного бога... ты же понимаешь, что это значит, верно? И Бел убил ее, потому что она напала на остальных.
   На кухне воцарилось неловкое молчание.
   -- Прости, -- потом тихо произнесла Волтайр. -- ...В таком случае, ты отомстил ему. Он забрал твою сестру, а ты забираешь у него меня.
   -- Не знаю, можно ли сказать, что мы квиты, -- криво усмехнулся Леарза; она забралась к нему на колени и обняла за голову. Они долго сидели в тишине, понемногу тепло ее тела успокоило его, и неловкость принялась рассеиваться; Леарза сам предложил пойти посмотреть на снег, Волтайр рассмеялась и поманила его на чердак.
   -- Пусть это не самая высокая крыша какого-нибудь города, -- сказала она, -- но там-то ты еще не был, вот это упущение! Оттуда видно все окрестные холмы.
   Они забрались на чердак, где было не очень большое оконце, но из этого оконца и вправду можно было смотреть, как снег плотной белесой пеленой застилает холмы, окутывает голые яблони в саду, засыпает дорожки. У окна стоял старый столик с пятнами засохшей краски, Волтайр устроилась на столике, а Леарза обнял ее и смотрел через ее плечо, чувствуя странное волнение. Она сама, первой принялась целовать его, и снегопад оказался позабыт. Она была горячей и все возилась, а потом своими руками расстегнула пуговки блузки, ее алебастровая грудь сияла в зимнем сумраке чердака, Леарза смутился; Волтайр хихикнула и привлекла его к себе. В голове у него поднялся жар, мешающий думать. Женщина держалась за его плечи, смеялась и вскрикивала, ее кожа покрылась мелкими капельками влаги, зубы у нее были острые, а за окном все падал и падал снег, покрывая землю.
   -- Я была у тебя первая? -- спросила она потом, все еще сидя на столе, и опять склонила голову набок; ее волосы растрепались и липли к голым плечам. У Леарзы все кружилось перед глазами, и тело по-прежнему горело, будто охваченное пламенем, он прислонился к окну и смотрел на нее, а она была так удивительно красива в нарождающемся лунном свете. Он не ответил ей, но она рассмеялась, потому что и так знала ответ.
   -- Ты как будто слеплена из снега, -- прошептал он.
   -- Такая холодная? -- лукаво уточнила Волтайр. Он помотал головой. Она склонилась к нему и, заглядывая в его глаза, призналась:
   -- Рядом с тобой я чувствую себя восемнадцатилетней девчонкой. Глупо, а?..
   ***
   Он солгал, когда сказал ей, что отправляется в ксенологический; его дорога лежала в Ритир, это верно, но в корпусе для него ничего не было.
   Эта площадка находилась в недрах главного корпуса научно-исследовательского института, и большую часть времени дверь, ведущая на нее, была закрыта, потому что никому особо не требовалось туда заходить. Бел Морвейн никогда раньше не был там, хоть и знал, как это бывает.
   Тяжелые сапоги разведчика шагнули на металлическое покрытие площадки; дверь за ним бесшумно закрылась. Он остался совершенно один...
   Нет, не один.
   Лекс никогда не спит. Обслуживаемые десятками людей, младших и машин, его части занимают целый холл, и в этих электронных мозгах постоянно идет работа, объемы которой нормальный человек и представить себе не в состоянии. Какие-то его процессы обслуживают экономические потребности Кеттерле, какие-то отвечают за образовательные программы; Лекс присматривает за всем, что происходит в системе Кеттерле, и обрабатывает отчеты, поступающие от колоний, отдает распоряжения, изучает поступающие от разведческих команд данные.
   Беленос Морвейн встал по стойке "смирно", вытянув руки вдоль тела, у самых перил площадки. Лекс не обладает интеллектом в полном смысле этого слова; но здесь, в этом месте, у него оборудован интерфейс, наиболее близкий к человеческому.
   Шевельнулась маленькая камера, зафиксировав человека. Экран на другом краю пропасти, -- там, внизу работали части Лекса и обслуживающий его персонал, -- бесшумно вспыхнул.
   -- Я готов обработать твой запрос, Беленос Морвейн, -- прозвучал ровный электронный голос.
   Тот набрал воздуха в легкие и склонил голову.
   -- Я хочу быть отправленным на Анвин.
   -- В каком качестве? -- был немедленно задан вопрос.
   -- В каком угодно, -- почти сердито ответил он. -- Если я больше не гожусь в команду инфильтрации, отправь меня на базу или в археологическую группу. Да хоть куда.
   -- Это выглядит необдуманным решением, -- заметил Лекс.
   Морвейн вздохнул снова.
   -- Но я думал над ним много ночей, -- возразил он. -- Если ты считаешь меня непригодным к моей работе, объяви мне об этом прямо. Иначе отправь меня на задание.
   -- Ты находишься в слишком нестабильном состоянии, чтобы отправиться на инфильтрацию, -- сказал Лекс. -- Но нельзя назвать тебя непригодным. Для чего ты так стремишься на Анвин?
   -- Чтобы почувствовать, что я не совсем бесполезное тупое создание! -- взорвался Бел. -- Тебе, может, это непонятно, но я просто не могу целыми неделями, месяцами сидеть на одном месте и смотреть, как!.. Ладно, к черту. Ты прав. Но я надеюсь, что смогу успокоиться и прийти в себя, если у меня будет работа.
   Лекс помолчал, мигая экраном; на самом деле ответ у него был готов мгновенно, но интерфейс учитывал человеческую психологию и заставил его выдержать паузу.
   -- Хорошо, -- наконец произнес он. -- В таком случае тебе разрешено отправиться послезавтра с шаттлом на базу. Потом все будет зависеть от твоего состояния. Если оно стабилизируется, ты будешь рекомендован к инфильтрации.
   ***
   На пользу ей эти отношения не пошли; день ото дня Нина становилась все рассеяннее, когда стояла за конвейером, и наконец рассердила своим поведением управляющего настолько, что он лишил ее платы на два месяца вперед и так ударил, что она, падая, споткнулась и подвернула ногу.
   Должно быть, если б это случилось еще полгода назад, женщина была бы обречена на голодную смерть. Но теперь Уло лишь вздохнул и увел ее, хромающую, к себе в комнату, где вправил ей щиколотку и высказал все, что о ней думает, а она сидела и грустно смотрела на него.
   Нина пыталась выйти на работу на следующий день, но из-за своей ноги была еще более неуклюжей, чем обычно, зацепившись рукавом рубахи за ленту, рухнула на конвейер и едва не попала под удар штамповщика; Уло вовремя остановил двигатель и отцепил ее, и лицо у нее было белее снега, а руки дрожали. Управляющий пришел в такую ярость, что крикнул ей, что больше она может не приходить: она уволена.
   Это было впервые, когда Нина заплакала. Управляющий уже ушел, а она сидела на полу, возле ног Уло, и размазывала по щекам грязные слезы, ей было невыносимо стыдно за себя, за то, что она знала уже: Уло не бросит ее, и теперь она камнем повиснет на его шее.
   Уло ничего не сказал ей на этот раз. Его лицо сохраняло привычную ровность, будто ничего и не произошло, он отвел ее в комнату, которая теперь принадлежала обоим и в которой катастрофически не хватало места, принес ей ужин из столовой. Нина плакала весь вечер, он не утешал ее, но и не ругал, склонился себе над очередной схемой, зажав в зубах самокрутку. Она утихла только глубокой ночью, смотрела на него и думала. Уло не был мечтой шестнадцатилетней девушки, это точно, он временами казался ей черствым, даже бездушным, на его лице никогда не отражалось ничего сильнее удивления, да и красавцем он тоже не был, что скрывать; ей нравились, правда, его черные глаза, и в целом она к нему просто привыкла.
   И тем не менее, пусть у него было каменное лицо, Уло по-прежнему кормил ее и не прогонял. В этом было что-то... и она смотрела на его широкие плечи и думала о том, что с ним она в полной безопасности. Что бы ни случилось, он не бросит ее...
   Дня через два он вернулся с работы, -- Нина теперь сидела в комнате и только занималась рукоделием, а иногда и вовсе ничего не делала, -- и сказал ей:
   -- Собирайся.
   Она даже напугалась, но послушно собрала свои малочисленные вещи в узелок. Уло, правда, и собственные пожитки стал собирать, пока комната не оказалась пустой. Он взял ее за руку и повел за собой, и тут до Нины дошло, что это означает.
   Комнаты предназначались в основном для холостяков; Уло отправился в жилой квартал, окружавший завод, отыскал старый покосившийся дом и вошел туда.
   Внутри было темно, из-за прикрытой двери доносились чьи-то голоса. Он поднялся по лестнице.
   -- Эти две комнаты будут наши, -- сказал он ей. -- Раз уж ты не работаешь, наводи тут порядок.
   У Нины просто не было слов; она поймала его за небритые щеки и целовала, а потом кружилась по комнате, пока не споткнулась, -- ее щиколотка зажила не до конца, -- и едва не рухнула. Уло не улыбнулся, но поддержал ее и даже потрепал по волосам.
   Это были комнаты не из лучших; Нина убила неделю на то, чтобы привести их в божеский вид. Сам дом был старый, и рамы на окнах потрескались, а нижний этаж занимало шумное семейство часовщика, у которого оказалась до чудного сварливая жена, а их младший сын попытался приставать к Нине на второй же день. И все равно она была счастлива, будто Уло привел ее жить во дворец; ей казалось, будто ее жизнь обрела какой-то новый смысл, и ужасные машины окончательно ушли, оставили ее в покое. Нина очень старалась быть полезной для Уло, насколько могла, а в свободное время даже стала учиться у старого часовщика грамоте.
   Это желание возникло в ней неспроста: Уло часто читал какие-то замусоленные книги при свете лампы, и Нина чувствовала, какая она никчемная и глупая в сравнении с ним. Она ничего толком не умела, даже читать, и поговорить с ней ему было не о чем; он время от времени, правда, заводил разговоры, но все, что Нина знала, были сказки, которые в детстве ей рассказывала мать. И Уло снисходительно слушал ее, даже спрашивал что-то.
   К середине зимы она освоила азы грамоты и пыталась читать все надписи, какие только видела. Она читала сокращенные обозначения на схемах, какие Уло приносил домой, и заголовки его книг, а потом обнаружила, что на коробках с продуктами тоже, помимо рисунков, что-то написано, и стала читать и эти названия. По вечерам, пока Уло копался в своих схемах, Нина часто задумчиво сидела за столом, расставив перед собой разнообразные упаковки, и читала вслух:
   -- Мо-ло-ко. Кру-па. Су-ше-ны-е я-го-ды.
   Он ничего не говорил ей и не улыбался, но однажды ей никак не удавалось прочесть слово, и он легко, будто между делом подсказал ей:
   -- Ацидофилин.
   -- Что это? -- спросила Нина.
   -- Открой упаковку да попробуй, -- ответил Уло и усмехнулся. Она смотрела на него, завороженная его улыбкой, и не сразу сообразила исполнить его рекомендацию. "Ацидофилином" оказался тот же кефир, только будто бы более густой.
   Упаковки, впрочем, особым разнообразием не отличались, а за книги браться она пока не решалась, и Нина стала отыскивать все, что могло нести на себе какие-нибудь надписи. Так она рылась в настенном шкафчике и нашла красивую коробку, на дне которой еще оставалось немножечко чая. На коробке было что-то написано, Нина попыталась прочесть это и поняла, что буквы совершенно незнакомые.
   Она стояла и внимательно разглядывала упаковку. Она раньше никогда не интересовалась тем, откуда у Уло такой вкусный чай, и упаковка была сделана так безукоризненно, а из какого материала -- Нина не смогла определить, даже когда поколупала ее ногтем и попробовала на зуб.
   Она хотела спросить Уло вечером, но отчего-то не решилась.
   Она спросила у часовщика на следующий день:
   -- А эти буквы -- единственные?
   -- Что ты имеешь в виду? -- не понял старик.
   -- Ну, а может, в других городах пользуются другими буквами?
   -- Нет, -- страшно удивился он. -- С чего ты взяла? Мы всегда пользовались только этим алфавитом, на нем писали еще тысячи лет назад, и на всей планете используют лишь его.
   Нина пожала плечами и ничего не сказала.
   Почему-то ей казалось, что Уло лучше об этом не спрашивать; но женщины любопытны, как кошки. Уло подолгу отсутствовал, а Нина была дома одна. Он хранил свои инструменты во второй комнате, разложил их на полках и кособоком столе, и она раньше заходила туда, только чтоб убраться, а теперь стала заходить и рассматривать их. Большинство вещей было ей знакомо, пусть она знала названия не для всех: всевозможные отвертки, плоскогубцы и гаечные ключи не были для нее чем-то удивительным.
   Она вытирала пыль на столе и нашла маленькую коробочку из такого же неведомого материала, заваленную конденсаторами. Она не заметила бы ее, если б не уронила банку с ними, тускло-красные цилиндры с ножками рассыпались по полу, Нина вполголоса костерила себя за неуклюжесть и подобрала коробочку. Предназначение этой штучки для нее осталось загадкой, как и то, отчего коробочка была спрятана, -- иначе не скажешь, -- в банке с конденсаторами. Нина попыталась открыть коробочку, но у той будто даже не было видимых швов, и на зуб она была не похожа ни на один металл, который был известен женщине. Зато на коробочке была красивая маленькая кнопочка, она нажала, и вдруг прямо на поверхности коробки вспыхнул квадрат призрачного света, на котором были какие-то символы, -- она даже не была уверена, буквы это или цифры. Символы светились, потом угасли. Нина, перепуганная, спрятала коробочку обратно и поставила банку с конденсаторами на место.
   Она ничего не сказала Уло. В ту ночь она долго не могла уснуть, все возилась у него под боком, пока он не рассердился на нее, молча поймал и прижал к себе так, чтоб она уж не могла пошевелиться; Нина стихла, глядя в черную пустоту перед собой.
   ***
   Сигналы продолжали уходить в космос без ответа. Техники качали головами; некоторые советники опять высказали мнение, что пора готовиться к обороне, но он лишь поднял руку в запретительном жесте.
   -- Эту войну силой не выиграть, -- сказал он позже. -- Только хитростью. Бездушные отродья сильнее нас, и всегда были, иначе нашему божественному предку не пришлось бы бежать. Именно поэтому я и считаю, что мы должны обмануть их. Заинтриговать собой, заставить выйти на связь, доказать им, что мы глупы и беспомощны. Быть может, даже сделать вид, что мы хотим пойти по их пути. Неужели они откажутся повести нас по дороге духовной смерти!..
   В чем они были правы, -- это в том, что дольше сидеть без действия было нельзя. И Фальер в ту ночь долго лежал без сна, раскинув руки, и смотрел в белый потолок, но видел перед собой черноту в сиянии звезд.
   Тоненькие ниточки вели от звезды к звезде. Его задачей было выбрать.
   Он сделал выбор, хоть наутро у него сильно болела голова, и призвал к себе Марчелло Тегаллиано, ответственного за спокойствие в окраинных кварталах. Тегаллиано был полный коротышка с пронзительным жестоким взглядом, в молодости бывший управляющим на одном из заводов, знал в совершенстве, каким образом думают закованные, и любого из них мог вывести на чистую воду; не один был по его почину уволен за воровство или халатность.
   -- Это дело требует особой деликатности, -- устало сказал ему Фальер, потирая виски. Вид у него был не очень, он знал это, и на одном из висков билась синеватая жилка, а Тегаллиано стоял перед Наследником, почтительно нагнувшись, и смотрел куда-то вбок.
   -- Все будет исполнено, -- только ответил он.
   Фальер изложил подробности задуманного; Тегаллиано лишь кивал ему, никак не комментируя поручение. На этого толстяка можно было положиться, и Наследник это знал. Тегаллиано подберет нужных людей. Рано или поздно все получится так, как надо...
   Он вышел потом на свою любимую террасу, но смотрел не на пустырь погоста перед собой, а в темное небо. Космонавты несколько раз уже отправлялись патрулировать систему, но никаких следов вторжения не нашли. Неужели он действительно ошибся, и они еще не отыскали Анвин? ...Нет, не может такого быть. Капитан звездолета с подробностями описывал чужой корабль, встреченный далеко отсюда. Огромный, писал он, обтекаемой формы, из неведомого серебристого материала, двигается будто бы сам по себе. Они всегда отличались любовью к внешней оболочке вещей. Это корабли анвинитов отчасти нарочно имеют неказистый вид, потому что главное -- люди...
   На следующий день Фальер опять спустился в подвал, где и обнаружил своего Ягана, который пришел, как обычно, в назначенный час и трудолюбиво менял какую-то тонкую трубочку у котла. Когда Наследник вошел к нему, Яган оторвался от своего занятия, склонился и вежливо (насколько мог) произнес:
   -- Добрый день, господин Фальер.
   Тот кивнул и остался стоять; бездушный вернулся к работе. Он был невозмутимым и похожим чем-то на машину, какие окружали его: неуклюжие, большие и черные. На его крупном лице были следы то ли сажи, то ли чего-то такого, из карманов комбинезона высовывались грязные тряпки и какие-то железки.
   -- Ты заменил ту трубу, Яган? -- спросил его Фальер.
   -- Да, -- ответил тот. -- И котел тоже.
   Наследник помолча, следя за руками Ягана. Бездушный выглядел неповоротливым, но пальцы его двигались с необычайным проворством, ухищряясь ловко держать крошечные гайки.
   -- Тебе нравится твоя работа?
   Это заставило его остановиться; Яган поднял крупную по-львиному голову и будто задумался, а Фальер смотрел на него и с внутренней улыбкой понял, что бездушный почуял подвох в вопросе и пытается подобрать стратегически верный ответ.
   -- Ну, мне нравится работать в Централе, -- потом сказал Яган. -- Тут тихо и нет надзирателей. И отопительная система несложная, хуже было работать с машинами в текстильном цехе.
   -- Ясно, -- кивнул Фальер и покинул подвал.
   Уже поднимаясь по лестнице, он почти удивленно осознал, что ответ бездушного оказался едва ли не хитрее вопроса; на вид такой неповоротливый и туповатый Яган верно уловил то, на чем его хотели поймать. Если б он сказал, что работа ему нравится, -- он бы признал, что ему нравится работать с техникой. Сказать, что не нравится, тоже означало оступиться и потерять хорошее место.
   Фальер остановился в одном из холлов дворца перед большой картиной, на которой был изображен Арлен в лохмотьях, стоящий на берегу реки. Пронзительные светлые глаза полубога смотрели на Наследника. Тот потер подбородок.
   И вот среди них стали появляться такие хитрецы, подумал он.
   Железо оскверняет.
   ***
   Ее вызвали к управляющему утром, когда Уло не было дома; Нина страшно перепугалась, не понимая, по какой причине ею могли заинтересоваться, но не могла не пойти. Бледная, с дрожащими руками, она вошла в кабинет управляющего и обнаружила, что тот не один.
   Незнакомый толстый человек с пронзительным взглядом стоял у окна, заложив руки за спину. Когда она вошла, он обернулся и сразу посмотрел на нее, заставив ее попятиться.
   -- Заходи, заходи, -- сказал ей управляющий, который не раз бил ее по лицу, и в его голосе сегодня была почти что отеческая ласка. -- Не бойся.
   Нине ничего не оставалось. Она шагнула вперед, опустив глаза, и принялась судорожно мять подол юбки. Человек, стоящий у окна, явно был аристократом: он был так красиво одет, и на его блестящих лакированных ботинках не было и пылинки, будто он прилетел сюда по воздуху.
   -- Это Нина, -- сообщил ему управляющий. -- Женщина, которая с ним живет.
   Сердце у нее екнуло и провалилось в желудок. Значит, до нее им нет особого дела! Им что-то нужно от Уло.
   -- Миловидная, -- благожелательно сказал незнакомый аристократ. -- Не беспокойся, я не сделаю тебе ничего дурного. Даже наоборот, ха-ха. Ты ведь наверняка мечтаешь попасть в Централ? Я мог бы подыскать тебе теплое местечко.
   Нина молчала.
   -- Этот Уло, -- резче произнес он. -- Он явился с севера, и никто ничего о нем толком не знает. Ответь мне честно: водятся за ним какие-нибудь странности?
   -- Почему вы спрашиваете? -- еле слышно сказала она. Ладони вспотели, и Нина не заметила, что вцепилась пальцами в грубую ткань юбки со всей силы. Попасть в Централ! Быть прислугой в одном из домов аристократов! Быть может, даже своими глазами увидеть Наследника...
   -- Мы проверяем всех подозрительных, -- был ответ. -- Не беспокойся, тебе ничего не сделают. Ну? Может быть, он уходит куда-нибудь по ночам? Или у него есть какие-нибудь странные вещи?
   У Нины пересохло в горле; когда она открыла рот, у нее не сразу получилось издать звук.
   -- Нет, -- сказала Нина. -- Уло очень хороший и заботливый. По ночам он всегда спит рядом со мной. Все свое свободное время он работает, потому что нам очень нужны деньги, ведь меня уволили.
   Они переглянулись. Нина почувствовала, как внутри у нее все дрожит: она знала уже, что они сейчас сделают с ней.
   И они сделали; холодные глаза незнакомого аристократа уставились на нее, будто проникая до дна, и ноги у Нины едва не подкосились, она ничего так не хотела, как рассказать ему всю правду. Она набрала воздуха в легкие, слова рвались из нее, а чужие глаза выманивали их, пытались вытащить, как рыбу на крючке.
   -- Он ведь ничего плохого не сделал, -- произнесла она побелевшими губами. -- Он не ворует и очень старается на работе. Нам нужны деньги, правда, но Уло честный и никогда не будет воровать.
   Крючок вдруг отпустил ее.
   -- Ладно, -- с видимым неудовольствием сказал аристократ. -- Видно, это правда. Пошла вон отсюда, замарашка.
   Она вышла из кабинета на негнущихся ногах. Ей отчаянно хотелось кинуться в цех, где работал Уло, и обо всем рассказать ему, предупредить его; но она заставила себя идти домой.
   -- Ты чего такая бледная, -- спросил ее старый часовщик, сидевший с работой у окна. Нина помотала головой и, не ответив, поднялась на свой этаж. Там она достала банку из-под чая, спрятанную в шкафчике, и бросила ее в очаг; банка, как назло, никак не хотела ни гореть, ни плавиться, но наконец пламя взяло свое, и она закоптилась в достаточной степени, чтоб уже нельзя было разобрать надписей.
   Нина все не находила себе места в тот день и металась по комнатам, -- избавиться от таинственной коробочки в конденсаторах она не смела, -- но вот наконец ее напряженные уши уловили тяжелые шаги на лестнице, дверь открылась, и вошел Уло. Она тут же бросилась к нему.
   -- Что с тобой? -- спросил он. Она только смотрела на него круглыми черными глазами, и губы у нее дрожали. С трудом она взяла себя в руки.
   -- Меня вызывали к управляющему, -- пояснила она.
   -- Зачем это? Неужели предлагали работу?
   -- Нет, -- возразила Нина. -- Из-за тебя.
   Его лицо никак не изменилось.
   -- Ведь ты... -- начала она, осеклась; страх не давал ей договорить, но она все-таки набралась смелости и закончила: -- ты не бездушный. Ты не анвинит, ты не с этой планеты родом.
   И на этот раз он никак не отреагировал, ей только показалось, что его глаза опасно блеснули.
   -- И ты сказала им?
   Тут до нее дошло, что он подумал.
   -- Нет! -- воскликнула Нина, поднимая руки. -- Клянусь тебе, нет! Они пытались вытянуть из меня это, но я смолчала, мне удалось!.. Они прогнали меня, разозлившись...
   Он все смотрел на нее, так холодно и страшно, а по ее щекам потекли слезы.
   -- Ты не веришь мне?
   Он молчал.
   -- Я никому ничего не скажу, -- разревелась она, -- обещаю! Хоть бы сам Наследник, нет, сам Арлен спросил меня!
   Только тогда он шагнул к ней и почти мягко обнял, потрепал по плечу.
   -- Успокойся, -- сказал он. -- Тише, тише, а то старик Язу поднимется спросить, что у нас такое.
   Нина послушно умолкла, хотя ее все еще колотило от напряжения. Уло заставил ее опуститься на кровать и сам сел рядом.
   -- Почему ты не выдала меня? -- негромко спросил он. Нина распахнула глаза.
   -- Зачем бы я стала? -- почти возмутилась она, хотя лицо ее все покраснело от слез. -- Они наверняка сделали бы тебе что-нибудь плохое. ...Отняли бы тебя у меня. Я никому тебя не отдам.
   Наконец Уло улыбнулся, почти грустно как-то. Погладил ее по волосам.
   -- Ты не злишься на меня? -- оробела Нина.
   -- Нет, -- сказал он. -- Только на себя. Кажется, я совсем потерял хватку, если слабая женщина уже в состоянии раскусить меня.
   Нина несмело улыбнулась ему в ответ.
   -- Для чего ты... вы здесь? -- спросила она потом. -- Ведь не для того же, чтобы убить всех нас?
   -- Конечно, нет, -- фыркнул Уло. -- Чтоб ты знала... мы и сами вас побаиваемся. Немножко. Мы не хотим никого убивать. Если б можно было найти общий язык и быть в мире, мы бы с радостью... но, боюсь, далеко не все на Анвине желают мирного контакта.
   Эти слова окончательно ободрили ее. Нина обняла его за шею, потерлась о его заросшую щеку своей.
   -- Хочешь, я буду рассказывать тебе, -- предложила она. -- Все, что сама знаю. Ведь тебе нужны сведения? Я отвечу на все твои вопросы.
   Он погладил ее в ответ по затылку.
   Нина и не догадывалась, сколь она была близка к смерти в тот день, но смерть миновала ее на волосок.
   ***
   Он вернулся за полночь, когда, они не видели, так что наутро Волтайр даже удивилась, обнаружив, что Бел уже дома.
   Он был мрачным, за завтраком вдруг посмотрел на Леарзу тяжелым взглядом и сказал:
   -- Завтра я уезжаю на Анвин.
   Леарза и Волтайр оба ошеломленно вскинулись и уставились на него.
   -- ...Бел? -- осторожно спросила женщина. -- Ты серьезно? Лекс отдал распоряжение?
   -- Да.
   День прошел суматошно. Беленос собирался, о чем-то негромко говорил с Волтайр, пока Леарза неприкаянно шатался по дому; наконец Морвейн поймал его в коридоре, и в руках у разведчика был какой-то длинный сверток.
   -- Понимаю, ты не лучшая кандидатура, -- буркнул он, -- но мне нужно размяться перед тем, как отправляться в путь.
   И развернул свой сверток; там обнаружилось два слегка кривых клинка безыскусного вида. Леарза опешил.
   -- Ты хочешь подраться?
   -- Потренироваться, -- раздраженно поправил его Бел, тут в коридоре показалась Волтайр и увидела мечи.
   -- Бел! -- воскликнула она. -- Ты чего это задумал?
   -- Мы потренируемся, -- ответил вместо него Леарза. Волтайр всплеснула руками и хотела будто возразить что-то, но они уже не слушали и пошли во двор; снег прекратился еще ночью, и остатки его жались по газонам, освободив мокрые дорожки.
   -- Давненько я не держал в руках оружия, -- буркнул руосец, принимая боевую стойку; лезвие грозно блестело перед ним. Он ни разу даже не видел клинка подобной формы, но в целом меч казался удобным и был немного похож на ятаган, хоть и менее изогнут.
   Бел остановился напротив него в расслабленной позе, опустив меч.
   -- Что, опять мне нападать? -- спросил Леарза; холодный утренний свет выбелил его лицо, сделал еще резче и острей, а его глаза напоминали куски льда.
   Бел не ответил и вдруг снялся с места; Волтайр, стоявшая на крыльце, только перепуганно воскликнула, когда их клинки сшиблись с громким лязганьем. Леарза ухмыльнулся и тряхнул головой: и сам не ожидал, что сумеет отбить первый же удар, к тому же такой внезапный. Морвейн помедлил, сделал шаг назад.
   А потом на Леарзу обрушился целый шквал. Разведчик был быстрее ветра, он закрыл глаза и наносил удары один за другим, лезвие свистело в воздухе, будто змея, атакуя то снизу, то сверху, то сбоку. Леарзе пришлось туго; он отчего-то знал, что Бел сдерживаться не станет и может нанести серьезную рану. Волтайр вскрикивала и что-то говорила, но никто из них не слушал ее, -- Леарзе было попросту некогда, все его существо было сосредоточено на противнике, похожем на настоящую бестию, несколько раз клинок Бела едва не настиг его, и только чудом руосцу удавалось увернуться. Он уж и не думал о том, чтобы самому попробовать пойти в атаку. Уходя от очередного горизонтального удара, Леарза откинулся назад, не удержал равновесия и шлепнулся на землю. Бел немедленно набросился на поверженного противника, готовый нанести удар сверху, но Леарза вовремя перекатился вбок и вскочил на ноги. Морвейн был позади. Все его существо кричало о том, что Морвейн сейчас атакует его. И Леарза, повинуясь неведомому инстинкту, резко подался назад, почти прыгнул.
   Его спина встретила собой чужое жесткое тело. Морвейн никак не ожидал такого трюка, и они оба рухнули на землю, потому что как раз в момент этого столкновения разведчик уже пошел в атаку и не удержал баланс. Леарза шлепнулся на Бела сверху и вместо того, чтоб вскочить и обернуться к противнику лицом, нанес стремительный удар локтем; удар пришелся точно по плечу Морвейна, его рука, поднимавшаяся вверх вместе с зажатым клинком, опустилась вниз, Бел с силой стукнулся ею о землю и чуть не выронил меч. В следующий момент Леарза еще с размаху запрокинул голову, и его затылок впечатался в подбородок разведчика. Боль искрами всполыхнула у него в глазах, но и Бел был ошеломлен, так что у Леарзы было время перебросить меч в левую руку; острие искривленного клинка защекотало бок Морвейна.
   -- Шах, -- выдохнул Леарза.
   -- Черт бы тебя побрал, -- глухо ответил Бел из-под него. -- Ты играешь не по правилам.
   -- Мне можно, -- возразил китаб. -- Ты учился владеть оружием несколько десятков лет, а я только год с небольшим.
   -- Вставай.
   Леарза осторожно, ожидая подвоха, скатился с него на землю и поднялся на ноги. Вид у обоих был непрезентабельный: они запыхались, извалялись в грязи, хвост Бела распустился, на белой футболке Леарзы были пятна.
   -- А может, это я слишком расслабился, -- пробормотал Морвейн и пошел прочь, не оглядываясь. Леарза недоуменно посмотрел на меч в своей руке.
   -- Бел, а меч!..
   -- Оставь его себе.
   Разведчик взбежал по ступеням крыльца и, проигнорировав Волтайр, вошел в дом; Волтайр и Леарза остались стоять вдвоем и удивленно молчали, глядя друг на друга.
   -- Как тебе удалось? -- потом тихо спросила она. -- Бел -- один из лучших фехтовальщиков ксенологического.
   -- Не знаю, -- Леарза пожал плечами. -- Наверное, он все-таки поддался мне. Я на самом деле не думал, что у меня получится сбить его с ног, он значительно тяжелее и выше меня.
   -- ...Я так боялась, что он... причинит тебе вред, -- сказала Волтайр, спустилась с крыльца и подошла к Леарзе; ее теплые руки принялись отряхивать его расстегнутую куртку. -- Я подозреваю, все эти разговоры про тренировку и разминку были лишь предлогом.
   -- По крайней мере, он еще не предложил тебе опять перестать общаться?
   -- Нет. Это было бы уж совсем глупо, -- она коротко улыбнулась. -- Он сам привел тебя в дом. Сам спас тебя и привез в Кеттерле, если уж на то пошло.
   Леарза попытался представить себе, если б Джарван выжила и ей было семнадцать, и если бы у нее появился ухажер; получилось не очень, у семнадцатилетней Джарван в его воображении упорно было лицо маленькой девочки, а ухажер и вовсе никак не появлялся.
   -- Не понимаю я его, -- пробормотал он.
   -- Ну и ладно, -- мирно сказала Волтайр и заправила ему волосы за уши. -- Бел отправится на Анвин и там увлечется своей работой, и позабудет о нас. Кто знает, что будет, когда он вернется.
   -- И спустя сколько лет, -- заметил Леарза. -- Они же опять собираются только наблюдать исподтишка.
   Волтайр пожала плечами.
   -- Не знаю.
   ***
   Под утро темнота бывает гуще всего; звезды заволокло тучами, несшими в себе снег, и яблони в саду казались мрачными черными призраками, беспомощно раскинувшими руки. Усадьба была окутана первобытной тишиной, и первые серебристые звезды уже падали с неба, блестя в свете фонарей. Из окна на кухне открывалась молчаливая сказочная картина.
   Он стоял спиной к двери, уже в куртке, в тяжелых сапогах, и на стуле валялся собранный рюкзак, а он натягивал на руки перчатки. Дверь открылась; он не обернулся, так и смотрел в окно. На кухне царила почти полная темнота, лишь одна маленькая лампочка светилась над столом.
   -- Хотел уйти, не попрощавшись? -- чуть дрогнувшим голосом спросила его Волтайр. -- Кто знает, когда ты вернешься.
   -- И вернусь ли, -- буркнул Бел. Она подошла к нему и заглянула в его лицо, по-прежнему напоминавшее маску.
   -- Не говори глупостей.
   Он промолчал. Так они и стояли в тишине, глядя друг на друга; Волтайр пришлось задрать голову. Потом вдруг он поднял руку и осторожно поправил выбившуюся прядку ее волос. Его выражение не изменилось, но один этот короткий жест сказал о многом; Волтайр вздохнула и поймала его руку в перчатке.
   -- Ты ведь не откажешься со мной разговаривать из-за него? -- спросила она.
   -- Нет, -- сказал Бел. -- Но какие у тебя планы насчет него?
   -- Никаких, -- она пожала плечами. -- Я ведь уже не маленькая девочка, Бел. Сейчас нас тянет друг к другу, потому что мы оба... потерянные в этой жизни. Но потом пройдет. Кто знает, может, ты вернешься домой и уже не застанешь его здесь. Но я буду тебя ждать.
   Он опустил голову.
   -- Я прошу тебя, будь осторожней с ним.
   -- Отчего?
   -- Он опасен.
   -- Бел, -- немного сердито сказала она.
   -- Я не шучу. Ты сама не понимаешь, насколько он опасен, Волтайр. Я навидался. Его одиннадцатилетняя сестра, сойдя с ума, убила младшего брата и деда. Если это случится с ним самим...
   -- Так ты действительно убил его сестру.
   -- Я должен был это сделать.
   -- И отчего только он не ненавидит тебя за это.
   -- Отчасти потому я и забрал его с Руоса, -- сказал Бел. -- Он больше руководствовался логикой, чем любой другой руосец. Мне показалось, что он похож на нас. Но все-таки это не так. Я думал, если он, по их меркам, атавистичен, темное бессознательное его племени не настигнет его. Я ошибся.
   Она стиснула его ладонь.
   -- Ты хочешь сказать, рано или поздно он тоже...
   -- Скорее всего, -- подтвердил Морвейн. -- Поэтому будь осторожна. Тебе не совладать с ним, если он взбесится.
   Волтайр молчала.
   -- Поговори с профессором Квинном, -- добавил он. -- Вместе вы придумаете, что лучше сделать. И...
   -- Тогда для чего ты убегаешь, Бел? -- резко спросила она. Он осекся и посмотрел на нее с мукой во взгляде.
   -- Я слабак, -- потом честно признался он. -- Не хочу, не могу смотреть, как спасенный мной человек погибнет. ...Я только боюсь за тебя.
   Волтайр решительно обхватила его руку обеими ладонями и пожала ее.
   -- Не надо, -- сказала она. -- Я со всем справлюсь.
   Он молча обнял ее и прижал к себе с такой силой, что она потеряла дыхание. Так они и стояли, и снег медленно кружился за окном; Морвейн закрыл глаза, и на его лице впервые за долгие годы было написано живое страдание. Волтайр смотрела прямо перед собой, хоть ей и не было видно ничего, кроме его куртки.
   Так было всю жизнь, подумала она с внутренней улыбкой. Бел казался таким большим и сильным и всегда оберегал ее, гонял ее ухажеров, но на самом деле она, маленькая и хрупкая с виду, была его защитником и добрым духом. Бел был неуравновешенным, и только ей порой удавалось привести его в чувство, потому что за ее нежной женственной улыбкой, в ее холодных глазах всегда было ровное спокойствие.
   Наконец она мягко пихнула его в грудь и прошептала:
   -- Иди.
   И он молча отпустил ее, в последний раз заглянул в ее круглое лицо. Волтайр улыбнулась ему. Бел кивнул, будто сам себе, и вышел в темноту.
   Она вздохнула; ее лицо приобрело почти что безжизненное выражение: все ее эмоции в это время были заперты глубоко внутри. Она еще видела, как его черный силуэт удаляется в безмолвии зимы, потом выключила свет на кухне и пошла в спальню.
   В окна спальни проникал один из фонарей, но достигал лишь потолка, откуда отражался и еле заметным, призрачным светом озарял спящего руосца. Во сне Леарза еще сильнее напоминал ей маленького мальчишку, его темно-русые волосы разметались по подушке, закрывая лицо.
   "Трудно поверить, что он пережил гибель всех своих родных и близких, -- подумала Волтайр, забираясь в постель с другой стороны. Леарза завозился и повернулся на другой бок, так и не проснувшись, обхватил ее за пояс и привлек к себе. -- Если он все же не сошел с ума после такого... Бел, как обычно, преувеличивает".
   ***
   Холодная бескрайняя равнина перед глазами.
   Пожухшая серая трава покрыта тонким слоем снега. Небо белое, настолько белое, что режет взгляд. Холод пронизывает насквозь, он вездесущ и убийственен.
   Он стоял посреди пустоты и отчетливо видел, как тяжелые сапоги разведчика попирают собой припорошенную снегом землю. Тишина стояла такая, что казалось: вселенная замерла, ожидая чего-то... какого-то удара.
   Он поднял голову и обнаружил, что напротив него стоит Беленос Морвейн.
   Морвейн будто не видел его и смотрел насквозь своими прозрачно-зелеными глазами, как у волка в степи, его кожаная куртка хлопала на неощутимом ветру, волосы отчего-то были распущены и развевались черным стягом.
   Он хотел окликнуть Морвейна, протянул руку, пытаясь коснуться его плеча, но зачем-то все никак не мог достать, глазам казалось, что расстояние между ними совсем маленькое, не больше шага, а на самом деле, сколько бы он ни тянулся, кончики его пальцев только нашаривали пустоту. И голоса тоже, как назло, не было.
   А потом Морвейн сделал шаг, разделяющий их... и прошел сквозь него. И исчез.
   Леарза оглядывался, но позади была та же бескрайняя степь, выбеленная редким снегом.
   -- Он уходит, -- констатировал чужой голос за плечом. Леарза не обернулся; голос казался чем-то естественным.
   -- Он вернется? -- спросил Леарза.
   -- Ты должен сам знать ответ.
   -- Он вернется, -- сказал Леарза с мольбой в голосе.
   Голос молчал.
   Он по-прежнему стоял совершенно один в целом мире, посреди чужой пустыни, и небо сделало его руки такими бесцветными, почти прозрачными. Он вспомнил о голосе и посмотрел туда, откуда тот звучал.
   Человек в плаще стоял напротив него, как Морвейн до того, но смотрел в его глаза в упор, скрестив руки на груди.
   У человека в плаще было похожее острое лицо с тонкими чертами, с глубокими морщинами вокруг глаз. Он не был высок, и фигура у него была худощавая, плечи -- сгорбленные, и весь он будто должен был вот-вот переломиться.
   А взгляд у него оказался пронзительный и пугающий. В этом взгляде было знание веков.
   -- Я запретил тебе появляться, -- сказал Леарза, делая шаг назад. -- Уходи прочь.
   -- Я не могу уйти, -- с усмешкой возразил человек в плаще. -- Куда мне идти?
   -- Убирайся к черту, -- нервно произнес Леарза. -- Куда хочешь. Ну? Пошел! Сейчас же!
   Он рассмеялся.
   -- Напуганный глупый мальчишка. От чего ты убегаешь? Хочешь окончательно откреститься от своей крови, от своего народа? Они веками холили и лелеяли это в себе, тысячелетиями. А ты пытаешься это выкинуть и слиться с чужой расой.
   -- Я должен выживать как-то, -- парировал Леарза, не сводя настороженного взгляда с человека в плаще. -- Я совсем один среди этих людей. Мне и так никогда не стать таким, как они.
   -- Тебе это и не нужно.
   -- Я так не думаю.
   Человек в плаще замолчал и ухмыльнулся. Его взгляд беспокоил Леарзу, у которого опять возникло такое ощущение, будто он что-то должен сделать и не помнит, что.
   -- Ты не один, -- сказал ему незнакомец. -- Во вселенной не одна планета населена твоими родичами.
   -- Они мне не родичи.
   -- Но они гораздо ближе тебе, чем Кеттерле. Разве ты не понимаешь этого? Они такие же, как и ты. Они не носят каменных масок на лицах.
   Леарза смотрел прямо в его почти желтые глаза.
   -- Кто ты? -- спросил он.
   -- Я -- это ты, -- спокойно ответил человек в плаще. -- Я в твоей крови. Я давно мертв, но буду жить, пока живешь ты.
   Внутри у него была страшная пустота, ни звука, ни движения, будто сердце перестало биться.
   -- Я -- Джахар Эль Кинди, -- сказал человек в плаще.
  
   8,16 пк
   Он вскинулся в постели и широко распахнул глаза.
   Глубокая зимняя ночь окутала мир. Леарза замер, хватая воздух ртом. Ему было жарко, но он не замечал этого.
   -- Кошмар приснился? -- сонным голосом спросила женщина за его спиной. Он ответил не сразу.
   -- Что-то вроде, -- наконец сказал он. Волтайр осталась лежать на спине и смотрела на него снизу вверх; лунный свет озарял его вихры и выбелил его плечи.
   Бел Морвейн отбыл на Анвин около недели назад; неделя прошла спокойно, канула в небытие, зима входила в свои права в этой части планеты, и они проводили время вдвоем, никуда не уезжая, Волтайр работала над очередным проектом, Леарза изучал какой-то новый учебник. Он окончательно перебрался в ее спальню, и ее письменный стол оказался занят какими-то пиротехническими штуками, над которыми он иногда просиживал допоздна.
   -- Бел ничего тебе не говорил обо мне, прежде чем уехать? -- вдруг спросил Леарза. Волтайр помолчала.
   -- Говорил, -- призналась она потом. -- Он вдруг заявил, что ты можешь быть опасен.
   -- Он был прав.
   -- Леарза, что ты такое говоришь.
   -- Мне снятся сны, -- почти беспомощно сказал он.
   -- ...Всем снятся сны, -- мягко возразила женщина, -- и никто еще не сошел с ума от этого...
   -- Ты не понимаешь!.. На Руосе, когда человеку начинали сниться такие сны... спустя какое-то время он превращался в безумца.
   Она поднялась в постели и обняла его за голые плечи.
   -- Ты далеко от Руоса, -- напомнила она. -- И ты один. Исходя из того, что рассказывал мне Бел...
   -- И он сам же предупредил тебя насчет меня.
   -- Я в это не верю. ...Ладно, и не хочу верить. В конце концов, что тебе снилось?
   -- Мне снился Эль Кинди... давно живший Одаренный моего племени, считавшийся если не первым, то одним из самых могущественных.
   -- Ну и что в этом такого? Это же был не... ваш темный бог? Вполне естественно, что тебе снятся такие сны, -- убеждала его Волтайр. -- Наверняка ты о нем много думал в свое время, и...
   -- Нет, -- оборвал ее Леарза. -- Ты не понимаешь... и ладно.
   Он с вздохом рухнул обратно в постель. Волтайр не понимает; действительно, разве ей понять? Она принадлежит к совершенно иному миру, и, в отличие от ее брата, она никогда и не интересовалась чужими цивилизациями. Она искренне хочет успокоить его, только... да и черт бы с ним, подумал Леарза. Для чего ему ее тревожить? Она все равно не сможет ничем ему помочь, только сама начнет переживать.
   -- Может быть, тебе стоит поговорить с профессором Квинном, -- осторожно предложила женщина.
   -- Ага, -- буркнул Леарза и обнял ее, привлек к себе. Внутри у него все равно было неспокойно, и, закрывая глаза, он так и видел это страшное лицо со светло-карими, почти желтыми глазами.
   Бел Морвейн уходил от него в этом сне; и Леарзу вдруг пронзило тоскливое, пугающее ощущение того, что это навсегда. "Этого не может быть, -- подумал он. -- Бел слишком сильный разведчик, сам Лекс занес его в списки лучших специалистов, а это, должно быть, что-то значит. И я сам, к тому же, не обладаю Даром, что я?.."
   Но тревога еще долго мучила его. Волтайр уже давно снова уснула, а он лежал в темноте и смотрел в потолок, думая.
   Наутро он, повинуясь смутному чувству, взялся за планшет и долго, вдумчиво читал все новости, связанные с Анвином, пока не добрался до первого сообщения о находке. Чужая планета впервые напугала его; он снова и снова рассматривал фотографии этого города, -- по позднейшим данным, это была столица Анвина, называвшаяся Тонгва. Леарза знал, что где-то там, в гуще этих серых домиков, теперь скрываются и знакомые ему люди: Эохад Таггарт, Каин. Возможно, и Бел: тот не сказал, с какой именно миссией его отправили на Анвин, но Леарза был почти уверен, что и Морвейна Лекс определит в команду инфильтрации.
   Новостей от разведчика, конечно, не было. Леарза отчего-то знал, что дело не в том, что это запрещено или нет возможности; Морвейн бежал от них, будто что-то терзало его, и вернется нескоро... если... но эту мысль молодой китаб старался отбрасывать, как нереальную.
   После обеда он привычно взял аэро Волтайр и отправился в Ритир. На самом деле Леарза не до конца был уверен даже, стоит ли говорить о своих снах с профессором; ему вдруг пришло на ум, что они могут взять его под контроль, разлучить с Волтайр. И было бы правильно так сделать с их стороны, но...
   Ясное небо поглотило его, и юркий аэро легко вспарывал ему брюхо собой, и все это уже было столь привычно, что Леарза, задумавшись, удивился этому. Едва ли два года прошло с тех пор, как он, потерянный и напуганный, попал на Кэрнан. И вот он уже здесь как дома, как будто прожил здесь десятки лет; Морвейн все-таки не прогадал, из всех решив спасти именно молодого китаба.
   Зеркальный город приветствовал его, принял еще один крошечный летающий объект в свои стаи, и вскоре Леарза уже шел по широкой площади перед ксенологическим корпусом научно-исследовательского института, в принципе, уверенный, что найдет профессора в его кабинете. Квинн, кажется, все это время был занят тем, что обобщал собранные им сведения о Руосе и анализировал их; когда бы Леарза ни связался с ним, профессор обнаруживался за своим письменным столом, окруженный ветхими томами, свитками и прочими реликвиями погибшей планеты.
   Эта мысль сама собой пришла китабу в голову, и он уже знал, о чем будет говорить, когда спустился на знакомый ему этаж. В холле обнаружился рыжий помощник профессора, и Леарза остановился, чтобы поприветствовать его.
   -- А, давненько тебя не было видно, -- обрадовался тот; на своем родном языке Гавин говорил правильно и не пропускал нужных слов. -- Чем занимаешься?
   -- Ничем особенным, -- смутно отозвался китаб. -- Пожалуй, я по-прежнему всего лишь иждивенец на шее у Беленоса и его сестры.
   -- Это ничего, так Белу и надо, он сам виноват, -- фыркнул Малрудан. -- А где он, кстати? Его я тоже давно не видел, а он обычно с утра до вечера ошивался в ксенологическом.
   -- Бел уехал на Анвин, -- блекло удивился Леарза. -- Разве ты не знаешь?
   -- ...О. Это неожиданно! Я думал, Лекс велел ему оставаться на Кэрнане и помочь тебе с ассимиляцией.
   -- Ну, я уже, как видишь, вполне ассимилировался.
   Леарза криво усмехнулся; Гавин, не заметив этого, только пожал плечами.
   -- Профессор у себя?
   -- Да, да. Так ты к нему? Хоть потом загляни ко мне, поболтаем.
   -- Конечно.
   Профессор Квинн в кабинете был не один: у него сидела его белобрысая внучка, на этот раз они не смутились Леарзы, и Эннис спокойно поприветствовала его.
   -- Как дела? -- спросила она.
   -- Неплохо, -- соврал Леарза, обращаясь и к ее деду тоже. -- Занимаюсь пиротехникой. В Кеттерле столько всего интересного придумали, мне понадобится много времени, чтобы все это освоить.
   Они улыбались ему и разговаривали с ним, как с хорошим знакомым; Эннис еще рассказывала, чем она занимается на своей работе, а он признался ей, что на днях читал детскую энциклопедию, в которой было написано и о медицине, и ему было немного неловко оттого, что приходится начинать с таких азов. Они ободряли его, говорили, что он и так очень хорошо осваивается на чужой планете. Наконец Эннис попрощалась с ними и ушла.
   -- Ты пришел ко мне с каким-то вопросом, друг мой? -- тогда добродушно поинтересовался профессор, сидевший за своим столом. Леарза немного нервно принялся ходить по кабинету.
   -- Да, -- согласился он. -- Я в последнее время занят тем, что пытаюсь постигнуть вашу науку и культуру... но иногда мне думается, что я не все знаю о собственной планете. Ведь вы изучаете... то, что от нее осталось? Должно быть, вам известно куда больше моего.
   -- Кое-что известно, -- кивнул Квинн. -- О чем же рассказать тебе?
   -- ...Острон и другие упоминали Бакхтанасар, -- осторожно сказал китаб. -- Говорили, что видели там странные вещи. Ведь вы тоже были там?
   -- Да, -- ответил профессор, -- я лично имел возможность наблюдать за этим явлением, и потом аномалия тех мест чрезвычайно интересовала темпоральщиков... ученых, занимающихся вопросами времени. До последнего не прекращались исследования, и там работала одна из самых больших экспедиций.
   -- И что же вы открыли? ...Я слышал, что это место было могилой Эль Кинди. Это правда?
   -- Да, мы нашли его останки, -- спокойно сказал профессор. -- Результаты экспертизы показали, что это именно его скелет, с высокой вероятностью... если хочешь, я могу теперь показать тебе его портрет, воссозданный по структуре черепа.
   Он поднялся с места и подошел к шкафу; Леарза наблюдал за тем, как толстяк взял с полки маленький кубик и нажал на нем невидимую кнопку. Над кубиком немедленно материализовалось трехмерное изображение.
   Ему стоило усилия не вздрогнуть.
   -- ...И аномалия в Бакхтанасаре возникла из-за него? -- спросил Леарза.
   -- Да, причиной тому был его Дар, необыкновенно сильный для его времени, -- согласился профессор. -- Мы потратили не один месяц для того, чтобы понять, каким образом это работает. Эль Кинди, видишь ли, долгие годы жил в Бакхтанасаре, -- тогда это был обычный маленький оазис посреди пустыни, -- отшельником, вел аскетическую жизнь, а аскеза, что мы выяснили уже довольно давно, всегда благотворно влияет на психические способности катариан. За эти годы он, если так можно выразиться, прирос к этому месту, точно таким же образом, как ваша цивилизация пустила корни глубоко в недра планеты, и в соответствии с его Даром пласты времени здесь перепутались. Это произошло вскоре после его смерти; поначалу люди, проезжавшие через те места, могли видеть, скорее всего, пугающих их призраков, и наконец время перемешалось до такой степени, что путники стали избегать этих мест и путем проб и ошибок очертили границы Бакхтанасара.
   -- То есть, в Бакхтанасаре возможно было попасть в другое время? -- удивился Леарза. -- И выйти из него, скажем, в период двадцать лет назад? Или даже двадцать тысяч.
   -- Нет, не совсем, -- покачал головой профессор Квинн. -- Природа времени и для нас остается по большей части загадкой, но то, что мы знаем наверняка, -- это реальность текущего момента. Истинно существует только здесь и сейчас, прошлое и будущее -- фантомы, призраки; прошлое уже отжило и утратило свою истинность, а будущее только грядет, и не факт, что именно тем образом, каким мы его себе представляем. О чем-то подобном писал Эль Кинди в своем труде: он утверждал, что будущее не всегда определено, хотя есть какие-то ключевые моменты, которые с большой вероятностью должны сбыться; именно их ему и позволял предвидеть его Дар.
   -- ...Эта его книга, -- осторожно сказал китаб. -- Ведь в ней было все это написано? То, каким образом погибнет Руос?
   -- Не совсем так, как ты себе представляешь, но в целом -- да.
   -- А могу ли я почитать ее?
   -- Пока нет, -- мягко ответил Квинн. -- Того языка, на котором она написана, тебе уже не понять: он слишком видоизменился с течением времени. Но я как раз в данный момент занят в основном тем, что перевожу ее на язык Кеттерле. Думаю, что закончу уже довольно скоро: мне осталось меньше четверти.
   -- А когда вы закончите?..
   -- Тогда конечно: перевод станет достоянием общественности, и ты сможешь ее прочесть, как любой другой.
   Леарза был немного расстроен: ему хотелось как можно больше узнать об Эль Кинди, желательно -- из первых уст, то есть, из его книги, но пришлось довольствоваться словами профессора.
   -- Эль Кинди родился примерно в один год с Эль Масуди, -- по просьбе Леарзы рассказал тот. -- По всей видимости, отец отдал мальчика учиться владению ятаганом одному известному мастеру-маарри, и там эти двое встретили друг друга, поскольку Эль Масуди учился у того же мастера. Они юность провели вместе в ахаде маарри, где позднее к ним присоединился и Одаренный Гайят Абу Катифа. Долгие годы Эль Кинди и Эль Масуди были лучшими друзьями, вместе сражались против поклонников бога Асвада. В те времена крепость Бурдж-эль-Шарафи была самой южной цитаделью племен, ни о каком Эль Хайране и речи не было: еще не безумцы, поклонники Асвада были очень сильны, у них было страшное оружие, которому племена могли противопоставить только ятаганы да топоры с копьями. Неудивительно, что молодые люди отправились туда, чтобы защищать свои земли, и годам к тридцати Эль Масуди, возглавив мятеж, убил тогдашнего князя и встал во главе племен сам. Его друзья и соратники во всем помогали ему и были награждены за преданность городами: каждый из пятерых получил по крупному городу, из них Эль Кинди достался Визарат, Набулу -- город, переименованный в его честь, и так далее... не все эти города, правда, дожили до твоего рождения.
   -- ...У племен был князь? -- немного озадаченно спросил Леарза. -- Я никогда не слышал о подобном.
   -- Конечно. Это было еще до того, как племена настолько сильно разошлись в образе жизни, -- согласился профессор. -- После смерти Эль Масуди этот титул окончательно исчез. Племена были особенно слабы в те годы, хотя одержали такую значительную победу, они потеряли четверых из шестерых своих сильнейших Одаренных, и, к тому же, в Саиде была страшная засуха и неурожай: последствия ядерного взрыва. Многие погибли. Еще хуже, впрочем, пришлось обитателям Талла: две трети населения погибло, если не в момент взрыва, то после, от лучевой болезни.
   -- А Эль Кинди удалился в Бакхтанасар, чтобы оплакивать сбывшееся, -- пробормотал китаб. Квинн кивнул.
   -- Примерно так. В эти годы он и написал свой труд, который я имею возможность переводить.
   -- Ведь у него были потомки?
   -- ...Конечно, отчего ты спрашиваешь? У Эль Кинди было, по разным сведениям, от шести до двадцати жен, и почти каждая подарила ему ребенка. Естественно, что быть женой такого великого человека считалось очень почетным, и наиболее богатые китабские семейства выдавали своих дочерей за него. К моменту, когда он окончательно уединился в оазисе Бакхтанасара, ему уже было за тридцать, и у его старшей жены было как минимум трое детей от него.
   -- Мой дед любил повторять, будто мы -- потомки Эль Кинди, -- пояснил Леарза, глядя в сторону, -- но каждый уважающий себя китаб заявлял что-нибудь подобное, и я никогда, конечно, не принимал его слова всерьез.
   -- Если учесть, что Эль Кинди жил много лет тому назад, -- благодушно рассмеялся профессор, -- а количество его потомков возрастало в геометрической прогрессии, то к моменту, когда ты появился на свет, юноша, добрая половина всех китабов могла запросто оказаться действительно в их числе. Так что не исключено, что твой дедушка был прав.
   Леарза промолчал. Наконец поднял вихрастую голову.
   -- Спасибо, профессор, -- сказал он. -- Если вы не возражаете, я еще буду заходить к вам с подобными вопросами. Бывает, меня терзает такое чувство... будто бы вина, если вы понимаете. Как будто я оставил Руос позади, позабыл его. Я не хочу забывать.
   -- Конечно.
   ***
   Холод.
   Бескрайние снега облаков простирались до самого горизонта, где небо было таким же белым, сливаясь с ними, и лишь немного голубело кверху. Ледяные ветры мчались по этой бескрайней равнине, лихо свистя в ушах. Только отдельные, самые высокие шпили пронзали этот снежный океан, волны которого набегали на остов крыши с металлическим покрытием.
   Крыша была, как тысяча других крыш, на которых он побывал; огражденная поручнями, с прожекторами по краям и на будке подъема, и ветры точно так же, как и тысячи других, окутывали ее.
   Он стоял на краю крыши, держась одной рукой за поручень, -- иначе можно было и свалиться в зияющую бездну, -- и смотрел в облака. Ветры трепали его волосы, заставляли туго натянувшуюся куртку дрожать.
   Беспокойство терзало его.
   Второй кулак он сунул в карман куртки и продолжал смотреть. Леарза никогда в жизни не боялся высоты, и всего менее -- теперь, когда под ногами у него было бесконечное серебряное море. Мысли его были заняты другим.
   Последние дни все прошли в молчаливом смятении. Хотя Волтайр пыталась успокоить его, хотя он сам убеждал себя: это лишь сны, и его сильная реакция на них может их только усугубить, -- равновесие уже было разрушено. Давно ли было время, когда он, счастливый до одури, поднялся на свою первую крышу и кричал в небо? Ему казалось, это все уже перестало существовать. Как сказал профессор?.. Прошлое перестает быть истинным...
   Ставшие уже привычными занятия не отвлекали его, и он только слонялся по усадьбе, как призрак, подолгу сидел на подоконниках в разных комнатах, смотрел в белый от снега сад. Волтайр беспокоилась о нем и часто ловила его, обнимала, пыталась его разговорить. Он с охотой поддавался ей, и на какое-то время завязывался нарочито веселый разговор; и вдруг обрывался, когда Леарза смолкнет и опять уставится в окно.
   Пальцы в кармане нащупали твердый продолговатый предмет. Леарза нашел ее в гостиной, позабытую на журнальном столике посреди других многочисленных мелких вещиц. Конечно... там, где он теперь, разведчику она не понадобится.
   Он извлек ее и посмотрел на нее. Наощупь чуть шероховатая, будто из настоящей папиросной бумаги, электронная сигарета была зажата между его пальцами. Он столько раз видел, как на ее кончике загорался голубоватый огонек, когда Морвейн курил ее, выпуская тонкие струйки дыма.
   "Бел, где ты?" -- подумалось Леарзе; китаб поднял лохматую голову, заглянул в небо. Небо смотрело на него в ответ, по-прежнему равнодушное, серебристо-серое с проблесками барвинка. Леарза понимал: Морвейн попросту сбежал от них, то ли не в силах видеть, как общество его сестры оказалось отобрано человеком, которого он сам привел в свой дом, то ли не в силах ждать, когда спасенный им руосец все же сойдет с ума.
   И Леарза сочувствовал ему. Теперь, когда ежедневные встречи уже не отуманивали взор.
   Не обращая внимания на ветер и лезущие в лицо волосы, он сунул электронную сигарету в рот и попробовал вдохнуть, подражая Морвейну и Таггарту. Сигарета послушно вспыхнула на кончике, и обжигающий дым устремился ему прямо в глотку. От неожиданности Леарза едва не выронил сигарету и закашлялся. На глазах у него проступили слезы.
   Опыт был не самый приятный, но молодой китаб упрямо повторил эксперимент; на этот раз он знал, чего ожидать, и был осторожней. Табак оставлял мерзкую горечь на языке, только это успокаивало Леарзу, хоть он и сам не знал, отчего. Будто бы сумев сконцентрировать неуловимую, непонятную тоску, терзающую его, в этом вкусе, он почти избавился от нее.
   Сияющие ветры уносили в бездну неба крошечные завитки дыма. Он стоял, попирая кедами металлическую поверхность крыши, и смотрел теперь вверх, так что остро выступил на шее кадык. Ему казалось, что время остановилось для него, навсегда застыв в моменте "истинно". Мир перестал существовать.
   Но вот маленькое докучливое устройство подало признаки жизни в нагрудном кармане куртки. Леарза недовольно спрятал сигарету и извлек коммуникатор, который миганьем оповестил его, что кто-то прислал ему сообщение.
   Как ни удивительно, имени отправившего послание не было, но, когда китаб открыл письмо, на экранчике коммуникатора тут же развернулась картинка.
   Это определенно был снимок города, но таких городов Леарза, -- а он объездил их довольно, -- никогда еще не видел. На фото оказалась улица, длинная, кривая, вся в двух- и трехэтажных домах. Никакого покрытия на этой улице не было, только сухая, будто выжженная земля, и крошечный уголок белесого неба робко выглядывал из-за крыш. На низенькой скамеечке возле одного из домов сидел какой-то человек, сгорбившись, оперевшись локтями о колени. Все это выглядело... удручающе; дома были в большинстве ветхие и покосившиеся, и человек, единственное живое существо на снимке, одет был в унылый серый комбинезон потрепанного вида.
   Леарза долго, долго рассматривал эту фотографию, наконец удосужился прочитать коротенький текст, прилагавшийся к ней.
   "Привет с Анвина! -- гласило сообщение. -- Кадр из постоянной памяти. Холодно тут -- дыхание замерзает! Пока не могу писать часто -- Каин".
   Он стоял, позабыв о том, где он, и смотрел на буквы. Каин! Написал ему, прислал весточку с далекой чужой планеты, присовокупив снимок, видимо, из собственной памяти: только андроиды такое могут! Даже в новостях не было еще ни одного кадра анвинитских городов изнутри.
   На какое-то время его охватила чисто ребяческая радость. У него одного есть такое сокровище: картинка анвинитского города, скорее всего, столицы!..
   Потом уж Леарза еще раз всмотрелся в фотографию, и убогость этого места поразила его.
   Как, чем живут эти люди? Каков их... Дар? Отчего в позе этого незнакомого далекого человека будто сквозит отупение от безысходности?
   ***
   В отличие от цивилизации, цветком распустившейся на четвертой по счету планете, саму систему они изучили сполна. Сеннаар относился к звездам главной последовательности, чуть более жаркий, нежели Кеттерле, и вокруг него вращалось четыре твердотельных планеты и два газовых гиганта; между ними располагался пояс астероидов, и там-то, в пылевом облаке, медленно кружилась вместе со всеми остальными объектами системы космическая станция Кеттерле.
   Целая группа людей была занята исключительно заботами о том, чтобы анвиниты не обнаружили присутствие станции, и им это вполне удавалось.
   Еще один шаттл прибыл на станцию по расписанию, но нес в себе не только запланированный груз, но и нового человека. Появлению его на станции не то чтобы удивились, но капитан Синдрилл, отвечавший за координацию действий извне, был слегка озадачен, когда его известили о том, что на "Анвин-1" прибывает Беленос Морвейн. Он знал Морвейна, пусть недостаточно хорошо, тот еще с Венкатеша работал в группах инфильтрации, считался отличным специалистом, хотя со своими странностями. Капитану известна была, разумеется, и история со спасенным руосцем, и теперь он предположил, что Морвейн задержался на Кэрнане из-за этого, но вот Лекс все же отправил его.
   Что ж, в любом случае, появление этого человека сейчас было кстати.
   Бел Морвейн был высок ростом, широкоплеч, он шагнул в кабинет Синдрилла и коротко пожал тому руку в приветствии. Лицо у него было угрюмое.
   -- Добро пожаловать в Сеннаар, -- произнес Синдрилл.
   -- Введите меня в курс дела, Кинан, -- попросил его Морвейн.
   Все так же угрюмо, молча он выслушал рассказ капитана, рассматривал фотографии, хмурился. Должно быть, большая часть информации была им изучена ранее, но он слушал внимательно, не перебивая, и только задал пару коротких вопросов.
   -- Наши люди работают среди закованных, -- сообщил под конец капитан Синдрилл, -- мы еще недостаточно имеем сведений об аристократах, чтобы так рисковать. Однако сегодня на два часа ночи по времени Тонгвы у нас запланировано совещание, на котором будут отчитываться ребята из инфильтрационной команды. Возможно, у них есть что-то новое.
   Морвейн только кивнул.
   -- Еще одна вещь беспокоит меня, -- признал капитан. -- Разведчики из инфильтрационной команды сообщают, что анвиниты догадываются о нашем присутствии: в последние дни много стало проводиться подозрительных проверок. Пока что все идет как надо, но, я полагаю, нам придется как-то отвлечь их внимание, а там, если все будет хорошо, они разуверятся в своей идее насчет нашего присутствия.
   Время шло; планеты совершали свой ход, в абсолютной тишине космоса плыли астероиды, а вместе с ними и станция. В диспетчерской по-прежнему ловили сигналы, поступавшие с Анвина: обитатели планеты продолжали слать свои сообщения в пустоту, хотя, может быть, уже и не верили, что чужая раса отыщет их.
   Наконец наступил назначенный час, и в круглом зале собрались люди. Сам капитан Синдрилл, светловолосый, с по-детски круглым лицом, пришел одним из первых, явился и Беленос Морвейн, и некоторые другие.
   Молодой связист сидел за терминалом, занятый своей работой, и вот пошел сигнал. Разведчики, находившиеся в это время на планете, окруженные анвинитами, рисковали: но они привыкли рисковать и, скорее всего, даже не думали об этом.
   -- Каин на связи, -- услышал Морвейн знакомый нахальный голос.
   -- Мадран на связи.
   -- Таггарт на связи.
   -- Магнус на связи.
   -- Лабрейд на связи.
   -- Сомерхейл на связи...
   -- Не ждите Треведика, у него сегодня ночная смена.
   -- Хорошо, -- отозвался Синдрилл и негромко прокашлялся. -- Докладывайте по списку.
   И они начали докладывать. Бел Морвейн хмурился, слушая их далекие голоса, смотрел в пол, сунул руки в карманы и сгорбился на стуле. Вступил с отчетом и Каин, когда дошла до него очередь, рассказывал о том, что удалось выяснить насчет космических кораблей Анвина: на заводы по их производству, узнал он, пускают только после значительных проверок, и попасть туда не так-то просто, но что именно требуется от бездушного, которого возьмут туда на работу?.. Это остается загадкой. Он, Каин, не станет так рисковать: до сих пор неизвестно, не обладают ли психоспособностью эти чертовы управляющие, не засекут ли его с его электронными мозгами.
   Последним говорил Таггарт.
   -- Управляющие действительно обладают особой способностью, -- сообщил он ровным холодным голосом. -- Они, если так можно выразиться, накладывают свою волю поверх воли другого человека и заставляют его делать то, что им нужно. Сопротивляться этой способности возможно, но тяжело. Видимо, также это зависит от уровня интеллекта: аристократы практически не поддаются на такой трюк. Помимо управляющих на Анвине существуют люди с другими психоспособностями. Наверняка я не узнал, но совершенно точно подобные люди управляют их космическими кораблями. Люди с психоспособностями, очевидно, рождаются только в среде аристократов. По легенде, аристократы были потомками самого Арлена, сына Тирнан Огга, и его ближайших соратников; эти люди вскоре после приземления на Анвине ушли в степь, где отказались от всех материальных благ и развивали свое сознание. Бездушные -- потомки испугавшихся, тех, кто предпочел жить в более плодородных северных землях, не сумел отказаться от техники полностью.
   Он смолк; в зале воцарилась короткая тишина.
   -- Данные будут отправлены Лексу на анализ, -- произнес капитан Синдрилл. -- Но, я полагаю, довольно очевидно, что между бездушными и аристократами не может не быть определенной враждебности.
   -- Взаимоотношения между ними типичны для древнейшего классового общества, -- заметил Каин. -- Многие бездушные чрезвычайно завидуют аристократам и мечтают занять их место.
   -- Скорее всего, в этом и кроется корень зла, -- пробасил Морвейн, не поднимая взгляда. -- Рано или поздно бездушные взбунтуются. Если начнется гражданская война... вообще любая война фатальна для цивилизации типа Катар.
   -- Получается, мы застали Анвин на относительно ранней стадии развития, -- добавил один из присутствовавших ученых, -- и до разрушения планеты еще очень далеко. Тем выше вероятность успеха эксперимента.
   Беленос Морвейн промолчал.
   Хоть он всеми силами пытался увлечься работой и позабыть, все равно горький червячок ел его изнутри. Он знал, что поступил опять неправильно; вся его надежда была на то, что Волтайр и профессор Квинн справятся. Но...
   Но изо дня в день смотреть, как... нет, невыносимо.
   Позднее, когда совещание уже закончилось, и голоса разведчиков истаяли в вакууме, капитан Синдрилл вновь подошел к Морвейну, разглядывавшему фотографии Тонгвы на стенде, и вполголоса произнес:
   -- Остается ждать лишь выводов Лекса. Я, впрочем, почти уверен, что он отправит вас на планету, Беленос.
   ***
   Огромный холл был неясно освещен старинными лампами, свисавшими на цепях со сводчатого потолка. Многое здесь было из драгоценного дерева, инкрустированное серебром и золотом, прекрасные резные панели на стенах, тяжелые обитые бархатом стулья, длинный стол с полированной поверхностью. Этой роскоши было много лет; резьбой по дереву занимался когда-то древний знатный клан аристократов, от которого ныне осталось едва ли два человека.
   Ему, в общем-то, подобная роскошь была не нужна, он знавал и лишения: будучи восемнадцатилетним юнцом, он ушел в голую степь и провел там почти два года, исследуя собственное сознание. Однако по давно сложившейся традиции Наследник должен был жить в этом месте, где веками жили его предки.
   Марино Фальер и теперь сидел во главе стола, опершись о столешницу локтями, и в руках держал старый уже рисунок, сделанный одним из космонавтов: на наброске изображен был инопланетный корабль, каким они увидели его.
   Тяжкие думы одолевали его.
   Вот бесшумно открылась высокая дверь, и в холл шагнул знакомый ему человек. Он был невысок ростом и выглядел обрюзгшим, видавшим виды; короткие черные волосы курчавились за его ушами, всем своим обликом Тегаллиано напоминал разочаровавшегося в себе и в жизни, слабовольного мужчину возрастом больше пятидесяти лет, однако глаза его были черными и пугающими. Этот человек был не так прост, каким казался. Фальер доверял ему; это уже само по себе что-то означало, потому что Фальер мало кому доверял.
   -- Положительного результата нет, -- коротко сообщил Тегаллиано, подойдя к столу и остановившись у другого его края. -- Хотя у моих людей было несколько подозреваемых на примете, все они при проверке оказались обычными закованными.
   Фальер нахмурился, положил рисунок на столешницу и поднял на главу управляющих Тонгвы тяжелый взгляд. Тегаллиано продолжал стоять, чуть сгорбившись, его одутловатое лицо ничего будто не выражало, короткие толстые пальцы рассеянно скользили по полированному дереву, щупая уголок стола.
   -- Что же, вы думаете, что они действительно так и не отыскали Анвин? Или, может, что они не сумели проникнуть в наше общество?
   -- ...Нет, -- помолчав, ответил Тегаллиано. -- Наоборот, я более чем уверен, что они уже здесь. Это и пугает, господин Фальер. Они достаточно хитры, чтобы не попасться даже моим людям.
   Фальер, задумавшись, потер покрытый щетиной подбородок, вздохнул.
   -- Однако это необходимо было сделать, -- пробормотал он, не глядя на главу управляющих Тонгвы. -- Для чего?.. Как же это порою трудно, если бы вы могли это себе представить, Тегаллиано. Я твердо знаю, что мы должны продолжать искать. Но приведет ли это к чему-то, -- не знаю.
   -- Возможно, прямые проверки -- не лучшее средство, -- предположил тот. -- Мы выведем их на чистую воду хитростью. Пусть думают, что мы ни о чем не догадываемся. Когда они утратят бдительность, будет проще поймать их. Мои люди будут продолжать наблюдения.
   -- Да, вы правы. Выждем... время покажет.
   Время; всемогущее время всегда, всю жизнь было его союзником. Время не подводило его и не обманывало. Когда восемь лет тому назад его младший брат попытался совершить переворот и занять его место в сияющем дворце, время приняло его сторону, и он победил. Алехандро считал, что сильнее его... но Марино оказался опытней.
   И ждать он умел как никто другой, но отчего-то в последние дни начинал тревожиться. Эта тревога была дурным знаком. Наследник давно привык доверять своим инстинктам, они зачастую вели его, когда рассудком он еще не понимал, в какую сторону движется.
   -- Другие вещи беспокоят меня, господин Фальер, -- осторожно произнес Тегаллиано, глядя куда-то поверх рисунка с инопланетным кораблем. -- Бездушные волнуются. Новости о появлении чужаков достигли и их ушей откуда-то. Вы знаете, старые сказки... эти люди все воспринимают примитивно, и вести об инопланетянах испугали их.
   -- Чем же это плохо?
   -- Они... нервничают, -- толстяк пожал плечами. -- Я опасаюсь, если инопланетяне действительно войдут с нами в контакт, и мы не предпримем каких-то решительных действий, бездушные могут взбунтоваться.
   -- Этого не произойдет, -- решительно возразил ему Фальер. -- ...Однако необходимо быть начеку. На Анвине наступает смутное, тяжелое время.
   ***
   Он хорошо знал эти старые теории, но никогда не соглашался с ними. Вселенная бесконечна; зародившись из точки с непредставимыми размерами, вселенная существовала много миллионов лет и будет существовать... Вселенная возникла сама по себе, просто потому, что такова была случайность, и...
   Он уверен был: они неправы. Он твердо верил, что есть непознаваемое, вечное существо, воля которого и воплотила реальность в жизнь. Он твердо верил, что вселенная существует с высшей непреложной целью, и венец ее развития -- человечество, а человечество должно поставить перед собою первостепенную задачу: познание Бога.
   Он верил: когда человечество придет к Богу, сольется с ним, тогда реальность в ее нынешнем состоянии перестанет существовать, время остановится, и наступит вечное блаженство.
   Эти идеи проповедовали его предки поколениями.
   Но были они.
   Они полагали, что человечество -- лишь крохотная пылинка в безбрежном океане и никак не может быть ни вершиною, ни смыслом, что венец нашего существования -- смерть.
   -- Если это так, -- говорил он, обращаясь к холодным небесам, -- то отчего во вселенной нет иного разума, кроме нашего? Нет других форм сознания? Разве это не доказывает, что мы -- уникальные, мы важнейшие?..
   Мириады звезд зажигались пред ним и по мановению его руки гасли.
   И теперь он стоял в полном одиночестве, не обращая внимания на ледяной воздух, сжавший его голые плечи тисками, босой на каменных плитах балкона, стальные иглы холода впивались в ступни, он не чуял их.
   Глаза его были закрыты; звезды сияли, а он искал среди них, продолжая аккуратно перебирать тонкие нити пальцами.
   Оставалось только искать. Время уходило; прошлое переставало быть истинным, будущее еще не вступило в силу. Оставалось искать такое будущее, которое бы устроило его. Это было непросто. Будущее состояло из мириадов чужих решений, и хотя он мог осторожно передвигать нити паутины...
   Как бы он ни искал, оставалось одно; и в будущем для него мерцала огромная красная звезда. Он еще не знал, что за человек кроется за нею, но решение, принятое этим человеком, должно было определить все.
   В ту ночь Марино Фальер пытался найти этого человека.
   Он все глубже погружался в пучины собственного сознания, и диковинные, подчас даже пугающие видения представали перед ним. Неведомые сияющие столбы, ослепительные сгустки света, мерзкие твари; нагие люди, погруженные в вечный сон, плыли в бесконечном мраке, тонкая мерцающая пуповина связывала их с толстой ветвью бытия, вокруг которой порхала моль. Чудовищные насекомые грызли этих людей, перебирая мохнатыми липкими лапами.
   Он искал, зная, что рискует собою, и вот перед ним предстал человек.
   Он дрейфовал в космосе сознания, руки его были безвольно раскинуты в стороны; паутина окутывала его собою, так, что не видно было даже его лица, и ее струны тянулись от него во все стороны.
   Фальер замер, чувствуя странную панику, почти ужас. Бестелесная кисть его поднялась, еще немного -- он коснулся бы этого человека...
   Удар.
   Он вздрогнул и открыл глаза. Его колотило; пожалуй, никто и никогда еще не видел Наследника столь потрясенным и даже растерянным. С усилием он распахнул дверь и бросился в теплый мрак комнаты.
   Метался там туда и обратно, не находя себе места, наконец практически упал на край постели и медленно поднял дрожащую руку.
   Пальцы его все были обожжены.
   ***
   Ночной холод врывался в распахнутую настежь дверь, но он продолжал сидеть за кухонным столом, сгорбившись и обхватив себя за лоб ладонями, и будто ничего не замечал.
   Шел снег, и ветер задувал маленькие белые бурунчики по полу в комнату, абажур низко висевшей люстры раскачивался от дыхания зимы, в темноте похожий на темное пятно над его головой. Подбородок сидевшего человека выхватило из сумрака тусклым сиянием с улицы, четко очертило контур его острого носа с горбинкой, но глаза оставались в тени рук.
   Вселенская тяжесть наваливалась на сгорбленные плечи Леарзы, давила на хребет. Он проснулся глубокой ночью и больше уж не мог уснуть, бережно накрыл нагое плечо Волтайр одеялом и ушел на кухню, чтоб не беспокоить женщину. Плоский планшет тенью лежал на столе возле его правого локтя, но Леарза с негодованием отодвинул его.
   Страх душил его; молодой китаб раньше нечасто сталкивался с этим чувством и теперь попросту не знал, что ему делать и как бороться с липкими пальцами кошмаров. Сомнения одолевали его.
   Он уверен был, что она крепко спала, когда он уходил из спальни, знал, что совершенно бесшумно спускался по лестнице, да и теперь сидел почти неподвижно; но все равно слишком долго в одиночестве побыть ему не удалось, и его уши уловили шорох ее шагов.
   Она открыла дверь кухни, вяло поднеся кисть ко лбу, сонным голосом спросила его:
   -- Ты чего тут сидишь совсем один?
   Он не ответил, отвернулся. Она была даже на вид мягкая и уютная, от нее так и веяло теплом, вьющиеся волосы ее растрепались и спускались черными прядями по плечам. Она еще наполовину была во сне, но медленно выныривала из бездумного мира грез, его сгорбленный силуэт насторожил ее, встревожил. Она подошла, шаркая сваливавшимися тапками, к столу и положила ладонь на его спину между лопатками, чуть пошарила.
   -- Ты же замерзнешь и простудишься. Для чего ты открыл дверь?
   -- Так лучше думается, -- скривившись, отозвался Леарза. -- Оставь. Иди спать. Я потом приду.
   Она не послушалась и опустилась на стул рядом, склонилась над столешницей, заглядывая в его прикрытые ладонями глаза.
   -- Опять сон приснился?
   -- Опять... -- уголок его рта дернулся.
   -- Если ты прекратишь так много думать об этом, они наверняка пройдут. И ты не говорил еще с профессором Квинном? Может быть, мне поговорить с ним?..
   -- Нет!
   Она даже отпрянула от него от неожиданности; Леарза убрал руки, взглянул на нее. Призрачный зимний свет падал на ее круглое лицо и выбелил его, ясно вычертив линии, тогда как его лицо оставалось во тьме, он знал.
   Осекшись, он вздохнул и снова сгорбился.
   -- ...Извини. Но профессору... лучше не знать. Эти сны не пройдут, ты понимаешь? Они будут сниться мне... потом он начнет разговаривать со мной даже наяву, и я окончательно сойду с ума.
   -- И ты будешь сидеть, сложа руки? -- спросила она.
   -- Я ничего не могу с этим сделать, Волтайр. Тысячи, если не миллионы людей до меня прошли этот путь.
   -- Я все-таки думаю, что надо посоветоваться с профессором. Ладно, ладно, не сердись. Но ведь он много лет посвятил изучению цивилизаций вроде твоей, не может быть, чтобы у него не было совсем никаких идей по этому поводу! Наконец, он был одним из тех, кто разработал теорию массового бессознательного Катар...
   -- Молчи, -- с тоской в голосе попросил ее Леарза. Слова ее впивались ему в душу, терзали его; рассудком он понимал, что она права, но все было не так просто, как ей казалось.
   Он боялся.
   Он знал: он явится к профессору и расскажет правду, и профессор будет по-прежнему благодушно улыбаться ему и, возможно, что-нибудь посоветует, но потом...
   Больше всего он боялся, что в Дан Улад после этого явятся вооруженные разведчики и заберут его. Что с ним сделают потом?.. Заточат в застенках ксенологического корпуса, будут наблюдать за ним, как за подопытным кроликом, вести записи, исследовать его неуклонно впадающий в бешенство мозг...
   Может быть, ради своей науки они даже не подарят ему легкой смерти, будут держать его связанным, чтобы посмотреть, как далеко это все может зайти.
   Эти мысли были ужасными; картины, рисовавшиеся его воображению, оказались еще страшней.
   В последние дни он начал опасаться даже Волтайр. Что, если она не послушает его и расскажет профессору? Тот наверняка предпримет что-то... это Волтайр не понимает, чем ей грозит его состояние, но профессор!..
   И это тоже угнетало его. Леарза понимал: если он действительно обратится в безумца, как это случалось с сотнями людей на его родной планете, Волтайр окажется в смертельной опасности. Он, конечно, не обладает никаким Даром, да и мечник из него, к счастью, ерундовый, однако она -- беззащитная женщина, даже с кухонным ножом в руке он будет для нее неодолимой угрозой.
   Он понимал, что он должен сделать, но никак не мог решиться.
   А она подняла руку и молча ласково принялась гладить его по затылку.
   Он склонился над столешницей еще ниже и вовсе лег; ее ладонь все не убиралась, прикосновения успокаивали, но в то же время что-то будто кровоточило у него внутри, жгло, не давало покоя.
   -- Я должен уйти, -- тихо сказал он, зажмурившись.
   -- Уйти?..
   -- Прочь из Дан Улада, -- добавил Леарза. -- Вернуться в ксенологический. Может, кто-то из младших согласится приютить меня.
   Она помолчала.
   -- Ты действительно думаешь, что ты настолько опасен?
   -- Я не могу отвечать за себя, Волтайр. Я не знаю.
   -- Мне кажется, ты преувеличиваешь, -- сказала женщина. -- Но если ты думаешь, что так будет лучше... по крайней мере, ты не собираешься уходить сейчас же? Ведь, если не считать этих снов, я не замечала за тобой ничего странного.
   Леарза вскинулся, стряхнув ее ладонь. Метель за окном не прекращалась; ледяной сквозняк тянул по ногам. На мгновение ему показалось, что эта комната находится на самом дне какой-то чудовищной пропасти, из которой невозможно выбраться. Женщина по-прежнему сидела рядом с ним, и ее глаза были почти белыми от падавшего в них света, и Леарза ощутил глухое отвращение.
   -- И на том спасибо, -- глухо сказал он и стремительно поднялся. Волтайр осталась сидеть; как был, в одной футболке, босой, он подошел к раскрытой двери и шагнул туда. Снег ударил ему в лицо, но он не ощущал этого, он спустился по замерзшей лестнице и оказался в черно-белом саду.
   -- Леарза, -- позвала его Волтайр, подбежавшая к двери. Он не обернулся и пошел прочь. -- Леарза, что ты делаешь!..
   Она так и не пошла за ним следом, и он скоро оказался на таком расстоянии от дома, что не мог слышать ее голоса, бесконечно бродил по занесенным снегом дорожкам, а с черного неба сыпался на него белый пепел. Он не чувствовал холода и рухнул ничком под старой яблоней, руки его увязли в хрустком покрывале, он лежал, упираясь лбом, пепел заметал его, а внутри у него больно рвалось и таяло.
   Она отыскала его позже, она была обута в сапоги и наспех накинула на плечи старую куртку Бела, опустилась перед ним на корточки, трясла его за плечи.
   -- Леарза! Леарза, чем ты думаешь! Ведь ты простудишься! Вставай сейчас же, пойдем домой!
   То ли от холода, то ли от боли все онемело в нем, он послушно поднялся и пошел за нею, но что-то безвозвратно ушло раз и навсегда.
   ***
   Зачарованные сиянием огней Централа бездушные наивно полагают, что все без исключения аристократы -- словно молодые боги, они одинаково могущественны, и по одному их слову небо поменяется с землею местами; однако в самом деле это не так.
   Семья Кандиано издревле считалась одной из благороднейших в Тонгве, и отец его был телепатом, имел значительные связи во дворце и одно время даже возглавлял службу связи. Те времена ушли, отец умер, под конец жизни впав в постыдное состояние старческого слабоумия, а сам он, к сожалению, талант своего родителя не унаследовал.
   Тем не менее Орсо Кандиано был почтенный, всеми уважаемый человек, владел роскошным особняком почти в самом центре Тонгвы, и многочисленные бездушные служили ему. Жены у него, правда, не было: она умерла два года тому назад, пытаясь разрешиться от бремени, но в итоге Кандиано похоронил и ее, и злополучный плод.
   Поначалу он был действительно безутешен; погиб его единственный наследник, на которого он возлагал такие значительные надежды, -- что, если ребенок вырос бы телепатом, как дед?.. Но время лечит любые раны.
   Сегодня в богатом особняке Кандиано ярко горели огни, а в сумрачных залах с широкими окнами звучали голоса.
   В первое время после возвращения одной из миссий Традонико в Централе только и говорили, что об инопланетянах, чей корабль так напугал космонавтов, однако вот уже почти год прошел (по времени Анвина), а инопланетяне все никак не объявлялись. Говорить о них попросту стало неинтересно: ровным счетом никаких новостей о них не было, а все, что можно было сказать, уже сказали.
   И Орсо Кандиано ничуть не беспокоила перспектива появления этих странных существ (Традонико почему-то был уверен, что они люди, но в пышных холлах особняков часто высказывались предположения, что это раса негуманоидного происхождения), его волновали другие вопросы. Жизнь продолжалась, а он в последние годы чувствовал себя совершенно никчемным, бесполезным человеком, и это мучило его.
   Таким образом, хотя люди вокруг него беспечно разговаривали, смеялись, сам хозяин сидел в одиночестве поодаль от шумных компаний, облокотившись о ручку кресла, и размышлял о своем. Кандиано было сорок три года; он не строил иллюзий, молодость уже прошла для него. Все же он не был еще стар. В первое время, будучи двадцатилетним юнцом, смысл своей жизни он видел в благополучии фамилии Кандиано, страстно мечтал открыть в себе дар не слабее отцовского, потом, когда понял, что он не унаследовал этого таланта, возложил свои надежды на будущего сына. Однако теперь Орсо Кандиано казалось: этот смысл слишком... мелок. Человек следует своим примитивным инстинктам, создавая семью и заботясь о потомстве; такая жизнь теперь не устраивала его, и он начал задумываться о том, какова высшая цель бытия человеческого существа.
   Он как раз погружен был в раздумья о мировом равновесии и каких-то подобных вещах, когда уединение его оказалось разрушено: двое подошли к низкому столику, возле которого он устроился.
   -- Не возражаете, если мы нарушим ваш покой, Орсо? -- вежливо поинтересовался мужчина. Кандиано поднял взгляд: а, это старые знакомые, супружеская пара Камбьянико.
   -- Да, пожалуй, нет, -- отозвался он, потому что этикет не позволял ответить на подобный вопрос утвердительно. -- Присаживайтесь, мои любезные друзья. Надеюсь, этим вечером вы не скучаете.
   -- Ничуть, -- глубоким хрипловатым голосом ответила женщина. Беатриче Камбьянико никогда в жизни нельзя было бы назвать красивой или даже симпатичной; у нее было слишком вытянутое лицо, кожа испещрена оспинками, губы узкие, крючковатый нос, -- но вместе со всем этим каждая ее черточка была столь оригинальна, что она поневоле привлекала к себе внимание, и понемногу, общаясь с нею, собеседник совершенно забывал свое первое негативное впечатление.
   -- Хотя, пожалуй, я понимаю, отчего вы уединились здесь, поодаль от остальных, -- чуть недовольно взглянув на жену, добавил Витале Камбьянико. -- Эти светские разговоры кого угодно утомят.
   -- Ну что ты, -- она надула губы. -- Такие интересные новости! Вы слышали, Орсо? Говорят, на днях должен из Вакии прибыть двоюродный брат Теодато Дандоло! По слухам, еще их родители разругались насмерть и не общались много лет, но этот Моро, кажется, намерен восстановить родственные отношения.
   -- Тьфу, -- немного рассердился ее муж, -- и это ее интересные новости. Женщины! Лучше бы эти люди обсуждали последний опубликованный труд господина Контарини, но нет, их волнуют какие-то там самонадеянные юнцы.
   -- Господин Контарини написал новую книгу? -- спросил Кандиано; действительно, ни Теодато Дандоло (короткий укол зависти: Дандоло был одним из вычислителей), ни какой-то там Моро его не интересовали. -- Я еще не имел возможности прочесть ее.
   -- О, если хотите, я вам принесу свой экземпляр. Мне кажется, мысли, которые он высказывает в своем труде, просто неоценимы, -- важно ответствовал Витале Камбьянико, большой любитель философских трактатов, -- не говоря уже о том, что они беспрецедентны! Никто до господина Контарини, кажется, не задумывался о таких вещах. Вот скажите, Орсо, что вы думаете о наших отношениях с бездушными?
   -- ...А что? -- удивился тот. -- Мне кажется, я думаю то же, что и все... никогда раньше не обращал внимания на эту тему. Предки бездушных принесли благородную жертву, позволив нашей цивилизации развиваться, и мы обязаны уважать их за это.
   -- Да, но это не все, -- светлые глаза Камбьянико блеснули. -- Положим, предки нынешних бездушных действительно сделали свой выбор, и мы обязаны их уважать, но современные нам с вами бездушные? Спрашивал ли их кто-нибудь, хотят ли они жертвовать собой ради нас?
   -- ...Странный вопрос, -- Орсо Кандиано поднял седоватую бровь.
   -- Вот в этом и дело, -- невпопад добавил Камбьянико. -- За них уже все было решено. Но вы сходите как-нибудь в жилой квартал закованных, Орсо: посмотрите, в какой чудовищной нищете они живут. Как они страдают! Неужели они в самом деле должны страдать?
   -- А вы сами там были?
   Камбьянико это сбило с толку: очевидным образом, ответ был отрицательный.
   -- Нет, но мы с женой принимаем меры, -- наконец нашелся он. -- Мы мечтаем организовать общество, целью которого было бы помогать бездушным и особенно закованным. Ведь это по-человечески, не правда ли? Сострадание -- то, что отличает нас от машин.
   -- Я не уверен, что бездушные оценят ваши старания, -- прохладно заметил Орсо Кандиано. -- Впрочем, если вы действительно желаете попробовать, я бы на вашем месте поговорил сначала с кем-нибудь из управляющих; только они в полной мере понимают этих людей, они точно знают, каковы чаяния и надежды бездушных.
   -- Да, конечно, вне всякого сомнения, вы правы, Орсо. Так я занесу вам на днях книгу?
   -- Почему бы нет, если она вам не нужна, -- согласился он.
   Супруги пожелали ему доброго вечера и оставили его; Кандиано продолжил сидеть в одиночестве, снова оперевшись локтем о ручку кресла. "Этот Камбьянико, -- думал он, -- непроходимо глуп. Из тех, кто любит кричать во всю глотку и ничего не делать. Что он знает о бездушных? Ничего. Другое дело господин Контарини, возможно, болван попросту неправильно понял его философские построения".
   ***
   Молочное сияние заливало мир. Под ногами была твердая металлическая поверхность; всюду, куда ни посмотри, -- облака...
   "Я на крыше. Все как и должно быть".
   Одной рукою он держался за серебристый поручень, уходивший в туман, он знал, что поручень должен быть холодным, но холода не ощущал. В ушах отчаянно свистел ветер. Облака окутали город, так что не видно было ничего, кроме пробивающих сливочную поверхность шпилей. Где-то далеко мерцал красный огонек.
   Он стоял, потому что никуда не нужно было спешить; он не представлял себе, что можно делать что-то еще, только стоять и смотреть на эти облака, столпившиеся вокруг него. За исключением ветра, все оставалось неподвижным. Само время остановилось.
   Как он оказался на этой крыше, наконец, что это за город, -- он не помнил, но и это было неважно, он просто дышал полной грудью и чувствовал себя свободным.
   Свобода...
   Он помнил, что он должен опасаться за свою свободу, но почему -- не знал, все расплывалось в дымке. Никто не мог настичь его, пока он здесь, и он оставался, и ветер трепал его куртку, волосы, напрасно пытался сбить его с ног.
   -- Время, -- произнес знакомый голос. -- Словно песок между пальцами, оно неумолимо ускользает, и никакими усилиями не сдержать его. Ты знаешь, почему?
   -- Нет, -- отозвался Леарза. -- Время не касается меня.
   -- Верно. Ты хватаешься за любые знания, какие только можешь добыть. Но ты боишься времени и избегаешь его, даже вопросов о нем. Ты поступаешь, как трус. Обернись и посмотри мне в глаза.
   Он медленно повернулся.
   Рядом с ним, совсем близко, стоял другой человек. Ветер точно так же вздыбил на нем кожаный плащ, рвал его длинные волосы; ноги этого человека утопали в тумане, светло-карие, почти желтые глаза в упор смотрели на Леарзу.
   -- Проклятый ублюдок, -- выдохнул китаб. -- Оставь меня в покое, убирайся! Какого черта ты преследуешь меня? Я не хочу даже вспоминать о тебе. Ты мертв! Ты мертв!
   -- Мне некуда идти, -- повторил Эль Кинди.
   -- Так исчезни, растворись!
   -- Я не могу. Я -- часть тебя. Ты можешь бесконечно убегать от собственной тени. Прими это, как полагается мужчине, и не скули, будто побитый щенок.
   Леарза осекся и склонил голову, тяжело дыша. В чем-то этот мерзавец был прав; он понимал, что принять это, как мужчина -- означает...
   -- Ты и этого боишься, -- снисходительно добавил Эль Кинди. -- Ведь никто не знает, что ожидает тебя там.
   -- А ты? -- Леарза поднял взгляд на него и криво усмехнулся. -- Ты же умер! Что ждало тебя там, Эль Кинди?
   -- Я не знаю, -- бесстрастно отозвался тот. -- Ведь я -- не то же самое, что человек, живший тысячи лет назад. Я лишь его кровь в твоих жилах. Я, в отличие от него, так никогда и не перешагнул этой черты.
   Он остался стоять, навалившись спиною на поручень крыши, и туман обволакивал его. Страха в груди не было, только бесконечная усталость. Ничего нельзя было изменить... ничего.
   -- Что это за место? -- хрипло спросил Леарза.
   -- Это твое собственное сознание, -- был ответ. -- Долгое время эта часть его была наглухо закрыта от тебя самого. Но время уходит, и наконец оно раскрывается.
   -- Пока что я только вижу тебя во снах, -- сказал он. -- Скоро начну слышать и наяву, так? Как Острон и остальные. А потом...
   -- Но я не Асвад.
   -- Откуда мне знать, кто ты на самом деле!
   Эль Кинди тихо, сипло рассмеялся.
   -- Ты никогда не был идиотом.
   -- Они считают, что это лишь особенность головного мозга, -- пробормотал Леарза. -- Что все дело в его устройстве. Быть может, когда-нибудь они научатся удалять эту проклятую часть, из-за которой я вижу тебя. Сделают мне лоботомию...
   -- Это все равно, что умереть.
   Он отмахнулся.
   -- Перестань стоять на месте, -- сказал Эль Кинди. -- Возьми себя в руки. Хоть раз задайся вопросом о том, что такое время.
   -- Да для чего мне это? Я не имею к нему никакого отношения! И ты проваливайся к черту!
   -- Ты имеешь ко времени самое прямое отношение, Леарза. Или ты забыл, кто ты?
   -- Проклятый неудачник.
   -- Время неравномерно. Оно истинно только в одном-единственном моменте: сейчас. Прошлое уже утрачивает свою истинность, становится иллюзией. Будущее еще не наступило и может быть изменено.
   -- Разве? -- оскалился Леарза. -- Очень тебе удалось изменить его, а?
   -- Я пытался. То, что я не смог, лишь означает, что я был слаб.
   -- Уж если ты был слаб...
   -- Были и сильней меня, -- возразил Эль Кинди. -- К сожалению, наш Дар всегда был самым... тяжелым бременем. Многие сходили с ума, не в состоянии справиться с видениями.
   Леарза промолчал. Время стояло на месте; единственный истинный момент...
   -- Человечество насажено на иглу времени, -- добавил Эль Кинди, оглядываясь на облачное море позади себя. -- И не может слезть с нее. Но такие, как мы...
   -- Не сравнивай меня с собой! У меня нет твоего проклятого Дара и никогда не было!
   -- Почему ты считаешь, что его никогда и не будет?
   Он осекся.
   Тишина.
   -- Нет, -- прошептал Леарза. -- Только не это. Нет. Этого не может быть. Ведь дедушка сказал, что Дар не откроется мне. Я лишен твоих чертовых способностей. Я...
   -- Он сказал, что Дар не откроется тебе, -- перебил его Эль Кинди, и его золотые глаза уставились на китаба. -- Что небо заберет тебя раньше. Небо забрало тебя.
   ***
   -- Надоели, честное слово, -- чуточку сердито буркнул себе под нос молодой Теодато Дандоло, комкая надушенную записку и метко швырнув ее в корзину для бумаг. -- Спасибо, Нанга, и можешь идти.
   Нанга, смуглый и пожилой уже бездушный, коротко поклонился и послушно вышел.
   Теодато Дандоло принадлежал к древнему, хотя, может быть, доселе не слишком знатному клану, в числе представителей которого талантливые люди встречались, но довольно редко; сам он был гордостью и главной надеждой своих родителей, которые, невероятно обрадовавшись тому, что их сын открыл в себе дар вычислителя, вскоре после его совершеннолетия удалились на покой в один из уединенных степных монастырей. В самом деле Теодато был на удивление на них не похож; почтенные супруги Дандоло с младых лет были честолюбивы и амбициозны, помимо прочего, свято чтили учение Арлена и твердо для себя решили, что закончат свою жизнь в медитациях и посте.
   Молодой их отпрыск терпеть не мог старые традиции и не слишком-то стремился занять какое-нибудь уважаемое место в Централе. Разумеется, его приняли в гильдию вычислителей, и довольно часто у него появлялась какая-нибудь работа, но карьерный рост Теодато интересовал мало.
   И тут еще этот докучливый двоюродный брат, который, видите ли, решил, что необходимо простить друг другу старые обиды (родительские в том числе), и с неделю тому назад прислал письмо, в котором просил разрешения нанести визит.
   Теодато пожал тогда плечами и ответствовал, что он ничуть не возражает, -- в самом деле ему было глубоко наплевать. Но потом каким-то образом выяснилось, что о прибытии этого проклятого Моро знает весь Централ, и каждый второй встречный непременно желал выразить свое мнение по этому поводу, предпочтительно самому Теодато; дамы писали записки, убеждая его простить (что прощать?..) и принять этого Моро, как брата-близнеца, седовласые старики наставляли его, даже были те, кто считал, что двоюродного брата нужно гнать в шею и вспомнить, по какой причине их родители разругались. Теодато, между прочим, об этой самой причине не имел ни малейшего понятия и нисколько не желал знать.
   Ну что ж, по крайней мере, вот уже сегодня дражайший братец должен прибыть полуденным рейсом в Тонгву, некоторое время Централ точно будет стоять на ушах, ну а потом уж они налюбуются на объект своих сплетен и, даст небо, успокоятся.
   С такими раздраженными мыслями Теодато собирался на железнодорожный вокзал: любезного гостя надо было встретить.
   На Анвине вот уже не первое тысячелетие производились автомобили: бездушные машины с железными внутренностями, однако использовались они лишь в крайних случаях, и на широких улицах Централа редко можно было встретить хоть один, поскольку аристократы издревле предпочитали лошадей. Теодато было наплевать на то, что у машины внутри бесчувственный двигатель, собранный из металла: зато машина перемещалась во много раз быстрее лошади. Только приходилось все-таки седлать игреневого жеребца, да к тому же, эта скотина обладала чертовски скверным характером и вот теперь опять едва не оттяпала хозяину палец; по привычке выругавшись себе под нос, он все-таки вскочил в седло.
   Прибыв на вокзал раньше почти на полчаса, Теодато принялся бесцельно бродить по перрону и продолжал ругаться про себя. По правде говоря, он не имел никакого представления даже о том, как выглядит его двоюродный брат: за всю его жизнь, понятное дело, его родители вообще никогда не упоминали ни о нем, ни о его семье, только как-то однажды сухо сообщили, что "дядя Рикардо смертельно оскорбил папу".
   Лишь бы этот Моро не оказался сентиментальным нытиком, не полез к нему с родственными объятиями, -- сердито размышлял Теодато, и в таких размышлениях он провел все эти полчаса, когда наконец не объявили о прибытии поезда из Вакии; тяжко вздохнув, Теодато извлек из портфеля заготовленную табличку и встал с нею возле входа в здание вокзала. Вид у него, должно быть, был довольно унылый.
   На перроне кишели люди; прибывших встречали, раздавались крики, смех, слезы, постепенно толпа рассасывалась, приехавшие и встречавшие один за другим проходили мимо Теодато, а братца все не было. Он уж успел озадачиться и подумать: никак перепутал время или день? Или напутал сам Моро? Или он вовсе раздумал приезжать?..
   Так Теодато начал оглядываться, размышляя, что же ему делать, и не обратил внимания на угрюмого человека, шедшего в потоке пассажиров, так что даже вздрогнул и вытянулся по струнке, когда незнакомый бас прервал его мысли:
   -- Значит, ты и есть Теодато Дандоло.
   Обернувшись, Теодато хлопнул глазами и в некоторой растерянности ответил, еще не соображая, что видит:
   -- Да, это я. А ты Виченте.
   -- Верно, -- сказал тот. Теодато наконец рассмотрел его и едва не присвистнул.
   Человек, стоявший перед ним, был высок, черноволос, и лицо у него было словно вытесано из камня: с жестким подбородком, слегка запавшими щеками. Холодные глаза смотрели на него в упор.
   "Да, -- немного озадаченно подумал про себя Теодато, -- сентиментальностью тут и не пахнет".
  
   9,84 пк
   В рамках классической геометрии никогда не рассматривалось время как таковое; классическая физика же рассматривала время как отдельную субстанцию и помещала эту субстанцию вне своей компетенции. В те далекие дни время было сугубо философским понятием, однако издавна люди задумывались о нем и мечтали о путешествиях в прошлое или будущее. Наука продолжала развиваться, ее аппарат рос, наконец несколько ученых, прославив этим свои имена навечно, разработали совершенно новую теорию, которая ныне известна как теория относительности.
   Теория относительности рассматривает время в своих рамках; именно ее создатель впервые ввел термин "время-пространство" и предложил уравнения, описывающие его. В дальнейшем теория развивалась, и в общепринятой современной модели время является еще одной осью координат. Время относительно и неравномерно. Человеческое сознание прочно связано с временем. Каждый материальный предмет в нашем бытии обязан обладать шириной, высотой, длиной и продолжительностью существования.
   Для многомерной вселенной, как очевидно, вопрос о прошлом или будущем не стоит; однако человеческое существо, неразрывно связанное с временем, не в состоянии наверняка знать, истинно ли прошлое и каково должно быть будущее. Гипотетически возможно совершить путешествие в прошлое: как известно, чем выше скорость перемещающегося объекта, тем медленнее для него течет время. При скорости, близкой к скорости света, время практически останавливается; если превысить эту величину, его движение обернется вспять. Однако, во-первых, в рамках той же теории относительности движение со скоростью, превышающей скорость света, исключено. Во-вторых, по мнению некоторых из современных ученых, подобное путешествие непременно должно заканчиваться летальным исходом.
   Он опустил книгу, которую держал в руках, и глухо вздохнул.
   О прошлом еще рассуждалось в этих старых книгах, но будущее их никогда как будто не тревожило.
   Будущее невероятно тревожило между тем его самого. С некоторых пор Леарза всерьез занялся понятием времени и допоздна сидел в своей лаборатории, читая книги; хотя он по-прежнему был мрачен и постоянно раздражен, Волтайр это, наоборот, успокоило: такое его поведение ей казалось естественным для него. Он и раньше подолгу пропадал в лаборатории за научными занятиями...
   Зима подходила к концу; несмотря на свое первоначальное решение покинуть Дан Улад, Леарза так и не смог это сделать. Так трудно было вдруг сорваться с места и все изменить. Изменять вообще... непросто; насчет будущего он пока еще не был уверен, а вот настоящее -- однозначно.
   Он по-прежнему боялся, даже больше, чем раньше. Стал подозрительным; приезжавшие в гости андроиды недоумевали, настойчиво принялись звать его в бар, -- они наивно подумали, что ему просто нужно расслабиться. Он отказался. Если Волтайр собиралась куда-нибудь, он долго выспрашивал ее, куда именно она собирается, а если она разговаривала с кем-то по сети, он стремился присутствовать при этом.
   Он начал бояться даже ее.
   Хуже всего было то, что Волтайр ровным счетом ничего не понимала. Она думала, что он просто слишком много внимания уделяет своим снам, которые так и не прекратились, даже наоборот, становились все чаще; она была убеждена, что все это пройдет, стоит ему отвлечься на что-нибудь другое, и поощряла любые его занятия, которые ей казались подходящими.
   Отложив книгу, Леарза поднялся и вышел из лаборатории. Женщина обнаружилась на кухне, она сидела за столом с планшетом и работала, когда он шагнул на порог, подняла на него глаза и улыбнулась.
   Раньше, он помнил, улыбка ее очень нравилась ему, и на душе становилось всегда тепло; но в последние дни даже это стало его раздражать. Когда Волтайр снова приподнимала уголки губ, он пристально смотрел в ее глаза и искал чего-то.
   -- Чем ты сейчас занимаешься? -- поинтересовалась она. Леарза ответил не сразу, подошел к ней и сел за столом напротив. Желтый свет лампы освещал их лица.
   -- Читаю, -- расплывчато ответил он. -- Скажи, ведь ты тоже знакома с теорией пространства-времени?
   -- Ну разумеется, -- спокойно пожала плечами Волтайр. -- У нас этому учат в начальных классах школы. Тебе нужно что-нибудь объяснить? Это не так уж сложно, пожалуй, попроще, чем эффект Казимира или риманово многообразие. В этой теории пространство и время рассматривается как нечто неделимое и общее, и...
   -- Это все я понимаю, -- перебил Леарза. -- Скажи, как ты думаешь, наше будущее предопределено или может изменяться? Если время -- это такая же координатная ось, как высота или ширина...
   -- ...Ведь вопрос не в этом, -- сказала женщина. -- Конечно, с точки зрения вселенной время предопределено. По крайней мере, в нашей теории. Как и любое другое измерение, оно существует, а значит, существует всегда, когда есть пространство... Но мы не можем знать, что ждет нас в будущем. Потому легко можно вообразить, что мы его изменяем.
   -- Понятно, -- пробормотал Леарза и отвернулся, выглядывая в окно. За окном была мокрая темнота. -- Какая же это бесполезная штука.
   -- Что?..
   Он не ответил ей, но про себя повторил: "какая же это бесполезная штука -- Дар Хубала".
   ***
   В первый, пожалуй, час пребывания неожиданного кузена между ними царило несколько неуютное молчание: на перроне Теодато неловко заметил, что разговаривать здесь не слишком хорошо, и предложил поговорить о том, что привело его гостя в Тонгву, дома.
   Таким образом, они отправились в небольшой старый особняк Дандоло, принадлежавший еще какому-то их общему прадеду. Моро на лошади держался так, будто провел в седле половину жизни; вообще весь его вид свидетельствовал о том, что это человек суровый, с крутым нравом, и Теодато даже немного обрадовался про себя: его худшие опасения уж точно не сбылись. Правда, возник другой вопрос: какого черта этот суровый детина с ледяными глазами ищет восстановления родственных связей? По нему уж точно не скажешь, что они ему нужны.
   Но вот наконец они остались вдвоем в маленьком кабинете самого Теодато, где он предложил кузену сесть и сам устроился в одном из кресел возле журнального столика. Тот опустился в кресло напротив, и снова они уставились друг на друга, не очень понимая, что делать.
   -- Я догадываюсь, я свалился как снег на голову, -- наконец пробасил Моро, сложил руки на груди. -- Я бы и не приехал, но мой старик под конец жизни малость повредился рассудком, убедил сам себя, что он ужасно виноват перед дядей Фелицио, и буквально одолел меня своими просьбами и даже требованиями немедленно помириться с тобой.
   -- ...Ясно, -- протянул Теодато.
   -- Поэтому, если не возражаешь, я бы сделал совместный снимок с тобой и уехал, -- продолжал суровый кузен. -- Тогда папаша успокоится, и тебе я не стану надоедать. Э, надеюсь, ты не питаешь ко мне неприязни? Я, по правде говоря, никогда не понимал, зачем наши отцы так сильно разругались из-за той мелочи.
   -- Да я вообще не очень в курсе, из-за чего они там поругались, -- признался Теодато. -- Мне всегда было все равно. Но погоди, может, ты все-таки останешься в Тонгве ненадолго?
   -- Для чего?
   -- Ведь эти сплетники съедят меня с потрохами, если ты уедешь в этот же день.
   На каменном лице Моро отразилось некое подобие усмешки; он кивнул.
   -- Это можно. Старик мне плешь проел "возобновлением прежних знакомств".
   Теодато даже рассмеялся. Двоюродный братец начинал нравиться ему: что-то между ними определенно было... родственное.
   В тот же вечер Теодато обнаружил, что в действительности Виченте Моро разделяет многие его взгляды. Виченте терпеть не мог старых традиций и напыщенности пожилых аристократов. Он прямо заявил, что ему все равно, что у него нет никакого таланта, хотя его родители, очевидно, переживали из-за этого и раньше сильно завидовали родителям самого Теодато. Разумеется, хотя Теодато никого не звал, к ним заявились гости: самые любопытные и нетерпеливые пришли посмотреть на приезжего под предлогом "приветствия".
   -- Мелкая сошка, -- буркнул Виченте, когда гости разошлись, и они вдвоем с братом остались сидеть в кабинете Теодато. Между тем выяснилось также, что Моро ужасно много курит; Теодато сам был не любитель табака, однако добродушно велел прислуге принести в кабинет пепельницу, и теперь жесткое лицо Виченте то и дело еле заметно освещалось в сумраке огоньком сигареты.
   -- Ну да, люди поважнее подождут, пока я приглашу их к себе, -- согласился Теодато, которому все больше и больше нравилась прямолинейность Виченте. -- А самые важные захотят, чтобы я привел тебя к ним.
   -- Чувствую себя животным в зверинце.
   -- Не очень приятно, должно быть.
   -- Не то слово.
   Они замолчали. В кабинете горела одна лишь настольная лампа, и остальная часть комнаты погружена была во мрак, нарушаемый только сигаретой Моро.
   -- Чем ты занимался в Вакии? -- полюбопытствовал Теодато. -- Как там вообще?
   -- Как... точно так же, как здесь, только поменьше масштабом, -- пробормотал тот. -- А что до того, чем я занимался... чем занимаются люди вроде меня? Саморазвитие, медитации, духовные практики и тому подобное... ха.
   -- Духовные практики? -- повторил Теодато и рассмеялся. -- Ну-ну.
   Ухмыльнулся в ответ и Виченте.
   -- Я занимаюсь тем, что прожигаю жизнь, любезный брат, -- сказал он. -- Как и почти все аристократы, не наделенные никаким талантом.
   -- Те, кто им наделен, большую часть времени занимаются тем же. Я, конечно, стараюсь брать побольше работы, но ее для вычислителей не слишком много.
   -- Каково это, а? Быть вычислителем.
   Теодато улыбнулся и пожал плечами.
   -- Ну, для меня это, разумеется, обыденность. Так, раз в несколько дней посещаю здание гильдии, иногда получаю задания от мастеров, произвожу необходимые вычисления... изредка доводится отправиться куда-то, чтобы сделать работу на месте. Чаще всего задания поступают от космонавтов, конечно же.
   -- Все же, наверное, это дает почувствовать себя полезным кому-то.
   Жесткое лицо Моро опять выплыло из сумрака, озарившись алым огоньком, и притухло; Теодато несколько озадачился. Ему и в голову раньше не приходили подобные вещи.
   Но, подумав, он обнаружил, что вполне понимает своего двоюродного брата. Всю жизнь жить, изо дня в день ничего не делая полезного; только медитации, только чертовы духовные практики остаются таким, как они, либо -- на выбор -- монастырь в степи, тяжелая и бессмысленная физическая работа и опять те же самые медитации и духовные практики, просто в более аскетической форме. Есть, конечно, еще философия, творческие занятия, но и они часто не дают того ощущения, которого так просит душа.
   -- Ну, если насчет прожигания жизни, -- опомнился задумавшийся Теодато, -- то предлагаю завтра же этим заняться. Чем хороша, наверное, Тонгва, так это столичным изобилием. Раз уж все равно из приличия придется знакомить тебя со всеми уважаемыми людьми в этом чертовом городе, не нанести ли нам визит семейству Лупанио, что живет по соседству? У них, между прочим, две молоденькие дочери.
   Виченте белозубо ухмыльнулся в темноте.
   ***
   Он сидел на широком подоконнике, прислонившись виском к стеклу, и очень был в эти мгновения похож на мальчишку, каким она впервые встретила его уже больше года тому назад; худой, с острыми коленками, кучерявые волосы его опять отросли и касались плеч, и только золотистая щетина, кажется, разрушала немного это впечатление.
   И, может быть, взгляд.
   В последние дни его опять охватила апатия. Она так радовалась было, когда он развил бурную деятельность, без конца что-то читал, упражнялся во дворе с клинком, который ему оставил Бел, даже ездил куда-то: куда, он не говорил ей, но она догадывалась, что опять по крышам. Небо всегда особенно влекло его.
   Вот вся деятельность стихла, и Леарза опять мог целыми днями просиживать в одном месте, будто бы о чем-то думая. Волтайр сама себе не желала признаваться, но она даже начала немного побаиваться его. Она его не понимала; порою он странно смотрел на нее, и у него был при этом пугающий взгляд, серые глаза его совсем темнели, лицо становилось жестким. Порою, наоборот, он внезапно хватал ее, принимался с силой обнимать, лихорадочно целовал ее волосы и виски, будто прося прощения за что-то, но никогда ничего не говорил.
   Волтайр беспокоилась, однако обычно держала свое беспокойство при себе, оставалась с ним ровно приветлива и весела, будто ничего не происходило.
   Изредка, впрочем, беспокойство ее все равно прорывалось, как и теперь. Увидев, как он сидит, глядя перед собой, и лицо его буквально выцвело, даже как-то посерело, отражая пепельный зимний свет, Волтайр не вытерпела и подошла к нему, мягко убрала волосы с его лба. Ей всегда зачем-то так нравился его лоб, и эти выпуклости над его бровями, придававшие ему отчего-то сходство со львом. Теперь еще и грива волос усиливала это ощущение.
   Он повернул голову, и глаза их встретились.
   На какой-то миг его выражение смягчилось, Леарза поднял руку и поймал ее кисть. Волтайр пожала его пальцы своими.
   -- Ты опять тоскуешь, -- тихо сказала она. -- Нельзя сидеть без дела целыми днями. Может, съездим куда-нибудь? Или, хочешь, позовем Корвина с Сетом. Если сказать этим прохвостам, что я испеку для них пирог, они примчатся быстрее ветра.
   Он улыбнулся ей одними губами.
   -- Не нужно. Мне просто... многое надо осмыслить, ты знаешь. Я все никак не пойму, что правильно, а что нет...
   -- Ты по-прежнему раздумываешь, не нужно ли тебе бежать отсюда?
   -- И это тоже. С одной стороны... я боюсь причинить тебе вред, но, с другой, не хочу покидать тебя.
   -- Я не думаю, что ты когда-нибудь причинишь мне вред, -- возразила женщина. -- Но если тебя это так сильно мучает, может быть, тебе просто стоит перебраться в Ритир, поближе к разведчикам? Ведь это совсем не означает, что мы расстанемся с тобой. От Дан Улада до Ритира можно долететь за каких-то пятнадцать минут.
   Его лицо снова отвердело.
   -- Ты боишься меня?
   -- ...Нет, -- соврала она. -- Я просто не хочу, чтобы тебе было плохо. Если ты так и будешь целыми днями тосковать на подоконнике...
   -- Может быть, ты сама хочешь, чтобы я ушел? Только скажи, я немедленно соберусь и уеду.
   -- Да нет же. Это была твоя идея, не моя.
   -- А если я уйду?
   -- Леарза, -- вконец запутавшись, негромко воскликнула Волтайр. -- Такое ощущение, будто ты хочешь, чтобы я уговаривала тебя остаться.
   Он отвернулся.
   -- Я дурак, -- пробормотал он. -- Я действительно этого хочу. Но ты, кажется, желаешь избавиться от меня.
   Она опешила и осталась стоять, отпустив его руку.
   -- Это же... нелогично, -- сказала она, недоверчиво рассмеялась. -- Сперва ты убеждаешь меня, что ты опасен и потому должен уйти. А потом хочешь, чтобы я уговорила тебя остаться. Но если я буду уговаривать тебя, и ты останешься, то по-прежнему будешь считать, что подвергаешь меня опасности... к черту, я запуталась! Я ничего не понимаю, Леарза... чего же ты добиваешься?
   Он совсем отвернулся, уткнувшись лбом в стекло, и плечи его принялись беззвучно содрогаться; Волтайр перепугалась поначалу, подумав, будто он плачет, но когда ей удалось заставить его посмотреть на нее, она обнаружила, что он тоже смеется, только взгляд у него в эти моменты был страшный.
   -- Конечно, ты ничего не понимаешь, -- сипло произнес он. -- Если бы ты уговаривала меня, я бы скорее ушел. Но я ушел бы, уверенный, что ты любишь меня. Ты любишь меня, Волтайр?
   -- Я люблю тебя, -- покорно сказала она, глядя в его глаза. Он пугал ее; но в то же время в этом его безумии было даже что-то, притягивавшее ее к себе.
   Леарза соскользнул ногами с подоконника и резко поймал ее, заглянул в ее лицо, оказавшись совсем близко. Женщина продолжала смирно стоять и смотреть в ответ. Она не понимала... да она никогда бы не поняла его. Нелогично!.. И эти ее слова...
   Пустой звук.
   -- Скажи еще раз, -- велел он.
   -- Я люблю тебя, -- повторила она, и вдруг ресницы ее затрепетали. -- Пожалуйста, не пугай меня так. Я правда люблю тебя...
   Он впился в ее рот, схватив за шею, запуская пальцы в ее пушистые каштановые волосы. Волтайр сдавленно вскрикнула от неожиданности, но быстро подчинилась ему. Они неловко закружились по полу, едва не наступая друг другу на ноги, пока наконец женщина не вписалась во что-то бедром, а ему было все равно, он все напирал на нее, принялся одной рукой расстегивать пуговки ее рубашки, почти отрывая их. Тепло его тела обжигало ее. Волтайр зажмурилась, запрокидывая голову, позволила ему целовать свое обнажившееся плечо...
   По ее щеке скатилась одинокая слезинка, которую он стер губами.
   ***
   В те далекие дни, когда космический корабль опустился на поверхность Анвина, а сын бога уже умер, вернувшись к отцу, малочисленные поселенцы оказались на распутье; руководившего ими пророка не стало, и всем, на что они могли ориентироваться, были книги.
   Дети Арлена однозначно истрактовали священное писание и объявили: необходимо уйти в степь, туда, где жизнь окажется непереносимо сложной, и с истовым рвением предаться медитациям и духовным практикам, завещанным им Арленом. И они действительно ушли к берегам мутной узкой реки, которую нарекли Атойятль. Они в самом деле испытывали страшную нужду и жили в нищете, пожертвовав всеми материальными благами, которые им могла даровать привезенная с собою техника. Не все могли решиться на столь трудный шаг, и оставшиеся на севере люди продолжали пользоваться техникой и сохранили все секреты ее создания.
   Впоследствии, когда ясно стало, что ушедшие к берегам Атойятль были правы, когда они открыли в себе первые способности, дарованные богом-отцом, струсившие обитатели севера сами явились к ним, и тогдашние лидеры заключили вечный союз. С тех пор бездушные создавали свои машины, которые аристократы сочли необходимыми для развития человеческой цивилизации; это действительно было время компромисса, когда потомки Арлена признали полезность технологии. Однако все-таки на первом месте для них всегда была душа. Видя необыкновенные, даже чудесные способности своих собратьев, бездушные поклялись взять на себя заботу о них. Благая, высшая цель руководила ими: и бездушные, и аристократы одинаково желали эволюции человеческого общества и слияния с господом, каковое, по заветам Арлена, было смыслом существования.
   Однако помнят ли теперь об этом аристократы? Бездушные для них превратились в бессловесных слуг, которые обязаны заботиться о них, просто потому, что так желает этого вселенная. И помнят ли бездушные, из своего прежнего состояния процветания опустившиеся до жестокой нищеты?..
   Он поднял глаза к потолку, глубоко задумавшись. Книга лежала на его ладонях, раскрытая.
   Как и ожидалось; идиот Камбьянико усвоил лишь лежавшую на поверхности идею, и то он принял ее только как свое знамя, на одних словах, вместо того чтобы впитать ее всем своим существом и начать воплощать в жизнь.
   Но господин Контарини, конечно, был гораздо глубже этого.
   Доминико Контарини был известный философ, написавший не один трактат, и Орсо Кандиано хорошо помнил, как во времена его юности в Тонгве повсюду повторяли его имя; однажды Кандиано даже довелось видеть его. Вообще говоря, Контарини был своенравный, даже в чем-то злой старик, никогда не стеснялся высказать окружающим все, что о них думает, и славился своей эксцентричностью. Ему все прощали: он был умен.
   Несколько лет тому назад Контарини, которому уже перевалило за девяносто, публично заявил, что больше не напишет ни одной книги, и удалился в степь. Видимо, старик передумал, хоть это было довольно неожиданно, и нарушил данный им обет молчания.
   И хорошо, подумалось Орсо Кандиано.
   Камбьянико, очевидно, очень хотелось поделиться обретенной мудростью с уважаемым соседом, почувствовать себя хоть на момент в роли гуру-просветителя, оттого он принес эту книгу два дня тому назад, добрых полчаса распинался на ее счет, наконец заявил, что они с женой организовывают общество помощи закованным, и с жаром приглашал Кандиано присоединиться к ним; тот лишь пожимал плечами и с трудом сумел отговориться тем, что еще ведь не читал труда великого философа.
   Но вот он прочел книгу, между тем жена Камбьянико уже обходила особняки Централа с визитами и всех без разбору приглашала присоединиться к их идиотскому обществу. Разумеется, в большинстве случаев реакция на ее приглашения была примерно такой же, как у самого Кандиано.
   Эта профанация каким-то странным образом раздражала его; хотя он ничуть не считал себя рьяным последователем новых идей философа, все же Орсо Кандиано подумал про себя, "неплохо было бы в самом деле посетить квартал закованных, просто хотя бы для того, чтобы потом посмеяться как следует над Камбьянико".
   Он еще размышлял сколько-то, по привычке развалившись в кресле в кабинете и опершись локтем о ручку. За окном понемногу становилось светлей: Кандиано любил вставать еще затемно и теперь тоже проснулся до рассвета, дочитывал труд Контарини. Он все еще сидел в задумчивости, когда дверь бесшумно открылась, и высокая дородная женщина мягко шагнула в кабинет.
   -- Господин Кандиано, не изволите ли подать завтрак? -- спросила она. Он встрепенулся, поднял на нее взгляд.
   -- ...Позже, -- сказал он. -- Ответь на один вопрос, Метцли. Довольна ли ты своей жизнью?
   -- Конечно, -- удивилась женщина, почуяла неладное. -- Я что-то делаю не так, господин Кандиано?
   -- Нет, нет. Мне просто интересно, как смотрят на мир бездушные. Ты хотела бы жить по-другому?
   Женщина переступила с ноги на ногу, осторожно поправила фартук. Она была опрятно одета, черные волосы ее туго затянуты в узел на затылке, лицо у нее было очень смуглое, как у многих бездушных, глаза смотрели в сторону. Вопросы его встревожили ее, заставили думать, будто что-то все-таки неладно, будто он недоволен ею.
   -- Кто из нас этого не хотел бы, господин Кандиано, -- наконец ответила она. -- Все люди мечтают о рае. Но наша жизнь неплоха и такой.
   -- Понятно, -- вздохнул он. -- Что ж, можешь идти. Завтракать я не буду; хочу съездить в одно место.
   Она коротко склонила голову и ушла.
   Мысль, поначалу казавшаяся наполовину шуткой, вдруг оформилась в его голове в жесткое решение. Кандиано часто следовал подобным решениям, ощущая, что в эти моменты интуиция аристократа ведет его: что-то, отдаленно похожее на талант самого Наследника, -- такие сравнения нравились ему, -- и теперь он точно так же не стал противиться внезапно возникшему желанию.
   Он не завтракал, собирался в полной рассеянности, велел оседлать для себя лошадь, и не прошло и часа, как знатный аристократ Орсо Кандиано, всеми уважаемый человек, пусть немного эксцентричный (а кто из них не был эксцентричен?), отправлялся в ему одному ведомую сторону.
   Чистые широкие улицы Централа понемногу опускались: сам Централ находился на возвышенности, на крутобоком холме, подножие которого облепили домишки бездушных. Огражденный каменной стеной, Централ легко выпускал из себя людей и с трудом принимал; на воротах несли стражу часовые из числа бравых молодых аристократов, состоявших под командой приближенного к Наследнику Реньеро Зено. Они беспрепятственно пропустили одинокого всадника, не поинтересовавшись даже, с какой целью он направляется прочь из Централа.
   И так Орсо Кандиано оказался в жилых кварталах бездушных.
   Поначалу окружающие его дома ничуть не впечатлили его: они были значительно меньше, конечно, размерами и беднее на вид, однако никакой разрухи и нищеты, о какой твердил Камбьянико, заметно не было.
   Лишь потом Кандиано осознал, что это был квартал прислуги: люди, жившие здесь, по утрам уходили на работу в Централ.
   Кварталы закованных находились на самых окраинах Тонгвы, за пределами промышленной зоны, которую Кандиано миновал со сдерживаемым омерзением на лице, потому что на улицах отвратительно пахло гарью, многочисленные трубы заводов беспрестанно дымились, и с разных сторон доносились... металлические звуки. Но вот улица окончательно сузилась, длинные заборы иссякли, и его обступили собою крошечные кособокие домишки.
   ...Немногочисленные люди, находившиеся в тот момент на улице, с удивлением смотрели на богато одетого всадника, ехавшего шагом. Что бы здесь делать самому настоящему аристократу, да еще и в полном одиночестве? И он был уже явно не молод: обычно это юнцы ищут на свою голову приключений. В его волосах серебрилась седина.
   Вот аристократ обратился к старику, сидевшему на лавке возле дома:
   -- Ведь ты закованный?
   -- Разумеется, благородный господин, -- отозвался тот и медленно, с трудом поднялся на ноги: одна нога его не гнулась в колене. -- Вам нужна какая-то помощь, господин?
   -- Нет... нет, -- несколько растерянно ответил Кандиано и вновь оглянулся. -- Мне просто хотелось посмотреть, как вы живете здесь.
   -- Мы хорошо живем, благородный господин.
   Кандиано недоверчиво прищурился.
   -- У нас есть работа, за которую нам платят деньги, -- добавил старик. -- Нам есть на что купить еды. Если вы хотите увидеть, как плохо живут люди, поезжайте дальше, в ту сторону: туда умирать уходят те, кто не может работать.
   Помедлив, Кандиано исполнил его совет и направил лошадь в указанной стороне.
   Странное, мерзкое чувство одолевало его. Пустые слова Камбьянико отяжелели, налились свинцом: глупец и сам не знал, насколько он прав. Нищета и отупение: вот были главные признаки квартала закованных. Он почти боялся того, что ждало его впереди.
   Дома понемногу становились еще плоше, начали попадаться совершенно развалившиеся. Улица опустела. Кто-то лежал, завернувшись в драное одеяло, прямо на ледяной земле под забором; Кандиано нерешительно приблизился и окликнул:
   -- Эй!
   Никакой реакции не последовало. Тревога охватила его: сам не понимая, что делает, он спешился и осторожно подошел, склонился, заглядывая за хлопавший на ветру край.
   Лицо, обнаружившееся там, совершенно посинело и было неподвижно.
   Он негромко воскликнул, сам не слышав собственного голоса, отшатнулся. Внутри все похолодело: перед ним был труп человека, замерзшего насмерть. Не в силах отвести взгляд, Кандиано пятился, пока не врезался спиной в теплый бок лошади, та всхрапнула и тряхнула головой. Паника охватила его, он не соображал в те моменты, что происходит, и только подумал, что нужно кому-то немедленно сообщить об этом, кого-то известить...
   Схватив лошадь под уздцы, он пошел быстрым шагом дальше по улице, взгляд его отчаянно искал хоть одно живое существо.
   Нашел.
   Этот человек был определенно жив: он сидел, точно так же завернувшись в тряпье, кусок рваной рубахи закрывал его голову, оставляя на виду лишь густо заросший щетиной подбородок. Перед ним была навалена небольшая кучка обломанных веток и какой-то рухляди, и закованный ожесточенно чиркал зажигалкой, видимо, пытаясь высечь искру и разжечь огонь, но зажигалка, наверно, была сломана и только бесполезно щелкала.
   Услышав цоканье лошадиных копыт, сидевший поднял голову, но не встал.
   -- Что делает здесь благородный господин? -- сиплым голосом спросил он. -- Вы заблудились?
   -- Я... -- Кандиано осекся; только теперь холод снова начал добираться до него, и горевшие виски остыли. -- Там... лежит труп.
   -- Ну и пусть себе лежит, -- отозвался закованный. -- До весны ничего с ним не сделается, разве погрызут собаки. Весной, когда начнет вонять, люди выкинут его, а может, и меня вместе с ним.
   Кандиано приходил в себя; неожиданно для закованного приблизился и коротким решительным движением сорвал рубаху с его головы. Черные, как угли, глаза уставились на него.
   -- Ты совсем молод, -- произнес Кандиано. -- Мне сказали, в этом квартале живут только те, кто не может работать. Разве ты не можешь работать?
   -- Меня выгнали отовсюду, куда я приходил, -- осклабился тот. -- За дурной нрав. Сказали, я слишком драчлив. У меня нет работы, и я пришел сюда умирать, благородный господин. Указать вам дорогу отсюда?
   Слова его были будто бы вежливы, но в то же время их смысл оставался двойным; Кандиано выпрямился и коротко усмехнулся, хоть все еще был бледен, наверное.
   -- И что, нет никого, кто помог бы тебе? Твоя семья?
   -- У меня нет семьи, благородный господин.
   -- Встань, -- приказал Кандиано.
   Закованный послушался, хоть как-то с ленцой, медленно поднялся на ноги и оказался одного роста с Кандиано, который был сам высок. Он был худ, как скелет, грязен, и все-таки глаза его смотрели почти дерзко.
   -- Как тебя зовут? -- спросил Кандиано.
   -- Мераз, -- не сразу отозвался тот.
   -- Пойдешь со мной.
   В черных раскосых глазах закованного мелькнула настороженность.
   -- Будешь работать у меня, -- добавил Кандиано, который в тот миг опять принял молниеносное спонтанное решение.
   Мераз недоверчиво смотрел на него. Кандиано усмехнулся собственным мыслям; тяжелое, смутное чувство наконец оставило его, и он теперь совершенно точно знал, что он должен делать, более того: теперь он точно знал, каков высший смысл если не жизни целого человечества, то по крайней мере его собственной.
   ***
   Жизнь изменилась.
   Какой-то новый смысл, странный, непривычный, проник в его сознание; Черный не сразу понял, что это такое. Все вроде бы оставалось по-прежнему, он все так же копался в шлаке, однако под конец смены его охватывало ощущение ожидания. Чего он ждет?.. Он просто не задумывался, пока до него само собою не дошло, что он ждет появления Кэнги.
   У Аллалгара появился друг; это был первый друг его в жизни, первый после матери человек, который принимал в нем участие и улыбался ему. Кто-то считал его если не за равного себе, то хотя бы за достойного. Это чувство оказалось чрезвычайно важно для Черного, и он очень старался отблагодарить Кэнги, как умел. Выполнял каждое его слово, полагая, что этим демонстрирует свое уважение. Кэнги взялся учить Черного читать и писать, дал ему тетрадку; в тетради была плохая, серая бумага, легко рвавшаяся, если слишком сильно надавить карандашом, зато ее было много, целых восемьдесят листов. Черный берег дар, как зеницу ока, а когда Кэнги велел ему писать, он делал это очень осторожно, чтобы не порвать тонкие листочки.
   Всегда, когда у него было свободное время, Аллалгар отправлялся искать Кэнги, но не приближался к нему, а только наблюдал с расстояния; если Кэнги подзывал его, он подходил, если Кэнги был занят, он молча следил за своим единственным другом со стороны.
   До начала смены оставалось еще много времени, и Аллалгар, получивший вчера плату за два месяца, отправился в бакалею; он заметил, что Кэнги любит орехи, и приобрел целых два пакетика, хоть они стоили недешево. После этого он пошел обратно на сталелитейный: был почти уверен в том, что найдет Кэнги в одном из цехов.
   Он не ошибся, и Кэнги действительно стоял на мостике, освещенный багровым сиянием кипящего металла, а напротив него были еще четверо; они о чем-то негромко разговаривали.
   Они не видели Аллалгара, они были к нему спиной, а Кэнги, если и заметил, то не подал вида. Черный приблизился к ним на такое расстояние, что мог слышать их разговор.
   -- Если ты еще будешь смотреть на нее, пожалеешь, -- набычившись, говорил один из четверых рабочих, сложил руки на широкой груди. Каска блестела на его голове.
   -- Что ж такого в том, что я смотрю? -- спокойно спросил Кэнги. -- А она смотрит в ответ. А ты сейчас смотришь на меня, Таала. Может, я не хочу, чтобы ты смотрел на меня.
   -- Не увиливай, -- повысил голос другой рабочий. -- Сам прекрасно все понимаешь. Еще одна улыбочка...
   -- А ты чего заступаешься за чужую жену, Мескито? Небось сам имеешь на нее виды?
   -- Заткнись!
   -- Мы защищать честь товарища пришли!
   -- А, товарищ настолько смел, что без вас на меня не пойдет?
   -- Не зарывайся, -- глухо выдохнул один из них, а потом присовокупил к этому грязное ругательство. -- Если ты сейчас полетишь мордой вниз отсюда, никто о тебе жалеть не будет.
   -- Подозреваю, Комгай все же будет жалеть.
   -- Даже имя ее не произноси!..
   -- Что, я оскверняю ее просто звуком своего голоса?
   -- Так сам и напрашивается, -- произнес Таала, задирая рукава куртки.
   -- Ну сейчас мы наваляем тебе, отродье.
   -- А потом, когда я расшвыряю вас, побежите плакаться надзирателю? -- невозмутимо поинтересовался Кэнги; это окончательно вывело их из себя, и они с короткими криками бросились на него.
   Аллалгар не оставался на месте. Четыре рослых человека нападали на его друга, это было... несправедливо. Аллалгар шагнул к ним и, не замеченный ими в темноте и шуме цеха, схватил одного из них за плечи, оттащил. Напугавшийся рабочий закричал и забрыкался, но Черный даже не обратил на это внимания и с силой швырнул его прочь, так что тот кубарем покатился по крутым металлическим ступенькам и, слышно было, упал уже где-то далеко внизу. На этом Аллалгар не остановился, поймал другого рабочего за воротник куртки, потянул на себя.
   -- Не вмешивайся! -- рявкнул Кэнги, да было уже поздно. Еще один противник полетел с моста, чудом не рухнул в гигантский чан с кипящим металлом, ударился о его край и сполз по ту сторону, на пыльный пол. Двоих оставшихся к тому времени успел обезвредить сам Кэнги, одному вывернул руку, второго прижал к полу собственным весом.
   -- Дрянь, -- выдохнул он.
   Аллалгару было все равно. Ему главное было то, что друг его остался цел и невредим; цех огласился воскликами, голосами, руганью, наконец невысокий полноватый человек поднялся на мост.
   -- Что здесь произошло? Отвечайте, -- его холодный взгляд вперился в Аллалгара. На плече Кэнги была повязка надзирателя, Черный был простой рабочий; он еще не успел осознать это, но Кэнги сообразил мгновенно.
   -- Эти ребята напали на меня, господин Дамиано, -- спешно произнес Кэнги, шагнув к Черному, -- а Аллалгар, добрая душа, попытался мне помочь. Их было четверо, я один.
   -- По какой причине у вас началась драка? -- нахмурился управляющий, которому, должно быть, видно уже было, что проигравших сражение уже подняли на ноги и обступили другие рабочие. Никакого серьезного ущерба, если не считать парочки выбитых зубов, он не заметил.
   -- Из-за женщины, господин Дамиано. Жена того малого слишком уж заглядывается на меня, -- совершенно честно сообщил Кэнги и широко ухмыльнулся. -- Но, клянусь вам, я тут ни при чем.
   -- Ваше счастье, что никто не пострадал, -- помолчав, сказал управляющий. -- Но смотри у меня, Кэнги, если это повторится -- я придумаю что-нибудь такое, чтобы женщины на тебя и смотреть забыли.
   -- Так точно, господин Дамиано, -- весело отозвался тот.
   Инцидент был исчерпан; управляющий пошел прочь. Кэнги, оглянувшись, схватил Аллалгара за локоть и буквально потащил за собой.
   Вдвоем они вывалились из сумрачного цеха и оказались во внутреннем дворе сталелитейного, где холод немедленно обжег им лица и глотки.
   -- Больше так не делай, -- сказал Кэнги, посерьезнев. -- Я вполне справился бы с ними и сам, а тебя за драку могут наказать. На этот раз повезло...
   Черный молчал; внутри у него все опустилось: он разозлил Кэнги!
   -- ...Но все равно спасибо, -- помолчав, добавил тот и рассмеялся. -- Здорово ты их.
   Мир снова посветлел, и Аллалгар переступил с ноги на ногу, не зная толком, как выразить переполнявшие его чувства. Наконец он неловко вытащил заскорузлыми пальцами из-под полы куртки маленький пакетик и протянул его Кэнги.
   -- Что это?.. Орехи, -- удивился тот.
   -- Это тебе, -- нашелся Аллалгар.
   Он стоял, расставив ноги в грубых латаных сапогах, огромный почти двухметровый мужчина, лицо его было смуглое, почти черное, словно высечено из базальта, в грязных пальцах он держал пакетик с орехами и до смешного в тот момент похож был на ребенка: не внешностью, но, может быть, взглядом. Кэнги взял пакетик, потом снова расхохотался и крепко похлопал Аллалгара по плечу.
   -- Знаешь, что? -- заявил он. -- Ты хороший человек, Аллалгар! И не слушай, что тебе говорят другие.
   Лишь тогда Черный робко улыбнулся.
   ***
   Поднимался туман. Длинная улица уходила за горизонт, по обе ее стороны возвышались гигантские небоскребы, в воздухе реяла мокрая взвесь, беззвучные аэро летели совсем низко над землею, разрезая собой сумрак.
   Красные огоньки мерцали тут и там.
   Город.
   Он никак не мог взять в толк, что он делает здесь; он стоял прямо посреди дороги, одинокий, бесплотные люди скользили мимо него, он для них будто не существовал. Легкая тревога колотилась внутри. Он поднял голову и обнаружил, что неба над ним нет.
   Темнота наваливалась на этот полузнакомый город, давила на небоскребы, и те начинали медленно гнуться под ее тяжестью, искривлялись, он мог видеть, как трещины идут по зеркальному аэрогелю, как он потихоньку сыпется черными осколками, будто снег. Машины продолжали мчаться вперед, но исказившееся пространство изменяло их траектории, и они взлетали вверх, разбивая собой окна в зданиях, взрывались; а люди все скользили и скользили, будто хаоса вокруг не существовало.
   В уголках его глаз была темнота.
   Смерть и разрушение.
   Он стремительно обернулся, пытаясь увидеть говорившего; темнота дернулась вместе с ним, по-прежнему оставаясь позади.
   Смерть и разрушение неизбежны, они ждут каждого, -- добавил бесплотный голос, звучавший будто сразу у него в голове. Осколки аэрогеля продолжали сыпаться сверху, но были неощутимы и проходили сквозь него. Реальность схлопывалась, сжималась вокруг него. Начали падать обломки бетона и металлические искореженные каркасы.
   Время. Энтропия. Вселенная рано или поздно прекратит свое существование, именно потому, что у всего должны быть начало и конец.
   Он досадливо отмахнулся от сворачивавшегося пространства и шагнул вперед.
   Туман принял его; законы физики в этом месте действовали иным образом, и он остался стоять в пустоте, окруженный сияющими звездами, чернотой космоса и бесплотным голосом.
   Время относительно и неравномерно; оно существует на всем протяжении существования пространства. Невозможно изменить будущее, потому что оно существует наравне с прошлым.
   -- Эль Кинди говорил мне, что это не так, -- сказал Леарза. -- Он говорил, что прошлое утратило свою истинность, а будущее еще не наступило... Что-то похожее мне говорил и профессор.
   Ты веришь им? Ты всем веришь?
   -- Нет, я никому не верю. И тебе тоже. Кто ты? Почему я слышу твой голос, но не вижу тебя?
   Меня невозможно увидеть.
   Тихий смех.
   Леарза продолжал стоять в пустоте космоса, и галактика медленно вращалась вокруг него.
   Твой Дар все еще спит, сказал голос. И даже когда он проснется, он ничего не даст тебе. Ты жалок и бессилен. Рано или поздно эти люди поймут, что с тобой происходит. Твоя собственная женщина предаст тебя, сообщит о твоем состоянии профессору. Они придут за тобой, они заключат тебя в маленькую белую комнату без окон и будут смотреть, как ты сходишь с ума. Быть может, вынудят тебя рассказывать им, что произойдет в будущем, а потом станут сверять твои прогнозы с прогнозами своих машин. А потом ты умрешь, потому что все люди умирают.
   -- Мне все равно теперь, -- возразил Леарза. -- Если таково мое будущее, то я встречу его. Все равно ничего изменить нельзя, ты сам говоришь это.
   А ведь это страшнее всего! Знать, что произойдет, предвидеть смерть и разрушение -- и только быть в состоянии бессильно ожидать развязки!
   -- Сейчас я ничего не знаю, -- сказал Леарза. -- Я не знаю, как это. -- Он обернулся, оглядываясь. -- Эй! Эль Кинди! Проклятый ублюдок, ты здесь?
   Тишина была ему ответом.
   -- Не скрывайся от меня, -- уже тише добавил он. -- Я знаю, ты где-то здесь, мерзавец.
   Не зови его, он не слышит тебя.
   -- Что, ты занял его место?
   Возможно, уклончиво ответил голос. А какая тебе разница? Ведь ты в любом случае умрешь.
   Леарза молчал, остановившись, безвольно опустив руки, склонив голову. Под кедами был бесконечный космос. Где-то далеко мигала красная звезда, казавшаяся почти точкой.
   -- Я знаю, кто ты, -- сказал он.
   Голос молчал.
   -- Ты...
   ***
   Золотые огни Централа мягко сияли во тьме. Тьма была за окнами; там было холодно, там пронзительно дули зимние ветры, там в промышленных районах машины медленно пожирали человеческие жизни...
   Эти мысли в последнее время редко покидали его; и теперь, хотя опять в особняке Кандиано был званый вечер, и беспечные гости пили вино и обсуждали какие-то сплетни, сам хозяин в отдалении от них устроился за низким столиком, приняв свободную позу в кресле, а за спинкой кресла, похожий на безмолвную статую, стоял закованный.
   Этот закованный произвел настоящий фурор в Централе; усмехаясь про себя, Кандиано думал: сколь же бедна событиями их жизнь, если они готовы взахлеб обсуждать то, что у одного из них теперь появился слуга-закованный, которого тот держит за равного!
   Поначалу, признаться, Кандиано хотел сделать этого человека одним из своих конюхов. Он знал: работа это несложная, и старшие товарищи быстро всему обучат новичка. Однако уже позже, когда он смотрел в черные глаза своего личного закованного, он понял, что такое решение было бы неправильным, и так Мераз стал чем-то вроде его телохранителя. Он действительно, если не брать в расчет его худобу, был высок ростом, жилист и очень ловок, судя по его же рассказам, драться тоже умел. Пусть вряд ли ему когда-либо доведется драться; помимо всего прочего, у Мераза был острый язык. Кандиано быстро обнаружил, что ему нравится разговаривать с закованным.
   Сегодня он впервые вывел своего закованного в люди: хотя представлял себе, что повлечет появление бездушного на званом вечере, все же велел Меразу всюду следовать за собой.
   Приходившие аристократы и в самом деле поначалу смешно запинались, во все глаза смотрели на смуглого человека в черном, некоторые женщины даже пугались его. Мераз оставался глыбой льда и отвечал им холодным спокойным взглядом, его лицо не менялось, хотя Кандиано прекрасно знал, что в мыслях тот смеется.
   Явились, разумеется, и супруги Камбьянико. Кандиано встречал их галантной улыбкой.
   -- Как видите, дорогой друг, на меня действительно сильно повлияла одолженная вами книга, -- сказал он, обращаясь к женоподобному Витале, по левую сторону от которого хлопала глазами, уставившись на закованного, госпожа Камбьянико. -- Я отправился в кварталы бездушных и убедился в ее истинности.
   -- Как это... благородно с вашей стороны, Орсо, -- только и нашелся тот.
   Кажется, только появление очередного гостя несколько отвлекло всеобщее внимания от Мераза; Кандиано видел этого человека впервые, но с ним вместе по ступенькам поднялся Теодато Дандоло, и он сразу понял, кто перед ним.
   -- Добрый вечер, господин Кандиано, -- поприветствовал его Дандоло, коротко склонив голову в знаке уважения. -- Разрешите представить вам моего кузена, Виченте Моро.
   Виченте Моро был темноволосый человек с просто-таки каменным лицом, тяжелым взглядом и квадратной челюстью. На своего брата он походил крайне мало; особенно привлекала к себе эта его угрюмость, и Кандиано быстро понял, отчего разговоры о нем не утихают вот уже неделю: никто не мог взять в толк, отчего этот нелюдимый молчун вдруг приехал налаживать родственные отношения.
   Поначалу, впрочем, получше изучить этого Моро у него не вышло, поскольку они немедленно оказались окружены людьми, и разговор быстро скатился в светскую бессмыслицу, так что Кандиано и ушел опять в тень, как почти всегда делал на своих званых вечерах (он и не устраивал бы их, если б не привычка).
   Раскосые глаза Мераза продолжали безмолвно следить за рослой фигурой Моро; тот перемещался от одной кучки людей к другой, хоть и разговаривал будто неохотно, чаще односложно отвечая на вопросы, с ним вместе двигался и его брат, на тонком скуластом лице которого было написано что-то вроде "надо перетерпеть, скоро это все закончится".
   Но вот люди более или менее успокоились, и братья направились к хозяину вечера, очевидно, считая необходимым почтить его своим вниманием.
   -- Присаживайтесь, молодые люди, -- пригласил их Кандиано, кивнув на кресла напротив себя. -- Вижу, этот вечер несколько притомил вас.
   Дандоло смутился немного, поднял было руку, но кузен перебил его и коротко ответил:
   -- Как и вас, смею заметить, господин Кандиано.
   Тот беззвучно рассмеялся.
   -- Да, по правде, я предпочитаю тихие философские беседы, а не светские сплетни. Но вы оба молоды, возможно, вас философия не увлечет?..
   -- Отчего же, -- пробасил Моро.
   -- Я слышал, вы в последнее время увлеклись новой книгой господина Контарини, -- добавил его брат, коротко взглянув на закованного за спиной хозяина дома.
   -- Увлекся?.. Пожалуй, это не совсем верное слово. Но его идеи действительно потрясли меня, изменили мое мировоззрение. Мне кажется, мы стали забывать, чем мы обязаны бездушным. Следовало бы больше внимания обращать на них, помнить о том, что, как люди, они нам во всем равны: ведь на свете нет ничего ценнее человеческой жизни. Аристократы считают, что бездушные тупы и малоразвиты, но я вам скажу, что многие присутствующие здесь сегодня не чета Меразу. Закованные необразованны, это верно, однако мы должны исправить это, потому что это наша ошибка и наша вина.
   -- Эти идеи... гуманны, -- осторожно высказался Дандоло, -- только, боюсь, не все сумеют так просто принять их. Вековые традиции нелегко изжить.
   -- И это верно, -- добродушно согласился Кандиано. -- Но даже великие реки начинаются с крохотных ручейков.
   -- Супруги Камбьянико здесь тоже много говорят о закованных, -- заметил Моро, оглянувшись в зал. -- Однако, полагаю, у вас с ними мало общего.
   -- Есть люди, которые только говорят и ничего не делают, -- отозвался хозяин. -- ...Что же вы думаете по этому поводу, господин Моро? Мне только кажется, или вы интересуетесь философией?
   -- Как любой аристократ, я вожу с ней знакомство, -- сказал тот. Кандиано заметил краем глаза, как Дандоло ухмыльнулся. -- Не могу не согласиться с вами насчет отношения к закованным. Они такие же люди, как мы, но они живут в нищете и вынуждены работать с машинами. Ведь они ненавидят машины, вы знаете об этом?
   Выражение лица Мераза впервые за вечер изменилось. Кандиано не видел этого, однако зеленоватые глаза Моро немедленно оказались привлечены к закованному. Кандиано спросил, несколько озадаченный:
   -- Это так, Мераз?
   -- Значит ли, что рабы должны любить свое клеймо, благородные господа? -- не сразу ответил тот, раздув плоские ноздри.
   -- Удивительно, -- протянул Кандиано. -- Я никогда не задумывался об этом. Спасибо вам, господин Моро, за то, что вы так вовремя подметили это.
   ...Позже той ночью, когда гости разошлись, Орсо Кандиано остался в своем тихом кабинете вдвоем с Меразом, которого угощал кофе из своей турки. Закованный кофе не пробовал никогда в жизни и забавно наморщился, сделав первый глоток.
   -- А мне понравился этот Моро, -- задумчиво произнес Кандиано, обращаясь скорее в пустоту, чем к Меразу. -- Он явно неглуп. Интересно, чем он занимается? Наверняка философией.
   -- Он отличный боец, -- неожиданно сообщил Мераз. -- Я хотел бы попробовать схватиться с ним, мне любопытно, сумею ли одолеть его.
   Кандиано лишь растерянно пожал плечами.
   Два брата между тем возвращались к себе пешком, решив прогуляться, шагали по широкой ярко освещенной улице и громко смеялись.
   -- ...И теперь она попросту не знает, кто ей понравился больше -- ты или этот закованный, -- хохотал Теодато, запрокидывая голову, -- как только у нее шея не отвалилась без конца оглядываться то на него, то на тебя!..
   Моро тоже смеялся, но глаза его оставались холодными.
   -- Этот Кандиано, -- позже заметил он, -- кажется, он эксцентричный чудак. Чего он добивается, взяв себе этого закованного? Он хоть понимает, что всех их к себе домой не притащишь?
   Теодато немного посерьезнел.
   -- Глупости все это. Я думаю, это скорее для привлечения внимания. Ты же видишь, как все на ушах стоят! Только и разговоров, что об этом черноглазом черте. А уж Камбьянико как раздувается, прямо как жаба, чтоб казаться побольше и позначительней. Все это их общество -- мыльный пузырь без особого смысла.
   -- Да, -- неопределенно отозвался Виченте, извлек из нагрудного кармана сюртука портсигар.
   -- Другой вопрос в том, что Кандиано -- человек упрямый, -- пробормотал Теодато, глядя себе под ноги. -- Не чета Камбьянико. Если уж он вобьет себе что-то в голову... А с него станется, а? Только, мне кажется, вся эта ерунда с бездушными ни к чему хорошему не приведет. Человеческой жизни не хватит на то, чтобы изменить сложившиеся устои. ...Да и не люблю я всякие там "великие идеи".
   Виченте и вовсе промолчал.
   ***
   Ночь была бесконечной.
   Он вскинулся в постели, хрипло хватая воздух ртом, и тусклый лунный свет блестел на его львином лбу. Мягко завозилась сбоку от него женщина, он не обратил на нее внимания, соскользнул с кровати и, бесшумно ступая босыми ногами, подошел к белому квадрату окна. Постоял так, уперевшись рукой в стену и ничего не видя перед собою.
   -- Опять?.. -- сонно спросила она, он не ответил. Она осталась лежать; нервная лихорадка охватила его, и он сорвался с места, почти выбежал из спальни.
   Она пришла к нему в ванную, где он разъяренно хлестал ледяной водой себе в лицо, и брызги летели от него во все стороны. Она молча остановилась в дверном проеме и смотрела на него; наконец Леарза поднял на нее взгляд.
   Ее лицо оставалось безупречно ровным, она просто стояла и смотрела.
   Он сипло вздохнул и оперся о край раковины, опустил голову; под ногами был привычный коврик, никаких звезд, никакого...
   -- Пойдем на кухню, -- предложила Волтайр. -- Попьем чаю. Успокоишься...
   Пальцы его с силой сжали гладкую поверхность, так, что побелели костяшки. Он ничего не сказал ей.
   -- Пойдем, -- повторила она. Он не знал этого, но она боялась дотрагиваться до него в те моменты, хоть ей и хотелось взять его за плечо и увлечь за собой.
   Мгновенный приступ гнева сошел на нет; он выпрямился, не глядя на нее, и все-таки пошел следом.
   На кухне зажегся теплый свет низко свисавшей лампы, Леарза отошел к окну, за которым видно было убеленный лежалым весенним снегом двор, прижался лбом к стеклу. Волтайр принялась наливать чай, хоть никто не хотел этого чая, просто ей казалось, что это может умиротворить его.
   Она ни черта не понимала.
   -- Я обречен, -- еле слышно произнес он, не оборачиваясь к ней.
   -- Что?.. -- переспросила женщина; руки ее остановились над кружками. Она была так спокойна, так... она стояла возле стола, одетая в одну лишь светлую сорочку, ее волосы золотились в свете лампы, обрамляя круглое лицо, на котором ничего не отражалось.
   Он промолчал, и она не стала повторно спрашивать. Смирно ждала, пока ему не надоест стоять так, со сведенными плечами, и смотреть в пустоту; наконец Леарза действительно повернулся к ней, и на его лице залегли жесткие тени.
   -- Он настиг меня, -- сказал Леарза.
   -- Кто?
   -- Темный бог.
   Волтайр выронила чайную ложечку, и та со звоном упала на столешницу.
   -- Что ты такое говоришь, -- произнесла она. -- Темного бога не существует. Во всяком случае, уже не должно существовать.
   -- Нет, -- он криво усмехнулся. -- Он здесь. -- Легонько постучал себя по голове ближе к затылку. -- Прячется в черепной коробке, выжидает... Темнота зальет мне глаза. Будущее невозможно изменить.
   Волтайр будто собралась с силами, выдохнула, взглянула на него в упор.
   -- Леарза, нам просто необходимо посоветоваться с профессором Квинном. Дальше так продолжаться не может.
   -- Нет! -- закричал он; его лицо в один момент изменилось, исказившись, он взмахнул руками, сделал шаг, испугав ее. Волтайр попятилась от него. -- Нет, -- повторил Леарза, -- ты ничего не понимаешь! Если он узнает... и ты не смей говорить ему, поняла? Не смей!
   -- Леарза, -- воскликнула женщина. -- Прекрати это!
   -- Что? Что тебе прекратить? -- заорал он, принялся ходить по кухне, как загнанный в ловушку зверь. -- Теперь ты чувствуешь, куда это все идет? К чему это приведет меня? Эти сны! Ты все время повторяешь, что я просто слишком много думаю об этом, что сны пройдут, что темного бога нет -- неправда, он есть! Он здесь, в моей голове! Он хочет все разрушить!
   Она стояла, напугавшись, опустив руки, и только беспомощно следила за ним глазами. Ярость охватывала его, и ему хотелось схватить женщину за плечи и встряхнуть как следует, как бездушную куклу.
   -- Не думай, будто это не беспокоит меня! -- наконец перебила его Волтайр, вся сжавшись в комок, будто боялась, что он подойдет и ударит ее. -- Я хочу тебе помочь, Леарза, иначе я бы не предлагала тебе!..
   -- Ты! -- он так стремительно обернулся на нее, что она вскрикнула и отшатнулась. -- Это все пустые слова! Все вы одинаковы! Все бездушны! Все лгут и обманывают!
   -- Мы тоже умеем чувствовать, -- безголосо возразила женщина.
   -- То, что ты называешь чувствами, лишь блеклое подобие настоящих чувств, -- заорал он. -- Если я на твоих глазах вспорю себе живот, ты даже остановить меня не попытаешься!
   -- Неправда!
   -- И ты, и твой брат, все вы!.. Машины сожрали ваши души, и вы теперь сами как автоматы, всего лишь изображаете из себя людей!
   -- Леарза!..
   -- Я на грани безумия, -- продолжал кричать он, не сводя с нее бешеных глаз, -- а ты только и можешь, что предложить мне чаю! Да, конечно, чай спасет меня!
   Она сглотнула, стиснула губы.
   -- Ничего удивительного, что твой ребенок умер у тебя на руках! Ты небось и теперь думаешь, как все они, что не стоит рабски поддерживать существующую жизнь, лучше позаботиться о зачатии новой!
   Женщина продолжала молчать, но ее глаза почернели. Леарза не замечал этого; гнев полыхал у него внутри, мешая дышать, мешая видеть.
   -- Успокойся, -- ровным, бесчувственным голосом наконец сказала она, заставив его осечься. Он замолчал и уставился на нее. -- Ты ведешь себя, как мальчишка. Ты совершенно нелогичен. Возьми себя в руки, сейчас же.
   На кухне воцарилась тишина.
   Они стояли и смотрели друг другу в глаза, казалось, целую вечность. Время остановилось в единственном истинном моменте.
   Лицо Волтайр теперь было невероятно похоже на лицо ее брата; такое же окаменевшее, с застывшими под кожей желваками, глаза ледяные, губы плотно сжаты. В одно мгновение Леарзу уколол легкий страх: ему показалось, что перед ним стоит равнодушная машина.
   Космическим холодом окатило его.
   Он сделал шаг назад, отодвинувшись от нее. Она продолжала стоять.
   -- Я ухожу, -- тихо сказал он.
   Она молчала.
   Он развернулся и почти выбежал с кухни; он лихорадочно собирался, швыряя вещи, которых, казалось бы, было у него так много, но в итоге набрался только тощий рюкзак. Волтайр не поднималась к нему. Он застегивал джинсы, натягивал свитер, перекинул рюкзак через плечо и спустился в холл. Она была там; она стояла, безмолвная, будто призрак, и наблюдала за ним. Не глядя на нее, Леарза принялся зашнуровывать кеды, потом набросил куртку.
   Он уже стоял на пороге, когда все-таки решился оглянуться.
   Ее глаза по-прежнему были полны льда. Он скривился и вышел, хлопнув дверью.
   Из окна кухни видно было, как всколыхнулись старые яблони, когда в небо взмыл аэро. Леарза уже не мог знать, что после этого Волтайр вернулась на кухню, остановилась у окна и смотрела в темноту; потом будто что-то сломалось у нее внутри, и она резко сгорбилась и заплакала навзрыд.
  
   10,01 пк
   -- Его многие обвиняют в бесчувственности, но вместе с этим нельзя упускать из виду, что часто вычислители вроде меня тоже этим страдают, из-за того, что нам приходится в голове обрабатывать огромное количество информации, делать сложные расчеты, да и в целом наша деятельность опосредованно связана даже с машинами, -- вот, из-за этого как-то перенимаешь будто некую бездушность цифр, которые прокручиваешь в уме, и... я этого молодчика определенно где-то видел. О, это же никак господин Кандиано и его знаменитый телохранитель. Господин Кандиано!
   -- Он не слышит.
   -- Господин Кандиано, сюда!..
   -- ...Добрый день, молодые люди. Не ожидал вас здесь встретить в такой ранний час, я полагал, молодежь в это время еще спит?..
   Дандоло рассмеялся. Его нельзя было бы назвать неотразимым красавцем, черты его лица были далеки от совершенства, и вместе с тем улыбка совершенно меняла его, превращая в сияющее солнышко, так что собеседник его в этот момент поневоле начинал чувствовать к нему расположение. День, к тому же, выдался ясный, суровая степная зима наконец-то стала поддаваться более теплому времени года, и сам цвет неба над головой вызывал желание улыбаться. Чуяли это и люди, и животные; лошади четверых всадников бодро трясли головами, фыркали.
   Они встретились на залитой утренним светом улице, час был ранний: прохожих не было видно. Орсо Кандиано был одет в черный плащ, солнце выбелило его и без того обильно сдобренные сединой волосы, отчего только еще темнее и пронзительней казался его взгляд; за ним следовал его телохранитель, не слишком уверенно державшийся в седле здоровой каурой лошади, но по-прежнему совершенно невозмутимый на вид. Ледяной взгляд Моро скользнул по его фигуре. Мераза-то первым и углядел Дандоло, и вот они уже негромко переговаривались, нагнав Кандиано и его верного спутника.
   -- Виченте вообще ранняя пташка, -- то ли пожаловался, то ли похвастался Теодато в ответ на вежливый вопрос Кандиано, -- он и вытащил меня на утреннюю прогулку по городу. Говорит, на свежем воздухе ему лучше думается, ха!
   -- Совершенно здравая мысль, -- благодушно согласился Кандиано, переведя взгляд на двоюродного брата Дандоло. Сам Дандоло, несмотря на все свое солнечное обаяние, все же неизбежно напоминал ему о том, чего он сам мог бы достичь, но не достиг: природа обделила его.
   -- Вы куда-то направляетесь? -- поинтересовался между тем Моро.
   -- Да... да. Думаю, вы и сами можете легко догадаться, куда лежит мой путь.
   -- Никак в кварталы закованных, -- предположил Дандоло.
   -- Именно.
   -- Привезете оттуда с собой еще одного обездоленного? Или даже парочку? -- остро как-то спросил Моро, прищурив глаза.
   Кандиано помедлил, глядя на него в ответ, потом усмехнулся.
   -- Нет, моя цель не в этом. Я хотел бы просто поговорить с ними, господин Моро. В любом случае, всех ведь в мой особняк не уместишь. Если хочешь помочь им, такими примитивными мерами не обойтись.
   -- Что же вы намерены делать?
   -- Пока что думать, -- пожал плечами старший аристократ. -- Единственная мысль, которая доселе пришла мне в голову, -- о том, что необходимо менять наше отношение к бездушным, но эти перемены неосуществимы в краткий период времени. Все же я намерен делать все возможное и для этого.
   Дандоло и Моро помолчали.
   -- Что же, успехов вам, господин Кандиано, -- наконец осторожно сказал Теодато.
   Они распрощались и разъехались в разные стороны; молчавший все это время Мераз коротко взглянул на Моро, нахмурился чему-то своему. Сытые лошади пошли шагом, потом вороной Моро, повинуясь короткому движению хозяина, припустил рысью, следом за ним устремилась и лошадь Дандоло.
   Когда они уже были уверены, что ни Кандиано, ни его спутник не могут слышать их, вновь замедлили ход, и Теодато вполголоса заметил:
   -- Таких, как он, бесполезно поддевать, у них каменная кожа, никакими шутками их не проймешь. А этот его закованный так смотрит на тебя, мне даже немного не по себе.
   -- Он просто хороший боец, -- рассеянно пожал плечами Виченте, -- и во многом полагается на свои инстинкты. Видит, как я двигаюсь, оттого и нервничает в моем присутствии.
   -- А что ему такого в том, как ты двигаешься? -- удивился Теодато. Кузен его коротко рассмеялся.
   -- Ты не поймешь, -- сказал он, -- а ему очевидно, что в драке я окажусь не самым простым противником.
   -- Ты умеешь драться?
   -- В одно время я этим увлекался. Интересно, о чем Кандиано собрался говорить с бездушными? Мне кажется, соответственно его точке зрения надо разговаривать с нами, убеждать людей в том, что необходимо срочно поменять свое отношение к закованным и так далее.
   Теодато растерялся и только совершил неопределенный жест рукой.
   -- Наверное, я сейчас покажусь черствым сухарем, -- потом сказал он, -- но проблемы закованных меня мало волнуют. Меня занимают другие вещи.
   -- Какие это?
   Но он промолчал, глядя в сторону. Виченте не стал дальше допытываться, хоть и покосился на брата, а выражение его лица по-прежнему оставалось бесстрастным.
   ***
   Ночь поглотила его.
   В кромешной темноте, не потрудившись включить освещение аэро, он летел по чужому небу, взъерошенный, не понимающий до конца, что ему делать теперь. Одно было ясно: в Дан Улад он больше не вернется. Но и являться с повинной в ксенологический?.. Нет.
   Аэро перемещался с маленькой скоростью; это время было нужно Леарзе для того, чтобы собраться с мыслями и подумать. Он сел в кресле, сгорбившись, уперевшись локтями в колени, запустил пятерню в отросшие и мешавшиеся волосы. Однако долго неподвижным не оставался, стремительно схватил лежавший на пассажирском сиденье планшет и набрал сообщение.
   Младшие были единственным вариантом, пришедшим ему на ум. Они ни о чем не знают, он никогда не говорил им, что ему снятся сны. Свое бегство из Дан Улада можно будет объяснить ссорой с Волтайр. Корвин или Сет, -- кто-нибудь из этих двоих непременно пустит его к себе.
   Мгновенного ответа он не ждал, развалился на сиденье и все-таки направил аэро в Сеол: это был небольшой прибрежный город на севере Эмайна, Леарза бывал там и раньше, там были отличные крыши и вид на море.
   ...Корвин связался с ним, когда он сидел в крошечном кафе на верхнем этаже одного из зданий, под прозрачным куполом, за которым клубились тяжелые облака. Поначалу лицо андроида имело несколько встревоженный вид, но когда Леарза нехотя объяснил насчет ссоры, тот будто бы пришел к какому-то пониманию, коротко быстро закивал, потом предложил встретиться в Моране: далеко, но у него сегодня важная конференция на Сиде, и к тому же, кажется, Сет тоже где-то здесь. Леарза бездумно согласился. Ему нужны были люди... андроиды, неважно: живые существа рядом. Младшие даже лучше, ведь они хорошо имитируют человеческие эмоции.
   Моран находился на противоположной точке планеты, и даже на аэро туда было лететь почти два часа; время еще оставалось, но немного, потому Леарза набросил куртку на плечи и пошел.
   Ледяной ветер ударил в лицо, небо было дикого пурпурного оттенка: ночь еще только начиналась здесь, когда в Саоле к востоку уже почти наступило утро. Леарза какое-то время стоял на высотной площадке, огражденной металлическими поручнями, мялся с ноги на ногу, чуя, как копья ветра пытаются пробить его насквозь. Куртка за спиной хлопала.
   -- А вот и ты, -- услышал он знакомый голос и обернулся. Корвин выглядел уставшим, под его глазами залегли тени, но одет он был безукоризненно: никак только что со своей конференции. -- Да, вид у тебя потрепанный.
   Леарза несколько недоуменно пожал плечами, и не догадываясь, что дурные сны наложили свой отпечаток на его собственное лицо.
   -- Пойдем, -- не дожидаясь ответа, позвал андроид. -- Сет сегодня выступает в пабе, удачно сложилось...
   Ему было все равно, куда, зачем, лишь бы идти; и он шел за Корвином, молчаливый и потерянный, не замечая, что замерз. В те два часа, что он добирался до Морана, Леарза без конца думал; он уверен был, что вот они встретятся, и придется много долго объяснять что-то, лгать. Но вот оказалось, что можно было совсем ничего не говорить.
   В пабе было шумно и накурено, за одним из столиков они обнаружили Тильду, Тильда была не одна: с ней сидели другие люди -- андроиды?.. Леарзе было все равно. Он сел между Тильдой и Корвином, потом еще пришлось тянуться через весь стол, чтобы поприветствовать Сета, пожать ему руку. Лысоватый музыкант был страшно весел и что-то громко орал, однако с ними оставался недолго: ушел на сцену.
   Говорить по-прежнему ничего не было нужно, и он сосредоточился на темном пенящемся напитке перед собой. Внутри было какое-то немое удивление. Тильда, сидевшая слева, склонилась к нему, заглядывая в его глаза, улыбнулась и потрепала по затылку; Леарза растерянно улыбнулся ей в ответ. Корвин между тем принялся что-то рассказывать, хотя смысл его рассказа на руосца не снизошел; это тоже было неважно, куда главней был звук человеческого голоса и тепло чужого тела по соседству.
   Много позже, когда уже выступление закончилось, а Сет присоединился к ним, Тильда все-таки осторожно спросила:
   -- Что случилось, Леарза?
   -- Я ушел, -- невнятно отозвался тот, вертя полупустой стакан. -- Больше не вернусь в Дан Улад. Никогда.
   -- Почему?
   И он, сбиваясь и запинаясь, принялся сумбурно объяснять ей; язык у него заплетался, но вся злость и обида вдруг выплеснулись из него с неожиданной силой. Хотя и теперь Леарза помнил о том, что нельзя говорить о своих снах, все же у него и без того было на что пожаловаться.
   -- ...холодная, как камень, -- говорил он, хватался то за голову, то за стакан, ерошил себе волосы, почти каждую сказанную фразу стремился запить, будто желая смыть с языка ее горький вкус. -- Как глыба льда. Такое ощущение, что она совсем ничего не чувствует! И на меня ей наплевать. И...
   Он еще долго говорил, и конец этого монолога для него потерялся в тумане. Леарза не помнил, как они перемещались в пространстве, только слышал бесконечный смех Сета и Корвина где-то около себя, чуял чью-то теплую руку поверх своей. И без того громкая музыка (больше похожая на шум) стала оглушительной, разговаривать стало нельзя; это было уже другое место, -- Леарза смутно осознавал это, -- люди здесь танцевали, и он тоже повлек за собой Тильду, а она и не возражала.
   В какой-то момент ему стало совершенно все равно. Была ли ему разница?.. Он рано или поздно сойдет с ума и погибнет. Может быть, он уже медленно сходит с ума и сам не замечает этого. И пусть все пропадет пропадом!.. В голове у него был туман. С ним танцевала симпатичная женщина, ее глаза казались почти черными в сияющей темноте бара, у нее была милая чуть неровная улыбка. Она смеялась: она говорила, что танцевать умеет не очень хорошо, и действительно несколько раз она спотыкалась и была вынуждена хвататься за его плечи, но это только еще больше веселило обоих. У нее были теплые пальцы и пряное дыхание.
   Потом Леарза вспомнил о том, что она -- машина. В ее черепе электронный мозг. Кости ее сделаны из прочного сплава... но он теперь знал уже, что большая часть ее тела -- органического происхождения и почти ничем не отличается от человека.
   Это даже стало занимать его.
   Он не осознавал того, насколько пьян; ему казалось, что просто весь мир переместился в какое-то иное измерение, а он и не заметил, когда. Багровая темнота делала все еще проще. Они как-то выскользнули из толпы танцевавших людей, буквально сбежали вдвоем; где были Корвин и Сет, он не знал, но он и не помнил в те мгновения, кто такие Корвин и Сет. Женщина что-то говорила, смеясь, о том, что тут слишком душно, и они поднялись наверх по металлической лестнице, шагнули на крышу. Ночь окутала их, ночь и ветер.
   Леарза поймал ее за плечи и не хотел отпускать, Тильда продолжала хихикать, она была смешно выше него ростом, но присела на поручни и оказалась ниже.
   -- Ты пьян, -- почти прошептала она, гладя его по спутавшимся волосам. -- И не выспался. Тебе надо поспать.
   -- Ага, -- отозвался он, хотя пропустил все ее слова мимо ушей. Она снова фыркнула. В темноте можно было различить только контуры ее неровного лица, но он чувствовал ее дыхание совсем близко. Поймал его своими губами.
   Тильда не отстранилась от него, только потом повторила:
   -- Я не шучу, тебе надо поспать, Леарза...
   -- Мне некуда идти, -- вспомнил он.
   Она почти строго вздохнула, наморщив лоб, а Леарза снова потянулся к ней. Может быть, мозги у нее и были электронные, но ее губы оказались теплыми, как у самой обычной женщины.
   -- Пойдем ко мне, -- прошептала Тильда много позже.
   ***
   Марчелло Тегаллиано был скрытный, сдержанный человек, иначе, пожалуй, он не достиг бы такого высокого положения, хотя его семья была не из самых знатных в Тонгве. Это, впрочем, были не единственные его преимущества: Тегаллиано был внимателен и хорошо умел слушать других людей, оттого часто он замечал вещи, которых не замечал никто другой. Пусть забота о порядке в Централе не была его обязанностью, -- этим занимались люди Зено, -- но Реньеро Зено был уже немолод и сильно сдал в последние годы, утратил привычную бдительность. Старику казалось, что ровным счетом ничего дурного в Централе не может уже случиться: ведь сытые и довольные люди не поднимают мятежей.
   Тегаллиано придерживался несколько иного мнения.
   Хоть он и нечасто объявлялся на великосветских раутах, однако знаком был практически со всеми влиятельными обитателями Централа, и все мало-мальски интересные новости обязательно приходили к нему. Тегаллиано наслышан был, как и другие, о двоюродном братце Дандоло, но этот человек его не заинтересовал, -- Тегаллиано встречал его уже на одном из званых вечеров и счел, что перед ним типичный разочаровавшийся в жизни, умирающий от скуки молодой аристократ. В последнее время также много говорили и о Витале Камбьянико и его новой идиотской затее: обществе по защите прав бездушных. Это уже даже некоторым образом входило в компетенцию Тегаллиано, чьей ответственностью было следить за спокойствием в кварталах закованных.
   Сама по себе идея Камбьянико была даже глупа; рассказавший о ней Тегаллиано аристократ смеялся и пожимал плечами в недоумении. Конечно, это не более, чем слова: все знают, что из себя представляет Камбьянико. Но вот другой человек будто бы под влиянием этого пустозвона действительно отправился в кварталы закованных и привел оттуда бездушного.
   В отличие от Камбьянико, с которым Тегаллиано едва ли здоровался при встрече, Орсо Кандиано хорошо был известен ему. Марчелло Тегаллиано разбирался в людях и знал: перед ним человек упрямый, с сильной волей, и если такой что-нибудь вобьет себе в голову, так просто это не пройдет. Тегаллиано беспокоился.
   Это беспокойство и привело его во дворец Наследника, где в своем любимом кабинете нашелся и сам Фальер, осунувшийся и похудевший в последнее время, со странными полузажившими ожогами на руках. Спрашивать его об этом, впрочем, было бы слишком дерзко, и Тегаллиано ограничился тем, что остановился на почтительном расстоянии от Наследника, у другого конца длинного стола, и вежливо склонил курчавую голову.
   -- У вас есть какие-то новости? -- спросил Фальер, устало откинувшись на спинку кресла. Тусклый свет падал на него сверху, заливал золотистым огромный лоб Наследника, оставив глаза в тени.
   -- Не то чтобы это было очень важно, господин Фальер, -- немного неуверенно произнес Тегаллиано, -- однако я счел, что лучше довести это до вашего сведения. Недавно изданная книга философа Контарини вызывает... нездоровый ажиотаж в Централе. Некоторые люди организовали так называемое общество по защите прав бездушных, а один человек даже забрал закованного из самых нищих кварталов к себе.
   Фальер молчал; по его лицу невозможно было сказать, о чем он думает. Тегаллиано покорно ожидал реакции, заложив руки за спину. Он немного опасался, что Наследнику эта новость покажется слишком незначительной.
   Однако наконец Фальер медленно кивнул.
   -- Ясно, -- сказал он. -- К сожалению, это сейчас не может быть главным предметом для беспокойства, но совсем без внимания это оставлять мы не должны. Для начала... предупредите этих людей, Тегаллиано. Напомните им: мышление бездушного мало напоминает наше, многие вещи, которые нам кажутся ужасными, для них нормальны. Им не нужно столько заботы.
   -- Хорошо, -- коротко ответил Тегаллиано и склонился.
   Оставив Наследника думать о чем-то своем, он в тот же вечер направился в особняк Кандиано. Здраво рассудив, что Камбьянико предупреждать нет смысла: все равно его общество скоро лопнет, как мыльный пузырь, когда председателю надоест эта идея, -- Тегаллиано предпочел сразу переговорить с более серьезным противником.
   Кандиано был у себя, почти сразу спустился в небольшую темную гостиную, куда гостя провела пожилая женщина из числа прислуги. За сутулой фигурой хозяина тенью шел высокий смуглый закованный, однако Тегаллиано был о нем наслышан и ничуть не удивился.
   -- Я здесь в каком-то смысле по долгу службы, Орсо, -- после краткого обмена приветствиями сразу мягко произнес он. -- Ты хорошо знаешь, благополучие бездушных в Тонгве -- моя прямая ответственность. Судя по всему, ты считаешь, я недостаточно хорошо справляюсь со своими обязанностями?
   -- Ты бываешь в их кварталах, -- сухо отозвался Кандиано, -- и не мне рассказывать тебе, как они живут. Этого человека ждала голодная смерть, если бы я не забрал его. Я своими глазами видел покойника на улице, и никто не озаботился тем, чтобы похоронить его. Тело просто лежало на обочине. По-твоему, это благополучие?
   -- С нашей точки зрения, нет, -- сказал Тегаллиано и сложил руки на груди. -- Но я хорошо знаю то, что тебе, может быть, неизвестно. У бездушных иной взгляд на мир. Многое из того, что тебе кажется непереносимым, для них -- привычная повседневность.
   -- Это не делает смерть от голода и холода приемлемым фактом.
   -- ...Ты взял себе этого человека, -- Тегаллиано кивнул в сторону угрюмого закованного, -- и говоришь, что спас его. Он стар, немощен? Может быть, тяжело болен?
   -- Нет.
   -- Тогда должна была быть своя причина, отчего он не в состоянии был заработать себе на пропитание. Дай угадаю; ты, юноша, чересчур любишь распускать кулаки.
   Закованный промолчал, однако выражение его лица неуловимо сменилось.
   -- Вижу, я прав, -- спокойно сказал Тегаллиано. -- Понимаешь ли, Орсо, на улице без средств к существованию оказываются обычно... такие, как он. Нормальный закованный, если он прилежно работает, никогда не останется без куска хлеба и крыши над головой.
   -- Что же, мне следовало бросить Мераза умирать?
   -- Я понимаю, тобой руководит милосердие. Это хорошее чувство, но помнишь, Орсо? Что лучше: один раз накормить голодного или научить его удить рыбу? Этот юноша вполне мог выжить и без твоей помощи, и даже, скорее всего, так и произошло бы: голод и холод усмирили бы его неуживчивый норов, и в скором времени его взяли бы обратно на работу.
   Кандиано помолчал, склонив голову, но в его позе уже сквозило упрямство, и это мгновенно заметил его гость, вздохнул про себя.
   -- Ты хочешь сказать мне, Марчелло, что ты не одобряешь мое решение, -- потом сказал Кандиано. -- Что ж я, по-твоему, должен вернуть Мераза обратно на холодные улицы?
   -- Нет, нет, -- отмахнулся тот. -- Конечно, нет. Ты принял это решение, и никто не станет заставлять тебя менять его. Но я хотел бы, чтобы ты... подумал, Орсо. Я говорил с господином Фальером: он знает о теориях Контарини, однако не одобряет их. Ты понимаешь, что это значит.
   -- ...Да. Что же Камбьянико? Ты и его... предупредишь подобным образом?
   -- Ты же не хуже моего знаешь, что за человек этот Камбьянико, -- коротко рассмеялся Тегаллиано. -- Одни слова, никаких действий. Я счел необходимым поговорить с тобой, потому что я уважаю тебя, Орсо, а эти былинки на ветру ничего не решают, они лишь клонятся то в одну, то в другую сторону.
   Кандиано кивнул.
   -- Спасибо, Марчелло.
   Они прощались, как старые друзья; они действительно давно знали друг друга. Закованный за спиной хозяина особняка угрюмо продолжал молчать, а взгляд у него был недобрый. Тегаллиано хорошо понимал, почему, и напоследок сам взглянул на него, так что тот даже чуть побледнел.
   Пусть знают.
   ***
   В холодной тишине они поднялись по лестнице, и Кандиано открыл тяжелую дверь кабинета; Мераз по привычке прошел за ним. В кабинете было темно и еле заметно пахло воском, на письменном столе грудой были навалены книги, шторы закрыты. Кандиано опустился в свое любимое кресло и нахмурился; закованный остался стоять, глядя в сторону.
   -- Что ты думаешь об этом человеке, Мераз? -- спустя какое-то время спросил Кандиано.
   Закованный молчал, будто не до конца уверенный, стоит ли говорить; однако Кандиано остро взглянул на него, и Мераз все-таки ответил:
   -- Он хитер. Может быть, насчет меня он и прав, но он не упомянул при вас о том, что не только ленивые и неуживчивые оказываются на улице. Старики и калеки, если их некому содержать, -- тоже. Иногда даже если и есть кому.
   -- ...Я так и думал, -- пробормотал Кандиано. -- И в случае с тобой... он предполагает, что надо было сломать тебя. Так в глубокой древности поступали с рабами. Я считаю, это худшее унижение для человека.
   -- ...Спасибо, господин Кандиано, -- не сразу сказал Мераз. -- Я... если честно, я в один миг испугался, что вы решите вышвырнуть меня обратно на улицу.
   -- Нет, никогда. Как бы там ни было, я своих решений не меняю. Ты, должно быть, не знаешь, но аристократ обязан держать свое слово. Тегаллиано понимает это, потому даже не стал предлагать мне подобного.
   Мераз склонил голову.
   -- Другой вопрос, что же мне делать теперь, -- добавил Кандиано, задумавшись. Он часто так размышлял вслух, хотя не ожидал от Мераза ответов. -- Идти против Наследника я не могу... ведь это получается, сам Фальер возражает. Старые традиции должны оставаться незыблемыми. Тонгва, как и вся планета, разделена на две части... неужели он столь недальновиден? Ведь рано или поздно одна часть восстанет против другой, и лучше бы было достичь согласия теперь, мирным путем, изменив наше отношение к ним, иначе потом... боюсь даже представить себе, что случится потом.
   -- То есть, вы откажетесь от своих идей, господин Кандиано? -- спросил Мераз.
   Кандиано даже удивился, поднял взгляд на него. Бездушный в сумраке кабинета казался совсем огромным, темным, почти пугающим. Коротко остриженные волосы его чуть заметно поблескивали. Мераз не был красавцем, пожалуй, -- по крайней мере, по понятиям аристократов, -- но сила и молодость так и говорили в нем.
   -- Нет, -- сказал Кандиано. -- Конечно же, нет.
   -- Это значит, вы будете спорить с самим Наследником?
   -- ...Нет, -- помедлив, отозвался Кандиано. -- Я не могу спорить с Наследником, кто я такой?.. Но... если и не идти против него в открытую, все-таки можно что-то сделать втайне. Может быть, так даже будет лучше. Использовать Камбьянико... Верно! Это хорошая идея. Камбьянико непроходимо туп, и сам Тегаллиано сказал мне, что не придает значения этому его обществу. Если я присоединюсь...
   -- Вы назовете своим товарищем этого идиота? -- удивился будто Мераз.
   -- Да, почему нет, -- пожал плечами Кандиано. -- Конечно, на самом деле он не играет никакой роли. Не будет играть. Я воспользуюсь им, как прикрытием. Общество формально будет его инициативой, но я позабочусь о том, чтобы оно превратилось в сильную оппозицию...
   -- Во что?..
   -- Оппозицию. А!.. Это общество будет противостоять Фальеру, -- пояснил он.
   -- Самому Наследнику, -- пробормотал Мераз. -- Вы не боитесь, господин Кандиано? Ведь... говорят, Наследник всегда все знает.
   Кандиано рассмеялся.
   -- Это не совсем так, -- сказал он. -- Действительно, даже среди аристократов многие верят, что Фальер может прозревать грядущее, а кто-то утверждает, что и влиять на него. Но даже если бы это и было правдой, Мераз, ты не считаешь, что лучше все-таки попробовать добиться своего, чем сидеть на месте и ничего не делать? Наверное, даже если бы я знал, что будущее изменить нельзя, я бы все равно попытался.
   Мераз молчал и продолжал смотреть на Кандиано, но в его лице появилось некое восхищение.
   -- Я думаю, вы великий человек, господин Кандиано, -- сказал он потом.
   -- Хотелось бы мне верить, что ты прав, -- немного грустно улыбнулся тот.
   На самом деле Орсо Кандиано понимал, что все это совсем не так радужно, как, должно быть, представляется Меразу. Противостоять самому Наследнику не так-то просто, и теперь, к тому же, придется постоянно думать о безопасности. Кандиано никогда не любил тайн; видимо, теперь без них не обойтись.
   Что важно, -- он понял это в тот вечер, -- ему просто необходимы соратники. Не жалкий Камбьянико, -- нет. Это должны быть серьезные, ответственные люди, готовые не только на словах поддержать идею, но и выступить за нее... может быть, даже с оружием в руках.
   ***
   Что-то неуловимо мельтешило, скользя по его лицу, мешая спать; он спросонья пытался поймать это рукой, но оказалось, что это всего лишь полупрозрачная тень от шторы. Штора мягко колыхалась от сквозняка и, как выяснилось, сильно смягчала белый солнечный свет, резавший глаза.
   Леарза поднял голову, пытаясь понять, где он находится. Он не мог вспомнить подобной комнаты, как ни старался, но вот краем глаза заметил красивую изогнутую линию, и что-то забрезжило у него в мыслях.
   Она будто бы спала; она лежала на боку, отобрав у него одеяло и большую его часть запихав под себя, сунула уголок под голову, и ее длинные светлые волосы рассыпались вокруг, закрывая ее лицо.
   Он витиевато выругался про себя, потом повернулся набок, уперевшись локтем в подушку. Он никогда раньше не был у Тильды дома; теперь только смутно припоминал, что эта уютная круглая комната в коричневых тонах находится где-то в Беаннайте, усадебном районе на восточном побережье Тойнгира. Беаннайт, -- если только это ему не приснилось, -- мало похож был на Дан Улад, где все было такое старинное, и дома здесь, хоть тоже небольшие, напоминали чем-то зеркальные небоскребы Ритира, с такими же гигантскими окнами, плоские, часто светлые.
   Тильда лежала неподвижно, и едва можно было уловить ее дыхание. ...Ведь она машина; машинам тоже нужно спать?.. В тот момент Леарза не испытывал никакого отторжения, только любопытство. Любопытство заставило его поднять руку и осторожно коснуться голого женского плеча.
   Она сердито дернула им и что-то пробормотала, совсем как спящий человек.
   Потом только лениво перевернулась на спину, и их глаза встретились. На ее щеке остался отпечаток одеяла, но она не замечала, лишь вяло потерла себе скулу тыльной стороной ладони.
   -- Ну, доброе утро, -- чуть хрипло сказала она.
   -- Доброе, -- ответил Леарза. -- Можно нескромный вопрос?
   -- М-м?
   -- А... андроидам тоже нужен сон?
   Она какое-то время смотрела на него, потом рассмеялась.
   -- После того, что мы делали этой ночью, я ожидала более нескромного вопроса, что ли. Да, нужен. Ведь наше тело больше чем наполовину состоит из органики, да и электронному мозгу необходимо какое-то время бездействия.
   Ну да, запоздало сообразил Леарза: этой ночью он совершенно не заметил, чтобы она как-то отличалась от человека.
   Утро вступило в свои права. Кухня у Тильды была не менее уютная, чем спальня, она с некоторой гордостью сообщила, что сама проектировала все здесь; они вдвоем какое-то время толкались по коридору, наконец разобрались с очередью в ванную комнату, и вскоре Леарза уже сидел на высоком табурете, наблюдая за перемещениями Тильды в пространстве. Она была до непривычного домашней, с мокрыми волосами, одетая в белый короткий халатик.
   -- Наверное, я должен перед тобой извиниться, -- не сразу произнес он, отводя взгляд.
   -- Не нужно, -- пожала она плечами. -- Не то чтобы я очень возражала. Но... тебя ничего не смущает?
   -- Нет. Ну... кроме того, что это все так... спонтанно произошло. И я был пьян.
   Тильда только фыркнула и поставила две тарелки на стол.
   -- Не бери в голову. ...Хотя, может быть, моя реакция тебя сейчас взбесит?
   -- Да нет, почему?..
   -- Ведь я тоже спокойна, -- она коротко улыбнулась. -- Даже могу показаться равнодушной.
   Он задумался, облокотившись о столешницу, привычно взъерошил лохматые волосы.
   -- Мне кажется... что-то вчера будто перегорело у меня внутри, -- потом сказал он. -- Я и сам ничего не чувствую, только пустоту в грудной клетке. У меня нет никакого будущего... ничего. Никого. Если это не обидит тебя, -- я попросту уцепился за тебя, потому что ты оказалась рядом. Я и тебе вряд ли нужен, но даже это меня уже ничуть не трогает. Я уйду сегодня, не беспокойся.
   Она помолчала.
   -- Тебе ведь некуда идти, -- потом сказала она. -- Ты вчера говорил, что больше ни за что не вернешься в Дан Улад.
   -- Не вернусь. Ничего, какая разница? Как будто я на целом Кэрнане не найду себе места.
   -- Не нужно, -- мягко возразила Тильда. -- Оставайся у меня. Меня твое присутствие не обременит. Ну, и интересно узнать, какой ты, когда не пьян.
   Леарза чуточку смутился. Она тут же заметила его смущение и опять рассмеялась.
   -- К тому же, ты с самого начала мне нравился, -- искренне добавила она. -- Ты необычный.
   -- Я... извини. Боюсь, я воспринимаю тебя только как друга...
   -- Мне и не нужна небесная любовь, -- пожала плечами Тильда. -- И я все понимаю.
   Он вздохнул и уставился в окно.
   Любовь; само это слово болью отдалось в нем. Так невыносимо мучительно оказалось любить в пустоту, не получая никакого ответа, а он действительно любил ее, и тем сильнее хотелось орать и бить по чему-нибудь кулаками. Новый день наступил; совсем весеннее солнце заглядывало на кухню, другая женщина сидела напротив него, только так трудно оказалось мириться с этой иной реальностью, мерещилось: вот странный сон закончится, он откроет глаза и обнаружит рядом с собою...
   Нет.
   Он даже потряс головой. Ничто уже не будет, как раньше. Может быть, он никогда больше не увидит ее. Это и к лучшему. Он не причинит ей вреда; Тильда же, скорее всего, в состоянии будет справиться с ним, когда он...
   И чувство обреченности навалилось на него с тройной силой, мешая дышать.
   ***
   Витале Камбьянико происходил из довольно знатной семьи, а его старший брат и вовсе открыл в себе дар искажателя и долгими месяцами не появлялся дома, водя корабли, пока смерть не забрала его в одном из перелетов: из-за ошибки навигатора они столкнулись с астероидом. Это сделало Витале главой дома, к чему он, по правде говоря, не был готов. Сам он никакими способностями не обладал и оттого почел за лучшее жениться на женщине из какого-нибудь близкого по талантам клана, и так выбор его пал на Беатриче Анафесто, младше его на двенадцать лет. Брак состоялся. Особого счастья это не принесло ни одному из супругов, однако и несчастны они друг с другом не были. Беатриче была довольно экзальтированная женщина, постоянно и бурно увлекалась какими-то новыми духовными практиками, то начинала запоем читать книжки, то медитировала часами, запершись в кабинете. Витале это импонировало: он и сам любил прочесть очередной философский трактат и потом блистать познаниями на каком-нибудь званом вечере. Ему даже виделось, что его все почитают за философа-эрудита, и внешне ничто этому представлению не противоречило. Детей у супругов не было: года два тому назад Беатриче понесла было, но не прошло и месяца, как она выкинула. Это серьезно расстраивало Витале и ничуть не заботило его жену.
   Недавно организованное общество по защите прав бездушных еще не успело надоесть супругам, и они активно продолжали свое дело, хотя, быть может, не очень хорошо представляли себе, что именно они должны предпринимать. Пока что, кажется, единственным их занятием было проводить вечера, на которых они зазывали гостей присоединиться к их обществу, и некоторое количество подписей действительно было собрано (были люди, ставившие свою подпись под чем угодно, просто из вежливости или от равнодушия); дальше того не шло, хотя Витале что-то мутное говорил насчет некоего благотворительного мероприятия в пользу бездушных. Неприятность заключалась в том, что он понятия не имел, что же это должно быть.
   Вот они проводили очередной вечер, на который пришло, как это часто случалось, меньше гостей, чем они приглашали, и казалось, что ничто уж не изменится, и сам Витале в последние дни как-то куксился, перестал с таким детским восторгом упоминать о своей затее к месту и не к месту.
   Именно в этот вечер к ним явился нежданный гость.
   -- Кого я вижу, -- расплылся в улыбке Камбьянико, -- уважаемый Орсо собственной персоной явился почтить нас своим присутствием!
   -- Надеюсь, мое присутствие не будет вам неприятно, мой друг, -- суховато отозвался тот. -- Мне сказали, что у вас сегодня собрание вашего общества.
   -- Ну... э... -- Камбьянико немного замялся, потому что действительно имел привычку называть подобные вечера собраниями, хотя только несколько человек из сегодняшних гостей состояли в его обществе. -- Да, в некотором смысле...
   -- Отлично, -- сказал Кандиано. -- Вы, конечно, знаете, что наши с вами взгляды очень стали близки в последнее время. Я думаю, что будет только правильным с моей стороны официально присоединиться к вам. В конце концов, именно вы, Витале, открыли мне глаза на беды бездушных.
   Тут Камбьянико настолько растерялся, что даже не знал, что сказать; слышавшие это люди притихли, уставились на Кандиано. Тот стоял, будто царь, с привычной тенью-закованным за плечом, смотрел строго, и вообще многие ощутили, что он чересчур даже серьезен для этого вечера и этих людей.
   Но Орсо Кандиано ничто не смущало.
   -- Э, да, конечно, -- кое-как нашелся Камбьянико. -- Я запишу вас, друг мой...
   Они затем поднялись в кабинет, где Витале, нервничая, копался в бумагах на столе, с трудом отыскал почти новую записную книжку, в которой значилось восемь имен, и действительно записал под девятым номером "Орсо Кандиано".
   -- Что же вы предпринимаете теперь, Витале? -- спросил его тот. Маленький кабинет Камбьянико, забитый множеством вещей, казался страшно тесным теперь, когда в нем находились хозяева, их нежданный гость и огромный, молчаливый закованный. -- Я что-то слышал насчет благотворительных мероприятий?
   -- Д-да, я думаю об этом, -- сказал Камбьянико. -- Но пока я не решил, в какой форме это все должно происходить...
   -- Это все лучше отложить на потом, -- к его облегчению, резко ответил Кандиано, -- сейчас мы должны привлечь к себе как можно больше людей. Они должны осознать, что бездушные ничуть не хуже нас, они тоже думают и чувствуют. Я советую вам заняться теперь именно этим, и со своей стороны обязуюсь тоже искать соратников. Я вижу, к вам присоединилось только шесть человек, не считая вашей жены и меня. В таком количестве мы бессмысленны.
   -- Да, это верно... -- промямлил Камбьянико. Жена его, наоборот, с интересом смотрела на Кандиано: у нее уже возникло ощущение бурной деятельности, которое всегда так привлекало ее. И к тому же, был этот бездушный, который, по ее мнению, отличался если не красотой, то мужественностью, очень высокий, с гладким смуглым лицом, и пусть плосконосый, зато ладно сложенный.
   -- И не забывайте: вы -- душа этого общества, Витале, его движущая сила, -- строго добавил Кандиано. -- Я же побуду вашим советником, если вы нуждаетесь в советах.
   -- Это было бы... превосходно, -- осторожно сказал тот.
   ***
   Новость, конечно, разлетелась быстрее ветра. Говорили всякое; превалирующее мнение заключалось в том, что Кандиано, разумеется, тронулся рассудком. Он и раньше был эксцентричным человеком, но последние события!..
   -- Каждый сходит с ума по-своему, -- философски пожал плечами Теодато Дандоло, глядя в темный зал театра. В ложе они были вдвоем; "Дети Арлена" шли не первый месяц, и посетителей было не слишком много. Черные глаза Теодато, уже бывавшего на этой пьесе, скользили по головам сидевших в партере людей, тогда как Моро будто бы наблюдал за актерами на сцене.
   Разговор их, впрочем, содержания пьесы ничуть не касался.
   -- Мне не кажется, что это признак сумасшествия, -- пробормотал Виченте, сидевший на своем стуле почти что в вальяжной позе, скрестив руки на груди. -- Это больше похоже на хитрый ход.
   -- Чего ж в этом хитрого?
   -- Он хочет... спрятаться за Камбьянико, -- пояснил тот. -- Сделать так, чтобы окружающие недооценивали его самого. Вот увидишь.
   Теодато лишь пожал плечами. Взглядом он следил сначала за девицами-близняшками Обелерио, потом отвлекся на вдову Барболано, а потом в одной из соседних лож различил знакомый ему крупный силуэт. Кандиано был здесь: самого его в темноте было не видно, однако зоркий Теодато признал в силуэте стоявшего человека закованного, которого ему доводилось встречать раньше.
   -- Да он здесь, -- вполголоса заметил Теодато. Виченте не ответил, молча проследил за направлением его взгляда.
   Нельзя было сказать, что все эти сплетни об обществе по защите прав бездушных так уж интересовали Дандоло, скорее наоборот; сама идея казалась ему довольно нелепой. Теодато считал, что вряд ли люди, живущие во многом за счет труда бездушных, будут всерьез пытаться это изменить, а значит, все это -- пустая болтовня, и ничего более. Облик Камбьянико, стоящего во главе, только подтверждал это мнение. Но совсем оставаться в стороне от этой глупости у братьев не получалось: не далее, чем вчера на очередном званом вечере Камбьянико с апломбом приблизился к ним и официально приглашал вступить в ряды своего общества. Пришлось вежливо попросить времени на раздумья.
   Отвлекшись, Теодато не сразу заметил, что фигура закованного исчезла, и оттого даже вздрогнул, когда дверь бесшумно приоткрылась, и в их ложу шагнул сам Орсо Кандиано, а за ним шел и его вечный спутник.
   Моро, с другой стороны, их появление ничуть не удивило, он поднялся с места и пожал руку Кандиано, кивком головы пригласил его сесть.
   -- Вы меня почти напугали, господин Кандиано, -- вполголоса признался Теодато. -- Однако доброго вам вечера.
   Тот коротко беззвучно рассмеялся в полумраке ложи, опустился на стул чуть позади. Закованный черной тенью замер в углу. Интересно, о чем он думал, оказавшись в сосредоточии аристократической культуры? Нравились ли ему пышные наряды актеров на сцене, а может быть, все это было для него непонятной нелепостью?..
   -- Прошу прощения, -- мягко отозвался Кандиано. -- И за то, что отвлекаю вас от пьесы, господа.
   -- Ничего страшного, лично я ее уже видел.
   -- В самом деле, я хотел переговорить с вами двоими. Я знаю... давеча к вам приближался Камбьянико, но могу предположить, что вы о нем думаете.
   -- То же самое, что и вы, -- коротко ответил Моро. -- Видимо, идеи Контарини оказались... не столь безопасны, как это виделось в самом начале. Я прав, господин Кандиано?
   Тот помолчал.
   -- Нечасто встретишь столь сообразительного молодого человека, господин Моро, -- наконец произнес он. -- Да, это так. Что же вы сами думаете насчет этих идей?
   -- Если и не брать в расчет человеческие идеалы, -- отозвался тот, облокотившись о спинку стула, -- нынешнее положение вещей вполне может привести к гражданской войне. Обездоленным людям нечего терять, в один прекрасный момент они просто возьмутся за оружие. Это очень опасно... тем опаснее, что среди открывающихся нам способностей нет ни одной, которая позволила бы... противостоять им. Ни наши вычислители, ни искажатели, ни телепаты, -- никто из них ничего не противопоставит обычному ружью. Есть щит, но нет меча.
   -- ...Любопытная точка зрения, -- пробормотал Кандиано. -- На это и возразить нечего. Что же, меня не слишком беспокоит отсутствие этого пресловутого меча, меня беспокоит то, что наше общество негармонично. К сожалению, -- как вы правильно предположили, господин Моро, -- Наследник не одобряет этих идей.
   Дандоло только переводил взгляд с одного на другого в некоторой озадаченности; порою ему начинало даже казаться, что люди перед ним говорят на каком-то ином языке. Но они-то друг друга великолепно понимали.
   -- Потому мне и нужен Камбьянико, -- добавил Кандиано. -- Но мне нужны и другие. Кто-то вроде вас. Желаете ли вы присоединиться ко мне, господин Моро?
   -- Почему нет, -- спокойно ответил тот. Дандоло раскрыл было рот, потом задумался и закрыл его.
   -- Учтите, -- это все может оказаться даже более серьезным, чем вы предполагали, -- предупредил Кандиано. Виченте на это лишь пожал плечами; тогда Кандиано обернулся к Теодато.
   -- Вы так и не высказали своего мнения, господин Дандоло.
   Теодато помедлил, взглянул сначала на своего кузена, потом вновь посмотрел в темные глаза Кандиано. Наконец он негромко весело сказал:
   -- Действительно, почему бы и нет. Кажется, это будет интересно.
   -- Надеюсь, вы отдаете себе отчет в том, каковы могут быть последствия этого решения, -- несколько сухо заметил тот.
   -- Плохой бы из меня был вычислитель, если бы я не мог просчитать этого, господин Кандиано.
   Кандиано нахмурился, однако молча кивнул; негромко распрощавшись с братьями, он покинул их ложу, следом за ним шагнул за дверь и закованный.
   Тогда только Теодато, все еще посмеиваясь про себя, посмотрел на Виченте и даже изумился, потому что впервые на этом каменном, бесстрастном лице было что-то донельзя похожее на удивление.
   -- Я думал, ты откажешься, -- потом произнес тот. Теодато фыркнул и беспечно отозвался:
   -- Ты же для чего-то согласился.
   -- У меня были свои причины.
   -- А ты думаешь, у меня не было их?..
   ***
   "Я видел будущее.
   Многие вещи по-прежнему сокрыты от меня и ускользают от восприятия, но человеку просто невозможно окинуть взглядом целую вселенную. Будущее не похоже на прямую линию, не похоже на дорогу. Будущее еще не наступило и не обрело полновесной истинности; оно зависит от миллионов, миллиардов решений людей, которые живут теперь и которые только еще будут жить. Предопределены ли эти решения, мне не известно. Предопределено ли будущее?
   Я не единожды вглядывался в него. Понять это до конца -- означает действительно сойти с ума. Не сойти с ума -- "выйти из ума", если так можно сказать. Мы, люди, прикованы к нашей реальности и не можем взглянуть на мир за пределами собственного восприятия, потому и не можем наверняка знать об определенности грядущего. И это хорошо.
   Я знал тогда одно: от решения одного человека зависело все. Его решение было словно гигантская огненная звезда, мерцавшая перед моим внутренним взглядом. Я знал и то, что если он изменит это решение, будущее перестанет быть таким, каким я видел его, а я лишусь рассудка. Я готов был пожертвовать собственным рассудком, жизнью, чем угодно: лишь бы изменить это. Я обратился к Эль Масуди, чтобы заставить его передумать, пусть и понимал, что вряд ли он поверит мне на этот раз, слишком многое стояло на кону.
   Он не поверил мне, хоть мы знали друг друга с самого детства, он решил, что я просто трус и испугался собственных видений. Что ж, не буду скрывать, я действительно боюсь своих видений, -- но именно теперь они должны будут воплотиться в жизнь. Сейчас уже поздно что-либо менять. Мир останется таким, каким я видел его, Асвад (да, я не стесняюсь этого имени) будет набирать силу, народ, который мы, как нам это кажется, навсегда одолели, вновь воспрянет. Погибнет несказанно много людей. Дар Хубала будет просыпаться в моих потомках все реже и реже: он все равно не будет нужен им, вплоть до последнего Одаренного. Череда событий запущена.
   Тебе, мой далекий потомок, я адресую это послание. Язык мой будет давно утрачен для тебя, и ты будешь проклинать меня, как проклинали многие другие до тебя. Знай одно. Я не был уверен в том, возможно ли все изменить, и все же попытался. Более того, даже если бы я наверняка понимал, что ничего не смогу исправить, я все равно не остался бы безучастным наблюдателем, потому что в несмирении -- наше бытие, это и означает быть человеком. Проклинай меня, ненавидь меня; но никогда не сиди сложа руки. Ты сам поймешь это, когда твои глаза откроются".
   -- Пошел ты к черту, -- пробормотал Леарза, опуская планшет, запрокинул голову, упершись затылком в стену.
   Жизнь его опять перевернулась, пусть на этот раз не столь значительно; он немного привык уже к уютному небольшому дому в Беаннайте, к тому, что светловолосая женщина спит рядом с ним по ночам. Все же понимал, что это ненадолго. Сомнения продолжали мучить его. Когда с ним связался Гавин Малрудан, Леарза в первый момент перетрухнул: он и сам не заметил, что уже очень давно не звонил ни рыжему, ни профессору, и ему казалось, что они откуда-нибудь прознали про его состояние. Но Гавин был совершенно беспечен и только немного пожурил его за то, что Леарза к ним не заглядывает.
   -- Между тем, профессор перевел писанину Эль Кинди до конца, -- сообщил Малрудан. -- Он вспомнил, что ты хотел почитать, так что вот, я пересылаю тебе ее.
   И так Леарза остался наедине с книгой Эль Кинди, которую сперва вовсе не желал читать, но все-таки любопытство в нем победило.
   Теперь он сидел, глядя в потолок, и глухая злость напополам с растерянностью поднималась у него в душе.
   Что думал профессор, переводя эти строки? "Мой далекий потомок"... Догадался ли, к кому они обращены, или, может быть, решил, что это поэтический оборот речи?
   Самому Леарзе это все было до страшного очевидно.
   Эль Кинди, -- действительно, будь он проклят, -- уже тогда предвидел это все. "Последний Одаренный"... Эль Кинди совершенно точно знал, о ком писал. "Когда твои глаза откроются"...
   Лучше умереть во сне, подумал Леарза.
   Это все пугало и бесило его одновременно; он по-прежнему не находил себе покоя.
   Тильда уехала по работе на Эмайн и должна была уже вернуться, да задерживалась. Ему было все равно; ненависть охватывала его, и он, собравшись едва ли за пять минут, сбежал по ступенькам крыльца, плюхнулся на сиденье аэро. Раньше машина эта принадлежала Белу, но, черт побери, она ему еще нескоро понадобится. То же самое и насчет сигареты, которую он выудил из нагрудного кармана кожаной куртки и уже привычным движением сунул в рот. Кончик сигареты вспыхнул синим огоньком, аэро тронулся с места.
   Ему было все равно, куда; в каждом городе непременно найдется хоть один кабак, где можно будет напиться и хотя бы на время позабыть о своих сомнениях.
   Ему казалось, что ничего иного и не остается.
   ***
   В Ритире жизнь продолжала идти своим чередом, и ничто не говорило случайному посетителю о том, что в недрах главного корпуса научно-исследовательского института теперь принимаются чрезвычайно важные решения, и данные из далекой чужой системы поступают едва ли не каждый день.
   Доктор исторических наук, специалист по ксенологии с мировым (может быть, лучше было бы сказать: галактическим) именем, профессор Айнсли Квинн от участия в научном совете Ритира некоторое время назад отказался, когда решил лично отправиться на Руос, но и теперь его мнение всегда учитывалось, даже для Лекса, кажется, оно имело особенное значение. Профессор Квинн большую часть своей долгой жизни посвятил изучению цивилизаций типа Катар, очарованный ими еще с детства, и перед многочисленными коллегами у него было одно ощутимое преимущество: Квинн никогда не гнушался лично принять участие в экспедиции и еще на Ятинге находился в инфильтрационной группе, пусть и недолго (Лекс тогда довольно быстро принял решение вступить в открытый контакт), а пару десятков лет спустя, когда открыли Венкатеш, он присутствовал на орбитальной станции и вплотную наблюдал за развитием конфликта между Ману и Виджалом.
   Некоторые его коллеги удивлялись тому, что на сей раз профессор предпочел остаться на Кэрнане, хотя продолжал работать с материалами, присылаемыми с Анвина, однако сам Квинн коротко пояснял: "я уже слишком стар для этого". Его ассистент Малрудан, впрочем, подозревал, что у профессора есть и иная причина для того, чтоб оставаться в Ритире, а именно спасенный Морвейном руосец. Сам Гавин планировал в скором времени отбыть на космическую станцию "Анвин-1", но сперва желал защитить кандидатскую.
   Таким образом, в тот день, ничем не отличавшийся от тысячи других, профессор сидел в своем просторном кабинете, обложившись древними книгами, вывезенными с Руоса, между которыми где-то затерялся и его планшет, но мысли Квинна витали далеко, а взгляд устремился на волосы страшной женщины на картине. Руосец, которому эта картина никогда не нравилась, не знал, что профессор вывез ее с Ятинга в свое время и что ей уже очень много лет.
   В этот день к профессору явилась нежданная гостья, однако он ничуть не удивился ей и благодушно предложил сесть. Волтайр Морвейн была строго одета и выглядела старше из-за того, что стянула свои вьющиеся волосы в тугой узел на затылке, а может быть, и из-за своих слишком серьезных глаз. Она опустилась на предложенный стул и взглянула на профессора. Он с первого момента знал уже, из-за чего она пришла, однако продолжал смотреть на нее с прежней благожелательностью.
   -- Я... колебалась, профессор, -- нехотя произнесла женщина, опустила голову. -- Но все-таки я считаю, что вы должны знать. Я очень беспокоюсь... с Леарзой творится что-то неладное, ему снятся сны...
   И она в подробностях принялась рассказывать; Квинн молча выслушал ее.
   -- Я понимаю, чего он боится, -- завершила Волтайр. -- Что его запрут в ксенологическом, будут изучать, словно какую-то букашку. Он по-прежнему считает нас бездушными машинами, не доверяет нам. Но если это действительно так, если Беленос был прав, и...
   -- Возможно, что все не так просто, -- возразил Квинн, когда она осеклась и замолчала, коротко всплеснув руками. -- Во всяком случае, вам ничего не остается, госпожа Морвейн, как отпустить его. Только время покажет нам, чего ждать. Конечно, мы должны присмотреть за ним, но никогда не следует забывать об осторожности.
   -- Кажется, именно наша осторожность так злит его, -- вздохнула женщина. -- Он такой импульсивный, часто ведет себя совершенно нерационально; он думает, что это просто трусость.
   -- Конечно, именно так на это смотрели и остальные люди его расы.
   -- Профессор... -- неуверенно сказала она, -- вы... тоже считаете, что его необходимо взять под контроль? Держать его в ксенологическом?
   -- Вы, я вижу, опасались такого решения, госпожа Морвейн, -- добродушно отозвался он, -- но все-таки предпочли рискнуть. Что ж, пожалуй, в большинстве члены научного совета именно так и подумают, однако здесь я с ними не соглашусь. Мы совершенно не знаем, что случится с ним: эти сны начались у него лишь теперь, когда его народа больше не существует. К тому же... Да будет вам известно, я лишь недавно закончил переводить одну книгу, написанную человеком с Даром Хубала: способностью, позволявшей этому человеку предвидеть будущее. Во многих ее местах автор выражается довольно туманно, даже двусмысленно; я обратил внимание на эти отрывки и вскоре понял, что они были написаны не просто так. Этот человек знал о том, что когда-то последний из его потомков будет читать эти строки. Ничего слишком определенного вынести из них нельзя, но... я полагаю, мы просто обязаны наблюдать.
   Губы ее дрогнули; Волтайр видимым усилием вернула над собой контроль, крепко стиснула пальцы одной руки в другой.
   -- Я понимаю, я теперь не имею прямого отношения к нему, профессор, -- тихо произнесла она. -- Но не могли бы вы... ставить меня в известность?
   -- Конечно, конечно. Я думаю, я должен обсудить эти новости с Лексом, о результатах же нашей беседы я оповещу и вас. У меня, впрочем, есть основания считать, что Лекс согласится с моим мнением.
   Распрощавшись с профессором Квинном, она поднималась наверх, на площадку для аэро, ничего не видела вокруг себя, и лицо ее было в те минуты каменным, как у ее брата. Ледяной ветер ударил ей в лицо, заставив пошатнуться; Волтайр остановилась и постояла какое-то время, вбирая холод собой. Она до сих пор не была уверена, правильно ли она поступила, и понимала, что Леарза боялся именно этого, но рассудок просто кричал ей о том, что так и надо было. Более того, иной подспудный страх привел ее сюда сегодня.
   Волтайр уже однажды потеряла близкое ей существо из-за того, что промедлила и не обратилась за помощью.
  
   11,43 пк
   Виченте Моро с самого начала полагал, что это глупая затея, о чем прямолинейно сказал своему двоюродному брату; однако на Теодато будто что-то нашло, и переубедить его оказалось невозможно. Он смеялся и вообще вел себя как мальчишка, заявил, что если уж они теперь официально состоят в дурацком обществе Камбьянико, то должны повторить подвиг Кандиано, -- тогда Виченте не выдержал, прищурившись, поинтересовался у него: что, и какого-нибудь бездушного взять к себе домой в качестве акта милосердия? Теодато был невыносим и с деланно-важным видом покивал головой, тогда Виченте буркнул, что в случае с ним, Теодато, это непременно окажется хорошенькая женщина. А тот и возражать не стал.
   Когда разговор все же стал более серьезным, Теодато заявил, что не просит брата следовать за собой, но он для себя твердо решил выполнить задуманное, а Виченте только тяжко вздохнул в ответ. Как будто он мог оставить этого беспомощного идиота в одиночестве! Глупый Теодато ни разу в жизни, кажется, не покидал Централа, окружен был заботой родителей, потом почетом и уважением остальных, потому что он был вычислителем, и не самым плохим. Откуда ему было знать, что в кварталах бездушных совсем не так безопасно?
   Таким образом, на утре оба брата собрались и отправились в путь. Теодато же настоял и на том, чтобы перемещаться пешком, тогда Виченте, возведя глаза к небу, строго ответил, что придется выйти на рассвете, иначе они и к ночи не вернутся. На это упрямый брат согласился; и то его поведение в тот день выводило из себя обычно каменнолицего Моро, потому что Теодато вел себя так, будто они отправились на прогулку, беспечно болтал и смеялся, размахивал руками и вообще вызывал у кузена желание отвесить ему плюху.
   -- Еще немного, и я поверю, что тебя покусал Кандиано, -- буркнул наконец Виченте. -- А может, и его личный закованный. Во всяком случае, содержимое твоей черепушки находится в воспаленном состоянии.
   -- Может, и так, -- легкомысленно согласился Теодато. -- Но согласись, если мы состоим в этом дурацком обществе по защите закованных, то, значит, и вести себя должны по-дурацки!
   -- Это нелогично.
   -- Вот и логично! В конце концов, а тебя он что, не покусал?..
   Моро вынужден был только вздыхать и качать головой. Так, время от времени пререкаясь, братья действительно миновали врата Централа и принялись спускаться по шедшей под уклон улице, а дома вокруг них становились все меньше и бедней.
   -- Ты хоть это понимаешь? -- сказал Виченте, сердито хмурившийся последние полчаса, -- Наследник не одобряет эту затею. Сам Наследник, по всей видимости, тонко намекнул Кандиано, что лучше бы ему оставить свои альтруистические замашки.
   -- С чего ты взял? -- удивился Теодато.
   -- Иначе стал бы Кандиано вступать в общество Камбьянико! Он что, показался тебе выжившим из ума в нашу последнюю встречу? Ничуть. Камбьянико -- хорошее прикрытие для него, потому что безволен и труслив, в его тени сам Кандиано может спокойно действовать.
   Теодато наконец озадачился.
   -- Я вообще-то понял, что он не безумен, -- пробормотал он, -- но насчет Наследника мне не приходило в голову.
   -- Идиот, -- буркнул Виченте. -- Теперь понимаешь, во что ввязался? Это уже не глупые шуточки. Более того, я уверен, что и Фальер легко раскусит уловку Кандиано, еще проще, чем это сделал я. А значит, весь вопрос в том, сколь долго он будет закрывать на это глаза. Неделю, месяц? До первой серьезной акции? Потом у нас могут возникнуть неприятности, и они возникнут, попомни мое слово.
   -- Фальер то, Фальер се, -- неожиданно разозлился Дандоло, -- а я делаю, что хочу! Где это написано, что я не имею права, вот, подружиться с закованным и приходить к нему в гости? Никто не станет отрицать, что они такие же люди, как мы.
   -- Не строй из себя слабоумного.
   -- И, наконец, что сделает мне Фальер? Лично явится ко мне и погрозит пальцем?
   -- Теодато!
   Тот гневно выдохнул, но замолчал. Какое-то время они шли молча, оба взъерошенные и встревоженные. Попадавшиеся им навстречу люди с любопытством взглядывали на них, но быстро прятали глаза. Началась промышленная зона; домишки в этом месте были совсем уже убогие и вот окончательно сменились высоким каменным забором, из-за которого видно было только бетонные стены без окон.
   -- Это же завод? -- спросил Теодато, делая вид, что никакого спора между ними не было. Виченте пожал плечами.
   -- Вестимо. Похоже, металлургический. Ты никогда не видел заводов?
   -- Нет, -- удивился тот. -- А что, ты видел?
   -- Доводилось пару раз, -- нехотя как-то отозвался Виченте.
   -- И как там?
   -- Мрачно.
   Теодато смолк, хотя немного надулся: ему хотелось, чтобы Виченте подробней рассказал о своих впечатлениях, но тому, кажется, не нравилась эта тема. Они миновали длинный угрюмый забор металлургического и оказались в переулке между двумя другими, казавшимися Теодато просто бесконечными; но вот заборы закончились, и кривая улица вывела их на крохотную площадь, окруженную со всех сторон двух- и трехэтажными зданиями, возле одного из которых (на стене его над крыльцом была какая-то выцветшая от времени вывеска) обнаружили настоящую толпу. Люди стояли будто бы в очереди, в основном это были угрюмые, широкоплечие рабочие заводов, одетые в грубую одежду, с мрачными грязными лицами.
   -- Зачем они тут стоят? -- шепотом спросил Теодато, а Виченте вполголоса ответил ему:
   -- Не видишь, что ли? Это магазин. Они пришли купить еды.
   -- А почему на улице?
   -- Потому что внутри слишком много народа, они все туда не помещаются.
   Теодато, напугавшийся поначалу, вновь набрался своей дурацкой решимости и без предупреждения направился прямо к стоявшим закованным; брат его, витиевато выругавшись про себя, вынужден был поспешить за ним. Рабочие начали понемногу оглядываться на них, наконец все заметили двоих чисто одетых аристократов, невесть что делающих здесь, посреди квартала закованных. Совершенно стихли и без того редкие, негромкие разговоры; на площади воцарилось гробовое молчание. По спине у Теодато побежали мурашки: это действительно было непередаваемое ощущение, на него смотрели десятки настороженных глаз, и в какой-то момент ему даже показалось, что они сейчас набросятся на него и убьют.
   И вот один из рабочих, стоявший чуть в сторонке и сворачивавший цигарку, негромко обратился к ним:
   -- Кажется, вы потерялись, господа?
   Даже Виченте, которого ничем было не смутить, будто бы вздохнул про себя с облегчением; остальные люди понемногу отвернулись от чужаков, сделали вид, что не замечают их, пусть и неправдоподобно: на площади по-прежнему была неестественная тишина. Теодато почти обрадовался, и все его внимание оказалось сосредоточено на заговорившем человеке.
   -- Нет, не совсем, -- ответил он. -- Мы просто хотели побывать в кварталах закованных. Скажи, отчего в магазине такая огромная очередь?
   -- Так ведь сегодня выдали плату, господин, -- ровным голосом пояснил закованный, будто это должно было все объяснить. Теодато был по-прежнему растерян, и до него не дошел смысл этих слов.
   -- А ты тоже работаешь на заводе?
   -- Конечно, господин, -- тот будто немного насторожился, припрятал незажженную сигаретку в карман замызганной куртки; должно быть, пожалел, что связался со странными аристократами. -- Отчего вас это интересует? Вы что-то опять проверяете?
   -- Проверяем?.. -- удивился Теодато. -- Нет, нет... мы просто... черт возьми, Винни, это и вправду даже как-то некрасиво с нашей стороны... видишь ли, -- он снова обратился к рабочему, -- нам действительно просто было интересно, как вы живете. Некоторые... среди нас думают, что мы слишком мало знаем о вас, слишком плохо вас понимаем.
   Рабочий молчал и просто смотрел на него своими черными глазами.
   -- Только теперь дошло до него, -- еле слышно пробурчал Виченте, потом поднял взгляд на закованного. -- Мы не отвлекаем тебя?
   -- Никак нет, господин, -- ответил тот. -- Я в очереди стоял с самого утра и уже купил все, что мне было нужно. Может быть, вас проводить?..
   -- Да нет, мы только пришли, -- возразил Теодато. -- ...А кем ты работаешь, что делаешь?
   -- Я механик, господин. Ремонтирую машины на комбайновом заводе.
   -- Там собирают зерноуборочные комбайны? -- оживился Теодато.
   -- Да, господин...
   -- Всегда хотел посмотреть...
   -- Тео, -- коротко одернул его брат. Это немного привело Дандоло в чувство, он оглянулся, озадачившись. Стоявший перед ними механик продолжал угрюмо смотреть перед собой, возле его грязных кирзовых сапог притулилась очевидно тяжелая тряпичная сумка.
   -- У тебя есть семья? -- спросил Теодато, которому не пришло в голову в тот момент, что это может быть не лучший вопрос. Закованный как-то замялся, не зная, как ответить, чего хотят от него странные люди; наконец неуверенно сказал:
   -- Я живу с женщиной, господин. Она ждет меня...
   -- Чего ты задерживаешь человека, Тео, -- вполголоса произнес Виченте, немедленно воспользовавшись этим, но Теодато пропустил его слова мимо ушей и спросил:
   -- А где вы живете?
   -- Мы снимаем комнаты у часовщика, господин...
   -- А можно посмотреть?
   -- Тео, это невежливо.
   -- Как вам угодно, господа.
   -- Тогда пойдем, -- обрадовался Теодато, и механик покорно тронулся с места, подхватив свою сумку. Братья последовали за ним; Виченте по-прежнему сердито косился на Теодато, а тот игнорировал все взгляды. -- Ах да! Меня зовут Теодато, а это мой брат Виченте. Тебе нет нужды называть нас "господами".
   -- Хорошо, -- не сразу отозвался закованный.
   -- А как твое имя?
   -- Уло, -- ответил тот.
   Это было довольно нелепое путешествие; лицо закованного никак не меняло своего выражения, Виченте принял бесстрастный вид, хотя ругался про себя, должно быть, а Теодато то и дело задавал глупые вопросы, обрадовавшись, что его идиотская выходка удалась. Вопросы его приводили в замешательство то закованного, то Моро.
   Вот они подошли к ничем не примечательному зданию, нижний этаж которого был выложен из грубо обтесанных камней, а верхний покрыт истрескавшейся штукатуркой; поднялись по скрипучей крутой лестнице, Уло первым открыл дверь, и братья уловили донесшийся из глубины помещения женский голос.
   -- У нас гости, -- коротко предупредил механик. Женщина будто удивленно воскликнула, но слишком тихо.
   И вот Теодато перешагнул через порог жилья закованного; в голове у него в тот момент была одна дурацкая мысль: "мы сделали то, до чего не додумался Кандиано!"
   Это была длинная, но узкая комната, чисто убранная, пусть бедно обставленная. Центром ее, кажется, был электрический обогреватель (цели которого Теодато, никогда раньше не видевший подобных штук, не понял), возле него стоял покрытый дешевенькой скатертью стол. Женщины нигде не было видно: должно быть, она спешно убежала в соседнее помещение.
   -- Нина, -- позвал ее Уло. -- Нина, чего ты там возишься!
   Снова какой-то невнятный звук, и наконец она высунулась из-за межкомнатной двери. Братья с любопытством посмотрели на нее; она была похожа на любопытное животное, одновременно и испугалась их, и оказалась очарована видом самых настоящих аристократов, невесть как очутившихся в ее маленьком темном мирке.
   -- Ну чего жмешься, -- будто рассердился на нее механик, -- иди, чаю налей.
   -- Это ни в коем случае не нужно, -- спохватился Теодато. -- Мы и так чересчур обременяем вас. Мы только хотели поговорить...
   Уло оглянулся на него, как-то нахмурился; Виченте, бдительно следивший за братом, приметил, что взгляд того подозрительно задержался на тонкой фигуре женщины, и будто бы случайно стукнул того носком сапога по щиколотке. Теодато спешно повернул голову.
   -- Как вам будет угодно, господа, -- угрюмо произнес механик.
   Это был самый странный день в жизни Теодато Дандоло, пожалуй; они втроем, а потом вчетвером (когда Уло нехотя позвал свою женщину) сидели на обшарпанных скрипучих стульях, сам механик отвечал на вопросы прежним ровным тоном, но немногословно, а Теодато интересовало буквально все. Наконец темноволосая Нина опустилась на краешек стула возле своего мужа и присоединилась к разговору, сначала очень нерешительно, то и дело поглядывая на Уло, потом осмелела.
   -- Скажите, господин Теодато, -- спросила она уже под конец, -- а правда, что наши космонавты видели инопланетян?
   Тот уже совершенно освоился и весело рассмеялся в ответ.
   -- Правда, -- сказал он. -- Но ты не думай, будто в космосе все точно так же, как на земле. Они увидели только чужой корабль, страшно перепугались и убежали, как трусы. Может быть, инопланетяне ищут нас, но никак не найдут, а ведь уже больше года прошло с тех пор.
   -- А вы их не боитесь?
   -- С чего бы их бояться? Говорят, они такие же люди, как и мы. А ты?
   Нина закраснелась, снова покосилась на своего угрюмого мужа.
   -- Нет, -- сообщила она. -- Мне интересно.
   Они возвращались в Централ значительно позже, уже даже начинало темнеть; небо затянуло холодными тучами, поднялся ветер. Теодато замерз, однако настроения ему это ничуть не испортило.
   -- Ну, ты доволен? -- хмуро спросил его Виченте, поднявший воротник пальто. -- Клянусь, ты так на нее пялился. Этот Уло не разбил тебе голову лишь потому небось, что ты чертов аристократ.
   -- Да будет тебе, -- рассмеялся Теодато. -- Я не имею на нее никаких видов.
   Виченте только что-то неразборчиво буркнул себе под нос. Какое-то время они шли в молчании. Мир вокруг них окончательно потемнел, и в воздухе запорхали редкие белые снежинки.
   -- В самом деле, Фальер прав, -- потом негромко и совершенно серьезно произнес Дандоло, сунув руки в карманы, глядя перед собой. -- Этим людям не нужно, чтобы какие-то идиоты из Централа боролись за их права. Жизнь для них такая, какая она есть... они не знают иной и потому спокойны. Но, как я уже говорил тебе, мне плевать на закованных, меня интересуют другие вещи. И я думаю, что Кандиано и его сумасшествие могут здесь быть полезными.
   -- О чем ты, -- без вопроса сказал Моро.
   -- Наше общество испокон веков делится на две категории людей, -- хмуро пояснил тот. -- И столь же давно считается, что железо оскверняет. Аристократы трясутся за чистоту своей души, как будто какие-то куски металла в состоянии повредить им... я никогда раньше не говорил тебе, чем обычно занимаюсь по работе. Я участвую в проектировании космических кораблей, Винни. Я постоянно имею дело с техникой, и я тебе скажу, -- я совершенно не понимаю, чем она может осквернить. Ведь человеческий разум создал это все, и высшую математику, задачи по которой мне постоянно приходится решать, и физику, и великое множество других удивительных вещей. Иногда мне думается, может быть, именно высшая математика отличает нас от животных и любых других неразумных существ, а вовсе не какая-то абстрактная душа.
   Виченте продолжал шагать рядом, в молчании глядя в сторону. Теодато покосился на него; лицо брата будто бы ничего не выражало.
   -- Ты бы лучше держал это при себе, -- потом все же заметил Моро. -- Это опасные идеи. Многажды опасней мысли о равенстве бездушных и аристократии.
   Теодато нахмурился.
   -- И я рассказал тебе об этом только потому, что в последнее время стал доверять тебе.
   -- От меня никто больше не узнает, -- произнес Виченте. -- Но все же будь осторожнее.
   Дальше они шли в молчании, оба растревоженные разговором, миновали промышленную зону Тонгвы, выбрались в кварталы прислуги, наконец впереди них показались ворота Централа. Снег усиливался.
   -- А что ты сам думаешь по этому поводу? -- тихо спросил Теодато. -- Порицаешь меня?
   -- Нет, -- не сразу ответил ему брат. -- Может, эти идеи и бессмысленны... в одночасье не изменить этих людей, веками живших по заветам предков. Но мне импонирует твоя смелость, Тео.
   Тот втихомолку рассмеялся.
   -- Когда я впервые услышал про этих инопланетян, -- признался он, -- я страшно радовался, я думал: сейчас они найдут нас, окажется, что у них все совсем по-другому, и тогда-то наши заплесневелые чурбаны попросту не смогут все оставить неизменным. Теперь все больше подозреваю, что инопланетный корабль был выдумкой трусливых космонавтов, которые, должно быть, приняли за него какой-нибудь астероид. Ужасно жаль.
   Виченте промолчал, только в задумчивости полез в карман пальто за портсигаром.
   ***
   -- Эти игры опасны.
   -- Я пытался отговорить его, господин Кандиано, но все без толку; горбатого могила исправит.
   -- К тому же, то, что вы предприняли, совершенно бессмысленно. Вы только рискуете привлечь к себе внимание управляющих, а с ними Тегаллиано.
   -- А я полагаю, наоборот. Винни, согласись, мы с тобой вчера вели себя, как полные идиоты. Настоящие аристократические недоноски, которые нашли себе новое развлечение, но не понимают до конца, что творят.
   Моро ничего не возразил на это, только красноречиво пожал плечами; вроде как, сами видите. Кандиано хмурился.
   Молодые люди сегодня нанесли ему неофициальный визит, будто бы просто проходили мимо, он пригласил их к себе в кабинет на чашку чая, а там уже Теодато с некоторой глупой гордостью пересказал события прошедшего дня. Кандиано это совершенно не понравилось.
   С другой стороны, в чем-то Дандоло был прав, несмотря на свое выражение лица. Потому тема была закрыта; более важные вещи интересовали их старшего товарища.
   Многое беспокоило его. Действительно, общество Камбьянико будто обрело второе дыхание, и сам он вновь загорелся своей идеей, потому что ему казалось, что у него получается. Люди начали интересоваться происходящим, присоединялись к ним, пусть многие из чистого любопытства, и тут Тегаллиано однозначно ничего не смог бы сделать, и к тому же, наверняка он полагал, что почти все эти новообращенные "защитники обездоленных" разбегутся при первом намеке на опасность, да и толку от них мало.
   Орсо Кандиано так не думал; даже самые бесполезные люди могли помочь ему в его деле. Прежде всего, они распространяли идею. Пусть десятки, сотни таких, как Камбьянико, могут лишь рассуждать на высокие темы, сидя в своих уютных гостиных, но если на одну сотню их найдется такой, как он сам или этот Моро, которого Кандиано в последнее время отчего-то даже начал уважать...
   И потом, ладно -- Тегаллиано; если уже сам Наследник заинтересовался этими идеями и не желал их распространения... это чревато. Молодые люди вроде Дандоло или Моро не понимают всей опасности. Кандиано прекрасно помнил, чем закончился мятеж Алехандро Фальера. Это же случится и с ними, если они вздумают открыто перечить Наследнику. А тот, конечно, долго в неведении не останется, более того, его так просто не обмануть.
   -- Как и вас, меня воспитывали с убежденностью в том, что Наследник не может ошибаться, -- тяжело признался Кандиано в этот раз; молодые соратники его молчали. -- Но в таком случае я теперь никак не могу понять, отчего он не желает видеть очевидного. Даже простым людям должно быть ясно, что положение на планете взрывоопасное. Тегаллиано и подобные ему могут сколь угодно рассуждать о том, что бездушным хорошо так, как есть, но они такие же люди, как мы. Они тоже чувствуют, и они не могут не видеть того, как наша жизнь отличается от их... Неужели они вечно будут мириться с этим! Необходимо что-то делать.
   -- Может быть, у Наследника есть свое видение насчет того, что нужно изменить, -- невинно заметил Теодато. -- Ведь и вы сами повторяете, что в одночасье ничего не сделаешь.
   -- Мне недвусмысленно дали понять, что желают сохранения прежнего порядка вещей, -- несколько уязвленно возразил Кандиано.
   -- Что ж, и Наследник -- живой человек, -- тогда сказал Теодато, -- значит, и ему свойственно ошибаться.
   -- Ошибки для него непростительны! На его плечах лежит ответственность за миллионы жизней. Если так будет продолжаться и дальше... -- он осекся: юноши перед ним были симпатичны ему, однако он понимал, что настолько доверять им еще рано.
   Но чертов Моро как-то пронзительно взглянул на него и негромко произнес:
   -- То что? Придется устранить его?
   -- Что?.. -- опешил Дандоло. Кандиано встревожился, и даже Мераз, тенью стоявший возле окна, встрепенулся, готовый защищать своего покровителя, если понадобится.
   -- Ну, все это, конечно, лишь на словах, -- невозмутимо добавил Виченте. -- Я довожу ваши построения до логического конца или, может быть, до абсурда. Если Наследник и далее продолжит свою политику и будет цепляться за традиции, рано или поздно придется его отстранить от правления. Гипотетически, повторяю. Только знаете, господин Кандиано, эта идея мне не нравится.
   -- Еще бы она тебе нравилась, -- с облегчением пробормотал Теодато.
   -- Нельзя допускать кровопролитие, ни в коем случае. Надеюсь, это вы понимаете.
   -- ...Да, -- помедлив, согласился Кандиано.
   Он проводил их и остался наедине с привычным уже Меразом; на душе у него было скверно. Этот чертов Виченте Моро! Хоть он и смелый, умный человек, временами он слишком, пугающе прозорлив. Порою складывается даже ощущение, что ему вовсе не двадцать четыре года, как он это заявляет, а все пятьдесят, -- он чересчур осторожен и чрезвычайно многое понимает.
   Что, если в один прекрасный день он предаст общество?
   К вечеру у Кандиано разболелась голова; попросив Мераза оставить его в одиночестве, он закрылся в собственной спальне и лег в темноте, а мысли его по-прежнему крутились, словно белка в колесе. Моро раскусил его: последней идеей его было устранить Фальера, но это в крайнем случае, в самом крайнем, если...
   Теперь же Кандиано лежал навзничь в постели и думал.
   Наследник -- это центральный столп всего старого мироздания. Это сердцевина аристократии Анвина, эссенция всех древних обычаев... Традиционной аристократии невыгодны новые взгляды насчет бездушных, эти люди веками жили только благодаря самоотверженной работе закованных, потому сложно надеяться на сколь-нибудь быстрые мирные перемены. Даже, скорее всего, мирным путем ничего не достичь. Сперва Кандиано решил, что убеждением сумеет добиться своего: аристократы, от природы чувствительные к вопросам морали, примут его точку зрения и...
   И откажутся от всего своего благополучия? Да никогда! По крайней мере, далеко не все из них будут способны на такой подвиг.
   Чем дольше он думал об этом, тем больше убеждался: только кровавая революция изменит бытие. Только насилие...
   И в таком случае просто естественным представляется убийство Марино Фальера.
   ***
   -- Всем вам прекрасно известно, каким образом произошло некогда разделение человечества. Одни люди, преданные своей идее, не испугались боли и смерти, ушли в степь, полностью отказавшись от всех благ техники, они жили в чудовищных условиях, замерзали зимою, сходили с ума от жары летом, их женщины рожали своих детей в грязи, прямо на жесткой земле, не получая никакой помощи. Эти люди совершили подвиг и были вознаграждены Господом. Оставшиеся же предпочли более приемлемые условия существования, но оказались лишены внутреннего света... все помнят об этом, но скажите мне, скажите же: когда мы стали такими? Когда мы изменились? Когда идеалы нашего бога-предка Арлена оказались подменены иллюзиями? По какой же причине наши прадеды бежали от машин, уж не потому ли, что не в состоянии были работать со сложной техникой? Нет! Они бежали, стремясь спасти и сохранить свою человеческую душу, мятущуюся, чувственную, они хотели просто оставаться людьми и дальше. Но что теперь? Мы больше ничем не жертвуем. Мы тратим все свое время, часы, дни, недели и годы пустого времени, на какие-то духовные практики, лишенные смысла медитации, и даже если отдельные наши представители в итоге уходят в степь, чтобы завершить свою бесцельную жизнь в одиночестве, разве это ведет нас к самосовершенствованию? Нет! Наше существование -- ложный путь, мы сошли с тропы, ведущей к просветлению и единению с Богом, мы превратились в... грязь. Теперь те, кого наши предки обогнали в духовном развитии, переносят лишения и невзгоды. Кто знает: что, если прогневанный нами Господь наградит своим даром кого-то из них? Мы не жалеем их теперь, и пожалеют ли они нас тогда? Если гнев Господень направит их карающую длань на нас? Вы должны понять, так дольше продолжаться не может. В единении и всепрощении -- наше будущее. Необходимо изменить наше отношение к бездушным. Они должны иметь равные с нами права. Мы обладаем несметными богатствами, нажитыми их трудом, когда они ютятся в своих хижинах и продолжают работать по шестнадцать часов в сутки! Мы должны вернуться к заветам наших предков, в степь, стать слугами нашим обездоленным ближним, потому что возвышается лишь тот, кто унижает себя. Мы должны снова обрести свою смелость!..
   Они сидели в полумраке, отделенные от остальных резной ширмой, и молчали. Люди слушали; десятки глаз были устремлены на оратора, но братья на него не смотрели и наблюдали исподтишка за этими лицами.
   Потом уже, когда он закончил говорить, понемногу поднялся гам, они вставали со своих мест, жестикулировали, перебивали друг друга, кто-то направился к самому Кандиано: должно быть, выразить свое согласие или несогласие с его речью, а братья остались сидеть, и лишь помигивала тусклым огоньком сигарета Виченте.
   -- Парочке-другой, кажется, неслабо припекло от его слов, -- еле слышно заметил Теодато, склонившись к столешнице в почти детской позе. -- Но все остальные...
   -- Слишком привыкли к подобным эксцентричным выходкам, -- проворчал Виченте, стряхнул пепел в хрустальное блюдце. -- И, признаться, обстановка серьезно портит все впечатление от его слов. Смешно сидеть среди всей этой роскоши, разряженным в шелк и бархат, и слушать что-то про нашу смелость и степи.
   -- Но ведь в чем-то он неумолимо логичен.
   -- Да, вне всякого сомнения; сложно поспорить с тем, что аристократы отступились от своего первоначального пути. И тем не менее среди нас продолжают рождаться люди с талантом, тогда как кварталы закованных не произвели ни одного.
   Теодато раскрыл было рот, желая ответить что-то, но в этот момент их уединение было нарушено: к их столику подошла хозяйка вечера, жена Камбьянико, и по-светски улыбнулась им; молодые люди поднялись со своих мест.
   -- Надеюсь, вы не скучаете здесь, господа.
   -- Что вы, госпожа Беатриче, -- пробасил Моро. -- Речь господина Кандиано была... очень прочувствованной.
   -- О да, -- она закатила глаза, потом жестом пригласила их вновь сесть и сама опустилась на обитый парчой стул. -- Я надеюсь, она заставила сердца наших соратников зажечься огнем. Господин Кандиано вообще прекрасный оратор, я даже не ожидала от него.
   -- Он человек идеи, -- задумчиво произнес каменнолицый брат, -- только серьезная идея может увлечь его и сделать красноречивым. Во всех остальных случаях он будет таков же, как и большинство из нас, ленивый утративший смысл своей жизни аристократ.
   Она даже рассмеялась.
   -- Хорошо сказано, господин Виченте. Может быть, вам следовало бы также попробовать себя на поприще ритора?
   -- Боюсь, у меня не тот характер.
   -- Что же насчет вас, госпожа Беатриче? -- вмешался Теодато, в глазах которого блеснул лукавый огонек. -- В вашей груди не загорелось ли страстное желание отправиться в степь, как предлагает наш уважаемый оратор?
   -- Может быть, но не теперь, -- галантно улыбнулась она. -- В конце концов, мне еще необходимо развлекать дорогих гостей сегодня вечером. Но вообще, знаете, -- выражение ее лица стало наигранно-мечтательным, -- все эти разговоры насчет степей, дикой природы, -- это наводит меня на определенные идеи... что, если нам отправиться на охоту в степи за городом? Какое это благородное, достойное наших предков занятие! Можно было бы поехать большим числом людей, оставаться в прериях несколько дней, почувствовать себя в шкуре наших прадедов, которые вынуждены были выживать там. ...К тому же, уже наступила весна, и погода должна быть самой подходящей.
   Братья переглянулись. Лицо Виченте оставалось каменным; Теодато дернул бровью.
   -- Возможно, вам стоит обсудить эту идею с вашим мужем, госпожа Беатриче, -- наконец вежливо отозвался Моро. -- Вне всякого сомнения, в этом что-то есть.
   Она оставила их, но на прощанье значительно глянула на Виченте; тот отвечал ей невинным (если только это можно сказать насчет его холодного лица) взглядом. Вечер понемногу близился к концу, но Орсо Кандиано, раздраженный чрезмерным вниманием пустоголовых людей вокруг себя, не хотел дожидаться завершения и сам подошел к братьям, к которым поневоле испытывал симпатию, -- пустоголовым ни одного из них назвать уж точно было нельзя, -- негромко предложил покинуть гостеприимный дом Камбьянико.
   -- Как вам будет угодно, господин Кандиано, -- с легкой улыбкой отозвался Теодато. -- Покинем этот вечер, как наши достославные предки оставили древнюю стоянку на севере, дабы отбыть к хладным берегам Атойятль.
   Кандиано в ответ поморщился.
   -- И вы туда же, молодые люди? Довольно я выслушал сегодня острот насчет своих слов.
   -- ...Простите.
   Так втроем они действительно ушли, лишь незаметно распрощавшись с самим Витале Камбьянико, и мало кто заметил их исчезновение. Теодато же и предложил прогуляться по ночным улицам города, потому что в воздухе ему мерещился цветочный запах весны и свободы, а спутники его согласились, желая поговорить в тишине. Мераз был отослан с лошадьми, и трое мужчин зашагали по древней каменной мостовой.
   -- Тео может смеяться, но это действительно была впечатляющая речь, господин Кандиано, -- негромко заметил Виченте; каменнолицый брат был как всегда, пальто его застегнуто на все пуговицы, выражение абсолютно ровное, как у старых гипсовых статуй, которые находили еще в местах прежнего обитания закованных. Теодато между тем шел, по-мальчишьи сунув руки в карманы, открыв грудь прохладному ветру, и то и дело улыбался каким-то своим мыслям.
   -- Боюсь, и настолько же бессмысленная, -- горько сознался Кандиано. -- Все, чего я могу добиться этим, -- собственное осмеяние. Поначалу я думал, что только медленное, постепенное изменение может принести пользу, однако в последние дни склоняюсь к идее революции.
   -- ...О чем вы говорите, господин Кандиано, -- не сразу сказал Виченте. -- Неужели вы и вправду считаете, что кровопролитие сделает нас более человечными?
   -- Конечно, нет, но без него не обойтись. В этом мире ничто не бывает бесплатным, господин Виченте, и нам следует заплатить цену крови, чтобы иметь право и далее именовать себя людьми.
   Моро ничего не ответил, но покачал головой с серьезным сомнением во взгляде.
   -- Это звучит как-то опасно, -- осторожно заметил Теодато. -- Как же вы представляете все это себе? Возглавите восстание бездушных, поведете их на аристократов?
   -- Нет, нет. Эта революция должна произойти в наших рядах, -- возразил тот. -- Все, кто откажется признавать права закованных, умрут. Тогда...
   -- Вы просто нетерпеливы, -- неожиданно перебил его Виченте. -- Вам хочется видеть результаты вашей деятельности прямо здесь и сейчас... на протяжении вашей жизни. Вам это не кажется эгоистичным, господин Кандиано? Вы жаждете чужой крови лишь ради того, чтобы еще при жизни назвать себя вождем революции и идеологом новой эры.
   Кандиано, озадаченный, промолчал.
   -- Конечно, сложнее всего упорно выполнять свою задачу на протяжении десятков лет, не видя никакого ощутимого результата, -- добавил Виченте, -- и страшно умереть, так и не узнав, принесли ли вы пользу человечеству. Но это же и самое правильное. Вы обвиняете этих пустоголовых аристократов в бесчеловечности, но разве вы сами не бесчеловечны, обрекая их, пусть даже умозрительно, на насильственную смерть? Только за то, что они как дети?
   -- Ну, признаться, я тоже был бы совсем не прочь увидеть, как изменяется наше общество, еще при жизни, -- пробормотал Теодато, чуть посерьезнев. -- Но, наверное, убивать других людей ради этого и вправду несправедливо.
   -- Вы загоняете меня в угол своей риторикой, молодые люди. Одно греет мне душу: то, что среди нас еще есть такие вот умные юноши, которые предпочитают думать, а не прожигать жизнь впустую, -- будто бы сдался Кандиано.
   -- Надеюсь, господин Кандиано, и вы не отличаетесь закоснелостью пожилых людей, -- смело поддел его Теодато, -- и послушаете нас.
   Кандиано в ответ рассмеялся; так разговор их перестал быть столь глубоко философским, и тема вроде бы оказалась исчерпана.
   Однако Виченте Моро долго еще хмурился своим мыслям, уже когда они разошлись в разные стороны, и даже Теодато выглядел немного встревоженным; за то короткое время, что они тесно общались со своим старшим соратником, оба хорошо успели узнать его и отлично понимали, к чему приводят идеи, крепко засевшие в его упрямой голове.
   ***
   Таких мест миллионы.
   Вечный, неисчезающий сумрак, гул голосов, грохот музыки, дым сигарет, зов темноты в уголках глаз. В толпе -- неизбывное, непобедимое одиночество, в шуме -- тишина, в...
   На гладкой металлической поверхности столика стоит наполненный доверху стакан. Внутри его темная непрозрачная жидкость. Холодное стекло на кончиках пальцев... тысячи таких стаканов прошли через его руки, куда они исчезли потом? Может быть, все люди -- всего лишь такие стаканы в руках смерти?
   Люди странно устроены. Они любят то, что пугает их.
   -- Это глупость, -- говорит он, вертя стакан. Жидкость остается совершенно неподвижной, будто застыла, окованная льдом. -- И попытка не забыть о том, что мы все еще живы.
   Живы ли?
   -- ...Не знаю. Оставь меня в покое, проклятая тварь.
   Темнота в уголках глаз никогда не исчезает. На нее невозможно посмотреть прямо; стоит повернуть голову, -- и она движется вместе с глазными яблоками, прилипнув к их задней стенке, забивается в череп, обволакивает зрительный нерв. От нее не избавиться.
   Мне некуда идти.
   -- Что, и ты туда же! Что вы все, сговорились, что ли!
   Но ты последний оставшийся в живых наследник Руоса.
   -- Да чтоб мне сдохнуть!
   Холод обжигает пальцы. Он в сердцах хватается за стакан, подносит его ко рту, пытаясь сделать глоток, -- но черная жидкость неподвижна и остается вне досягаемости, будто насмехаясь над ним. Он швыряет стакан...
   Стакан летит.
   Признай это. Пусти нас. Мы -- часть тебя. Мы в твоей крови, в твоем мозгу...
   -- Заткнись!
   Дай нам вести тебя.
   -- Никогда.
   Он тяжело дышит, вцепившись в волосы. Ледяной пот на загривке. Никуда не сбежать... никуда не деться... не спастись.
   -- Я слишком хорошо знаю, что бывает с теми, кого ведешь ты. Я никогда не позволю тебе вести меня. Убирайся, сгинь, если тебе некуда идти -- сиди в самом темном уголке моего сознания. Но никогда не появляйся передо мной.
   Я и не могу.
   -- Я могу.
   Невысокий худощавый человек опускается на табурет напротив него; опирается локтями о столешницу, заглядывает ему в глаза. Черты его лица тонки и ломки; будто скульптор, создававший это лицо, не слишком был уверен в том, что делает его рука. Глубоки тени под бровями.
   -- Ты! Теперь вы вдвоем будете одолевать меня!
   -- Глупец. Мы пытаемся показать тебе путь, но ты нечувствителен к обучению.
   -- Я не хочу пути в бездну. Отчего только вы никак не оставите меня в покое! Что вам нужно от меня? Моя смерть?
   -- Твоя жизнь. Пока ты жив, существуем и мы. ...Ты до сих пор не понял это?
   -- Что?
   Мы -- часть тебя.
   -- Мы -- часть тебя.
   -- Вы проклятые паразиты...
   -- Нет. Мы часть тебя.
   Мы часть тебя.
   Шум человеческих голосов, грохот музыки; вечная сияющая темнота вокруг, черные стены, блики разноцветных огоньков, танцующие тела, столик уставлен пустыми и полными стаканами.
   Он медленно поднял голову.
   Напротив него действительно сидел человек; когда?.. От неожиданности Леарза вздрогнул: он не слышал, чтобы этот человек как-то обратился к нему, просто вдруг проявился в реальности, взявшись из ниоткуда.
   Воспоминания о новом сне мучили его, и чувство дежа вю не давало покоя: этот бар, как тысячи других, в которых он почти каждую ночь пытался забыться, слишком похож был на то, что снилось ему. И темнота в уголках глаз...
   Это всего лишь слабое освещение. Нет никакого Асвада. Нет никакого Эль Кинди. Только этот забулдыга, в сильном опьянении, должно быть, не видевший, за чей столик садится.
   Да и какая разница, в конце концов? Леарзе было все равно; он пришел сюда один, уйдет, возможно, не один, -- это случалось уже не единожды, он проводил ночи в самых странных местах, в чужих домах, в гостиницах, со случайными женщинами, не зная, куда ноги заведут его наутро. Два месяца утекло с тех пор, как он окончательно ушел от Тильды, даже не предупредив ее, -- и она будто не пыталась вернуть его.
   Человек, севший напротив него, был очень широкоплеч, с фигурой бывалого борца, коротко острижен, склонил голову, уперевшись одним локтем в столешницу, перед собою вертел в руке стакан с прозрачной жидкостью. Леарза уверен был, что он не осознает, где и с кем находится; однако в следующее мгновение здоровяк хрипло произнес:
   -- Сдается мне, я где-то видел твою физиономию.
   -- Возможно, -- без выражения отозвался Леарза. -- Или похожую на нее.
   Тот поднял на него прищуренные светлые глаза; какое-то время вглядывался. Леарза с равнодушным видом остался сидеть, хотя какая-то часть его желала встать и уйти, чтобы сохранить свое нерушимое одиночество в толпе.
   -- ...Точно. В новостях, давным-давно. Знаешь, у меня хорошая память на лица. Ты с Руоса, единственный выживший.
   Леарза помолчал, подобравшись. Его и раньше изредка узнавали случайные люди; одно время он даже сам использовал это, с ходу представляясь незнакомым понравившимся женщинам, как "человек с планеты, которой уже не существует".
   Но этот здоровяк чем-то не нравился ему.
   -- Положим, это так, -- наконец согласился он. -- И что?
   -- Да ничего, -- ответил тот. -- Забавно. Не думал, что тебя выпускают из стен ксенологического.
   -- Я уже несколько месяцев там не был.
   -- Как так?
   -- Слышал что-нибудь о моей планете? -- ощерился Леарза. -- Люди на ней были ужасно отсталым народом. У них не было городов, как у вас, и всю свою жизнь они путешествовали по пустыне туда и обратно, ездили на верблюдах, спали в вонючих юртах. Вот: я кочую, как это делал мой народ тысячелетиями до меня.
   -- Для дикого кочевника ты даже слишком хорошо говоришь на нашем языке, -- заметил чужак напротив.
   -- Ведь я уже давно среди вас.
   Тот беззаботно рассмеялся; в его густой бороде блеснули белые зубы.
   -- Ты интересный, парень. Как тебя зовут?.. забыл.
   -- Какая тебе разница?
   -- Так, просто. Кстати, мое имя -- Финн Богарт. Можно просто Финн.
   Леарза вновь коротко оскалился: навязываемое знакомство не нравилось ему, но, с другой стороны, ничего в этом такого и не было. Человек перед ним пьян и вряд ли на следующее утро вообще вспомнит о нем.
   -- Леарза, -- сказал он.
   -- Кочуешь, значит? -- снова ухмыльнулся Богарт, -- дай угадаю: по местным барам. На самом деле, это место -- так себе, ничего интересного. Но я знаю массу других... Если хочешь, продемонстрирую тебе гостеприимство Кэрнана. Ведь так, кажется, принято у кочевников? Я что-то слышал такое...
   Леарза вздохнул; сперва он хотел как-нибудь ненавязчиво избавиться от чужака, потом странная апатия охватила его.
   -- Ладно, -- согласился он. -- Пошли...
   ***
   Небо было чудного, какого-то даже нереального совсем оттенка, раскинулось бледно-сиреневым стягом над холодной равниной, лишь тут и там чуточку испещренное крошечными облачками, будто бы брызгами краски на его полотне. Бесконечность его обволакивала собою, заставляла вбирать воздух полной грудью, так, что вечерняя прохлада даже обжигала гортань. Ноздри ловили самые разные запахи: конского пота, растрепавшихся волос, прокопченной дымом костра охотничьей куртки, снега и ветра.
   Над полем носило собачий лай.
   Достаточно большое количество людей участвовало в этом выезде, и голоса их раздавались отовсюду, однако для одних все происходящее было лишь очередным светским раутом, для других -- редким глотком свободы.
   Госпожа Камбьянико, выглядевшая даже милой в своем костюме для верховой езды, оказалась во главе благородных дам и упивалась своей ролью, вокруг нее собрались все повесы, устремившиеся в дикие поля за пределами города ради того, чтоб покрасоваться, и все вместе они представляли собой беспечно гуляющих зевак.
   Теодато Дандоло все время почти проводил подле Орсо Кандиано, а тот был хмур и даже раздражен на вид, предпочитал ехать верхом на своем кауром жеребце в глубоком молчании, погруженный в собственные мысли. Тео мрачностью не отличался, но охотно поддерживал это молчание. Не говоря уж о том, что светская болтовня ехавших поодаль людей нервировала его, от этой поездки он ожидал совсем иного: Теодато хотелось взглянуть на дикую природу, о которой они почти позабыли, живя в каменных домах благоустроенного Централа.
   Природа действительно вдохновляла его, природа существовала так, будто и не было в ее лоне каких-то глупых людишек, тысячелетиями уродовавших ее, она просто жила своей жизнью.
   Поездка, идея которой несколько дней тому назад пришла в голову госпоже Камбьянико, вообще говоря, задумывалась, как охота: предприимчивая леди Камбьянико даже уговорила поехать с ними старого Веньера, жившего особняком и никогда не принимавшего участия в светской жизни. Антонио Веньер, презиравший от души всех этих напыщенных дам и господ, был непревзойденным охотником и даже в одно время поставлял дичь к столу самого Наследника. Должно быть, старик пожалел бы о данном согласии, -- большая часть поехавших с ним людей была совершенно бесполезна и даже вредна для его любимого занятия, -- однако были еще двое человек, которым неинтересно оказалось просто так кататься верхом по лесу.
   Во все два дня, что они провели посреди лесов и полей, Теодато видел своего двоюродного брата в основном лишь по ночам.
   Неожиданно открытый талант Виченте Моро (интерес к личности которого с течением времени у многих успел остыть) вновь привлек к нему всеобщее внимание; в первый же день вдвоем со стариком Веньером они загнали здоровенного лося, а на следующий Моро на глазах у потрясенных дам метко подстрелил кролика. Это сделало его героем всей поездки.
   Меньшее внимание привлекал к себе плосконосый Мераз, также передвигавшийся по лесу с большой сноровкой: в конце концов, он был закованным, чего еще от него можно было ожидать?..
   Надо сказать, первоначально братья не желали ехать ни на какую охоту, справедливо рассудив, что ничего серьезного из этой затеи не выйдет, однако неожиданно принять участие согласился Орсо Кандиано, тогда и они решили отправиться вместе со всеми. Соображения Кандиано быстро стали им очевидны: легкомысленные аристократы не взяли с собою никого из своих слуг-бездушных и потому вынуждены были самостоятельно заботиться о ночлеге и пропитании, между тем как до жаркого лета было еще далеко, ночи оказались холодные, а огонь разводить получалось только у Моро и у старого Веньера. Тем не менее, едва самые малодушные из них в первый вечер заикнулись о том, чтобы спешно вернуться в Тонгву, сам Кандиано едко высмеял их, так что слова его, словно плети, подстегнули их упрямство; решено было вернуться в город не ранее, чем через неделю.
   Кандиано надеялся, что подобный опыт хоть немного отрезвит заигравшихся аристократов, даст им представление о той праведной и правильной жизни, которую вели их далекие предки.
   Так или иначе, новизна предприятия определенно нравилась всем. Две ночи подряд люди собирались у костра в сени деревьев вместо того, чтобы беседовать за обеденным столом в ярко освещенных комнатах, и ночевали в палатках.
   Теодато между тем обнаружил, что новообретенный брат опять удивляет его, показывая такие качества, о каких он и не подозревал. Теперь он лишь наблюдал за Виченте и ни о чем не спрашивал, впрочем. Догадывался, что тот ничего внятного и не ответит все равно.
   Необычные качества Виченте Моро, впрочем, привлекали внимание не одного Теодато; значительно возрос интерес к нему самой госпожи Камбьянико, которая и прежде порою бросала на высокого угрюмого кузена особенные взгляды. Беатриче Камбьянико была довольно легкомысленная женщина, пусть Кандиано и считал ее легкомысленность полезной для своих сумрачных планов. Не имея под собою глубоких корней, она быстро увлекалась самыми разными вещами и столь же быстро охладевала к ним, чем напоминала тростник на ветру; чаще всего это бывали какие-то эзотерические практики (леди Беатриче считала себя высокодуховной женщиной), но иногда и обыкновенные люди.
   В ту ночь они встали лагерем в уютной лощине, и голые ветви деревьев, будто чьи-то переплетенные пальцы, рассекали небо, воздух был почти теплый, а у костра старик Веньяр с помощью Мераза жарил кроликов. Теодато опять оказался рядом с задумчивым Кандиано, вдвоем они сидели на стволе поваленного бурей дерева чуть поодаль от остальных, и старший аристократ едва ли не впервые за день обратился к младшему:
   -- Не кажется ли вам, будто мы сопровождаем глупых жестоких детей на экскурсии, Теодато?
   Тот немного удивился подобной формулировке, но, когда черные глаза его скользнули по фигурам смеющихся и беззаботно переговаривающихся людей, он невольно кивнул.
   -- Действительно, -- пробормотал он. -- Словно дети... наверное, все наше современное общество, -- по крайней мере, та его часть, что мнит себя аристократией, -- донельзя похоже на сборище детей, которые просто играют во взрослых. ...Знаете, господин Кандиано, я думаю, всему виной такие, как я. Люди, обладающие от рождения талантом. Виченте как-то говорил мне что-то похожее... у меня есть в жизни высшая цель, какое-то занятие, которое приносит пользу всему человечеству, но у них? Просто жить для размножения, надеясь, что их дети обретут то, чего нет у них?
   Кандиано помолчал.
   -- Все верно, -- горько согласился он. -- Это люди без смысла в жизни, Теодато... и я был одним из них, но всегда чувствовал, что мне чего-то не хватает. Вот я выдумал себе смысл, но порою думаю, нужно ли было это делать? Ведь, скорее всего, я никогда не увижу своими глазами результатов своей деятельности.
   -- Нужно быть храбрым, господин Кандиано, -- мягко произнес Дандоло, отламывая верхушку засохшего травяного колоска и принимаясь вертеть ее в руках. -- Разве наши далекие предки, умиравшие на берегах Атойятль, надеялись увидеть будущее? Мало того, я готов поспорить, они и представить себе не могли, что мы откроем в себе такие способности...
   -- ...Да, я понимаю это, -- ответил Кандиано, но смотрел по-прежнему в сторону.
   В ту ночь Виченте, кажется, засиделся у костра, и Теодато уснул в общей на двоих палатке, так и не дождавшись его, хотя ему хотелось поговорить с братом: Кандиано начинал отчего-то тревожить его. Он спал беспокойно и видел мучительно скучные сны, и разбудило его именно появление Винни.
   Тот скользнул в палатку совершенно беззвучно, но потом принялся возиться, даже негромко выругался сквозь зубы; это заставило Теодато повернуться и открыть глаза. Он еще сонно тер лицо ладонями, когда Виченте, снова надевая куртку, буркнул:
   -- Пойдем проветримся.
   Оказалось, что снаружи уже понемногу рассветает. Воздух был холодный, пожухшая прошлогодняя трава покрыта росой. Лагерь спал, и только старик Веньер молча помахал им рукой: он сидел у почти потухшего костра и чистил свое охотничье ружье. Лежавшие подле него собаки подняли головы, следили одинаковыми взглядами за ходившими туда и обратно людьми.
   -- Тебе, юноша, -- обратился Веньер к Виченте, когда они уже седлали лошадей, -- как будто вообще сон не нужен.
   -- Тебе кажется, дядюшка Антонио, -- фыркнул тот. -- Когда вернемся в Тонгву, я с лихвой наверстаю упущенное. В такое ясное утро спать просто грешно, не думаешь?
   Старик одобрительно посмеялся; братья тронули лошадей и вскоре покинули маленький лагерь.
   -- Ты что, всю ночь не спал? -- пробормотал еще сонный Теодато, выронил уздечку и неуклюже подбирал ее с шеи животного замерзшими пальцами. Виченте только неразборчиво согласно промычал что-то в ответ. -- Ну ты даешь! Что ты делал?
   Тот оглянулся; но палатки лагеря уже скрылись позади.
   -- Наставлял рога господину Камбьянико, -- наконец буркнул Винни, к полному удивлению брата. -- Не смотри на меня так, если бы я мог отделаться от нее иным способом, я бы отделался.
   Теодато расхохотался от неожиданности. Перелесок тем временем закончился, и братья выбрались в открытое поле; вчерашним днем ветры оглушительно свистели здесь, носясь, будто стадо вепрей, но с утра царила тишина и безмолвие, и только конские копыта с тихим хрупаньем приминали седую траву.
   -- Это, впрочем, не имеет значения, -- добавил Моро, и не улыбнувшись. -- Все это мероприятие глупо до визга. Мы со стариком, правда, уже договорились съездить как-нибудь без лишних зевак.
   -- ...Да, я смотрю, ты быстро нашел с ним общий язык, -- озадачился Теодато. -- Дядюшкой его до тебя еще никто на моей памяти не рисковал называть.
   -- Мы просто поняли, что довольно похожи друг на друга.
   Какое-то время они ехали в молчании; лошади шли с той скоростью, с какой им хотелось, и всадники не ограничивали их, отпустили поводья. Теодато вдыхал утренний воздух полной грудью, наслаждаясь этим холодом; Виченте, кажется, смотрел на горизонт, терявшийся в перламутровой дымке тумана.
   -- Все-таки ты странный человек, -- немного погодя признался Теодато, не поднимая взгляда на него. -- Такое ощущение, будто ты и вправду не совсем такой, как все остальные. Может, конечно, это просто потому, что ты родился и вырос в другом городе, но почему-то я подозреваю, что граждане Вакии мало отличаются от тонгвитян. Еще страннее порой мне думать, что в наших жилах течет родственная кровь. Мы... совершенно разные.
   Виченте ответил не сразу; в задумчивости он выудил из нагрудного кармана куртки портсигар и извлек оттуда сигарету, закурил. Тонкий запах табака донесся до Тео, удивительно гармонично вплетаясь в запахи холодного утра.
   -- Возможно, если бы мы знали друг друга с детства, тебе бы так не казалось, -- наконец произнес Моро. Глаза его в тот момент были совершенно ледяными и совпадали по цвету с небом, но Тео этого не знал. -- Я... много чем занимался в поисках смысла своей жизни. Только и всего.
   Тишина вновь окутала их. Горизонт между тем сперва вздыбился невысоким холмом, а потом, когда они взобрались на вершину этого холма, внизу, окруженное тощим лысым перелеском, обнаружилось здание. Это было приземистое строение с толстыми выбеленными стенами, узенькими оконцами, плоской крышей; издалека было не разглядеть, но, кажется, с одной стороны к нему примыкало нечто вроде коровника.
   -- ...Ничего себе, -- пробормотал Теодато, -- мы так далеко забрались! Ведь это же монастырь.
   -- Я никогда не видел монастырей раньше, -- признался Виченте. Братья остановили лошадей и вглядывались в очертания монастыря; вот они углядели, как на крыльцо этого простенького, лишенного всяких украшений дома вышел какой-то человек и отправился в примыкающий сарай, неся в руках два явно тяжелых ведра.
   -- Мои родители живут в одном таком, -- сообщил Тео. -- Я изредка навещаю их... ладно, поедем, не будем никого смущать своим присутствием. Люди в монастырях отвыкают от нашего образа жизни. Всякий раз, когда я приезжаю... ну, неважно.
   Виченте послушно тронул лошадь, и они направились обратно, спускаясь с холма.
   -- Ведь это и есть та жизнь, которую проповедует нам теперь Кандиано. Жить своим трудом, отказавшись от всех благ цивилизации, тратить львиную часть своего времени на возделывание земли и скотоводство...
   -- Но у этих людей все же находится время писать и научные труды, -- почти мягко возразил Виченте. -- Вот Контарини написал свой.
   Теодато помолчал, глядя в сторону.
   -- Я подозреваю, что кто-то просто выдал свое собственное сочинение за труд Контарини, -- потом негромко сказал он. -- Доказательств у меня нет, но... я не понаслышке знаю, как они живут. У них ни на что не остается времени, Виченте, с утра до ночи они работают. Ведь по большинству монастырских уставов обитатели должны абсолютно все необходимое создавать сами. Они работают в полях три четверти года, и потом, у них остаются заботы о домашнем скоте, и даже когда наступает зима, они должны подумать об одежде и прочих подобных вещах...
   -- Хочешь сказать, и Контарини совершенно некогда было даже сесть и написать несколько строчек? -- с сомнением спросил Виченте.
   -- В то свободное время, что у них остается, они медитируют и молятся богу, -- криво улыбнулся Теодато. -- Многие действительно верят, что благодаря этим молитвам и медитациям очищается их душа. А Контарини, к тому же, жил совершенно один... даже когда он умер, это обнаружили не сразу.
   -- Ведь говорят, что рукопись его последней книги нашли там же, возле его тела.
   -- И это ничего еще не означает! С другой стороны, сам подумай, как безукоризненно ловко это было проделано! Никто из тех, кого я знаю, и не сомневается в авторстве. Самого старика, конечно, уже не спросишь.
   -- Ну и кому это могло понадобиться?
   Лицо Теодато изменилось; Виченте наконец обернулся и прямо взглянул на него. Темные глаза блестели.
   -- Я думаю, может быть, это были инопланетяне, -- сказал он.
   Двоюродный брат его сначала молчал, потом расхохотался.
   -- Ну ты даешь! -- воскликнул Виченте. -- Совсем как мальчишка со своими фантазиями! Какие инопланетяне?
   -- Те, которых наши космонавты видели и испугались насмерть!
   -- И даже если это они, для чего им такое делать? Чтоб свести господина Кандиано с ума?
   -- Чтобы спасти нас! -- почти крикнул Теодато.
   -- ...От чего? -- лицо Виченте вновь обрело свою обычную жесткость.
   -- От нас самих. Ясно же, кто бы ни писал эту книгу, этот человек хотел обратить наше внимание на нашу главную беду. Наша цивилизация разделена на две противопоставленных части. Если не сгладить противостояние между ними, рано или поздно начнется война.
   Виченте замолчал. Теодато, взбудораженный собственной откровенностью, нервно мял уздечку в руках, выжидающе смотрел на брата.
   Наконец тот хмуро ответил:
   -- Что же, насчет этого я с тобой согласен. Но отчего ты не хочешь предположить, что этим человеком был кто-то из нас? Неужели думаешь, анвиниты сами никогда бы не додумались до такого? Ладно, может быть, эту книгу действительно написал не Контарини, но если это был другой житель Анвина, который хотел просто воспользоваться авторитетом известного философа, чтобы сильнее повлиять на людей?
   -- Я... -- начало было Теодато, потом осекся. -- Не знаю. Видишь ли, когда я придумал эту гипотезу, я... пользовался своим талантом. Я вычислял, только при этом оперировал немного нестандартными понятиями... это трудно объяснить.
   -- Может быть, ты просто подсознательно пытаешься выдать желаемое за действительное, -- совсем уже мягко сказал Виченте.
   Они неумолимо приближались тем временем к лагерю; разговор их сам собой увял, когда среди обнаженных редких деревьев показались палатки. Люди в лагере уже частью проснулись, и оба брата сразу заметили высокую немного неуклюжую фигуру Орсо Кандиано: старший их товарищ стоял возле костра и о чем-то негромко переговаривался со стариком Веньером.
   -- ...кощунство, -- донеслись до них слова старого охотника. -- Как можно даже думать о таком!
   -- Но если другого способа не существует? -- резко возразил Кандиано. -- Ведь вы только что согласились с тем, что есть опасность. А этот человек намеренно желает сохранить все по-старому. Пока он жив, ничего не изменится.
   Братья, сделав вид, что ничего не слышали, направили лошадей чуть в сторону, туда, где стояли расседланные животные остальных их спутников. Уже спешившись, Виченте оперся рукою о седло лошади и негромко сказал:
   -- Кто бы ни написал эту книгу, идеальным стратегом он не был... тебе не кажется, что все его добрые намерения могут быть теперь перечеркнуты одним махом?
   -- Ты о Кандиано? -- почти прошептал Теодато.
   -- А о ком же?..
   Воцарилось напряженное молчание; братья еще немного постояли, переглядываясь, потом оставили лошадей и направились к костру.
   Каждый из них был обеспокоен. Теодато то и дело бросал взгляды в сторону Кандиано, который выглядел теперь еще мрачней, чем вчера: нельзя было и усомниться в том, что в эти дни их старший товарищ многое передумал и, видимо, пришел к какому-то неутешительному выводу.
   О чем беспокоился Виченте Моро, оставалось неизвестным.
  
   12,26 пк
   Темные пучины высотного города изнутри мягко освещались огнями фонарей и вывесками; точно напротив широкого окна сияла новостная лента, в которой время от времени проскальзывала крупная фотография анвинитского города.
   Сидевшие за столиком кафе люди не обращали на нее никакого внимания.
   -- ...не больше получаса, -- предупредил здоровый бородатый детина в видавшей виды куртке, больше всего похожий на опытного уличного бойца: плечи необыкновенной ширины, рассеченная на виске бровь, суровый взгляд светлых глаз. -- Не хочу рисковать.
   Собеседник его только согласно кивнул.
   -- Похоже, он приближается к критическому состоянию. Страдает паранойей, мне пришлось немало постараться, чтобы добиться хоть какого-то доверия с его стороны. Все усугубляется, если это так можно назвать, экзистенциальным кризисом: он очевидным образом не понимает, для чего существует, и оттого его поведение становится нестабильным. Он совершенно непредсказуем, часто противоречит сам себе. Не далее, чем вчера он заявил, чтобы я убирался к черту, и в итоге мы даже немного подрались, а сегодня он уже говорит, что без меня никуда не пойдет, и демонстрирует преувеличенное дружелюбие.
   -- Удалось ли тебе понаблюдать за тем, как он ведет себя во сне? -- спросил собеседник здоровяка.
   -- Да, один раз. Ничего необычного со стороны я не заметил, но когда он проснулся, он очень резко сел и какое-то время сидел так, будто приходил в себя.
   -- Понятно, -- пробормотал тот. Здоровяк потянулся, отхлебнул кофе из маленькой чашечки. Сидевший напротив него человек тоже носил бороду, однако несколько более длинную, и светлые волосы завязывал в хвост, а одет был в неброский черный свитер; весь его вид был какой-то благообразный, может быть, как у священнослужителей или философов глубокой древности, учивших о том, что в этом мире все преходяще. В отличие от своего собеседника, этот человек спортивной комплекцией уж точно не отличался.
   -- Мое мнение может быть субъективным, -- помолчав, добавил уличный боец, -- однако мне кажется, что он как свечка на ветру, того и гляди погаснет. Постоянные сомнения терзают его, он часто посреди разговора задумывается и будто бы теряет связь с происходящим. Время от времени он становится безрассудно агрессивным, потом приходит в себя и ведет себя тихо, однако все это очень похоже на стадии, через которые проходили все его соплеменники.
   -- Скажи, Финн, -- мягко перебил его философ, -- когда вы подрались, кто победил?
   -- Я, -- немного недоуменно отозвался тот. -- Ведь он худенький, да к тому же на полголовы ниже меня, я просто скрутил его...
   -- И легко тебе это было сделать?
   -- Ну... -- здоровяк окончательно озадачился. -- Он доставил мне хлопот сперва, он очень юркий. Но мы оба были пьяны, в конце концов, а я, когда выпью, становлюсь немного неповоротливым.
   -- Ясно, -- улыбнулся философ. -- Думаю, тебе стоит быть начеку рядом с ним, Финн.
   -- Думаете... он действительно перешагнет черту?
   -- Мы ни в чем не можем быть уверены. ...Я вижу, это расстраивает тебя?
   Уличный боец будто смешался.
   -- Немного, -- наконец согласился он. -- Он славный паренек, совершенно неглупый. Вы знаете, я провел на Руосе десять лет без малого, но ни разу не встречал таких, как он, среди них. Будет жаль, если он разделит их общую судьбу.
   -- Мы посмотрим, Финн. Время покажет... пока что и Лекс, и научный совет согласны в одном: необходимо наблюдать за ним. Как ни удивительно, и Лекс рекомендовал предоставить ему полную или почти полную свободу до тех пор, пока он не станет однозначно опасным.
   Здоровяк опустил голову в знаке согласия.
   -- Ну что же, а теперь, я думаю, пора тебе возвращаться к твоему подопечному, чтобы он ничего не заподозрил.
   С этим они поднялись со своих мест и разошлись, не говоря больше ни слова, будто никогда и не были знакомы; бородатый философ растворился в толпе людей, направлявшихся наверх: к стоянкам аэро, а уличный боец, наоборот, отправился вниз. Чужой город скрыл его в своих недрах, пропустил через кишки улиц и наконец принял в раскрытое окно одного из неказистых зданий, заполнивших собою окраины, а на входе этого здания мерцала неброская вывеска, гласившая о том, что здесь можно найти место для ночлега.
   Еще пятнадцать минут спустя здоровяк уже вышел из двери своей комнаты, как ни в чем не бывало, и вид у него был такой, будто он проспал часов двенадцать и только что проснулся. В длинных коридорах было сумрачно, порою навстречу ему попадались другие люди, он не обращал на них никакого внимания, как и они на него, спустился в маленький угрюмый холл, где за одним из столиков в дальнем углу обнаружился белобрысый худощавый коротышка с сигаретой в зубах.
   -- Ну ты и соня, -- без выражения обратился коротышка к своему знакомцу. Тот лишь пожал плечами и сел напротив.
   -- Я крупнее тебя в два раза, -- подначил он, -- мне и спать нужно в два раза дольше твоего.
   -- Пф, -- отозвался Леарза; в его серых глазах кружились снежинки.
   Очередная ночь отошла в прошлое, уступая место ненастному дню; сегодня они обнаружили себя в Крейгтоне, на двести с лишним миль восточнее Ритира, и только дьявол знал, куда заведет их жизнь назавтра. Леарза уже успел привыкнуть к такому кочевому образу жизни, обнаружив, что в современном кэрнанском обществе кочевничество становится до смешного простым: не нужно было думать о деньгах, о еде и о ночлеге, все, что у него было своего, -- это аэро, некогда принадлежавший Белу Морвейну, его же электронная сигарета да планшет, все остальное развитая техническая цивилизация предоставляла Леарзе, будто из воздуха. Он мог вечно скитаться таким образом, будто неосязаемый дух, проходящий сквозь стены.
   Финн Богарт почти незаметно прилепился к нему во время этих странствий; казалось, бородатый здоровяк просто искал чьего-нибудь общества, для развлечения ли или из каких других причин -- Леарзе поначалу было не очень важно.
   Леарзе самому не хватало какого-то человека рядом, пусть даже совсем по сути чужого, хотя он сам не сразу осознал это. К тому же, все чаще его охватывала апатия, и казалось: хоть трава не расти, какая разница, что с ним будет дальше?
   Богарт, в общем, был полезен ему: алкоголь, кажется, медленнее действовал на этого детину, и не раз уже случалось такое, что именно Богарт на своей спине дотаскивал совершенно обеспамятевшего руосца до места их нового ночлега, а однажды даже подрался с выпившим андроидом, которого Леарза довел до бешенства своими замечаниями. Хотя андроид оставил Богарту здоровенный фингал под глазом, тот ничуть не огорчился и ничего не сказал самому Леарзе, который был главным виновником вспыхнувшей потасовки.
   Теперь они, как много раз прежде, сидели вдвоем за круглым столиком в очередной гостинице и уныло завтракали, и Леарза копался в планшете, а Богарт в рассеянности смотрел куда-то вглубь зала. Тусклый утренний свет пробивался в узкую щель между двумя высокими зданиями, попадая в окно и на лицо китаба, выбелив его. Леарза сильно оброс, и неровно обстриженные волосы падали ему на лоб, отбрасывая тень, а на запавших его щеках золотилась короткая бородка.
   Вот он неожиданно поднял взгляд на сидевшего чуть наискосок от него Богарта, и утро сделало его глаза совершенно серебряными.
   Усмехнувшись сам себе, Леарза перевел взгляд на окно.
   Он знал.
   Знание порою заставляло его вести себя странным образом; и он знал, что Богарта его поведение озадачивает. В один момент Леарза, взбесившись, пытался отвязаться от разведчика, в следующий вспоминал о том, что именно присутствие бойца из ксенологического делает его, Леарзу, менее опасным для окружающих. Он испытывал облегчение оттого, что присутствие Богарта означало: в ксенологическом тоже знают, но не собираются сажать его в клетку с белыми стенами и ставить на нем опыты. А потом он вспоминал, что это тоже всего лишь такая характерная для Кеттерле осторожность...
   Разного мнения насчет разведчика придерживались и они. В его снах Асвад ехидно и беззвучно смеялся, намекая, что Богарту дан приказ уничтожить свою жертву при первых признаках безумия, Эль Кинди возражал и повторял, что нужно присутствие Богарта рассматривать как помощь Кеттерле, которую неразумно было бы отвергать. Леарза не хотел слушать никого из них и бесился; это лишь еще хуже заставляло его метаться от одного решения к другому.
   Сегодня утром он проснулся в умиротворенном настроении и теперь изредка взглядывал на разведчика, думавшего, будто подопечный его ни о чем не догадывается, и смеялся про себя.
   ***
   На третий день они придумали себе новое развлечение и стали делать ставки. Теодато подобное занятие невероятно раздражало, однако сам Виченте, оказавшийся в центре всеобщего внимания, вел себя так, будто он один в пустыне, к тому же, кажется, ему хватало проблем со свалившейся на голову любовницей. Леди Беатриче между тем была одной из главных зачинщиков и сама стала принимать ставки под тем предлогом, что она придумала и всю эту идею с охотой.
   Так они с утра ожесточенно спорили, смеялись и размахивали конечностями, пока госпожа Камбьянико заносила имена тех, кто поставил на Виченте Моро, в одну колонку, а имена тех, кто поставил на Мераза, -- в другую.
   Бездушного будто бы подобные развлечения аристократов неожиданно задели, и хотя он также считал ниже своего достоинства как-то комментировать эти сделки, выражение его смуглого плосконосого лица оставалось очень раздраженным. Сердился и Орсо Кандиано, в первое время даже увещевал их, потом вынужден был отступиться. Первая новизна дикой жизни наскучила этим людям, и они искали другие вещи, могущие привлечь их внимание.
   Неожиданно поддержал эту дурацкую идею со ставками и старик Веньер, который при этом смеялся и повторял, что охота -- занятие для азартных людей.
   Особой азартности в поведении Виченте, как и в поведении бездушного, не наблюдалось; Теодато порою удивлялся сам себе, до чего они хладнокровны, с каким невозмутимым видом заняты своим делом, будто охота для них была исключительно добычей пропитания (надо сказать, сия добыча недурно скрашивала общие ужины).
   Вся компания их тем временем продвигалась на север, все сильнее отдаляясь от Тонгвы; светлые березовые рощи уже закончились, и на горизонте, когда они поднимались на оголенные холмы, виднелся лишь густой темный лес. Наконец в тот день случилось то, чего немного опасался Веньер: с утра, как это обычно происходило, после того, как сделаны были ставки, охотники разъехались в разные стороны и настолько отдалились от основной компании, что невозможно было и услышать их, и Теодато привычно уже беспокоился, оглядываясь, но в сумерках Виченте вернулся, как ни в чем ни бывало, с подстреленным оленем-первогодком и полным ягдташем кроликов, а вот Мераз объявился только к ночи.
   Причина такого опоздания была очевидна: на плечах бездушный тащил только что снятую шкуру огромного бурого медведя.
   -- Вышел на меня возле ручья, -- угрюмо рассказал он столпившимся вокруг него людям, -- лошадь сбросила меня и убежала, черт его знает, где она...
   После того уже очевидно стало, что подопечный господина Кандиано -- теперь абсолютный фаворит; лошадь его, к счастью, прибилась к своим перед рассветом, проблуждав по лесу, а с ночи старый Веньяр помогал бездушному развесить шкуру для просушки правильным образом, между тем беспокойно оглядывался и прислушивался.
   -- Нам лучше отправиться обратно, в сторону города, -- сказал он потом, опускаясь возле костра. -- Дальше идти опасно.
   -- Чего опасного? -- дерзко спросила леди Беатриче. -- Ведь с нами такие славные охотники, как Виченте Моро и Мераз! Вдвоем они убьют любого, даже самого страшного хищника.
   -- Это может быть, но перед этим кто-то, возможно, пострадает, -- мудро возразил старик. -- Я все-таки настаиваю на возвращении, госпожа Беатриче. Мы, в конце концов, и так довольно провели в лесах.
   -- Я соглашусь с этим, -- пробасил Моро, и его слово оказалось решающим; никто больше не стал с этим спорить.
   Между тем поклонники двоих охотников подняли спор, начавшийся с малого: одна леди заявила, что Виченте Моро никогда не справился бы с целым медведем. Теодато все это время сидел, прикрыв лицо ладонью, и мысленно ругался; Виченте с невозмутимым видом курил сигарету возле него. Спорщики дошли до того, что предлагали специально отправиться на поиски медведя, чтобы предоставить господину Моро шанс, на это резко отвечал господин Кандиано, напоминая, что решено возвращаться в Тонгву, и наконец легкомысленные аристократы договорились: двое сильнейших охотников просто обязаны сразиться между собою, чтобы определить, кто из них ловчей и быстрее.
   -- Глупости, -- отрезал Виченте Моро, когда леди Беатриче обратилась к нему с просьбой.
   -- Я не имею права поднимать руку на аристократа, благородная госпожа, -- отозвался и Мераз, едва выслушав ее. Глаза его недобро блеснули.
   -- Это глупости, дорогой Мераз! -- заявила тогда госпожа Камбьянико и оглянулась на остальных. -- Ведь мы -- общество по защите прав бездушных! Все здесь считают тебя равным нам, Мераз. Пожалуй, господин Моро только докажет это, если согласится все-таки на поединок.
   -- В конце концов, это лишь дружеское соревнование, -- чуточку неуверенно добавил ее муж, который в эти дни проявил себя до неожиданного азартным человеком и рьяно болел за плосконосого закованного (что вызывало у него распри с женой, по известным причинам называвшей себя поклонницей господина Моро).
   -- Если так велят благородные господа, -- Мераз раздул ноздри, как хищный зверь, и поднялся со своего места. Мераз был чрезвычайно высок ростом и в свете костра напомнил собой медного гиганта; кожа его, как у многих закованных, была смуглого красноватого оттенка.
   -- Это глупости чистой воды, -- не удержавшись, звонко заявил Теодато, но тут брат его тоже встал, и Тео осекся, хлопнул себя по лбу.
   -- Хочу предупредить, -- почти вкрадчиво произнес Моро, снимая куртку, -- охота и драки -- несколько разные занятия, господа. Потому не думайте, будто результат поединка определит и то, кто из нас лучший охотник...
   -- Отговорки! -- крикнул кто-то из поклонников Мераза; Виченте полностью проигнорировал. Мераз тоже сбросил свою простенькую тужурку, не обращая внимания на холод, оголил свои широкие плечи; его примеру последовал и Моро, и женщины следили за ними блестящими глазами: зрелище предстояло быть не из обычных.
   -- Отойдите, отойдите... да разойдитесь же, -- распихал всех Витале Камбьянико, освобождая место для поединщиков. Те встали друг напротив друга, и особенно хорошо стало заметно, что Мераз крупнее своего соперника, выше его на пару дюймов, шире в плечах. Тем не менее и Виченте Моро был крепко сложен, а глаза его стали совершенно опасными.
   Так они стояли, не шевелясь, и некоторые зрители даже озадаченно начали соображать, не нужно ли им кого-то вроде секунданта, как вдруг безо всякого предупреждения они сшиблись друг с другом. Начало их движения углядеть было невозможно. Мераз попытался сшибить Виченте с ног, как, должно быть, тысячи раз делал прежде в уличных драках, ему с его ростом это сделать было несложно, однако теперь противник ему достался непростой и ловко увернулся, едва не заставив бездушного потерять равновесие, так что они проскользнули друг мимо друга, обменявшись местами. Виченте не медлил ни секунды и тут же нанес свой удар, с силою замахнувшись локтем: промазал, когда Мераз, повинуясь одним лишь инстинктам, стремительно нагнулся, но это не смутило Моро, и в центре образовавшегося круга зрителей началась бешеная пляска. Женщины только успевали вскрикивать, видя, как мельтешат кулаки, и даже Теодато, с самого начала вообще не желавший смотреть на эту, по его мнению, глупость, невольно с замиранием сердца следил за движениями своего кузена и его соперника. Виченте ловко нанес сразу два удара, достигших своей цели: сперва костяшки его пальцев скользнули по правой скуле закованного, потом тут же второй рукой он разбил Меразу нос, так что брызнула кровь, но тот ничуть не растерялся и почти мгновенно отомстил за это: кулак его со всей силы впечатался в грудь противника, заставив того остановиться. Теодато, не удержавшись, вскрикнул; он испугался, как бы подобная плюха не сломала Виченте ребра. Тот действительно замер, -- кажется, удар Мераза выбил из него дыхание, -- но потом так же стремительно вновь пришел в движение, поднырнул под руку бездушного, ловко заходя ему за спину. Мераз прянул в сторону, пытаясь избежать опасности, да только Виченте очевидным образом ожидал именно этого, резко метнулся в том же направлении и буквально оглушил его ударом локтя по загривку. Мераз пошатнулся: видимо, удар был не меньшей силы, чем его собственный, -- и Виченте не стал ждать, когда тот оправится, немедленно перехватил его запястья и весом своего тела налег на него, так что бездушный не удержал равновесия и рухнул в жухлую траву под крики зрителей. Подняться он уже не смог: колено Моро безжалостно впилось ему в поясницу, чужие жесткие пальцы поймали за волосы и заставили задрать голову; в этой унизительной позе у Мераза не осталось шансов вырваться, не сломав себе шею или спину.
   Убедившись в том, что противник его признал свое поражение, Виченте быстро отпустил его и поднялся на ноги, как ни в чем ни бывало, отошел в сторону, чтобы одеться. На его груди остался покрасневший след, и только.
   -- Господин Моро опаснее медведя! -- воскликнула госпожа Беатриче, невероятно довольная исходом; однако Моро никак не проявил своей радости по поводу победы, если она у него и была, даже наоборот, нахмурился. Мераз тем временем тоже встал и принялся отряхиваться по-звериному, косясь на своего противника.
   -- Я уже говорил, что охота и драки -- это разные вещи, -- буркнул Виченте. -- Медведи не обучены приемам рукопашных единоборств.
   -- Проклятье, -- пробормотал Теодато так, чтоб слышал только брат, -- я хотел было объявить тебе, что ты идиот, но это было зрелищно, черт побери!
   -- Если бы он сам не пожелал драться со мной, я бы ни за что не согласился, -- так же тихо ответил тот. -- Потому что так меня все равно заставили бы.
   Надо ли объяснять, какой шум произвел этот поединок; до самой полуночи люди никак не могли успокоиться, уже укладываясь спать, все обсуждали, как необыкновенно ловок Виченте Моро, как силен Мераз. У леди Беатриче даже возникла очередная идея: организовать поединки между молодыми аристократами по возвращении в Тонгву, но, к счастью, выслушать ее согласился только ее муж, и то уже засыпавший.
   Мераз тем временем уселся возле медвежьей шкуры, глядя в ночь и хмурясь.
   Конечно, он бывал бит и раньше, даже неоднократно; однажды, -- это было несколько лет тому назад, -- его едва не забили насмерть, сломали ему обе руки и нос, так что тогдашнее место работы для него оказалось потеряно, и все полгода он пребывал на грани голодной гибели.
   Но все-таки всегда победителями бывали свои: такие же закованные, как и он.
   На этот раз его победил аристократ. Мераз находился в смятении, хотя по его темному лицу было бы сложно сказать это; с одной стороны, он и бесился, потому что бунтовщическая натура его с юности требовала от него ненавидеть аристократов, с другой стороны, все-таки долгие годы жизни в кварталах закованных приучили его уважать этих людей, обладающих божественными талантами.
   И к тому же сам этот Виченте Моро отчего-то давно уже несколько раздражал его, чего Мераз объяснить себе уже совсем не мог (и не очень пытался, впрочем).
   В этот час к нему приблизился Орсо Кандиано, молча опустился рядом со своим протеже и в тишине остался сидеть.
   Виченте Моро не обладал даром предвидения; возможно, знай он, ни за что не согласился бы вступать в бой с Меразом, однако он теперь и не догадывался, какое впечатление произвел этот поединок на Орсо Кандиано, наблюдавшего за дракой из тени.
   Глядя на то, как закованный отчаянно сражается с аристократом, на то, как он оказывается повержен в грязь, попранный своим противником, Орсо Кандиано думал о том, что эта борьба предопределена самою судьбой; виденное причудливо отложилось в его мыслях, все казалось ему необычайно символичным, и сама драка между Виченте Моро и Меразом, которого он спас от голодной смерти, и лица беспечных зрителей, которые будто бы уверены были, что весь мир будет сражаться и умирать для того лишь, чтобы развлечь их.
   -- Знаешь, Мераз, -- наконец хрипло вполголоса произнес Кандиано, -- я думаю, что братцы-акробатцы все же неправы. Без революции не обойтись; более того, все эти люди должны умереть.
   -- Умереть? -- спросил бездушный. -- Вы хотите убить всех аристократов, господин Кандиано?
   -- Я считаю, что они не заслужили права на жизнь, -- согласился тот. -- Не все из них, нет; но такие, как эти... ведь ты и сам видишь изо дня в день, как они живут. Для них все -- сплошная игра. В их собственном существовании нет никакого смысла. ...И как я мог быть настолько слеп! Никакие увещевания не исправят их. Они -- лишний груз... скажи мне, Мераз: пойдешь ли ты со мной до конца? Что бы ни случилось?
   -- Я всюду буду следовать за вами, господин Кандиано, -- отозвался бездушный со всей серьезностью. -- Я обязан вам жизнью. Честно говоря, я не понимаю, что вы задумали, но я в любом случае буду сражаться за вас.
   Кандиано немного грустно улыбнулся.
   -- Возможно, первый же мой шаг станет самоубийственным... но в этом деле мне не найти единомышленников, Мераз. Скажи: смог бы ты убить Наследника?
   -- Убить... Наследника? -- опешил тот; в голове у него просто не укладывались эти два слова, Наследник всегда казался ему невероятно далекой звездой, даже не человеком, и как можно убить звезду?..
   -- Вот именно, -- лихорадочно заявил Кандиано. -- В вас с рождения вколачивают эти идеи. В этом отношении, впрочем, мы ничем от вас не отличаемся: каждый аристократ воспитан таким образом, что ему и в голову не может прийти даже просто пожелать Наследнику дурного. Но именно его и нужно устранить любым способом! Сама судьба так устроила, что все благоволит нам. У Фальера нет детей, он на сегодняшний день -- единственный живущий потомок Арлена, и он же -- главный блюститель древних традиций. Представь себе, что будет, если он умрет!
   -- ...Мне кажется, будет страшная суета, -- задумавшись, предположил Мераз, который по-прежнему не понимал и половины сказанного Кандиано, но к этому уже привык. -- Небось все с ума посходят, никто не будет знать, что делать.
   -- Анархия, -- довольно подытожил Кандиано, -- отсутствие легитимной власти. Пока эти напыщенные дураки из совета сообразят, что предпринять! Тогда-то и необходимо будет поднимать закованных. Ведь многие из вас мечтают о том, чтобы жить в Централе, верно? Как думаешь, возьмутся они за оружие, если пообещать им?
   -- Если пообещать им, что все они станут аристократами? Да, многие тогда поднимутся, -- с потешной деловитостью подтвердил Мераз, опять пропустивший мимо ушей все высказывания насчет анархии (Мераз не знал, что значит это слово). -- Особенно такие, как я, да и вообще любителей подраться на заводах немало.
   -- И вот тогда мы поведем их, -- сказал Кандиано. -- Пусть убивают и грабят! Только этого и заслужили эти мягкотелые слизни, тысячелетиями паразитировавшие на труде бездушных!
   -- А как же господин Моро? И господин Дандоло? И все?..
   -- Конечно, их мы не будем трогать, -- пообещал Кандиано, рассмеявшись, как ребенок. -- И они, я уверен, когда все это произойдет, присоединятся к нам. Всех, кто встанет на нашу сторону, мы пощадим, верно?
   -- А потом? -- спросил Мераз.
   -- Потом мы установим новое управление. У нас больше не будет Наследника... не будет деления на аристократов и бездушных. Я думаю, мы соберем совет, в котором будут состоять только мудрейшие члены общества... мы снесем старые кварталы закованных и выстроим на этом месте новые добротные дома, и теперь каждый будет получать столько, сколько заслуживает своим трудом. В новом обществе все будет разумно...
   Мераз кивал и соглашался, хоть и не понимал всего, что говорил ему размечтавшийся Кандиано; ему в самом деле наплевать было и на богатые дома для всех, и на свободу, и на многое другое, -- Мераз был в последние недели совершенно доволен своей жизнью, и ему казалось, что он достиг абсолюта. Сам по себе он не стремился ни к чему, но если его всемогущий господин и покровитель желает... Мераз выполнит все, чего пожелает господин.
   ***
   Он смеялся, как безумный, и перепрыгивал со ступеньки на ступеньку; казалось, алкогольное опьянение сделало его легким, как пушинка. Глаза у него были сумасшедшие, совсем почти почерневшие, волосы растрепались и стояли дыбом, ветровка расстегнута.
   -- Ни в чем нет смысла, ни в чем! -- орал он и продолжал убегать. Эскалатор медленно двигался вверх, туда же стремился и Леарза, ловко обходя стоявших людей, в недоумении оглядывавшихся на него; следом был вынужден бежать и Богарт, куда более тяжелый и тоже изрядно нагрузившийся, нецензурно ругался и распихивал всех вокруг себя, пытаясь догнать своего спутника.
   -- Стой, чтоб тебя черти забрали! Стой, говорю!
   Леарза не слушал его, наконец добрался до вершины и бросился по длинному коридору, с правой стороны которого была сплошная стеклянная стена. За стеною видно было Ритир, как на ладони, его зеркальные высотки, вереницы аэро в седеющем воздухе, тусклую алую полоску рассвета на востоке.
   -- Леарза, стой!.. -- кричал Богарт, безнадежно отставая от него.
   Чувство опасности холодило Богарту спину. Подобные припадки случались у руосца и раньше; однажды он устроил настоящий погром, бил бутылки в баре, а потом попытался перерезать себе вены осколками, да в тот раз Богарт живо скрутил его и еще был вынужден разбираться со стражами порядка (этому немало помогла его должность в ксенологическом). Но теперь все было куда хуже.
   Богарт боялся, что руосец окончательно сошел с ума, поддался своему темному богу, как говорили на его родной планете; и действительно, глаза Леарзы чрезвычайно пугали его.
   -- Ничего нельзя изменить! -- продолжал выкрикивать китаб, и истрепанные кеды его летели здоровенными прыжками по коридору. -- Ничего! Если мне суждено умереть сейчас, сию секунду, я умру! Если нет -- значит, невидимая рука выловит меня в середине прыжка!
   -- Ты псих! Остановись сейчас же! Твою...
   Он чрезвычайно надеялся на последнюю преграду: тяжелую металлическую дверь с электронным замком, однако руосец на его глазах подскочил к ней, извлек из кармана ветровки какую-то карточку и сунул ее в предназначенное для ключа отверстие. Богарт совсем уж непотребно выругался: дверь распахнулась. Ему самому оставалось до нее еще несколько прыжков.
   Леарза оглянулся на него с почти что демонической усмешкой и выскользнул на крышу.
   Богарт добрался до двери в самый последний момент: она почти было захлопнулась, но он все-таки успел и вылетел следом. Бешеный ветер немедленно ударил ему в лицо.
   -- Стой!..
   Но Леарза уже был на самом краю ее, еще держался рукою за парапет, -- и вот выпустил его из ладони.
   Небо завертелось перед глазами.
   Финну Богарту было уже за девяносто; долгие годы он работал в ксенологическом корпусе, считался лучшим мастером по рукопашной борьбе и метким стрелком, участвовал в экспедициях на Ятинг, Венкатеш и Руос, в двух последних состоял в инфильтрационной группе; огромный опыт приучил его быстро думать и действовать. Ветер здесь, на огромной высоте, был чрезвычайно сильным. Не остановившись ни на секунду, Богарт достиг края крыши и прыгнул.
   Это были мгновения, превратившиеся в вечности вечностей. Леарзе казалось, что он уже прекратил свое существование; тело его было невесомым и мчалось в потоках воздуха в зияющую бездну, окружавший его мир свернулся в раковину и перестал быть.
   В эти мгновения Богарт, бывший значительно тяжелее руосца, настиг его и схватил за шиворот; дикий ветер прибил их скользящие вниз тела к боку высотного здания, и свободная рука отчаянно искала, за что уцепиться, пыталась ухватиться за выступы окон, срывалась, но вот ему наконец удалось это сделать: в этом месте выступ оказался достаточно широким. Падение с рывком остановилось; Леарза хохотал, потеряв всякое сознание происходящего, Богарт продолжал ругаться и с бешеной силой бил ногами в ледяное непрозрачное стекло.
   На их счастье, это было старое здание, один из первых возведенных в Ритире небоскребов; в более новых строениях окна были сделаны из такого материала, который было бы не пробить даже врезавшемуся со всей скоростью аэро. Стекло хрупнуло и сломалось, и извивающиеся тела двоих людей влетели вместе с осколками в коридор.
   ***
   Тишина.
   Белый потолок над головой. Белая стена сбоку... белая простыня, белые бинты на руках...
   Он медленно повернул голову.
   Комната. Отлично; уже есть с чего начать. В комнате сумрачно, за окном, кажется, то ли только стемнело, то ли еще не рассвело. Там, далеко, чернеющее небо расчертили серебристые контуры небоскребов: должно быть, Ритир...
   В сумраке что-то завозилось, и Леарза, посмотрев в ту сторону, наконец разглядел другую кровать, такую же, как и та, на которой лежал он сам; лежавшего на ней человека он знал.
   -- Финн, -- неожиданно для себя слабым голосом окликнул он. Ответом ему стала отборная ругань; лишь высказав все, что думает о нем самом и его предках до седьмого поколения, Финн соизволил добавить:
   -- ...чудом остались живы, и если б во вселенной существовал какой-нибудь бог, я бы ему помолился за это.
   -- Где мы? -- только спросил Леарза.
   -- В больнице, где! -- почти рявкнул Богарт, потом приподнялся в постели и попытался забраться повыше на подушку, но его собственные руки, кажется, были точно так же забинтованы, затрудняя движения. -- Нас покромсало стеклом, что твой салат. Я чуть без глаза не остался. Что, надеюсь, потеря крови освежила твое сознание?
   -- ...Спасибо, что спас меня, -- тихо сказал Леарза, до которого в этот момент вдруг дошло все значение совершившегося. Финн снова выругался, потом вздохнул:
   -- Да не за что. Наверное, если б я не был пьян, я бы не решился на такое.
   Какое-то время они оба лежали в тишине. Теперь стало заметно, что понемногу светает; видимо, все-таки наступало утро. Леарзе отчего-то резко вспомнились утра в Дан Уладе, тихие и спокойные, как он просыпался рядом с мирно спящей женщиной и гладил ее вьющиеся каштановые волосы, как... горечь подступила опасно близко к глотке; он сделал усилие, чтоб отвлечься на другие мысли.
   -- Все бесполезно, -- пробормотал он, глядя в потолок. -- Я все равно сойду с ума, рано или поздно, так что какая разница, умру я теперь или потом? Может быть, вам следовало вовсе сразу прибить меня, чтоб не мучился... усыпить. Это было бы так хорошо! Уснуть, чтобы больше никогда не проснуться...
   -- Знаешь, ты большой идиот и тот еще псих, -- буркнул в ответ Богарт, -- но мне отчего-то тебя жаль. Ты же сам пытаешься погубить себя, Леарза, зачем?
   Китаб не ответил.
   -- Наконец, с чего ты взял, что ты сойдешь с ума?
   -- Ты же знаешь это не хуже меня, -- призрачно улыбнулся Леарза. -- Ты был на Руосе и своими глазами видел, как сходили с ума мои сородичи.
   Богарт встрепенулся.
   -- О чем ты?
   -- Ты разведчик, Финн Богарт, -- спокойно сказал руосец. -- И твое задание -- присматривать за мной. Не думай, что я не знал этого. Я... в общем, благодарен тебе за твою самоотверженную работу. Когда ты рядом, мне немного спокойней, -- я знаю, что если впаду в безумие, ты остановишь меня.
   В палате вновь повисло молчание.
   -- Как ты догадался? -- сильно не сразу спросил Богарт, поняв, что тайна его раскрыта бесповоротно.
   -- Это неважно, -- ответил Леарза. -- Я не стану возражать, если ты и дальше будешь присматривать за мной. В конце концов, это облегчит твою задачу, верно?
   Богарт не успел ничего сказать; открылась дверь в палату. Леарза остался лежать неподвижно, хотя слышал чьи-то шаги, и женский голос произнес:
   -- Так, вижу, оба в полном сознании. Очень хорошо... как вы себя чувствуете? Господин Богарт?..
   -- Сносно, -- буркнул тот.
   -- Леарза? -- добавила она и подошла к кровати руосца, чтобы заглянуть в его лицо.
   -- Нор... -- начал было он, тут посмотрел на нее и обнаружил, что он уже встречал ее. -- Эннис!
   Она мягко улыбнулась.
   -- С памятью все в порядке, -- сказала она. -- Давно не виделись. Для меня, по правде, было большой неожиданностью вновь встретить тебя в такой ситуации...
   -- Скажите спасибо, Эннис, что не на медицинском освидетельствовании трупа, -- немного рассерженно произнес Богарт за ее спиной, -- точнее говоря, прекрасненькой лепешки.
   -- Я уже сказал спасибо, -- вяло улыбнулся Леарза одними уголками рта. Эннис Харкин, внучка профессора Квинна, стояла перед ним; она одета была в белый халат врача (Леарза уже видел такие), в руках держала планшет. -- Как твой дедушка поживает?
   -- Как всегда, -- отозвалась она. -- Он недавно закончил свою новую монографию, посвященную Руосу.
   -- А Гавин?
   -- Малрудан? Он на Анвине, -- сообщила Эннис.
   -- Что? На Анвине?! -- вскинулся Леарза. -- Но он же...
   -- Ну, не на самой планете, -- чуточку смутилась девушка, -- на космической станции. Он защитился на кандидата исторических наук и уехал, должно быть, уже около месяца тому назад.
   -- Я и не знал... -- пробормотал он.
   -- Так ты и не объявлялся у дедушки уже с полгода! -- обиженно напомнила Эннис, -- он даже мне говорил как-то, что ты совсем отбился от рук. Что ты делал все это время, пил?
   -- Пил, шлялся, творил непотребные вещи, -- со своего места сдал его Финн, -- клеил баб и бил бутылки по барам. А, и периодически пытался покончить с собой. Ну как вот вчера.
   Она только всплеснула руками; Леарзе стало чудовищно неловко, и он только и мог, что выдохнуть:
   -- Ну зачем ты так сразу-то!
   -- Он называет это кочевьем, -- невозмутимо добавил Богарт. -- Между прочим, китабы всегда были оседлым племенем, так что, видимо, у него какие-то свои, искаженные представления о кочевьях.
   -- Финн!..
   -- Ладно вам, господин Богарт, -- наконец мягко сказала и Эннис. -- Очень непросто, должно быть, прижиться на совершенно чужой планете с такой непохожей на твою родную культурой. ...Надеюсь, Леарза, теперь ты перестанешь... кочевать?
   -- Не знаю, -- пробормотал тот, чувствуя, как краснеют уши. -- Мне, в общем, негде жить. Возвращаться в ксенологический я не хочу...
   ...Этот вопрос, впрочем, решился довольно неожиданным образом; в тот же день, вскоре после того, как ушла Эннис, в палату к пострадавшим кочевникам заявились сразу трое посетителей. Богарт лежал, возведя очи горе, и делал вид, что он тут совершенно ни при чем; посетители пищали, толкались, по очереди обнимали Леарзу, едва не сломав ему ключицу своими стальными объятиями.
   -- Я уж думал, ты окончательно спился! -- орал Сет, а Тильда ему вторила:
   -- Силы небесные, как зарос! Фу, побрейся, борода тебе совершенно не идет!
   -- Да плюнь ты на эту бороду, -- возмущался Корвин, -- где тебя носило, бессовестный?
   Потом уже они рассказали и то, как Тильда, когда Леарза окончательно пропал без вести, страшно обеспокоилась и пыталась разыскать его; он не отвечал на звонки, и они все втроем скитались по окрестным барам, пока наконец им не позвонил профессор Квинн и не сообщил, что Леарза под присмотром, и то они тут же примчались в ксенологический, да вынуждены были вернуться оттуда ни с чем, потому что блудного руосца там не оказалось, а профессор делал вид, что не понимает, чего от него хотят. Леарзе было стыдно.
   -- И вот буквально этой ночью мне звонит Корвин и орет, как сумасшедший, -- рассказывала Тильда, -- я сначала никак не могла взять в толк, про какие это прыжки без парашюта он мне объясняет, пока наконец до меня не дошло, что он нашел тебя!
   -- А я как раз находился в Ритире, -- вторил Корвин, -- когда коллеги мне сообщили, что какие-то пьяные приду... ну, то есть, неизвестные люди пытались совершить двойное самоубийство и прыгнули с крыши математического корпуса... и тут я приезжаю на место происшествия и вижу, как тебя, всего в крови и осколках, выносят из здания! Я чуть не позабыл про то, что должен был интервью взять!
   -- Все, больше мы тебя не пустим, -- наконец заявил Сет. -- Выбирай: у кого из нас ты будешь жить.
   -- Но... -- начал было Леарза.
   -- И никаких "но"! У тебя же по-прежнему нет своего жилья? Или ты хочешь вернуться в ксенологический? Гавин уехал, а профессор очень занят исследованиями, так что тебе там будет скучно!
   Леарза вздохнул и виновато опустил голову.
   -- Корвин, я не слишком обременю тебя?
   -- Ничуть, -- просиял журналист. -- Что, все-таки хочешь пожить в Ритире?
   -- Ну да, чтобы облегчить жизнь Финну...
   -- Ты больше всего облегчишь мне жизнь, если перестанешь мечтать про самоубийство, -- буркнул тот со своего места.
   -- Я больше не буду, -- совсем по-детски сказал Леарза. -- Извини.
   ***
   Отправляясь в далекий путь, шагая по неизведанным тропам, человек медленно продвигается по пути времени; ему кажется, что проходят вечности, но совсем другое дело -- возвращение.
   Возвращаясь назад, они перешагивали через часы, не замечая этого; беззаботно болтали, разделялись на маленькие группы, и только охотники продолжали неутомимо рыскать по все редевшим перелескам.
   В эти дни Орсо Кандиано чаще всего проводил время подле молодого Теодато, попросту потому, что оба они избегали общества остальных своих спутников. Теодато беспокоился: ему совершенно не нравилось состояние их старшего товарища, а еще менее того -- угрюмые, непонятные высказывания, которые тот делал время от времени.
   -- В сущности, до чего нелепо наделять конкретного человека привилегиями лишь по факту рождения, -- однажды заявил Кандиано, сердито хмурясь и глядя куда-то в сторону. -- Все мы приходим в этот свет нагими и бессловесными младенцами. Цивилизацию, отрицающую равенство всех людей, следовало бы уничтожить.
   -- Стало быть, вы отрицаете, что у каждого из нас свои таланты и особенности? -- спросил его Теодато. -- Что мой двоюродный брат куда лучший охотник и боец, нежели я, хотя нас связывает единая кровь?
   -- Нет, господин Теодато, я совсем не это имею в виду, и вы наверняка меня прекрасно поняли, только притворяетесь. Вы и господин Виченте равны в своих правах и возможностях; пусть лучший охотник -- он, никто не мешает вам взять в руки ружье и отправиться в лес. Однако есть другие люди...
   Он многозначительно замолчал; позади них ехали их спутники, ближе всех -- о чем-то будто бы задумавшийся Витале Камбьянико, сразу за ним его жена и двое беспечно болтавших с нею мужчин. Ничего не могло быть сказано серьезного в таком положении, и Теодато тоже замолчал, потом сделал вид, что вглядывается в серебрящуюся дымкой даль.
   -- Опять они ускакали черт знает куда, -- пробормотал он. -- Оба носятся, как дикие дьяволы. Готов покляться, сегодня на ужин у нас опять будет оленина.
   ...В тот вечер Теодато был прав, однако близость города все-таки давала знать о себе: на следующий день охотникам не удалось подстрелить никого крупнее кролика. Наконец и вовсе шпили показались на горизонте: то были здания Централа, находившегося на взгорье у берегов реки, а пониже окружили его неказистые трубы заводов. Приключение завершилось.
   Люди, проведшие в диких степях и потом в лесах добрых полторы недели, разъезжались по своим городским домам, и кто-то не уносил в себе ничего, кроме запаха костра, насквозь пропитавшего плащ, а кто-то уносил грозящие обрушиться миры.
   Братья оба были встревожены изменениями, произошедшими в настроении Орсо Кандиано; они мало говорили об этом, но, не сговариваясь, принялись внимательно наблюдать за ним и с тех пор неоднократно являлись к нему с визитами, будто бы просто поболтать за чашкою чая. О чем они разговаривали, никому не могло быть известно, однако раз за разом Моро и Дандоло уходили от своего старшего друга в раздраженном состоянии духа.
   Наведывались они и к супругам Камбьянико, и те были неизменно любезны с ними, особенно леди Беатриче, конечно же; муж ее в последние дни сетовал на несварение и часто бывал не в настроении.
   Истинных причин братья не знали.
   Витале Камбьянико был человек с рассеянным складом ума, не блиставший сколь-нибудь серьезным интеллектом, однако и дураком его назвать было бы нельзя; он быстро понял, что рогат. Конечно, не то чтобы этого не случалось раньше: он прекрасно догадывался, что его ветреная и легкомысленная женушка изменяла ему и до того, но никогда не мог точно угадать, с кем, и это не слишком злило его. Немного иначе было на этот раз; Витале Камбьянико совершенно наверняка был уверен, кого осчастливила своей мимолетной благосклонностью Беатриче.
   И, будь это какой-нибудь молодой глупый повеса-аристократ, Витале Камбьянико мог бы устроить из этого светский скандал, демонстративно вызвать оскорбителя на дуэль, зная, что тот стушуется и принесет свои извинения, каким-нибудь образом избежав поединка.
   Ничего подобного нельзя было и представить в отношении Виченте Моро.
   Все же натура Витале требовала от него хоть какой-нибудь мести; изыскивая малейшие лазейки для того, чтобы нанести свой удар, он стал втрижды против обычного бдителен и даже мнителен.
   Он слышал разговоры между Кандиано и Дандоло, и хотя разговоры эти были очень смутными для его понимания и вроде бы ничего, кроме заумных философских идей, в себе не несли, все-таки можно было сделать определенные выводы. Потом, эта дружба между эксцентричным Кандиано и двумя братьями, которые чуть ли не каждый день бывали у него; наконец, смуглый плосконосый гигант Мераз, всюду следовавший за Кандиано, кажется, готовый выполнить любой приказ хозяина...
   Тем утро Витале, ни о чем не сказав своей жене, -- та еще, кажется, мирно почивала в собственной спальне, -- собрался и отправился нанести визит человеку, которого, в общем-то, почти не знал, лишь был ему представлен на каком-то званом вечере.
   Он заметно нервничал. Как это иногда бывает, от нервного напряжения что-то будто прояснилось у него в голове; некоторые другие события сложились воедино, добавившись к уже выстроенной схеме, и когда Камбьянико достиг места своего назначения, он уже даже мысленно составил свою грядущую речь.
   Хозяин чрезвычайно богатого особняка встречал его в темном кабинете, заставленном книжными шкафами, а на стене над его письменным столом висела картина, на которой изображен был сам Арлен, указующий перстом, видимо, в сторону светлого будущего (так выходило, что перст его оказался направлен на входящих в помещение людей). Горящий взгляд пророка смутил Витале, едва не сбил его с толку, и еще больше того -- скучающее выражение лица пожилого человека, сидевшего в огромном кожаном кресле.
   -- ...А, -- произнес тот, поднимая на гостя выцветшие широко расставленные глаза. -- Витале Камбьянико, организатор и глава общества по защите прав бездушных, если не ошибаюсь?
   -- Да, это так, господин Зено, -- отозвался Витале, -- и я здесь по очень важному делу.
   -- Еще бы, вы вряд ли хотели видеть меня просто так. Садитесь, говорите.
   Витале осторожно присел на краешек стула для посетителей и раскрыл рот, но начать сумел не сразу: все заготовленные слова в первый момент улетучились из его головы.
   Потом он все-таки произнес следующую речь.
   -- Это действительно правда, что я организовал общество по защите бездушных, вдохновившись философским трудом господина Контарини. Но я и предположить не мог, что это общество, по существу своему в высшей степени мирное и стремящееся лишь к состраданию, привлечет к себе таких людей... Не столь давно к нам присоединился наверняка знакомый вам господин Орсо Кандиано, которого я ранее уважал за его любомудрие, а вместе с ним и молодые братья, вычислитель Теодато Дандоло и его кузен Виченте Моро, родом из Вакии. В первое время я был чрезвычайно польщен тем, что они разделяют мои убеждения, но потом мне довелось... услышать некоторые их разговоры. Я не могу держать услышанного в тайне, господин Зено. Орсо Кандиано и его ближайшие подручные, Моро и Дандоло, создали заговор. Судя по тому, что я слышал, Кандиано мечтает убить самого Наследника и занять его место!
   -- ...Вот как, -- протянул Реньеро Зено, сложив руки замком возле собственного подбородка. -- И как же он планирует это исполнить? Всем известно, что Наследник предвидит будущее.
   -- Я не знаю, -- сознался Витале. -- Но у него действительно опасные союзники, господин Зено. Этот Виченте Моро... я своими глазами видел, сколь он хорош в драке! При мне он дрался с человеком на кулаках, но я готов поклясться, если он возьмет в руки хотя бы нож, он окажется смертельно опасен.
   Зено промолчал, продолжая рассматривать своего посетителя. Витале занервничал еще хуже прежнего: ему вдруг показалось, что ему не верят.
   -- Вы вправе усомниться в моих словах, господин Зено, -- добавил он, -- но, если это будет мне дозволено отметить, мудрый человек проверяет даже самые ничтожные слухи об опасности... А я уверен, если вы проверите этих троих, вы непременно обнаружите, что в моих словах было зерно истины. Я всего лишь пекусь о безопасности Наследника, насколько это в моих силах...
   Зено коротко поднял руку; Витале напуганно замолчал.
   -- Хорошо, -- сказал начальник стражи Централа. -- Я обо всем доложу господину Фальеру.
   ***
   Корвин был счастливый обладатель просторной светлой квартиры в одной из высоток Ритира, и в этих комнатах были огромные, во всю стену окна, закрывавшиеся плотными темными шторами при необходимости, а еще страшный беспорядок.
   Никогда раньше не бывавший у него в гостях Леарза только диву давался: он привык считать этого младшего довольно собранным и даже в чем-то педантичным, по крайней мере, в сравнении с Сетом. Корвин часто носил пиджаки и вообще выглядел, как добросовестный трудоголик, если только не забывал в очередной раз постричь бороду, -- и тут оказалось, что его собранность и пунктуальность дальше его собственной персоны не распространяется. Впервые заглянув в спальню (по совместительству кабинет) журналиста, Леарза ошеломленно присвистнул: впечатление было такое, будто перед ним открылся некий лабиринт, в котором проложены были заранее установленные маршруты. Стены сплошь были залеплены фотографиями и какими-то схемами, письменный стол завален горой бумаг, в которой ютились три грязные кружки. Тут и там висели рубашки, пиджаки и другие элементы одежды, в углу обнаружилась стопка печатных книг, и отдельной гордостью хозяина, видимо, выступал плоский шкаф со стеклянными дверцами, за которыми аккуратно (на удивление) выставлены были различные награды, представлявшие собой или маленькие фигурки, или наколотые на бархат значки.
   -- Э, можешь чувствовать себя, как дома, -- предложил ему хозяин всего этого беспредела. -- У меня есть комната как раз для таких случаев, я думаю, ты можешь ее занять...
   Предложенная комната чистотой тоже не отличалась, но бардак здесь был необжитый, так что руосец, вздохнув, взялся это исправить.
   Здесь начинался какой-то новый этап его жизни; так странно Леарза давно себя не чувствовал. Кочевье закончилось, табор встал на зиму, а назавтра вечером у Леарзы было назначено свидание с Эннис в одном из маленьких уютных кафе с отличным видом на город, каких в Ритире было полно. Ни Асвад, ни Эль Кинди в последнее время не являлись к нему во снах, отчасти потому, может быть, что спал он, как убитый.
   Внучка именитого профессора была совсем даже недурна собой, хоть и мало отличалась по поведению от большинства кеттерлианских женщин, с которыми доводилось ему иметь дело: та же ровная улыбка на все случаи жизни, и однако, когда Леарза практически по старой привычке пригласил ее, она пожала плечами и согласилась, мило предположив, что ему пойдет на пользу перемена привычных занятий. Хотя он ждал и даже опасался этого, она ни разу не упомянула своего дедушку, не предложила навестить ксенологический, будто догадывалась, что Леарзе туда совсем не хочется.
   И вот они встретились на стоянке для аэро, расположенной на крыше одного из небоскребов, и действительно какое-то время сидели в кафе, но Леарза чувствовал себя неуютно: напиться здесь точно не получилось бы, уже хотя бы потому, что алкоголь в меню не значился, а быть трезвым в женской компании он отвык. Эннис будто бы заметила это и сама предложила пойти прогуляться; так они обнаружили себя в мемориальном парке, окружающем самое старое здание города.
   -- ...больше всего удивляло, когда я только открыл это для себя, -- говорил Леарза, размахивая руками, -- но человек, как говорится, ко всему привыкает, теперь это и для меня такая же повседневность, как для любого кеттерлианца...
   -- Удивительно, -- неожиданно перебила его Эннис, взглянула в его острое лицо. Он сбился с мысли, умолк; девушка вовсе остановилась, и они остались стоять друг напротив друга в неширокой аллее. -- ...Прости, что перебила тебя, но я только сейчас заметила, что у тебя практически исчез акцент.
   -- Акцент?.. -- не понял Леарза.
   -- Ну да, акцент... я помню, когда я впервые встретила тебя, ты очень забавно говорил на нашем языке, смешно растягивал некоторые звуки и часто путался в падежах. А теперь только иногда можно расслышать... и то если знать, что искать.
   -- Ну, я ведь уже два года живу на Кэрнане, -- криво ухмыльнулся он. -- И все вокруг меня говорят на вашем языке, должен же я как-то с вами общаться?..
   -- Да, но... -- Эннис смутилась будто, хотя на ее ровном лице сложно было что-либо прочесть с однозначностью. -- У тебя нет биокарты...
   -- И что, это делает меня обезьяной? А впрочем, по сравнению с вами я действительно и есть обезьяна. Вот Малрудан выучил руосский за два дня, а мне понадобилось два почти года, чтобы осилить чужой язык.
   -- Не говори так, -- она всплеснула руками. -- Ты, может быть, другой, не такой, как мы, но это не делает тебя хуже или лучше. Ах!.. -- она опустила голову. -- Извини меня, пожалуйста, если я обидела тебя...
   -- Нет, что ты, -- чуть растерялся и Леарза, поймал ее ладони. -- Нисколько. Это я должен извиниться, я... слишком остро чувствую свою непохожесть на вас и часто срываюсь из-за этого... ведь я совершенно неуравновешенный человек, -- он усмехнулся, -- не умею держать свои эмоции при себе, как вы.
   Уголки ее губ коротко дрогнули.
   -- Мне кажется, -- тихо сказала Эннис, -- пока ты сам придаешь этому такое значение, ты никогда до конца не привыкнешь к Кэрнану. Не поймешь нас, пока не попытаешься понять... ведь ты даже не пытаешься.
   -- Я-то не пытаюсь?
   -- Да. Ты уяснил себе, что мы держим свои эмоции при себе, заклеймил подобное поведение, как дурное, и в глубине души презираешь всех нас за это. Так?
   -- Что... нет, -- нервно оскалился он. -- Как я могу вас презирать. Ваша раса гораздо дальше моей ушла по пути развития, вы создаете машины, которые могут вести себя точь-в-точь как люди...
   -- Презираешь, -- упрямо повторила Эннис.
   Он скривился и отпустил ее руки; а она вдруг сама прянула к нему и мягко обхватила за шею, привлекла его к себе. Она была такая теплая, светлые длинные волосы лезли ему в лицо, мешая дышать, но Леарза совершенно растерялся от неожиданности и не сделал даже попытки убрать их, так и замер в нелепой позе, вдыхая запах ее духов.
   Потом уже она сама отстранилась от него и покраснела, когда услышала чьи-то шаги; одинокий прохожий, какой-то старик, прошел мимо них и не взглянул на них, но Эннис резко отвернулась и закрыла лицо руками.
   -- Т-ты чего, -- ошарашенно окликнул ее Леарза.
   -- У нас так не принято, -- еле слышно пробормотала она, -- но мне ужасно хотелось это сделать.
   ***
   Это время перехода.
   Тысячи лет тому назад именно в эти дни с севера к берегам Атойятль пришли первые переселенцы; они несли с собою веру в Человечество, веру в существование души.
   Тысячи лет минули, но время Перехода по-прежнему празднуется на Анвине.
   День выдался пасмурный, но сухой, и казалось, вся природа застыла: ни дуновения ветерка, ни крика птицы. Толпа на площади перед дворцом тоже стояла практически неподвижно, все одетые в простые платья, с непокрытыми головами, несмотря на весенний холод. Все ждали.
   Ожидание распростерло свои безмолвные душащие пальцы над Тонгвой.
   Вот наконец свершилось; врата дворца открылись, и из мрака в свет тусклого дня вышел сам Наследник, одетый во все черное, высокий и худощавый, и на свету особенно четко проступили тонкие черты его строгого лица с глубоко посаженными глазами. Он ступил на каменные плиты, в молчании сделал шаг, потом другой...
   Молчание.
   Все знали, что сегодня он будет говорить перед собравшимися гражданами, все ждали этого часа; практически все население Централа столпилось на площади перед дворцом, желая выслушать его, как это делалось каждый год, и все с замиранием дыхания следили за ним. Фигура его хорошо видна была на свету против тени, отличная мишень. И он будто специально остановился, встал неподвижно, подняв глаза к небу, словно задумавшись о чем-то.
   Наконец сказал:
   -- К сожалению, сегодняшний день мне приходится начать с дурного. Тысячелетиями Анвин чтил память Арлена, нашего бога-покровителя, но наступают смутные, тяжелые времена; вера наша подводит нас. Узрите! Вот человек, замысливший поднять на меня руку.
   Сотни голов повернулись в указанном направлении; люди остолбенели в изумлении.
   Две башни возвышались на въезде, и на самой вершине одной из них было какое-то движение. Один человек схватил другого и с силою сдерживал, а тот, очевидно, пытался вырваться, заметил, что все смотрят на них, и тоже замер.
   -- Брось ружье, -- холодно произнес Тегаллиано, фигуры которого зрителям снизу не было видно: толстяк с ледяным взглядом стоял на противоположной стороне площадки, у самого парапета. -- Сейчас.
   И руки разжались, выронив охотничью двустволку.
   -- Орсо Кандиано, -- ветер разнес слова Наследника по площади. -- Решивший, будто я представляю собой опасность для Анвина. Я вынужден разочаровать тебя: кроме меня, у Анвина нет другого навигатора в космической бездне, и потому я не могу допустить воплощения твоих планов в жизнь.
   -- Проклятье, -- еле слышно прошептал Теодато, сжимавший кулаки в нервном волнении. -- Этот глупец!
   -- Теперь уже ничего не изменишь, -- так же тихо ответил ему Виченте. Братья стояли в толпе, подняв головы; глаза их были устремлены к фигуре хорошо знакомого им человека, двоих хорошо знакомых им людей на площадке башни.
   Мераз держал Кандиано в медвежьей хватке своих сильных рук, не давая ему вырваться.
   -- Однако я милосерден, -- добавил Фальер, -- и потому дарую тебе свободу, Орсо Кандиано. Ступай! Я верю, что ты найдешь истину. Что до закованного, который повиновался тебе... приведите его сюда.
   В толпе наконец поднялся говор; люди по-прежнему следили за происходящим на вершине башни. Бездушный, державший неудавшегося убийцу, покорно отпустил его.
   -- Мераз! -- тут же воскликнул Кандиано, стремительно оборачиваясь. -- Мераз, не поддавайся ему!
   -- Это бесполезно, -- возразил Тегаллиано. -- Тебе не дозваться до него. Так, а теперь медленно... руки держи на виду... так... подойди сюда.
   Ему ничего не оставалось, кроме как подчиниться; тогда уже, когда они скрылись из вида стоявших на площади людей, другие руки перехватили Орсо Кандиано и скрутили ему запястья за спиной.
   -- Фальер милосерден, -- буркнул Реньеро Зено, стоявший на нижней ступеньке лестницы, -- а я нет. Сегодня же велено тебя отправить в монастырь под Хагааденом, и если попробуешь вернуться в Тонгву -- пожалеешь.
   Толпа ждала; вот появились стражи порядка, заставив людей расступиться, и по узкому коридору прошли двое. Любопытные глаза следили за ними. Первым шагал высоченный смуглый закованный, следом спокойно, будто на утренней прогулке, шел сам Марчелло Тегаллиано.
   Наконец они оба остановились в непосредственной близости от терпеливо ожидавшего их Наследника. Тот перевел взгляд на толпу.
   -- Сегодня на Анвине отмечается время Перехода, -- сказал он. -- Время изменений, больших перемен. Большие перемены выпали на наш с вами век. Несколько тысячелетий назад наши далекие потомки оставили позади себя своих сородичей, избравших другой жизненный путь; эти люди, потерявшиеся в недрах космоса, почти истаяли из нашей памяти, обратились в детские сказки, однако они существуют, более того: они наконец нашли нас.
   Он коротко кивнул; двери вновь открылись, и на этот раз из сумрака дворцового холла вышли еще двое. Один из них был крепко сложенный молодой человек в форме стража порядка, а сразу следом за ним, понурив голову, ступал еще один закованный, одетый в грязный комбинезон рабочего, с руками, перепачканными машинным маслом. Лишь теперь, выйдя на площадь, он коротко вскинул напряженный взгляд.
   -- Вот и ты, мой дорогой Яган, -- мягко обратился к нему Фальер, -- хотя, впрочем, ведь я не знаю твоего настоящего имени. Негоже посланнику далекой цивилизации работать простым техником, пусть даже в самом сердце Анвина. Я предложу это место несчастному юноше, которого обманул своими речами Орсо Кандиано, ты же должен обрести более подобающий статус дипломата.
   На площади воцарилось такое молчание, что казалось, все эти сотни людей прекратили дышать.
   Закованный, -- тот, кто им притворялся? -- остался стоять, но вот он поднял взгляд на Наследника. Действительно, лицо у него было не совсем характерное для бездушного, в дневном свете заметно стало, что его кожа слишком светлая, пусть и запачкана сажей, а лоб высок, почти как у урожденного аристократа.
   Наконец он ровно произнес:
   -- Что же, вижу, вы раскусили меня, господин Фальер. Признаться, когда я отправлялся на Анвин, мы всерьез беспокоились и подозревали подобный исход. Мое настоящее имя -- Дэвин Касвелин, и я действительно принадлежу к цивилизации, отличной от вашей. Надеюсь, вы не заклеймите меня чудовищем за это.
   -- Конечно же, нет, -- ответил Фальер. -- Разве мы дикари, варвары, чтобы пытаться уничтожить все неизведанное, даже то, что пугает? ...Впрочем, я понимаю вашу осторожность: должно быть, в вашей практике были уже... случаи. Теперь, однако, когда правда открылась, попробуем установить контакт.
   Касвелин согласно склонил голову.
   Только тогда площадь взорвалась гулом потрясенных голосов.
  
   13,80 пк
   С обеих сторон от него уходили вдаль стены, выложенные из тускло-красного кирпича, почти совсем почерневшего от времени. Щербатые, с черными оскалами окон, между стен -- разбитая дорога, покрытая пылью, а над головою небо темно-малинового цвета, совершенно безумное, медленно вертящееся вокруг единой незримой точки -- красной мигающей звезды.
   Все было как надо; он глянул себе под ноги и обнаружил, что кеды его тоже все в пыли, некогда белые носы их совершенно посерели, а джинсы заляпаны темной краской.
   Он шагнул вперед.
   Улица шла под откос, никуда не сворачивая, кособокие кирпичные дома, некоторые с глинобитными надстроенными вторыми этажами, некоторые наполовину разрушенные, -- все они теснились вокруг него, давили, молчали. Красная звезда продолжала мигать далеко впереди, наверху.
   Вот глаза его различили еле видимый в багровом тумане силуэт другого человека, идущего ему навстречу. Он остановился; человек продолжал идти, приближаясь. Он знал, кто это.
   Будь осторожен, прошелестел в ушах тихий бесполый голос. Ты никак не научишься контролировать себя.
   -- Может, и не хочу, -- сердито отозвался Леарза.
   Человек был уже почти рядом. Видно стало, что он одет в изрядно запыленный плащ с высоким воротником, и само лицо его, казалось, вылеплено было из дорожной пыли, тонкое, ломкое, а глаза настолько светлые, что можно было подумать, что они мерцают золотом.
   И ты ведь не думаешь, будто избавишься от нас.
   -- Да черт с вами. Эй, Эль-Кинди! Что это за место?
   -- Ты должен сам знать.
   Леарза принялся оглядываться, вертя головой; малиновое небо по-прежнему крутилось над ним, со звездою в центре, и убогие домишки вокруг жались друг к другу, как напуганные воробьи. Розоватая пыль медленно оседала в воздухе.
   -- Ну и к одной матери, -- буркнул наконец Леарза, опуская взгляд. Земля разверзлась под ногами; домишки резко взмыли, будто небо поглотило их, всосало в себя. Чернота окружила двоих стоящих ровно людей, а потом Леарза сделал шаг, другой... разбежался и прошел прямо насквозь, так что хлопнул чужой запыленный плащ; перед ним закружилась серебристая мерцающая дымка, начала опадать в пустоте, выкладывая собою тропинку.
   Он протянул руку в никуда, и другая рука встретила его ладонь. Это была женская рука, с тонкими пальцами, с черной грязью под ногтями, с кожей смуглой, красноватого какого-то оттенка; Леарза коротко рассмеялся и повлек ее к себе.
   Она вынырнула из бездны, шагнула на серебристую тропу рядом с ним. Она была чуточку выше его ростом, черноокая, лицо ее отлито из меди, неподвижное, как у статуи. Она молча сделала жест, приглашая его за собой, и он пошел, не отпуская ее горячей ладони.
   Безымянная женщина вела его в черноту, но где-то вверху, высоко над ними, по-прежнему мерцала неподвижная красная звезда. Звезда вдруг оказалась большим фонарем, висевшим в центре гигантского мрачного холла, со всех сторон сыпались ослепительные белые брызги, серебристая дорога превратилась в металлический мост. Женщина продолжала идти вперед, и Леарза шагал следом.
   Она что-то хотела показать ему; что-то важное. И он шел, он тоже хотел это узнать, увидеть...
   Мир покачнулся.
   -- Скорее, -- одними губами произнес Леарза.
   Еще один толчок.
   -- Бежим!
   Они побежали; но поздно, мост уже заваливался, и искрами нещадно обожгло его правую щеку. Чужая ладонь в его собственной медленно начала таять. Все белело, заливало пламенем, падало, исчезало...
   -- Черт побери! -- заорал Леарза, вскидываясь.
   Корвин буквально отпрыгнул от него, непроизвольно выругался; на какое-то время в комнате воцарилась немного удивленная тишина, китаб сидел, тяжело хватая воздух ртом, в постели, андроид осторожненько отошел к самой двери, наконец негромко заметил:
   -- Не ожидал, что ты так вскинешься. Извини.
   -- Это ты извини, -- выдохнул Леарза, принялся ожесточенно тереть лицо руками. -- Мне снился сон...
   -- Да я уже понял, -- пробормотал Корвин, немного расслабился и опустился на стул. -- У тебя тут будильник надрывался добрых полчаса, а ты дрых, как ни в чем не бывало. Я подумал, люди обычно не ставят будильник без особой нужды...
   -- Точно... спасибо, что растолкал меня, -- он потянулся за планшетом, экран которого все еще светился, и обнаружил, сколько времени. -- Черт!..
   -- ...Кажется, я лучше пойду...
   Все еще несколько удивленный, Корвин незамеченным выскользнул из комнаты, по которой метался руосец, очевидным образом едва не проспавший что-то важное для себя. Не прошло и пятнадцати минут, как Леарза, подхватив в холле свою ветровку, крикнул:
   -- Вернусь вечером! Пока!
   И с этим убежал.
   Андроид, которому до вечера необходимо было закончить статью, только покачал головой и пошел к себе.
   Леарза между тем, чертыхаясь и дважды уронив на бегу планшет, добрался до стоянки аэро, расположенной на крыше дома, где плюхнулся на сиденье своей машины и тронул ее с такой скоростью, что едва не столкнулся с другим аэро, собиравшимся парковаться.
   Только тогда немного успокоился и еще раз посмотрел на часы.
   Они договаривались встретиться возле больницы; Эннис сегодня заканчивала суточное дежурство и освобождалась рано. Он страшно боялся опоздать, хотя в итоге оказался на месте за пять минут до назначенного времени и еще ждал ее, топтался на площадке для аэро, когда она наконец поднялась к нему и еще издалека окликнула:
   -- Леарза!
   Он стремительно обернулся к ней. Она шла по площадке, и ветер швырял ее волосы, трепал короткий плащик. Оказавшись возле руосца, она с улыбкой протянула ему руку, которую он мягко пожал.
   -- Куда пойдем сегодня? -- весело спросила она; он смотрел в ее лицо, недоверчиво произнес:
   -- Ведь ты устала.
   -- Ничего, мне удалось немного поспать, -- беспечно возразила Эннис. Потом склонила голову набок, подняла брови и коротко рассмеялась, потянулась к нему руками; Леарза несколько озадаченно стоял смирно, пока она поправляла ему воротник, но что-то все ей не нравилось, наконец она сообразила и воскликнула: -- Да ты футболку наизнанку надел!
   -- ...Правда? -- глупо спросил он.
   -- Признавайся: ты чуть не проспал и собирался за пять минут.
   -- Ну...
   -- Пойдем ко мне, -- предложила Эннис. -- Раз уж мы оба такие невыспавшиеся, поваляемся на диване.
   Возразить ему на это было нечего, и вскоре они уже направлялись к ней домой; в гостях у Эннис он ее ни разу не был и не без любопытства обнаружил, что она живет в пригороде Ритира, в районе, который уже нельзя было бы отнести к высотному городу, но все-таки дома здесь были в основном четырех- и пятиэтажные, кажется, очень старой застройки, -- хотя, может быть, это была только имитация старины.
   Квартирка у нее была маленькая, всего две комнаты, и тоже будто в стиле давно ушедшего времени, и после королевского беспорядка Корвина, к которому Леарза успел привыкнуть, выглядела особенно опрятной. Они вдвоем неловко толклись на кухне, потом пили кофе с печеньем, наконец перебрались на тот самый диван; Эннис действительно залезла на него с ногами и обняла подушку, а Леарзе не сиделось, он вскоре поднялся и подошел к книжным полкам напротив, принялся рассматривать стоявшие на них вещи.
   -- Давно ты живешь одна? -- спросил он.
   -- Несколько лет, -- сказала Эннис. -- С тех пор, как начала учиться на врача. Моя семья живет на Сиде, в Квинлане. Это милый усадебный район, очень старый, совсем маленький. Он построен в узкой длинной долине, на берегу морского залива.
   -- Профессор Квинн говорил как-то, что твоя мама -- его младшая дочь...
   -- Верно, -- улыбнулась она. -- Дедушка и сам когда-то жил в Квинлане, и там до сих пор живут все мои родственники: дядя и две тети с семьями.
   -- А бабушка? -- вырвалось у Леарзы; его вдруг осенило, что если у профессора Квинна есть дети и внуки, то должна была быть и жена.
   -- Бабушка умерла, когда я была еще маленькой, -- сообщила Эннис; лицо ее сохранило свое безмятежное выражение. -- Она тоже работала в научно-исследовательском институте, но она была физиком по образованию. Во время очередного их эксперимента что-то пошло не так, и вся лаборатория взлетела на воздух. Такое иногда случается.
   -- ...Прости.
   -- Да ничего, я ведь почти и не помню ее.
   Леарза смолчал и отвернулся к полке; спокойствие Эннис в очередной раз напомнило ему о том, что ему никогда не нравилось в обитателях Кеттерле.
   Тут взгляд его упал на двухмерную фотографию в рамке, стоявшую между кошачьей статуэткой и вазочкой.
   -- Это... ты? -- спросил Леарза, бездумно протягивая руку.
   -- А... да, -- отозвалась девушка.
   На фотографии изображены были трое; взрослые люди, мужчина и женщина, держали на руках крохотного совсем ребенка, годовалого, быть может. Оба счастливо улыбались; ребенок потешно раскрыл рот.
   -- Это бабушка с дедушкой, -- сказала Эннис. -- Они тогда еще жили с нами в Квинлане. Это было незадолго до того, как бабушка погибла. Дедушка очень тяжело переживал ее смерть, не мог больше оставаться в доме, в котором они счастливо прожили много лет, а тут как раз разведчики обнаружили Венкатеш, и он уехал... а когда вернулся, то предпочел оставаться в ксенологическом.
   Леарза потерянно молчал, рассматривая людей на фотографии. Взрослая женщина чем-то определенно была похожа на саму Эннис, с такой же открытой и доброй улыбкой на лице. Муж ее держал обеими руками ребенка, выставив перед собой, словно дорогой приз, а она положила ладонь на его локоть.
   Леарза по-прежнему стоял спиной к ней и не видел, что улыбка сошла с ее усталого лица; Эннис опустила голову, разглядывая собственные пальцы.
   -- Я знаю, ты думаешь, что мы такие бесчувственные, -- тихо добавила она. -- Что мы столь равнодушны к чужой смерти, -- да хоть бы и к своей собственной, -- что продолжаем улыбаться, кажется, даже на похоронах. Но понимаешь... это наш способ справляться с горем и болью. Тоже, наверное, неидеальный... не думать о плохом, не плакать, закрыть все в самом потайном уголке сознания и никогда не возвращаться, только наедине с собой, по ночам.
   -- Извини, -- глухо отозвался Леарза. -- Я дурак.
   ***
   Описать, какое произошло столпотворение после случившегося, одними словами было бы невозможно. Гомон людских голосов достигал небес; сперва пораженные вестью о неудавшейся попытке убийства, теперь уже они и не вспоминали ни об убийстве, ни о самом Кандиано, который с того момента исчез из Централа навсегда, и даже говорить о нем стало неприличным (Витале Камбьянико расстроен был тем, что обоих братьев Наследник попросту проигнорировал, но ничего не мог поделать с этим).
   Все только и говорили в тот день, что о таинственном инопланетянине, который скрывался среди бездушных, да еще и пробрался во дворец самого Наследника. Хотя сам Фальер и все сопровождавшие его давно ушли, никто никак не хотел расходиться с площади, и только двоюродные братья Моро и Дандоло, обеспокоенные судьбой своего старшего товарища, кое-как выбрались из толпы, почти бежали по пустым улицам.
   -- Несчастный упрямец, -- воскликнул Тео, оглядываясь. -- Что теперь с ним будет!
   -- Я думаю, его отправят в один из уединенных монастырей в степи, -- ровно отвечал Виченте, -- Наследнику не нужна его смерть, если ты этого боишься. Смерть может сделать его мучеником за истину. К тому же, видел ты, как потрясен был случившимся Мераз? Боюсь, этим они действительно сломали его. Теперь он будет преданно служить Фальеру, потому что милость Наследника поразила его в самое сердце.
   -- Да черт с ним, с Меразом! -- отмахнулся Теодато. -- ...Силы небесные! Они действительно все это время были среди нас! А ты смеялся надо мной!
   -- Кто мог подумать!
   Теодато замедлил шаг и рассмеялся, запрокинув голову; Виченте тоже вынужден был притормозить, оглянулся на него, нахмурился.
   -- Ну, чего ты радуешься? Погоди, еще неизвестно, что будет дальше. Этот Фальер может взять и решить, что инопланетян нужно прогнать к чертовой матери.
   -- Да ведь он объявил во всеуслышание, что хочет, чтоб этот Касвелин был их официальным представителем, -- возразил Тео. -- Значит, между нашими цивилизациями установятся дипломатические отношения.
   Виченте только махнул рукой и пошел дальше, делая такие длинные шаги, что Теодато пришлось бежать за ним едва ли не вприпрыжку, чтобы не отстать.
   -- Да куда ты несешься!..
   Они вернулись домой, но и там не могли найти себе покоя, к тому же, в гостиной смуглый Нанга, служивший семейству Дандоло едва ли не с рождения, осторожно как-то обратился к Теодато:
   -- Господин Теодато... это правда? Ну, что инопланетяне...
   -- Да, -- отозвался тот, поначалу не обратив внимания, -- один из них притворялся бездушным, но Наследник раскрыл его.
   Нанга так и остался стоять, глядя на своего хозяина широко раскрытыми круглыми глазами.
   -- Ведь это значит, что начнется война, господин Теодато? -- не сразу спросил он. Теодато раздраженно передернул плечами.
   -- С чего ты взял! Зачем нам воевать с ними? Они не желают нам зла. Они почти такие же люди, как и мы, и выглядят ровно так же, как ты или я.
   Нанга промолчал; Виченте нахмурился, потом отошел к наполовину закрытому гардиной окну и закурил.
   -- Впрочем, все решит Наследник, -- уже спокойнее добавил Теодато. -- ...Ну что ты так смотришь, Нанга? Напугался?
   -- Ведь они уничтожат нас, -- тихо сказал бездушный. -- Так говорится в пророчествах.
   -- Какие еще пророчества! -- совсем уж взбесился Тео, замахал руками, принялся ходить по комнате туда и обратно. -- Заладили, как дураки: пророчества, сказки! С тех пор, как мы воевали с ними, прошло несколько тысяч лет! Столько времени, сколько в твоей глупой голове никогда в жизни не уместится! Мы изменились за это время, они изменились! Вот мой отец и отец господина Виченте ненавидели друг друга, это что, обязывает нас оставаться врагами? Виченте мне не сделал ничего дурного, и точно так же мы, нынешние мы, ничего не сделали нынешним им, как и они нам!
   Бездушный ничего не ответил, так и стоял, только опустил темную голову.
   -- ...А, -- раздраженно протянул Теодато. -- Ступай, Нанга. Все равно ты этих инопланетян еще очень нескоро увидишь, если увидишь вообще. Небось они так и будут сидеть на какой-нибудь космической станции и общаться с одним Фальером и его советниками!
   Нанга послушно вышел прочь, оставив братьев наедине.
   -- Они боятся, -- негромко произнес Виченте, по-прежнему глядя в окно. -- И, я готов поспорить, многие из аристократов тоже боятся, только скрывают это.
   -- Я знаю, -- горько согласился Теодато. -- Сколько криков было, когда вернулись космонавты! Каждый второй орал, что пора готовиться к страшной войне. Некоторые особенно одаренные личности вовсе ринулись к Реньеро Зено, записываться в национальную гвардию. Даже мой папаша тогда, когда я их навестил и рассказал последние новости, произнес дурацкую напыщенную речь, где настойчиво предлагал мне проявить всю возможную и невозможную доблесть и использовать свой талант против инопланетян. ...Они не идиоты, потому и скрывались все это время. Знали...
   -- Интересно, каким образом Фальер раскрыл их, -- пробормотал Виченте. -- Уж не благодаря ли собственному таланту?
   -- Может быть. Я лично никогда с ним не встречался, но Гальбао говорит, что он часто будто наперед знает некоторые вещи, даже иногда угадывает результаты наших вычислений. ...Слушай, а что, если этот Касвелин был не один?.. -- лицо Тео сначала осветилось догадкой, а потом как-то удивительно изменилось, на полминуты обратившись в гипсовую маску; Виченте обернулся и внимательно наблюдал за братом. -- Конечно, -- наконец сказал тот, вновь оживившись. -- С вероятностью в девяносто семь и... в общем, почти наверняка он был не один. В первую очередь должны быть их люди среди наших закованных, туда пробраться проще всего, хотя они должны были перед этим внимательно изучить наше общество со стороны, и особенную опасность для них представляли управляющие. Они, видимо, давно уже отыскали Анвин и наблюдали за нами, и среди закованных должно быть несколько их людей. В Централ внедрить кого-либо сложно, потому что аристократия немногочисленна, почти все здесь так или иначе знают друг друга, ведут свое происхождение от древних именитых кланов, однако с провинциальными городами куда проще, и, наконец, я подозреваю, что даже в Централе есть их посланники... если уж даже они забрались во дворец Наследника!
   Виченте наблюдал за ним в молчании, а когда Тео закончил и оглянулся на него, брат его коротко усмехнулся.
   -- Да твой собственный талант им лишь немного менее опасен, чем дар Наследника, -- заметил Моро. -- Твоя логика безупречна.
   Тео даже немного смутился и отмахнулся.
   -- Ерунда все это, -- пробормотал он. -- ...Эх, что бы я не отдал за возможность напрямую пообщаться с инопланетянином! Да только ведь вряд ли Фальер это допустит... что верно, то верно: многие боятся инопланетян, и с его стороны будет большой ошибкой позволить им открыто общаться с нами, не говоря уж о том, что это может даже вызвать бунт среди бездушных, это здорово подорвет его собственную власть. Эти люди используют сложную технику, их взгляды отличаются от наших. Если они докажут нам, что техника ничуть не губительна для души... долго ли тогда продержится на своем месте Наследник Арлена, учившего об обратном!
   ...Это был во всех отношениях очень беспокойный день, что ни говори; вечером они еще отправились к одному знакомому Теодато по гильдии вычислителей, имевшему связи среди высших кругов, пытались разузнать хоть что-нибудь о судьбе Орсо Кандиано, но ничего определенного не выяснили. До глубокой ночи братья сидели в кабинете, где Тео беспокойно ходил туда и обратно, а Виченте, как это было в его привычке, развалился в кресле и курил; время от времени между ними завязывался разговор, но потом вновь все стихало.
   Наконец они разошлись по своим комнатам.
   Утро следующего дня было самое что ни на есть обыкновенное, и Теодато, проснувшись, еще долго валялся в постели и удивлялся тому, как неподатлива привычная реальность, казалось ему, после вчерашних событий мир должен был измениться, а солнце -- подняться на западе, но ничего примечательного в природе не произошло.
   Кузен его еще не вставал, сообщила прислуга; какое-то время Теодато бестолково слонялся по гостиной, погруженный в свои мысли, наконец ощутил, что если он сейчас же не поговорит с Виченте, который за прошедшее время стал очень близок ему, то попросту взорвется. Теодато решительно поднялся по лестнице на второй этаж и постучал в дверь.
   Ответа не было. Что он, так крепко спит?.. Но в следующий момент Теодато вспомнил, как чуток был сон его кузена еще во время охотничьей поездки, и насторожился. Постучал снова.
   Тишина. Тогда уж он обеспокоился и открыл дверь, готовый извиняться за вторжение, если что.
   Комната была пуста. Солнечный свет падал толстым потоком на ковер, и в воздухе медленно кружились оседавшие пылинки, крошечные золотые точки. Кровать оставалась застеленной, будто никто и не спал в ней эту ночь, и вообще никаких следов человеческого пребывания...
   На столике у окна что-то лежало. Теодато осторожно, мягкими шагами подобрался к столику и остановился, глядя на это.
   По виду вещица очень похожа была на обыкновенные часы, только вместо циферблата со стрелками имела небольшой матовый экран; какие-то непонятные символы светились на этом экране. Теодато протянул руку, однако не сразу решился прикоснуться к странному предмету, на несколько мгновений пальцы его замерли в воздухе, но вот он осмелился и схватил чудные часы.
   Символы на экране поморгали и сложились в короткое понятное: "Увидимся".
   Теодато стоял, не сводя с этих букв взгляда, уголки губ его подрагивали; наконец он запрокинул голову и громко заорал:
   -- Ублюдок!
   А потом расхохотался.
   ***
   В эту ночь в кварталах бездушных было тихо, и казалось, что люди все попрятались по своим домам и сидят там в молчании, ожидая чего-то страшного. Злые духи витали по кривым узким улицам, готовые похитить зазевавшихся. Инопланетяне!.. Где-то совсем близко, еще пока в небе, но вот-вот они спустятся на землю; небо поглотит землю и уничтожит ее вместе со всеми обитателями.
   Старый часовщик Язу со своими домочадцами в ту ночь в тишине сидел в темной гостиной у электрического обогревателя; все они отнеслись к новостям по-разному, старик был в шоке и ожидал скорейшего начала войны, старшие сыновья его тоже были убеждены, что скоро доведется им взяться за оружие, младшие дети напуганно хныкали, женщины встревоженно перешептывались на кухне. И жильцов сверху было не слыхать; должно быть, и Нина в ужасе, ведь если ее Уло уйдет на войну, она останется опять совсем одна.
   Старик Язу и не предполагал, что в это время наверху за дощатым столом, накрытым ветхой, но чистой скатертью, сидели трое других людей. Никто из них не выглядел испуганным, хотя на смуглом женском лице действительно было беспокойство.
   Едва вернувшись с работы в тот день, Уло поймал привычно подошедшую обнять его Нину и негромко хмуро сообщил:
   -- Нас раскрыли. Ты ничего еще не знаешь?
   -- Что?.. -- напугалась она. -- Я ничего никому не...
   -- Я знаю, -- перебил разведчик. -- Раскрыли другого из наших людей... нашего капитана. Его место было очень опасным, во дворце самого Наследника. Мы все рисковали, но капитан Касвелин -- больше всех, никто не мог знать, действительно ли Наследник сможет угадать его... неважно. Теперь уже ничего не изменишь, поэтому нам отдан приказ возвращаться на станцию.
   -- В-возвращаться?
   -- Я уйду, Нина, -- вздохнул он. -- Я должен уйти. Дальнейшее мое пребывание на планете нецелесообразно. Я оставлю тебе денег, но тебе придется как можно скорей опять найти работу, и...
   -- Я пойду с тобой, -- воскликнула она, не успев и подумать.
   -- ...Ты не можешь.
   -- Но... ты оставишь меня? -- прошептала женщина, и на ее глазах показались слезы. Она еще не до конца понимала, что все это значит, но уже чувствовала всем своим существом одно: происходящее дурно, ее Уло оставляет ее, чтобы...
   -- Я вынужден это сделать, -- почти мягко ответил Уло и обнял ее. -- Я не хочу, но выбора нет. Я не могу даже ничего пообещать тебе... никто не знает, как дальше будут складываться обстоятельства. Если все пойдет хорошо, я потом заберу тебя с собой. Если не боишься.
   -- Ничего не боюсь, -- всхлипнула Нина. -- Значит, надо подождать?
   -- Да... надо подождать. И никому не говори обо мне. Когда будут спрашивать, куда я девался, -- ругайся и жалуйся, что променял тебя на другую, с которой и убежал в соседний город, -- он усмехнулся.
   -- А если спросят, что за другая, -- скажи, она была здоровенная и волосатая, как я, -- раздался вдруг чужой голос за ее спиной; Нина перепуганно воскликнула и стремительно обернулась. В сумраке комнаты высился незнакомый мужчина, по виду тоже будто такой же закованный, но лицо его было слишком светлого оттенка.
   -- Не бойся, это Каин, -- сказал Уло, придерживая ее за плечи. -- Он тоже один из нас. А ты мог бы хотя б дверью воспользоваться, знаешь ли, для приличия.
   -- Не хотел, чтобы семья снизу видела меня, -- резонно возразил тот. -- Потом пойдут ненужные вопросы. Не пугайся, красавица, я не кусаюсь.
   Нина только выдохнула и опустила вскинутые руки. В груди у нее между тем поднималось уже полузнакомое чувство; этот человек напротив был... таким же, как Уло, и очевидно, что они давно и хорошо были знакомы. Если это друг Уло... когда-нибудь, когда Уло заберет ее с собой, такие люди будут окружать ее. Она не должна их бояться.
   -- Я и не боюсь, -- тогда решительно, хоть голос ее чуть дрожал от слез, возразила она. -- Просто это было неожиданно! ...Вы уйдете прямо сейчас?
   -- У нас есть время до рассвета, -- перебил хотевшего было что-то сказать Уло гость. -- Не откажусь поужинать с вами, если позволите!
   -- Конечно!.. -- воскликнула она. Уло нахмурился и покачал головой, но вслух ничего не возразил.
   ...И вот они сидели втроем, и хотя здоровяк Каин по-прежнему выглядел беззаботным, даже время от времени подмигивал Нине, все-таки в комнате повисло тяжелое марево ожидания.
   -- На сталелитейном заводе Поненто работает один парень, -- сообщил Каин, -- я с ним, если это можно так назвать, немного сдружился. Ты отыщи его, красавица, скажи, что ты знаешь Кэнги, то есть меня. Мол, жили по соседству в другом районе. Он... своеобразная натура, -- ухмыльнулся здоровяк, -- но душа у него добрая. Зовут Аллалгар, такой высоченный, черный, сразу узнаешь его.
   -- Хорошо, -- ответила Нина, хотя половина его слов не дошла до нее. Все ее существо было занято осмыслением лишь одной вещи: ее Уло вынужден ее покинуть, и впереди нее -- тьма, одиночество... очень страшная вещь -- одиночество, одна из самых страшных вещей, которые могут приключиться с человеком.
   Она и до того была одинока, но успела уже отвыкнуть.
   Мужчины, кажется, оба понимали, о чем она тревожится, и добродушный Каин первым догадался, как ее утешить хоть немного, опять заулыбался:
   -- Ничего, вот только все устаканится, мы тебя заберем отсюда, и отправишься с нами в Кеттерле! Правда, планета, с которой родом твой принц, не слишком располагает к себе, но, может, ради тебя он предпочтет жилые районы Кэрнана. Там очень красиво! Зелено, у каждой семьи есть свой дом, там тепло и хорошо.
   -- А там люди тоже работают на заводах? -- спросила Нина, лишь бы что-нибудь тоже сказать.
   -- Ну, если очень-очень захочется, -- рассмеялся Каин. -- Но у нас и заводы совсем не такие, как тут. Всю самую тяжелую работу выполняют машины.
   -- Машины, -- повторила она.
   -- Конечно, ты этих машин вовсе не увидишь, если только не захочешь, -- спохватился будто тот, -- будешь жить себе в большом красивом доме, а вокруг дома обязательно будет сад, и этот прохвост уж непременно возьмет себе отпуск года на два, а то мы уже лет двадцать как с задания на задание кочуем...
   -- Двадцать!.. -- воскликнула Нина. -- Разве вы с самого детства?..
   -- Нет, -- хитро улыбнулся Каин. -- Наш век длинней вашего. Это все достижения науки. И ты тоже проживешь дольше, если попадешь к нам на Кэрнан. Так что не грусти! Подождать надо будет совсем недолго.
   Уло поначалу хмурился и молча слушал, но потом, заметив, что Нине совершенно вскружили голову полубезумные рассказы Каина, и он вступил в разговор. Так они все втроем досидели до глубокой ночи, когда уже и семейство снизу все-таки уснуло, беспокойно вертясь в своих холодных постелях. Тогда Уло первым поднялся с места, и Нина поняла, что сейчас они действительно уйдут, и что-то больно оборвалось у нее в груди.
   -- Иди, -- буркнул Каину Уло, а тот и послушался, еще на прощанье поцеловал Нине руку, -- она напуганно воскликнула, но сопротивляться не посмела. Безмолвно выскользнул в раскрытое окно: оказалось, здоровяк на удивление ловок, при всем его росте и ширине плеч. Уло и Нина на короткое время остались в комнате одни.
   -- Этот дурак наболтал много лишнего, -- пробормотал Уло, когда Нина робко прильнула к нему. -- Должен же я добавить ложку дегтя... Он тебе одного не сказал: среди нас живут... созданные нами люди. Мы искусственно выращиваем для них тела, и в головах у них машины. Это то, чего вы всегда так боялись, о чем рассказываете друг другу страшилки.
   Нина молчала.
   -- Каин -- такой человек, -- добавил Уло. -- А я у себя на родине занимаюсь тем, что... я что-то вроде врача для искусственных людей.
   Она не сказала ни слова, но продолжала обнимать его.
   -- Я вернусь, -- тихо сказал он. -- Но если ты не захочешь идти со мной, я пойму.
   Она не ответила, лишь поцеловала его; так и осталась стоять, опустив руки, а он точно так же бесшумно выбрался следом за своим товарищем.
   Каин ожидал его снаружи, в темном переулке, и они вдвоем отправились прочь, безошибочно определяя, в какую сторону им нужно идти. Шаттл ожидал обоих и еще троих разведчиков с Тонгвы в перелеске за городом. Взлет был назначен на рассвете: отвечающие за это люди давно уже просчитали, в какой момент корабль сможет проскользнуть незамеченным мимо анвинитских постов.
   -- Ты уж слишком обнадежил ее, -- много позже заметил Таггарт, не глядя на своего спутника. -- В какой-то момент, кажется, она поверила, будто мы придем за ней уже назавтра.
   -- Я, может, и сам хочу в это верить, -- беспечным тоном отозвался Каин. -- В конце концов, Белу разрешили оставить на Кэрнане одного руосца, почему бы теперь, когда между Анвином и Кеттерле открываются дипломатические отношения, тебе не увезти с собой анвинитскую женщину?
   Таггарт помолчал.
   -- Я бы увез ее, -- потом без интонации произнес он. -- Но много ли счастья принесло решение Морвейна Леарзе?
   -- Леарза -- это одно, -- на удивление серьезно сказал Каин. -- Нина -- совсем другое. Она любит тебя. Женщина в таком состоянии способна на чудеса.
   -- Что бы ты знал, консервная банка.
   -- Мне кажется, ты хочешь, чтобы тебе съездили по физиономии?..
   ***
   Когда-то давно, -- пару лет назад, в самом деле, но ему казалось, что прошли века с тех пор, -- Леарза однажды разговаривал с Остроном и Хансой и выяснил одну любопытную (ему тогда все казалось любопытным) вещь. Леарза тогда только начал еще свой путь через пески Саида, едва пришел в себя после гибели близких, оттого, быть может, часто по-детски доверчиво льнул к своим новым спутникам, и в тот раз тоже рассказал Острону, что опять с утра проснулся в странном состоянии, не сразу сообразил, кто он, где он, что делает. С ним такое раньше бывало; обычно когда он просыпался в незнакомом месте. Острон и Ханса тогда оба удивились и никак не могли взять в толк, как это.
   Теперь Леарза вполне их понимал. Время утекло с тех пор, оба они давно мертвы, и вот он опять просыпается в относительно новом месте, еще не успев привыкнуть к этой небольшой светлой комнате и вечно мешающемуся плюшевому медведю в постели, и в первые моменты не помнит, кто он и где он, но уже быстро оглядывается и соображает, куда его занесло на этот раз.
   Она так смешно смущалась, признаваясь в том, что до сих пор спит в обнимку с медведем, как будто в позорном преступлении, а он понимал уже, что для нее это действительно очень интимное и постыдное признание, и буквально заставил ее вернуть игрушку на место. Пусть время от времени чертовски хочется вышвырнуть этого медведя к одной матери.
   Она уже ушла; он проспал все на свете, кажется. Какое-то время Леарза лениво бродил по квартире, строил сам себе рожи в зеркале, потом взялся за бритву. Солнце было уже так высоко, что на улице почти не осталось теней, еле заметный ветерок колыхал занавеску на кухне, где с вечера был открытым оставлен балкон. Леарза сидел на высоком кухонном стуле и пил кофе, хотел было привычно покопаться в планшете и обнаружил, что забыл машинку в гостиной; поплелся за нею туда и обнаружил два пропущенных вызова. Чего-то хотел от него Богарт, а буквально полчаса назад звонила Эннис. Поразмыслив, Леарза решил, что разведчик немного подождет, и перезвонил девушке.
   -- Так и знала, что ты проспишь, -- мягко сказала она, едва появившись на матовом экране планшета. -- Ты, конечно, только встал? Еще не читал новости?
   -- Неа. А что стряслось? Мне и Финн дозвониться пытался...
   Она вздохнула.
   -- Тогда ты ничего не знаешь. Инфильтрация на Анвине провалилась, наши разведчики раскрыты... Лекс сформировал дипломатическую миссию.
   -- ...Чего? -- отупело спросил Леарза, которому начало казаться, что он все еще спит. -- Бела с Каином раскрыли? Да не может такого быть!..
   -- Отчего же не может! -- будто немного рассердилась она. -- Они тоже люди. ...В общем, неважно, я, главное, хотела сообщить тебе, что дедушка отправляется на космическую станцию в системе Сеннаар. Лекс просил его встать во главе миссии. Он связался со мной около часа назад, еще через шесть он вылетает. Я подумала, может быть, ты все-таки захочешь увидеться с ним.
   Какое-то время Леарза молчал. Наконец что-то уложилось у него в голове.
   -- Он сейчас в ксенологическом?
   -- Да, должен быть, -- нервно отозвалась Эннис. -- Наверняка дает последние указания аспирантам. Если поспешишь, успеешь застать его.
   Леарза впопыхах швырнул планшет и кинулся собираться, позабыв перезвонить Богарту; он вспомнил об этом лишь тогда, когда, вывалившись из лифта на нужном этаже, уже шагнул в холл перед кабинетом профессора и обнаружил там собственно разведчика. Богарт стоял, прислонившись к стене возле окна, и наблюдал, кажется, за движением аэро в небе. Леарзе всегда казалось, что он выглядит лет на тридцать; теперь, когда ясный дневной свет падал точно на его лицо, стало заметно, что разведчик уже не так молод, и в его темно-русой шевелюре даже проглядывают седые волоски.
   -- А вот и ты, -- заметил он, ничуть не удивившись появлению руосца. -- Я подозревал, что ты сюда принесешься. Отдышись, профессор еще здесь. Он сейчас занят с аспирантами.
   Леарза ничего не смог ответить, -- он и вправду почти бежал, потому только плюхнулся в низкое кресло неподалеку и принялся отдуваться, сердито отбрасывая с лица опять отросшие волосы.
   -- Ты звонил мне, -- потом пробормотал он, -- да я забыл тебе перезвонить. Когда Эннис мне сказала...
   -- Ты подхватился и помчался сюда, как сумасшедший, -- спокойно завершил за него Финн. -- Мы так и думали, что такие новости заставят тебя сюда приехать, несмотря на все твое недоверие к ксенологическому и совету.
   Леарза озадачился. Действительно, Финн был прав; впопыхах он вовсе не вспомнил о своем нежелании видеть профессора, позабыл даже подспудный никуда не девавшийся страх перед этими бездушными учеными, во власти которых оставить его на свободе или запереть в белой комнате без окон.
   Потом уже пришло к нему и понимание того, отчего он это сделал. В самом деле Леарзе необходимо было поговорить с Квинном, потому что оставалась какая-то неопределенность, повисшая в воздухе и мучившая его. Неопределенность эта становилась тем хуже после появления Финна Богарта, который был сам по себе проявлением воли всемогущественного и невидимого научного совета и Лекса.
   -- Ничего, это подождет, -- добавил Финн. -- Кажется, профессор уже закончил.
   Он был прав; в следующее мгновение дверь кабинета открылась, и оттуда один за другим вышли четверо людей, все молодые; они на ходу продолжали о чем-то бурно спорить, совершенно не заметили ни Леарзы, ни разведчика и быстро ушли.
   Последним вышел толстяк в черном, и дверь за ним закрылась; Леарза даже вскочил со своего места. Профессор Квинн ничуть, разумеется, не изменился за прошедшее время, по-прежнему носил благообразную бороду, смотрел с добродушием философа и был совершенно невозмутим.
   -- А, вот и ты, -- сказал он, увидев Леарзу. -- Я ждал, что ты появишься, друг мой.
   -- Профессор...
   -- Да, я действительно уезжаю, -- мягко перебил Квинн. -- Но на этот раз все иначе, так что не думаю, что впереди меня ожидают долгие годы в каком-нибудь заброшенном строении, поэтому не смотри на меня так, юноша, как будто мы с тобой видимся в последний раз в жизни. Я вижу, ты хочешь о чем-то спросить меня?
   -- Вы и сами все прекрасно понимаете, профессор, -- чуть насупился Леарза. -- ...Она все рассказала вам, да? О том, что мне снятся сны. Может, и о том, что я вел себя, как сумасшедший. Я боялся этого... я боялся, что вы, когда узнаете об этом, запрете меня в ксенологическом, и...
   -- Но Лекс решил иначе, -- пожал плечами профессор Квинн, -- и я, в общем-то, с первого момента настаивал на том, чтобы оставить тебя в покое. Я понимаю твои тревоги, Леарза, однако ты все-таки недостаточно хорошо еще знаешь нас. Наша цивилизация, наши взгляды на жизнь остаются для тебя тайной.
   -- Эннис тоже твердит, что я даже не пытаюсь вас понять, -- буркнул китаб. -- Но как же еще?.. Я третий год среди вас, я даже думать понемногу начинаю на вашем языке, я освоил ваш образ жизни, я объездил добрую половину Кэрнана и бывал на Эйреане...
   -- Но все это время ты неосознанно избегал машин, -- возразил профессор. -- Младшие не в счет: они даже слишком сильно похожи на людей.
   -- Неправда! Я постоянно возился с вашими машинами, профессор! Дошел до того, что разобрал свой планшет и еле собрал его потом...
   -- Ступай с Богартом, -- вдруг коротко махнул рукой Квинн. -- Мы с тобой позже еще поговорим об этом, если захочешь. Теперь мне пора собираться в путь, юноша. Надо заметить, эти анвиниты совершенно не такие, как все, что мы встречали раньше. Ты, пожалуй, даже удивишься, насколько они отличаются от тебя. Человечество, застрявшее на эпохе индустриализации!..
   И, кажется, рассуждая уже больше про себя, профессор пошел прочь. Леарза хотел было окликнуть его, да не решился и остался наедине с Финном.
   -- Он сердит на тебя, -- негромко заметил тот. -- Еще за прошлый раз, когда мы оба чуть не стали чемпионами по прыжкам без парашюта. Может, тебе лучше потом извиниться.
   -- Когда -- потом?.. -- растерянно спросил Леарза. -- И куда ты меня должен отвести? -- внутри у него вдруг что-то напуганно дрогнуло. -- Только не говори, что...
   -- Лекс отдал приказ, -- перебил его Богарт. -- Привести тебя к нему. Лекс будет говорить с тобой.
   ***
   Космическая станция "Анвин-1" в этот час просто кипела. Один за другим прибывали шаттлы с поверхности планеты; вернувшиеся разведчики шумно обменивались сведениями, все, как один, стремились узнать последние решения Лекса. О том, что формируется дипломатическая миссия, наслышан был уже всякий, однако каковы подробности?..
   Они встретились в одном из маленьких холлов; Морвейн развалился в кресле, потягивая из стакана темную жидкость, когда в помещение вошли двое хорошо знакомых ему людей.
   -- Опять пошел наперекор всем разрешениям, Бел? -- нахально спросил его Каин, сложил руки на груди. -- Я уж думал, мы с тобой не увидимся еще лет десять!
   -- Лекс дал добро, -- буркнул Морвейн. -- Он сам определил меня в Централ.
   -- И, как ни странно, ты не притащил с собой на станцию ни одного анвинита! Что, результаты руосского эксперимента тебе не понравились?
   -- Пошел ты к черту, Каин!
   -- Он сегодня определенно хочет получить по зубам, -- ровным тоном добавил Эохад Таггарт. -- Давай, Бел, чур я слева.
   Морвейн сделал вид, что намерен подняться; Каин вскинул руки.
   -- Эй, эй, полегче!..
   Они будто бы раздумали, и вновь пришедшие тоже расселись по креслам. В комнате был приглушен свет, в открытую дверь доносились чьи-то далекие голоса. Ощущение ожидания охватило всю станцию: с минуты на минуту должны были прибыть новые люди.
   -- Во главе миссии будет Квинн, я уже узнал, -- тогда сообщил Беленос. -- Малрудан выступает в роли его секретаря, он разболтал мне.
   -- А, Гавин тоже уже здесь!
   -- Уже добрых два месяца, кажется, как он подробно анализирует наши отчеты. Заявил мне, что если все пойдет как надо, он на материалах наших исследований попробует защитить докторскую.
   Они помолчали.
   -- Что-то будет, -- потом негромко произнес Таггарт, нахмурившись. -- Происходящее мне совсем не нравится.
   -- Думаешь, опять все будет как всегда?
   -- Всегда было по-разному, Бел. И теперь совсем все иначе, не как на Венкатеше или на Руосе. Но практика показывает, что надо оставаться начеку.
   -- Что Касвелин говорит? Рвет и мечет, что его раскусили?
   -- Ты что, не знаешь Касвелина? Он теперь занят организацией первой встречи дипломатов. Кажется, Фальер согласился провести ее на нашей станции. Он со своими советниками явится сюда, и начнутся переговоры.
   Разведчики снова стихли, и каждый из них думал о своем; все трое, даже Каин, выглядели мрачно в те моменты.
   Беленос Морвейн гадал, что выйдет из этих переговоров. Он вернулся на станцию одним из первых и присутствовал подле капитана Синдрилла, когда тому передали рекомендации Лекса: "не настаивать на приземлении на планету". Это означает, что, скорее всего, еще очень нескоро два народа сумеют встретиться друг с другом; Фальер выглядит не менее осторожным, чем Квинн, наверняка они если в чем и сойдутся, так в необходимости временно избегать прямого контакта цивилизаций. Возможно, таковой контакт вовсе никогда не произойдет. Ох и будет же беситься Дандоло...
   Примерно о том же думал и Таггарт, к тому же беспокоившийся, несмотря на свое умение абстрагироваться от внешних обстоятельств, о Нине: никак анвиниты все-таки узнают о том, что механик Уло оказался чужаком, и вдруг с ней случится что-нибудь из-за этого? Он, впрочем, в любом случае никак не мог обезопасить ее, скорее наоборот, потому усилием воли заставил себя прекратить эти бесплодные мучения и думать о грядущей работе.
   Каин исподтишка переводил взгляд своих внимательных глаз с одного на другого. "Морвейн совсем расклеился после Руоса, -- думал он про себя. -- Если он немедленно не соберется, случится что-нибудь нехорошее. Что до Эохада, я о нем не слишком переживаю, он давно не мальчишка, но вот что раздражает меня до крика: мы ничего толком не успели. Я не проверил ни единого человека! Даже Аллалгара! Все думал, что у меня полно будет на это времени... эти ребята опасны. Куда опасней руосцев, мы до сих пор так мало знаем об их способностях, а они раскусили нас, как гнилой орех, и как пить дать, мы за это дорого заплатим".
   ***
   Лекс был неотъемлемой частью жизни в Кеттерле; разумеется, Леарза много размышлял о нем, о его роли в судьбах человечества, о его сущности, но о чем молодой китаб никогда раньше не думал, -- это о том, как именно выглядит сам Лекс и каким образом общается с окружающими его людьми.
   Только теперь это впервые пришло к нему в голову, и Леарза отчего-то испугался. Финн Богарт с невозмутимым видом вел его по длинным монотонным коридорам ксенологического; вот они покинули корпус и оказались на улице, а там вскоре перед ними предстало куполообразное здание, о предназначении которого Леарза дотоле не задумывался.
   -- В этом здании находятся палаты научного совета, -- сказал разведчик. -- Наверху, в самом куполе. А внизу располагается Лекс.
   -- Он... большой? -- сглотнув, спросил Леарза.
   -- Конечно, одни его банки данных занимают несколько холлов, -- согласился Финн. -- В конце концов, Лекс хранит всю поступающую к нему информацию с момента своего включения. Даже с новейшими технологиями это требует немало места. Вижу, никто не удосужился еще сводить тебя на экскурсию к нему?
   -- Нет.
   -- Школьников обычно водят туда в младших классах. Подземные этажи целиком заняты частями Лекса. Там постоянно находится обслуживающий персонал.
   -- И я теперь должен спуститься туда?
   -- Нет, у Лекса есть специальный терминал для общения с гражданами. Ведь сам по себе он не может разговаривать, но на точке выхода у него оборудован близкий к человеческому интерфейс.
   Леарза ничего на это не сказал; его беспокойство становилось все сильней. Вот они шагнули внутрь здания совета, и прохлада, царившая там, еще усугубила это. В горле у Леарзы пересохло. Поначалу он не обращал внимания на то, что окружало их, потом догадался оглядеться и сообразил, что они спускаются на длинном эскалаторе, а далеко впереди горит неясная табличка, какие он и раньше видел в общественных местах; на табличке было написано "приемный терминал Лекса -- направо".
   -- Я ведь... не обязан идти к нему один? -- хрипло спросил китаб. -- Можно с тобой?
   -- Лекс ничего не уточнил по этому поводу, -- чуточку удивился будто Богарт, потом взглянул на своего спутника и сообразил: -- Никак ты боишься?
   -- Не то чтобы, -- спешно соврал Леарза, -- просто нервничаю...
   -- Не волнуйся, -- тогда добродушно почти сказал Финн. -- Он тебя не съест. Конечно, мы зайдем к нему вместе.
   И вот они оказались стоящими перед ничем не примечательной дверью в коридоре с приглушенным светом. Леарза сглотнул; дверь сама по себе распахнулась перед ними, и китаб в приливе дерзости первым шагнул внутрь, еще не видя, что там, а потом обнаружил, что он стоит на небольшой площадке, огороженной перилами. За перилами оказался глубокий провал, и ему не хотелось думать о том, что там, внизу.
   Зажегся свет; точно перед ним вспыхнул небольшой экран, предназначение которого оставалось неясным. Леарза не знал, что ему делать, нужно ли что-то говорить, чтобы предупредить Лекса о своем присутствии, -- или Лекс уже знает?.. И где сам Лекс?
   Спас его Богарт, который спокойно встал рядом, заложив руки за спину, и негромко произнес:
   -- Твое поручение выполнено, Лекс.
   -- Принято, -- немедленно отозвался сухой электронный голос, в котором не было ни единой интонации. Экран коротко мигнул. -- Ожидалось, что ты раньше заинтересуешься и придешь сюда, Леарза.
   -- Я... -- начал было тот, но осекся. Перед ним была машина; все, что в этой машине сближало ее с человеком, был ее голос, и то бесчувственный, совсем не человеческий. Как с ней нужно было разговаривать?..
   -- Рекомендовано успокоиться, -- произнес Лекс. -- Известно, что тебя пугает моя сущность. Но мои создатели сочли необходимым лишить меня человеческого характера. Это обязательное условие для выполнения моих повседневных задач. Данные цели в определенном аспекте сходны с твоим Даром.
   Леарза замер, и внутри у него что-то обвалилось: Лекс знает!..
   -- Одна из областей моего применения -- прогнозирование, -- равнодушно продолжал электронный голос. -- Нет потребности опасаться научного совета или меня, потому что по текущим прогнозам твое состояние достаточно стабильно. К тому же, есть некоторые определенные данные, изменяющие решение задачи. У тебя наверняка есть вопросы? Рекомендовано задать их теперь.
   Какое-то время он стоял, как дурак, хлопая глазами и пытаясь вникнуть в значение слов Лекса. Лекс ожидал; в комнате воцарилась тишина, только экран перед площадкой иногда мерцал, будто давая знать о присутствии холодного машинного внимания.
   -- И ты... -- начал было Леарза, но голос его совсем осип, и пришлось прокашляться. -- Ты управляешь всем?
   -- В круг моих задач входит регуляция экономической жизни в системе Кеттерле и контроль деятельности подобных мне машин на внешних колониях, -- немедленно сообщил Лекс, -- координация разведческих экспедиций, консультирование на постоянной основе научного совета и разовые консультации граждан Кеттерле и колоний, регуляция демографической политики, контроль регистрации внешних данных...
   Казалось, остановить этот поток будет невозможно; добрых пять минут Лекс безжизненным голосом перечислял свои функции, и Леарза уже даже перестал пытаться справиться с массой слов, когда наконец Лекс замолчал.
   -- Он не совсем понял твой вопрос, -- негромко сказал тогда Богарт, стоявший справа. -- Слово "все" имеет для него слишком конкретный характер.
   -- Это был приблизительно тот ответ, которого я ожидал, -- пробормотал Леарза, потом снова вскинул голову, глядя на экран, который ему стал казаться чем-то вроде лица незримого Лекса. -- То есть, никаких экспериментов надо мной ставить не будут?
   На этот раз ответ был коротким до невозможного.
   -- Нет, -- сказал Лекс.
   -- Эксперимент над разумным существом возможен только с его письменного согласия, -- тихо добавил разведчик. -- Именно за это научный совет едва не подверг Морвейна наказанию: с их точки зрения, он поставил над тобой эксперимент, на который ты не соглашался.
   -- Это решение было мной отклонено, -- добавил Лекс.
   -- Неужели ты пожалел его? -- дерзко спросил китаб.
   -- Жалость не входит в число моих функций. Суждение было совершено на основе анализа ситуации.
   -- Он всегда так говорит? -- зло произнес Леарза, обращаясь к Финну. Тот лишь пожал плечами.
   -- Не забывай, что перед тобой машина. В отличие от наших младших, Лекс не является живым существом, это всего лишь инструмент.
   Леарза быстро бросил взгляд на экран, но Лекс никак не отреагировал на слова разведчика.
   -- А что насчет этого Анвина? -- спросил руосец. -- Ведь ты тоже принимаешь все решения по экспедиции на Анвине?
   -- Экспедиция находится в моем ведении, -- отозвался Лекс. -- Согласно последней полученной информации, разведчики отозваны на космическую станцию, утвержден состав дипломатической миссии. Рекомендовано вступить в контакт, но не настаивать на приземлении на планету. Ты приглашен сюда также в связи с открытием дипломатического канала, Леарза. Твоя кандидатура рекомендована к включению в состав дипломатической миссии.
   -- Ч-что? Но... я думал... -- Леарза совершенно опешил. -- Разве в эту миссию не войдут только ученые мужи и все такое? Я же даже...
   -- Ты являешься представителем цивилизации, отличной от нашей, -- сказал Лекс. -- Твое присутствие оценивается как важное для успеха миссии. Но я оставляю право выбора за тобой, Леарза. Это подчеркнуто. Позиция предложена, ты можешь принять или отказаться.
   -- У любого человека есть право принять совет Лекса или отказаться от него, -- добавил Богарт, сунувший руки в карманы штанов. -- Он, видимо, счел, что для тебя необходимо это особенно выделить.
   -- Не совсем так, Финн Богарт, -- возразил Лекс. -- Как представитель цивилизации Руоса, Леарза не обязан исполнять мои рекомендации. Пока не получен официальный запрос о признании его гражданином Кеттерле, он находится вне моей юрисдикции.
   -- Вот как... что это значит, Лекс? Ты отказываешься признавать его одним из нас?
   -- Это значит, что Леарза должен сам принять решение. Каждое разумное существо имеет право на самоопределение. Является ли желательным для Леарзы, чтобы его считали гражданином Кеттерле, или нет?
   -- А пока я не гражданин, -- хрипло спросил Леарза, -- у меня нет тех же прав, что у всех остальных?
   -- У тебя есть права разумного существа, Леарза. Звание гражданина включает в себя не только права, но и обязанности.
   Леарза замолчал; он чувствовал, что ему еще предстоит не один час раскладывать услышанное по полочкам в своей голове, чтобы затем принять решение, -- и он не был уверен в том, что правильно понял слова Лекса.
   -- Ну так что, -- спросил его Финн, -- ты соглашаешься отправиться на Анвин?
   ...Отправиться на Анвин! Вдруг до него это дошло со всей ясностью. Быть частью дипломатической миссии Кеттерле, иметь самую что ни на есть возможность повлиять на судьбу целой планеты! Именно он, Леарза, может все изменить! Заставить этих людей помочь анвинитам, спасти тысячи, если не миллионы жизней!
   -- Я согласен, -- сглотнув, сказал он. Экран Лекса опять поморгал.
   -- Принято.
  
   14,21 пк
   До звездной системы Сеннаар было почти двадцать часов полета, и Леарзе на этот раз удалось рассмотреть космический корабль извне. Это зрелище, несмотря ни на что, впечатлило его; доселе он видел звездолеты Кеттерле только на картинках.
   Времени оставалось в обрез, только слетать до квартиры Эннис и собрать вещи. Он примчался туда на максимальной скорости и сначала бестолково суетился по комнате, потом догадался связаться с девушкой.
   -- Эннис, я улетаю, -- было первым, что он сказал ей. Она не сразу нашлась, что ответить, но потом будто собралась с мыслями.
   -- Ты улетаешь на Анвин? -- уточнила она. -- С дедушкой? Они разрешили тебе?
   -- Они сами предложили мне это, -- не без гордости отозвался Леарза. -- Лекс говорил со мной, он сказал, что считает мое присутствие там очень важным...
   -- Хорошо, -- как-то без выражения сказала Эннис. -- Надеюсь, ты пробудешь там не очень долго.
   -- Я не знаю.
   -- Ну, хотя бы меньше десяти лет, -- и она усмехнулась, но без особого веселья.
   Ему ничего не пришло в голову, он попрощался с ней так, будто они увидятся вечером за ужином, а потом понесся собираться. Он прибыл в космопорт раньше назначенного часа и потому имел возможность выбраться на обзорную площадку, откуда и увидел корабль.
   Огромная серебристая махина неподвижно стояла наверху, возвышаясь над ним горой, больше всего она напоминала диковинный шпиль и была столь хитроумно состыкована со зданием космопорта, что казалась неотделимой частью крыши. Леарза бы еще долго рассматривал ее, если б в кармане у него не завибрировал коммуникатор.
   Финн Богарт, как оказалось, тоже отправлялся в путь, так что Леарза встретился с ним уже внизу, в одном из холлов, и вдвоем они попали на корабль. Леарза был лихорадочно возбужден, ни секунды не мог посидеть на месте, то на него нападало деловое настроение, и он начинал рыться на планшете, где у него уже была вся доступная информация по Анвину и неудачной экспедиции, то, наоборот, ему хотелось вести себя по-детски, и он пытался донимать Финна, только разведчик отвечал ему односложно и потом вовсе ушел, оставив руосца одного.
   До взлета оставалось не больше пятнадцати минут; какие-то люди, которых Леарза не знал, уже находились на борту звездолета, никто не обращал на него внимания, но вот в холл, в котором он по-прежнему сидел наедине со своим планшетом, нервничая и ерзая в кресле, вошел еще один человек.
   -- Профессор! -- почти обрадованно воскликнул Леарза и поднялся с места. Действительно, это был толстяк Квинн, его светлые глаза посмотрели на китаба, но он даже не улыбнулся; вспомнив слова Богарта, Леарза смешался и неловко добавил: -- Мне, кажется, следует попросить прощения... я вел себя, как последний дурак.
   -- Главное -- не совершать больше подобных поступков, -- мягко отозвался профессор. -- Я вижу, Богарт поставил тебя в известность. Должен тебе сообщить, юноша, что в то утро только после долгих споров мы отменили принятое было решение о твоей... скажем так, госпитализации.
   Леарза шумно выдохнул; эта новость была для него несколько неожиданной. Все-таки то, чего он боялся, миновало его на один волосок!.. Но, кажется, профессор продолжал поддерживать его, а эта поддержка, -- Леарза уже хорошо это знал, -- многое значила.
   Инцидент, впрочем, был исчерпан: видимо, приняв извинения молодого руосца, профессор Квинн немедленно сменил гнев на милость. Леарза коротко рассказал ему о своей беседе с Лексом, и не заметив, что в это время звездолет наконец тронулся с места.
   -- Вот и произошло мое знакомство с самой главной вашей машиной, -- подытожил он. Профессор к тому времени сидел в кресле напротив, с благодушным видом сложив руки на груди.
   -- Что же, как тебе Лекс, юноша?
   -- ...Странный, -- не сразу ответил Леарза. -- Он очень непонятно временами изъясняется.
   -- Все потому, что Лекс -- машина.
   -- Он сказал, что его создатели не наделили его человеческими чертами?..
   -- ...В числе которых особо значится умение мыслить неопределенными категориями. Анализируя ситуацию, Лекс способен и на это, но сам по себе он избегает неопределенности, как любая машина.
   Леарзе вспомнились слова Богарта про "все".
   -- Да уж, -- пробормотал он. -- А еще Лекс сказал, что я не являюсь гражданином Кеттерле. Но... кто же я тогда?
   -- Ты? Ты то, что ты есть, юноша, -- ровно ответил профессор. -- И в этом качестве ты включен в состав миссии. Ты представитель цивилизации Руоса.
   -- Смешно! -- почти крикнул Леарза, вспыхнув. -- Я единственный выживший, тоже мне представитель!
   -- Но ты же не станешь спорить с тем, что ты руосец. В этом твоя ценность для миссии, Леарза: ты -- представитель третьей стороны, не кеттерлианец и не анвинит. Может быть, это будет несколько... непедагогично, -- профессор коротко усмехнулся, -- но я скажу тебе, юноша, что твое мнение имеет для Лекса особенный вес. Излагая свои выкладки по поводу грядущего задания, он подчеркнул, что желал бы знать все, что ты изволишь нам сообщить.
   -- ...Даже так, -- Леарза немного смутился. Профессор лишь покивал головой; в холле наступила тишина, и только теперь китаб сообразил, что полет уже начался, а еле заметное подрагивание пола под ногами свидетельствует о том, что работают линейные двигатели, которые уносят корабль в открытый космос, туда, где включится деформационное поле и повлечет их в неведомое где-то. Осознание этого опять на мгновение заставило его восхититься; прожив добрых два года на Кэрнане, Леарза до сих пор не мог избавиться от этого восхищения чужими технологиями. Сколько они накопили знаний, как виртуозно этим пользуются!..
   Он одернул себя и вернулся мыслями к грядущей миссии. Что ж, отныне он -- в числе дипломатов, представитель Руоса, как смешно. Какое-то время горький смех мешал Леарзе думать, но вот он сумел отбросить горечь в сторону и принялся привычно раскладывать все по полочкам.
   Итак, они взяли его с собой; взяли на равных, сам Лекс лично сделал ему это предложение, отдельно подчеркнув, что не приказывает, а просит. Конечно, Леарза был не дурак; теперь, силою успокоив себя, он быстро понял, в чем заключается его основная ценность. Он не кеттерлианец, он представитель погибшей цивилизации, и в этой роли он может, во-первых, подтвердить теорию массового бессознательного Катар, предупредить анвинитов о грозящей им опасности, а во-вторых...
   А во-вторых, он имеет возможность обелить имя Кеттерле, потому что, скорее всего, анвиниты считают их виновными в гибели Руоса. Это было так просто!.. Он, Леарза, небось тоже бы так подумал, прибыв в незнакомую звездную систему и обнаружив там явственно погибающую планету и возле нее -- подозрительный космический корабль огромных размеров. Ведь и тогда анвиниты очевидным образом испугались и буквально бежали, опасаясь, что подобная судьба постигнет и их!
   Это было в его власти; он мог обелить имя Кеттерле, объяснив анвинитам, что произошло, а мог и не обелить.
   Он никому ничего не был должен.
   Эта уверенность поколебалась в нем позже, когда звездолет пристыковался к космической станции, и Леарза вместе с другими поднялся на ее борт; их встречали, и среди незнакомых лиц он быстро заметил физиономию Каина, по одну сторону от андроида были черные глаза Таггарта, а по другую -- каменная челюсть Морвейна.
   Беленос Морвейн смотрел на него в упор, и его лицо было особенно холодным; Леарза, к своему несчастью, уже знал это выражение. Даже перетрухнул немного: он отчего-то в тот момент уверился, что при первом удобном случае разведчик пустит в ход кулаки, а кулаки у Морвейна были тяжелые, это китабу довелось проверить на собственной шкуре. Мысль о причине подобного настроения ему поначалу в голову не пришла.
   -- Через восемь часов уже должны прибыть анвиниты, -- вполголоса сказал ему Богарт, заметивший, что Леарза пропустил мимо ушей все разговоры. -- Мне кажется, или Морвейн хочет с тобой поговорить?..
   -- Я сейчас предпочел бы поговорить с темным богом, -- точно так же негромко отозвался Леарза. -- А с Морвейном мне как-то не хочется.
   -- Извини, но я вынужден тебя оставить, -- с некоторым сочувствием произнес Богарт. Леарза набрал воздуха в легкие и выдохнул; что ж, чему быть -- того не миновать. В подобном настроении он решительно первым подошел к троим старым знакомым.
   -- А вот и ты, привет, -- как ни в чем ни бывало обратился к нему Каин. -- Вот уж не думал, что так скоро свидимся! Нам сказали, сам Лекс включил тебя в состав миссии?..
   -- Ага, -- сказал Леарза и смело взглянул на Морвейна. Тот стоял с прежним каменным лицом, и глаза его были похожи на острые осколки льда. -- Я привез тебе твою сигарету, Бел. Ты забыл ее.
   -- Оставь себе, -- холодно отозвался разведчик.
   -- Он уж давно достал новую, -- беспечно добавил андроид. -- Ну как, ты в предвкушении? Всего через восемь часов мы вживую увидим самого Марино Фальера, самого главного парня на Анвине!
   -- Мне как-то все равно, -- ответил Леарза. В те моменты ему и вправду было все равно; он вдруг понял, что Морвейн зол на него из-за своей сестры, и это отчего-то взбесило его. Воспоминания о Волтайр, -- а они были неизбежны при одном только взгляде в эти холодные, но точно такие же, как у нее, глаза, -- еще усугубили поднявшуюся в груди китаба ярость.
   -- Если тебе все равно, мог бы и не прилетать, -- сказал Морвейн.
   -- Это тебя не касается.
   Тот молча еще раз взглянул на руосца, обернулся и пошел прочь.
   -- Как мальчишка, честное слово, -- буркнул Таггарт, полезший в карман рубахи за сигаретой. -- Я не удивился бы, если б он полез в драку.
   -- Это же Морвейн, -- засмеялся Каин. -- Помнишь, как он поставил на уши весь разведческий корпус, когда подрался с Хоганом? И всего-то лишь из-за того, что Хоган его обозвал нехорошим словом. ...Ладно, это был сотый раз, когда Хоган это сделал, но все равно глупо.
   -- Лучше бы он полез в драку, -- холодно заметил Леарза, оглядываясь вслед ушедшему разведчику. -- ...Ну? Как на Анвине?
   Каин принялся рассказывать; Леарза пытался сосредоточиться на словах младшего, хоть и все равно в мыслях то и дело возвращался к Морвейнам.
   Он немного пожалел об этом позже, когда наступил означенный срок. На станции все стояло вверх дном, но буквально за полчаса все улеглось, и руосцу оставалось только удивляться; Каин вновь нашел его и привел в просторный светлый холл, где, как оказалось, уже находились все представители дипломатической миссии, в их главе профессор Квинн, а помимо того Леарза обнаружил там Морвейна, отчего опять его ожгло хлыстиком злости.
   -- Разговор будет вестись на их языке, -- предупредил его севший рядом андроид. -- Я буду переводить тебе, не зевай. Ты хоть уже просмотрел грамматику и словари, что тебе прислали?
   -- ...А?
   Каин еле слышно выругался.
   -- Леарза, соберись. Ты сюда не на пикник прилетел, помнишь? ...Да, и если будешь говорить, говори на руосском, договорились?
   -- Зачем? -- отупело спросил он.
   -- Дурная твоя голова!.. Мы сегодня битый час спорили, не следовало ли тебя одеть в руосскую одежду, а он спрашивает, зачем!..
   -- А.
   Андроид хотел было что-то еще сказать (наверняка нелестное), но в этот момент дверь бесшумно распахнулась.
   Их было шестеро; непривычно одетые, все со строгими лицами, с первого взгляда -- точно такие же люди, но Леарза остро почувствовал, что они... другие. У них были, может быть, совершенно другие глаза. Почти все они, кажется, были немолоды, кроме одного человека, которому на вид было около тридцати лет, и этот человек невольно привлек к себе внимание Леарзы. Что-то в нем было до странного знакомое. Он был немалого роста, худощав, и огромный высокий лоб его невольно бросался в глаза, будто бы затмевая сухие черты его лица. Глубоко посаженные глаза только еще усиливали это ощущение. Леарза не заметил, что почти неприлично уставился на незнакомца, пока тот не посмотрел на китаба в ответ. Выражение его изменилось, но Леарза уже поспешил отвести взгляд и не видел этого. К тому же, в это время уже заговорил профессор Квинн, и высоколобый ответил ему, обнаружив сильный и уверенный голос, а Каин склонился к китабу и еле слышно сообщил:
   -- Это Марино Фальер, он у них главный. Он говорит, что здесь с ним находятся самые уважаемые мужи планеты, его ближайшие помощники и все такое. Представляет их по именам... так, ты все равно не запомнишь. ...А теперь Квинн представляет нас.
   Действительно, профессор снова взял слово, и Леарза в потоке незнакомой речи вычленил хорошо известные сочетания звуков: собственное имя и название планеты. Он быстро взглянул на Фальера, опять встретив взгляд анвинита, и коротко склонил голову.
   -- Квинн объясняет, что ты не понимаешь его языка, что я твой переводчик, -- сказал Каин. -- Рассказывает, кто ты такой.
   Леарза в тот момент остро пожалел, что раньше не взялся за изучение языка Анвина: ему подумалось, что переводчик из андроида никудышный, и если он и дальше будет так примерно пересказывать...
   Но тут заговорил Фальер; он обращался к Леарзе, и тот в первое мгновение растерялся, и ему даже показалось, что незнакомец говорит на его родном языке, пока не сообразил, что это младший над его ухом одновременно негромко переводит на руосский.
   -- Господин Квинн рассказал мне о печальной участи твоего народа, -- сказал Фальер. -- Я сожалею о случившемся. Наши люди были свидетелями трагического конца твоей планеты. Действительно ли больше никто не выжил?
   -- Никто, -- сглотнув, ответил Леарза. Он нервничал: оказалось, он так давно не говорил на родном наречии, что невольно порывался перейти на язык Кеттерле. -- На моих глазах погибли все мои друзья. Я остался в живых по чистой случайности, но и я был бы обречен, если бы один из разведчиков Кеттерле не пожалел меня. С тех пор прошло время... старые раны болят уже не так сильно, но я не пожелал бы пережить подобное даже заклятому врагу.
   Светлые глаза анвинита смотрели на него в упор; теперь отводить взгляд было нельзя. Леарзе отчего-то было очень не по себе, и он невольно подумал, что этот необъятный лоб производит странное впечатление. К счастью, больше Фальер ничего не сказал Леарзе, вновь обратив внимание на профессора Квинна, так что китаб вздохнул с облегчением.
   -- В один момент я уж было испугался, что ты перейдешь на кеттерлианский, -- прошептал Каин. -- Ну ты даешь.
   -- Я перенервничал, -- без выражения отозвался Леарза.
   ***
   -- О да, мы все понимаем, -- говорил Марино Фальер, обращаясь к профессору Квинну. -- Осторожность никогда не бывает лишней. К тому же, учитывая ваш прошлый опыт... однако смею вас заверить, мы все-таки разумные люди, сохранившие представления о гуманности, и даже если я не могу говорить за всю планету, то за себя скажу однозначно: я рассчитываю на мирный диалог между нашими народами.
   -- Это очень радостное известие для нас, -- мягко отвечал ему Квинн, и на его благодушном бородатом лице ничего не отражалось, хотя внутри профессор все же беспокоился и не верил этому высоколобому ни на грош. Прошлый опыт... это хорошо было сказано; а опыта за плечами Айнсли Квинна было немало, и он прекрасно помнил, как то же самое говорили ятингские лидеры, а еще лучше того -- чем все обернулось.
   -- Надеюсь, вы простите мою дерзость, если я сейчас же задам этот вопрос, но сей вопрос чрезвычайно важен для всех нас, -- между тем вкрадчиво произнес Фальер. -- Наши космонавты впервые встретили ваш корабль в одной далекой звездной системе... возле погибающей планеты. Это напугало их. Что это была за планета, господин Квинн?
   Профессор ожидал этого вопроса и потому ничуть не растерялся.
   -- В наших каталогах она носила название Руос, -- сказал он. -- На этой планете произошла страшная катастрофа, которую мы пытались предотвратить, но не смогли. Выжил лишь один человек; он сегодня здесь, и я уже имел честь представить вам его. Вы можете лично задать ему свои вопросы, господин Фальер, Леарза для того и прибыл сюда сегодня.
   Тогда Фальер обратился к руосцу; профессор Квинн наблюдал за их диалогом с легким внутренним напряжением. Квинн, как никто другой, понимал: от Леарзы зависит очень многое... и Леарза это тоже прекрасно знает.
   Китаб, возможно, сам того не замечая, в этот раз осторожничал и так обтекаемо выразился по поводу судьбы своей планеты, что Квинн немного удивился ему. Может быть, анвиниты и не поверили; но профессор отлично знал руосский и своими ушами слышал, что андроид перевел сказанное, не переврав ни единого слова. Очевидно было, что Леарза волнуется.
   Вот Фальер вновь обернулся к профессору.
   -- Что же, у нас еще будет время поговорить об этом, -- сказал он. -- Теперь наша первоочередная задача -- договориться о характере наших взаимоотношений, господин Квинн.
   -- В этом плане определяющую роль играете вы, -- ответил готовый и к этому профессор. -- Насколько нам известно, обитатели планеты чрезвычайно взбудоражены нашим объявлением. Возможно, было бы... неосмотрительным так сразу установить открытые множественные контакты.
   -- Это действительно так. Я хотел предложить вам следующую схему, -- произнес Фальер. -- Есть огромное количество знаний, которым необходимо обменяться нашим народам. Культурный обмен должен начаться прямо сейчас... небольшая группа ваших людей могла бы находиться в Тонгве, где мои советники с удовольствием предоставят вам любые сведения, но предпочтительно... временно изолировать вас от большинства жителей планеты. Слишком многие боятся вас, и, увы, я ничего не могу с этим сделать. Только постепенно люди привыкнут к новому положению вещей.
   -- Это разумно, -- согласился Квинн, прекрасно знавший все то, о чем так деликатно сообщил Наследник: бездушные на Анвине находятся в страшной панике, ожидая войны со дня на день, и далеко не все аристократы готовы мирно принять инопланетян. -- Мы в любом случае предложили бы нечто подобное, господин Фальер. Что же, теперь остается обсудить детали...
   ...Об этом решении тем временем шепотом рассказывал Каин; Леарза внимательно слушал его, не переставая исподтишка взглядывать на анвинитов. Все они молчали, и говорил один только Фальер. Все были уже в зрелом возрасте, один вовсе старик.
   -- Они все обладают Даром, -- неожиданно даже для себя сказал Леарза, перебив Каина. Андроид шикнул на него.
   -- Откуда нам знать! Скорей всего. Кстати, у них это по-другому называется. И никаких богов у них нет...
   -- ...потому что, в отличие от нас, они все еще помнят о Тирнан Огге и его учении, -- спокойно завершил руосец.
   -- Я думал, у тебя не было времени просмотреть все материалы по Анвину, -- ехидно заметил Каин, -- со всей этой свистопляской и испепеляющими взглядами на Морвейна.
   -- Вон тот, в очках, -- проигнорировал Леарза. -- У него такое бесстрастное лицо. Он наверняка постоянно что-то вычисляет в уме. А тот носатый, обрюзгший... не нравится мне его взгляд. Они не говорили, кто чем занимается?
   -- Нет, только представились. Ты тут вздумал физиогномикой заняться, что ли?
   Леарза не ответил; ему лишь теперь пришло вдруг в голову, что он и сам не знает, для чего говорит все это, а главное -- откуда у него такие идеи. К тому же, тут отвлекшийся из-за него Каин вновь поймал нить разговора между Фальером и Квинном и быстро зашептал:
   -- Они решили, что наши отправятся на Анвин! Этот Фальер хочет, чтобы мы оставались в его дворце, общались только с ограниченным числом анвинитов, потому что якобы остальные очень напуганы. Квинн соглашается. Да он с ума сошел! Это же ловушка чистой воды! Они будут держать нас в заложниках, а если...
   -- Не будут, -- перебил его Леарза. -- Они же сами нас боятся. Ты чего, не видишь?
   Каин помолчал, потом вздохнул.
   -- Может, ты и прав. Квинн согласился на все. Говорит, что наши возьмут с собой всякие штуки и тоже будут этим все рассказывать... что-то не уверен я, что их это интересует.
   -- Из тебя переводчик, как из меня балерина, -- без интонации заметил китаб. -- Квинн не сказал, кто именно отправится на планету?
   -- Нет. Я думаю, анвинитам все равно. Это мы будем решать между собой, как только закончатся переговоры.
   ***
   Каин был прав; едва анвинитов проводили на их звездолет, при помощи какого-то чуда технологии пристыкованный к станции, как Квинн созвал людей на собрание в один из самых больших холлов; Леарза пришел туда по-прежнему в компании Каина, и теперь к ним присоединился Богарт, который на переговорах отсутствовал и жадно расспрашивал андроида.
   Собиравшиеся люди поначалу все переговаривались друг с другом, и в помещении царил легкий гул, но вот профессор Квинн поднял руку, и наступила тишина.
   -- На связи Лекс, -- неожиданно сказал толстяк. -- Ему уже передана вся текущая информация.
   -- Принято, -- добавил знакомый уже электронный голос. -- Решение профессора Квинна одобрено. Во главе делегации на Анвин отправится профессор Квинн. Рекомендованы к участию следующие лица: Дэвин Касвелин, Эохад Таггарт, Каин, Беленос Морвейн, Финн Богарт и Леарза. Любой из названных имеет право отказаться от рекомендации. Ожидаю ответ.
   -- Я тоже намерен участвовать, Лекс, -- вскинулся рыжий Малрудан, сидевший на стуле возле самого терминала, в динамиках которого и звучал голос машины.
   -- Одобрено.
   -- Принято, -- громко сказал Каин, развалившись на собственном месте.
   -- Принято, -- вторил ему Таггарт безразличным тоном.
   -- Принято, -- буркнул Морвейн, почти одновременно с ним отозвался и Богарт.
   -- Принято, -- кажется, говорившим был капитан Дэвин Касвелин: Леарза лично не был с ним знаком, но догадаться было несложно.
   Оставался он один; и тогда он, выпрямившись, неожиданно для себя хрипло произнес:
   -- Принято!
   -- В таком случае, команда утверждена, -- сказал профессор Квинн. -- С Фальером было обговорено, что делегация прибудет на Анвин еще через девятнадцать часов, когда в Тонгве стемнеет, дабы никого не смущать посадкой. Координаты уже переданы бортовому компьютеру. На этом все, готовьтесь.
   Люди снова зашумели, поднимаясь со своих мест; сидеть остался Леарза, а по обе стороны от него Богарт и Каин.
   -- Видишь, даже Лекс согласился, -- заметил китаб, обращаясь к младшему. -- Лекс тоже не считает эту идею ловушкой.
   -- Ну-ну! -- фыркнул тот. -- И поэтому рекомендовал одних почти что разведчиков! Ты хоть обратил внимание, умник? Помимо тебя, Гавина и профессора, все остальные члены команды -- бойцы! Да не просто какие-нибудь там растяпы, а самые что ни на есть мастера своего дела, лучшие из лучших!
   -- Это ты так изысканно хвастаешься? -- поддел его Леарза.
   -- Ничего я не хвастаюсь! -- возмутился Каин. -- В разведческом корпусе действительно есть деление на категории, и в высшую имена заносит сам Лекс. На первом месте там сейчас, если я не ошибаюсь, идет фамилия Касвелина, а сразу за ним Таггарт. Я третий.
   -- И что, и даже Морвейн в высшей категории? -- немного уязвленно уточнил китаб.
   -- Морвейн четвертый, -- усмехнулся Финн. -- На пятой позиции после Руоса шел я. Даже после истории с тобой Лекс не сместил его.
   Проклятый Морвейн, подумалось Леарзе; чтоб ему провалиться.
   Потом уж он немного озадачился: и чего он так сердится на разведчика в последние часы? ...Кажется, все-таки все дело в ней. Стоило Леарзе вспомнить: Морвейн смотрит на него таким уничтожающим взглядом потому, что считает, будто это он, Леарза, обидел его драгоценную сестру, -- и бешенство опять поднялось внутри.
   -- Ладно, я пойду, -- сказал он резко и поднялся на ноги. -- Конечно, в отличие от вас, мне не выучить анвинитского за два дня, но все равно надо когда-то начинать.
   ***
   В заводской столовой стоял человеческий гомон. В это время здесь уже не было ни надзирателей, ни тем более управляющих; ужин подходил к концу, заступила ночная смена, а отработавшие в дневную могли себе позволить посидеть в сытом тепле еще несколько минут и обсудить последние новости.
   На лицах многих людей было беспокойство, если не страх.
   На молодую смуглую женщину в комбинезоне никто не обратил внимания: никто и не подумал, что она может быть не с этого завода, да и даже если так, разницы нет, а она ходила от стола к столу и негромко о чем-то спрашивала. Иногда сидевшие люди сердито отмахивались от нее, несколько раз попытались заигрывать с ней, но вот наконец один из тех, к кому она обратилась, что-то сообразил и воскликнул:
   -- Аллалгар? Аллалгар... А-а, ты про Черного! Вон он сидит... погоди, зачем тебе Черный? Останься, посиди с нами, детка!
   -- Я пойду, -- негромко, но твердо ответила она, увернувшись от чужой руки.
   Человек, которого они назвали Черным, действительно находился в столовой, он сидел в одиночестве за столиком в углу, перед ним сиротливо стояла кружка недопитого чая, и сам он выглядел глубоко задумавшимся. Нина, увидев его, была удивлена: она совсем по-другому представляла себе его. Аллалгар был просто огромен, настоящий гигант, но при этом в его фигуре что-то было почти печальное, он горбился, тяжелые заскорузлые руки его лежали на столешнице по обе стороны от чашки, а на его темном лице застыло скорбное выражение.
   Нина все-таки набралась храбрости и подошла к нему, негромко окликнула:
   -- Ты Аллалгар?
   Он поднял на нее взгляд.
   -- Я Нина, -- нервничая, представилась женщина. -- Меня Кэнги послал...
   -- Кэнги, -- повторил за нею Черный, и его лицо осветилось. -- Ты знаешь, где он? Он ушел и никого не предупредил. Когда я спрашивал, надо мной все смеялись и сказали, что он перебрался в другой город.
   -- Я не знаю, где он теперь, -- осторожно ответила Нина. -- Но он просил найти тебя. Он друг моего... мужа. Они ушли вместе. Но они вернутся. ...Я осталась совсем одна, у меня нет работы... Кэнги сказал, что мы должны держаться друг друга.
   Казалось, Черный задумался; наконец он сообразил что-то и неловко подвинулся на скамье.
   -- Садись, -- предложил он. Нина послушно села. Аллалгар смущенно отвел взгляд.
   -- От меня тебе не будет много пользы, -- сказал он. -- Меня здесь не любят. Называют малохольным и еще похуже. Один только Кэнги был добр ко мне. Он даже научил меня читать. Я бы помог тебе, но если я и попрошу, здесь никто не даст тебе работы.
   -- Не нужно, -- решительно ответила она, -- я и сама не беспомощная... просто, понимаешь... вместе легче, -- и она улыбнулась. -- Уло ушел, а у меня, кроме него, никого нет. Хочется иногда поговорить с кем-нибудь.
   -- ...Да, конечно, -- согласился Аллалгар; он до смешного напомнил ей в тот момент неповоротливого медведя, спохватился: -- Хочешь есть? Или чаю?
   -- Сиди-сиди, -- почти рассмеялась она. -- Уло оставил мне денег, я не голодна. Я просто буду приходить к тебе, ты не против? Чтобы поболтать.
   -- Друг Кэнги -- мой друг, -- совсем важно отозвался Черный.
   ***
   В час, когда они прибыли, город окутывала глубокая ночь. Тем не менее в Централе было неспокойно; аристократы вообще имеют привычку ложиться поздно, а теперь еще и последние новости будоражили кровь. В назначенное время на космическую станцию "Анвин-1" явился небольшой звездолет, командой которого, по всей видимости, управлял уже виденный кеттерлианцами человек, на вид лет тридцати пяти или сорока, довольно высокий, немногословный; его представили как Аньело Традонико, и теперь в разговоре с профессором Квинном он пояснил, что является главой космического флота Анвина, а также одним из ближайших советников Фальера. Профессор задал было ему какие-то вопросы насчет технической части полета, но Традонико отвечал односложно и будто чувствовал себя при этом неловко, так что Квинн быстро отступился от него.
   Как и было обговорено, кеттерлианская делегация включала в себя восемь человек; один лишь Леарза нервничал, кажется, тогда как остальные его спутники сохраняли совершенно невозмутимый вид. Леарзе между тем было втройне интересно, потому что он ни разу не видел анвинитских звездолетов изнутри и обнаружил, что они совсем не такие: его поразило то, какими примитивными выглядят эти корабли по сравнению с серебристыми красавцами Кеттерле, как сложно на них перемещаться в безвоздушном пространстве: когда Традонико предупредил гостей о том, что необходимо сесть в кресла и пристегнуться, Леарза недоумевал и лишь потом сообразил, что в анвинитских звездолетах отсутствует гравитационное поле. В условиях невесомости это было даже весело, -- до того руосец испытывал подобное состояние только однажды, когда младшие еще во время его жизни в Дан Уладе как-то взяли его на орбитальную станцию, -- однако когда корабль пошел на посадку, ощущения были не из приятных.
   Что ж; пусть эти звездолеты не слишком располагали к длительным путешествиям в своем стальном нутре, свою задачу они все же выполняли, и посадка была совершена беспрепятственно. Традонико, теперь уже явственно волновавшийся, сообщил своим пассажирам, что они прибыли на Анвин, и был открыт люк. Ворвавшийся внутрь ледяной воздух остро напомнил Леарзе о холодных пустынных ночах в Саиде.
   Они приземлились на площадку космопорта в Тонгве; встречала их все та же делегация из советников с Фальером во главе, и Леарза сразу узнал его высокий лоб. Затем их проводили по пустынным улицам к высокому богатому зданию, Леарза шел одним из последних рядом с Каином, а тот как раз, посмеиваясь, что-то рассказывал ему про жизнь на Анвине, но тут они вышли на широкую площадь с умолкшим фонтаном, и напротив них молчаливо светились окна дворца Наследника; Леарза в тот момент совершенно не слышал Каина и только смотрел вперед.
   -- Я уже видел его, -- тихо произнес он.
   -- Что?.. -- немедленно переспросил младший, но Леарза только покачал головой. Все укладывалось!
   Ему стало страшно.
   Это был далекий сон, почти забытый, в этом сне он, Леарза, стоял на этой самой площади и смотрел, как какой-то человек мягко перебирает пальцами серебристую паутину, повисшую в воздухе перед ним. Тогда он не мог разглядеть лица незнакомца, но теперь отчего-то уверен был в том, что во сне видел Фальера. Осознание этого совершенно выбило его из колеи, и оставшееся время Леарза молчал, не отвечая ни на какие вопросы Каина, пока тот совсем не разозлился на него.
   "Неужели это Дар, -- думал Леарза. -- В таком случае, толку от него еще меньше, чем я полагал... я видел собственное будущее, или... что это было?.. Я не знаю, но я видел человека, которого встретил только теперь, да разве я знал тогда, что вижу? Я и теперь не понимаю, что бы это все могло значить!"
   В подобном состоянии он стал лихорадочно припоминать все, что ему снилось в последние дни, но в прошлый раз ему снилось, как он подрался с Морвейном и тот вышвырнул его с крыши медицинского корпуса в Ритире; виденное было таким глупым и столь очевидно приснилось под влиянием происходивших наяву событий, что Леарза забросил попытки.
   Дворец Наследника был очень роскошно обставлен, но Фальер, -- как перевел Каин, -- объяснил, что живет здесь лишь в силу давних традиций, и большая часть здания все равно пустует. Чужаков отвели в предоставленные им комнаты и пообещали, что наутро состоится большая конференция, на которой сам Фальер будет знакомить их с культурой Анвина.
   Звучало невинно. Леарза все равно не мог успокоиться и, обнаружив, что по соседству с его комнатой оказалась комната Финна, постучался к нему.
   -- Ты какой-то совершенно растрепанный, -- буркнул разведчик, открывший дверь. -- Что, Анвин настолько поразил твое воображение?
   -- Не в этом дело, -- расплывчато отозвался Леарза и сел в обитое шелком кресло. -- ...Ведь ты и раньше участвовал в экспедициях, Финн?
   -- Конечно, я уже без малого семьдесят лет в разведке, -- совершенно спокойно сказал Богарт, встал у высокого окна, сложил руки на широкой груди. -- Ты же не думаешь, что Лекс занес меня в высшую категорию за красивые глаза.
   Леарза нервно фыркнул.
   -- На этот раз меня не сразу отправили в инфильтрационную команду только потому, что Лекс с самого начала распорядился оставить пару человек в резерве на случай, если с тобой что-то случится, -- честно добавил Финн. -- И, кажется, он рассчитывал, что Морвейн не выдержит и сорвется с места.
   -- Морвейн поступил как трус, -- ноздри Леарзы гневно раздулись. -- Он попросту сбежал. Не понимаю, как теперь ему достает наглости смотреть на меня, будто это я в чем-то виноват.
   Богарт смолчал, явственно давая понять, что семейные дела других людей его не касаются; это смутило китаба. Потому, попытавшись замять неловкость, Леарза попросил разведчика помочь ему с языком, и остаток ночи Богарт терпеливо учил его анвинитскому, который сам освоил за прошедшую неделю, а Леарза про себя бесился оттого, что биокарты ему не видать, как своих ушей: в моменты, когда он осознавал свое бессилие и неспособность мгновенно запомнить несколько сотен слов, биокарта казалась ему манной небесной.
   Не только они не спали в ту ночь; в соседней комнате в то время сидели трое других разведчиков, и под потолком вился сигаретный дым. Все трое были немного неспокойны, хотя по их лицам этого было бы не заметить.
   -- Опасно, -- негромко произнес Каин, нарушив молчание. -- Может быть, все-таки тебе не стоит являться на эту конференцию, Бел.
   -- Пойдут толки.
   -- А если он действительно будет? И, увидев тебя, заорет на весь зал?
   -- Придется пойти на такой риск.
   -- Да уж, -- буркнул младший, -- хоть нам с Эохадом не приходится беспокоиться о таком варианте. Я так более чем уверен, что еще оч-чень нескоро увижусь со своими анвинитскими знакомцами, если вообще увижусь.
   Таггарт молчал; его лицо было беспристрастным, как обычно, но коллег было не обмануть, и оба они прекрасно знали, что и он тревожится, хотя по другому поводу.
   ***
   И наступило утро.
   Огромный зал, в который привели чужаков, наполнился солнечным светом, ясно озарявшим высокие стены; стены украшены были росписью, и сопровождавший профессора Квинна и его спутников советник Анвина, именем Реньеро Зено, на вид благообразный старик лет шестидесяти, по просьбе самого Квинна принялся рассказывать об истории дворца и пояснил сюжеты фресок. Леарза слушал, что ему переводит Каин, лишь вполуха, больше его внимание привлекали люди, которые понемногу начали собираться в помещении. Явился Фальер; он выглядел, как всегда, но Леарза вдруг отметил, что под его глазами залегли тени. Присутствовали и другие уже знакомые ему лица, в их числе Традонико и тот самый тип в очках, насчет которого Леарза был уверен, что он имеет много дела с холодными цифрами. Но это были еще не все приглашенные, очевидно, потому что двери продолжали открываться, и в зал приходили новые посетители. Леарза рассматривал их; это была довольно разношерстная толпа, в большинстве, правда, все эти люди выглядели лет под сорок и старше, но были и ровесники самого китаба. Он обратил внимание на молодо выглядевшего человека, который с волнением на лице шагнул в зал и сразу принялся оглядываться; советник в очках быстро поймал его за руку и увлек за собой, так что живчику (так его невольно окрестил про себя китаб) пришлось стоять возле старшего товарища, но головой вертеть он не перестал. Однажды их глаза встретились, но Леарза обнаружил, что его персона не слишком заинтересовала живчика: тот почти сразу отвел взгляд. Китаб обернулся. Подле него привычно стоял Каин, собою загораживавший половину зала, а за Каином находилась широкая фигура Богарта, сложившего руки на груди и будто бы слушавшего Зено; Беленос Морвейн тоже никогда не был ни худым, ни коротышкой, но на фоне этих двоих он почти терялся, и к тому же стоял спиной к толпившимся у противоположной стены зала анвинитам.
   Тем не менее живчик, углядев длинный черный хвост Морвейна, вдруг как-то взволнованно воскликнул, чем мгновенно привлек к себе внимание Леарзы (и не его одного). Морвейн быстро обернулся.
   -- Что такое, Теодато? -- спросил советник в очках, взглянув на своего спутника. Тот будто бы смутился, еще раз взглянул на Морвейна, потом торопливо ответил:
   -- Прошу меня простить, я переволновался.
   Инцидент оказался исчерпан, живчик стал будто даже избегать взглядов в сторону инопланетян, и Леарза от него отвернулся. К тому же, как выяснилось, все приглашенные уже присутствовали в зале, и Фальер обратился к профессору Квинну с речью.
   -- Здесь сегодня собрались самые выдающиеся представители нашего народа, -- произнес он, церемонно разведя руками. -- Ваши предположения были верны, и среди наших людей встречаются личности... с весьма разнообразными талантами. Вы интересовались технологиями, при помощи которых Анвин осваивает космос, господин Квинн, -- вот и ответ. Господин Традонико расскажет вам.
   Уже знакомый Леарзе космонавт шагнул вперед и судорожно сглотнул; он очевидно волновался.
   -- В некоторых семьях рождаются дети, -- неловко начал он, -- наделенные определенными способностями. Эти люди могут искажать пространство, а другие обладают беспрецедентным чувством направления и в состоянии вести корабль к назначенной точке. Это искажатели и навигаторы. Сейчас в гильдии космонавтов их двести восемьдесят четыре человека. Я сам обладаю даром навигатора. Это мой ближайший помощник, -- он поманил к себе рукой другого анвинита, довольно молодого, лысоватого, -- Орделафо Микель, он искажатель...
   -- Как интересно, -- негромко заметил профессор Квинн, когда Традонико умолк. -- Использовать человеческие силы вместо машин! Мы также заметили, что у вас практически полностью отсутствуют традиционные для нас средства связи, господа. Смею предположить, среди вас есть люди, наделенные соответственными талантами?..
   -- Верно, -- коротко кивнул Традонико и указал на другого человека, довольно еще молодого и высокого ростом. -- Доменико Дзиани -- глава службы связи на планете, под его началом находится что-то около пяти сотен телепатов, которые могут передавать свои мысли себе подобным на расстоянии.
   -- Вы правильно поняли главное отличие нашей культуры, господин Квинн, -- мягко вмешался Фальер. -- Задачи, которые у вас решают... машины, здесь принадлежат людям. Вот Маурицио Гальбао, -- по его жесту вперед выступил и очкастый советник с холодным лицом, а за ним живчик, -- глава гильдии вычислителей. Эти люди обладают талантом, который им позволяет совершать сложнейшие вычисления в уме. Они занимаются разработкой технических устройств, проектируют те же космические корабли и другие вещи. А это Реньеро Зено, с которым вы уже имели честь познакомиться, он обладает талантом смещающего и в состоянии мгновенно переместиться с одного места на другое одним лишь усилием воли.
   При этих словах седовласый Зено, стоявший с одной стороны от профессора Квинна, действительно вдруг исчез и заставил кеттерлианцев оглядываться; Леарза обнаружил его неподалеку от себя.
   -- Конечно, расстояние это не слишком велико, -- холодно улыбнулся старик, -- обычно в пределах видимости. Однако часто и наше умение оказывается полезным.
   Они еще рассказывали и показывали; конференция длилась несколько часов, и под конец Леарза чувствовал себя совершенно ошалевшим. Все эти таланты мало напоминали Дары Саида, хотя было и что-то общее, и в то же время он уже так давно отвык от того, что человек без помощи машин и технологий способен творить подобные вещи, что смотрел на анвинитов во все глаза и с трудом мог верить в реальность происходящего, подозревая во всем этом фокусы. Холоднолицый Гальбао предложил профессору Квинну устроить небольшое соревнование по решению математических задач; профессор вежливо согласился и извлек собственный планшет, который, как он заверил анвинитов, не является самым мощным устройством в его арсенале, однако в состоянии вычислить площадь многогранника и тому подобное. Гальбао поманил живчика, который был представлен инопланетянам как Теодато Дандоло, один из самых выдающихся вычислителей гильдии; Леарза смотрел на него не без любопытства. Дандоло тоже явно нервничал, то и дело проводил ладонью по коротко стриженным волосам в характерном жесте, неосознанно взглядывал на кеттерлианцев и быстро отводил глаза. Профессор Квинн с обыкновенным добродушием предложил для начала разложить функцию в ряд Фурье на заданном промежутке и принялся писать ее на доске, которую специально для этого спешно принесли в зал; едва он нарисовал последний символ (Леарза вообще-то разбирался в математике, но профессор, естественно, использовал принятый на Анвине алфавит), как Дандоло подскочил и торопливо накорябал ответ. Планшет также продемонстрировал ровно то же выражение, и получилось, что времени у машины и человека ушло примерно одинаково. Тогда профессор Квинн задал вопрос посложнее; Дандоло расправился и с этим, он справлялся со всем, Леарза едва успевал следить: нелинейные функции, четырехмерные тензоры, римановы многообразия -- для молодого анвинита, кажется, ничто не было проблемой, хотя под конец у него все-таки стало уходить немного больше времени на решение, нежели у машины.
   -- Фокусники чертовы, -- между тем над ухом у Леарзы пробормотал Каин, которому надоело переводить задания профессора. -- Думают, будто нас можно отвлечь высшей математикой.
   -- О чем ты? -- без выражения уточнил Леарза, наблюдавший за быстрыми движениями руки писавшего Дандоло.
   -- Ясно же, что не одной высшей математикой занимаются эти парни, -- буркнул младший. -- Такой талант можно использовать в других целях. А еще они ни слова не сказали об управляющих, да и Наследник о себе молчит, как рыба.
   -- Кто такие управляющие?
   -- Надсмотрщики за рабами, -- резко отозвался Каин. -- Этот носатый, Тегаллиано, -- их главный. Их основная задача -- следить за бездушными, а их талант позволяет им попросту брать людей под контроль и заставлять делать все, что им заблагорассудится. Я сам видел. Конечно, они не захотят показывать нам эту сторону своей культуры.
   -- ...Может, это просто дипломатично, -- осторожно возразил Леарза. -- Мало ли у кого какие обычаи. Это необязательно делает людей плохими.
   -- Угу. Жаль, тебя уж точно не пустят туда; если нас и поведут на экскурсию в кварталы бездушных, правды нам не покажут.
   -- Откуда тебе знать.
   Каин смолчал; тем временем демонстрации вроде бы закончились, -- признаться, часть Леарза пропустил из-за разговора с андроидом, -- и Фальер предложил гостям пройти в библиотеку, а собравшиеся анвиниты вроде бы начали расходиться.
   ***
   Будто о чем-то догадывался! Проклятый Гальбао все это время не выпускал своего подчиненного из поля зрения, и Теодато уже совсем почти отчаялся, но вот Гальбао отвлекли: в одном из небольших сумрачных холлов дворца к нему обратился Традонико, которого присутствие инопланетян чудовищно нервировало, и Теодато немедленно воспользовался случаем, что-то невнятно пробормотал про нежелание беспокоить своим присутствием старших и выскользнул в дверь.
   Дворец давно уже не бывал столь полон, люди ходили всюду, останавливались тут и там, чтобы взволнованно обсудить происходящее, на еще одного молодого анвинита никто не обращал внимания, только пару раз его сердито окликнули, когда он чуть не столкнулся с шедшими ему навстречу, а он делал вид, что не слышит, и только ускорял шаг.
   Он и сам не был уверен, чего именно он ищет: конечно, теперь все инопланетяне находятся в библиотеке с Фальером, и шансов поговорить с ними без толпы свидетелей у него нет. Но все равно он почти бегом миновал многочисленные комнаты, заглядывал в открытые двери, вот достиг роскошной лестницы, ведшей на нижний этаж, и пустился бежать по ней, перепрыгивая через ступеньки и опираясь одной рукой о перила, достиг площадки, развернулся...
   -- Бу!
   От неожиданности Теодато (ему было потом чрезвычайно стыдно в этом признаваться) заорал, отшатнулся; перед ним стоял огромный светловолосый человек, расставив руки. Потом уже, разглядев лицо напугавшего его, Теодато сообразил, что ему необычайно повезло: он запомнил этого верзилу, одетого в непривычную одежду и постоянно вполголоса переводившего тощему руосцу на конференции.
   -- Т-ты инопланетянин, -- по-глупому ахнул он. Здоровяк рассмеялся.
   -- Какое прозорливое замечание! Никак ты вычислил это при помощи своего таланта, парень? Ну-ка признавайся, для чего ты носишься по дворцу, как оглашенный?
   -- Я... -- Теодато смешался, но тому ответа, кажется, было вовсе не нужно, стальные пальцы схватили его за плечо и повлекли куда-то.
   -- Пойдем, пойдем. У нас мало времени.
   Пришлось послушно прыгать по ступенькам, пока они не оказались этажом ниже; там под лестницей образовывалось темное пространство, отгороженное кадкой с каким-то деревцем, и Теодато снова воскликнул, потому что из двоих стоявших там людей одного он знал даже слишком хорошо.
   -- Винни!
   -- Бестолковщина! -- был ему ответ. -- Для чего ты носишься? Если уж у тебя хватило ума сообразить, что нельзя подавать и виду, что знаешь меня, надо было и дальше быть осторожным, но ты...
   -- А ты чертов ублюдок! -- перебил его Теодато, шагнув на него, будто собирался ударить, -- я столько раз открыто говорил тебе правду, но ты не удосужился даже намекнуть, кто ты такой на самом деле! Неужели ты думаешь, что я выдал бы тебя?
   Лицо Морвейна стало совершенно каменным; он по-прежнему стоял, сложив руки на груди, и глаза его напоминали ледышки.
   -- Слишком доверчивый! Все это время я не уставал удивляться твоей доверчивости, Дандоло. Как можно было говорить такие вещи человеку, которого ты знаешь меньше года? Я бы на твоем месте родной матери не осмелился признаться! И теперь, впрочем, когда ты знаешь, кто я, тебе следовало бы избегать меня, как огня, и всеми силами отжениваться от знакомства со мной, а ты!..
   Тео выдохнул, а потом улыбнулся и развел руками.
   -- Я все же рад тебя видеть.
   Морвейн продолжал хмуриться, хотя один уголок его рта подрагивал. Каин и вовсе беззвучно рассмеялся, наблюдая за ними; один Таггарт стоял с прежним невозмутимым видом, как будто все происходящее его совершенно не касалось.
   -- Значит, твое настоящее имя -- Беленос Морвейн, -- добавил Теодато. -- Какие у вас потрясающие технологии! Я полжизни бы отдал за такую штучку, с которой меня заставили соревноваться. А что еще у вас есть? Наверняка на вашей планете никто не ездит на чертовых лошадях! А правда, что у вас есть говорящие машины? И...
   -- Учитывая, сколько у нас времени, прежде чем тебя начнут искать, -- перебил его все еще смеявшийся Каин, -- ты задаешь не самые важные вопросы.
   -- Но таки да, говорящие машины у нас есть, -- буркнул Морвейн и покосился на здоровяка, стоявшего за спиной Дандоло. -- И многое другое. Это сейчас не имеет значения, Тео, никто не позволит тебе открыто контактировать с нами, во всяком случае, не в ближайшее время.
   -- Да ведь это тот самый закованный, -- воскликнул Тео, пропустив его слова мимо ушей и обернувшись к Таггарту. -- Вот черти! Вы тогда вели меня, будто слепого кутенка, играли, как в театре! Небось и та женщина тоже среди вас?
   -- Нет, -- коротко отозвался Таггарт.
   -- Вообще-то она действительно закованная, -- добавил Морвейн. -- Нас теперь запрут в этом здании, как в зоопарке, и еще очень долго продержат так, неизвестно сколько. Ты должен это и сам понимать. Если уж ты сам явился, еще и рискуешь своей шеей из-за меня, может, соизволишь оказать мне небольшую услугу и найдешь эту женщину. Ей может понадобиться помощь.
   Теодато раскрыл было рот, перевел взгляд с Морвейна на Таггарта, но тот вовсе отвернулся; какое-то понимание отразилось на лице Дандоло, и он с готовностью кивнул.
   -- Она знает, кто вы такие? -- только спросил он. -- Ну, вдруг я проболтаюсь!
   -- Знает, -- буркнул Таггарт.
   -- Ну все, все, больше нет времени! Давай, пойдем, я тебя выведу отсюда, и никому не вздумай обмолвиться и единым словом о том, что разговаривал с нами. Кстати, а сколько будет триста сорок девять помножить на восемьдесят четыре?
   -- Двадцать три тысячи триста шестнадцать, -- рассеянно отозвался Теодато, -- а что...
   -- Ух ты, и вправду можешь. Мне просто было интересно, -- хохотнул Каин, опять ловя анвинита за плечо и практически силой таща его за собой. -- Одно дело, когда профессор дает тебе хитроумные задачки, и совсем другое -- самому спросить!..
   ***
   В смелости этому человеку не откажешь, отстраненно подумалось Леарзе. Сам предложил пройти в библиотеку, в которой никого не было, и хотя профессор Квинн отпустил разведчиков, оставив лишь Богарта для того, чтобы он переводил Леарзе, все-таки Фальер остался один с четырьмя инопланетянами, и по нему не было заметно, чтобы он волновался.
   Богарт в качестве переводчика был не такой своенравный, как Каин, и переводил в основном пословно, хоть и чуть медленнее. Леарзе рассеянно подумалось: куда это предпочел уйти младший? Казалось, будто между этими тремя был какой-то уговор, когда они уходили.
   -- Действительно, среди нашего народа бытует древняя легенда о том, как мы прилетели на эту планету после страшной войны, -- говорил Фальер, обращаясь в основном к профессору, -- вам она должна быть известна, как я понимаю. Считается, что я -- прямой наследник самого Арлена, который был лидером первых поселенцев здесь... как вы могли заметить, у нашего народа огромную роль играют традиции. Так, по традиции я являюсь тем, кто принимает все важные политические решения, хотя, конечно, советники немало помогают мне. В конце концов, я молод, -- он почти застенчиво улыбнулся, -- и мои родители рано ушли из жизни.
   -- Насколько мы успели узнать, вы также обладаете... собственным талантом, господин Фальер, -- тогда осторожно произнес Квинн.
   -- О, это не так, -- отмахнулся тот. -- Разумеется, почти все закованные и очень многие аристократы верят в то, будто я могу предвидеть будущее и даже изменять его, но ведь это так естественно, согласитесь! Я считаюсь потомком полубожественного Арлена, я управляю целой планетой. Не может же быть такого, чтобы Господь обделил меня талантом?..
   Ровное лицо профессора никак не изменилось; прежнее добродушие было на нем. Фальер обезоруживающе развел руками.
   Он лжет.
   -- Я знаю, -- рассеянно ответил Леарза.
   -- Что? -- не понял Финн, который продолжал переводить слова Фальера.
   Что-то внутри у него почти больно осело. Леарза вскинул голову; он мог бы поклясться, что отчетливо слышал бесполый голос, прозвучавший у него в ушах, он даже не задумываясь ответил этому голосу, но теперь...
   -- Ничего, -- без выражения сказал он, обращаясь к Богарту. -- Мне послышалось что-то.
   -- Ты даже очень задумчив в последнее время, -- буркнул тот, но Фальер еще не закончил свою речь, и Богарту пришлось переводить дальше.
   Это был чудовищно долгий день; как сказали Леарзе, сутки на Анвине составляют тридцать два часа, и помимо того, слишком много всего случилось, так что вечером, когда инопланетян отвели обратно в их покои и оставили отдыхать, китаб буквально валился с ног от усталости. Тем не менее смутное беспокойство не давало ему покоя; вместо того, чтобы лечь спать, он отправился в комнату профессора Квинна, где уже, как оказалось, собрались все остальные. Сам профессор сидел за письменным столом, положив перед собой планшет, по правую его сторону стоял Таггарт, возившийся с какими-то разведческими приборами, с левого бока пристроился Гавин; другие разведчики расположились кто где, и Леарза невольно бросил взгляд на широкую спину Морвейна, выглядывавшего в окно. Тот и не обернулся.
   -- Доверия к нам нет, -- сказал Малрудан, наблюдавший за Таггартом. -- Они настолько очевидно скрывают большую часть, что даже нелепо.
   -- С их стороны это вполне оправданно, -- возразил ему профессор Квинн. -- Мы тоже повели себя не самым честным образом; получив их открытое предложение о контакте, мы проигнорировали его и тайком проникли на их планету, а это вполне можно расценивать как неуважение к их цивилизации. Надо сказать, я и не ожидал, что они искренне станут рассказывать нам обо всем. К тому же, некоторые вещи... я, к примеру, не собираюсь в ближайшем будущем даже заикаться о бездушных и управляющих, потому что это было бы неэтично с моей стороны.
   -- Интересно, солгал Наследник насчет собственного таланта или нет, -- добавил Гавин. -- Во всех отчетах говорится, что талант у него есть.
   -- Что скажете, капитан Касвелин? -- поинтересовался профессор, обратившись к буйволоподобному капитану, сидевшему на стуле в углу.
   -- За время работы я наблюдал проявления почти всех талантов этих людей, -- ровным баритоном отозвался тот. -- Я видел вычислителей, смещающих, телепатов, мне даже доводилось издалека видеть навигатора в деле. Об управляющих, полагаю, можно умолчать: естественным образом я сталкивался с ними. Но что касается Фальера...
   Леарза молчал и продолжал внимательно смотреть на капитана.
   -- Трудно сказать, -- подытожил Касвелин. -- Будущее -- сложная вещь. Возможно, он что-то и может предвидеть, ведь каким-то образом он вычислил меня. С другой стороны, меня могли раскрыть благодаря Тегаллиано, этот человек необычайно хитер, а его талант -- один из самых сильных среди управляющих.
   -- Я думаю, он лжет, -- пробасил Морвейн. -- Ему выгодно скрывать свои сильные стороны.
   -- Это так, но у него и вправду может не быть таланта, -- возразил профессор Квинн. -- Если внимательней читать отчеты инфильтрационной команды, становится очевидно, что большинство упоминаний о таланте Наследника -- лишь слухи. Никто из говоривших это лично не сталкивался с ним.
   -- Я имел дело с аристократами, -- почти сердито сказал Морвейн, -- я еще понимаю: бездушные, ни разу не видевшие его, но...
   -- Тем не менее даже Дандоло признавал, что видел Наследника только издалека и не имел чести разговаривать с ним, -- перебил его профессор.
   Леарза продолжал молчать.
   Он знал истину; он твердо знал, что Фальер солгал сегодня. У Фальера есть... его талант, позволяющий ему видеть будущее... Дар Хубала. Каково высоколобому? Его талант, в отличие от Леарзы, полностью раскрыт. Он точно знает, что ждет его впереди.
   Невольно Леарза почувствовал внутреннее расположение к этому человеку, хотя с первой встречи Фальер ему не понравился. Они были... похожи. Да, конечно, Фальер оказался более удачлив: он может принести пользу своему народу, быть может, он и будет тем, кто спасет Анвин, и...
   Потом Леарзе в голову пришла другая мысль.
   Ведь за все это время, сколько бы он ни читал материалов об Анвине, сколько бы ни слушал рассказов самих анвинитов, -- никто ни разу не упомянул при нем ни темного бога, ни чего-либо подобного.
   У них не было этого неизбежного зла, грозящего им разрушением!
   Что, если профессор Квинн ошибался? Если цивилизации типа Катар не все подвержены такой беде? Если...
   Если ему солгали.
   В этот момент добродушное круглое лицо Квинна оказалось обращено к нему, и задумавшийся Леарза выхватил фразу:
   -- Что ты думаешь об этом, юноша?
   -- А?.. я прослушал, -- неловко сознался китаб.
   -- Мы тут все еще спорим, лжет ли Фальер или нет, -- рассмеялся Каин. -- Мнения разделились! Что скажешь?
   Леарза смешался.
   -- Не знаю, -- наконец ответил он. -- Не знаю, что и думать. Я ведь пока не имею удовольствия понимать язык, на котором он говорит, и вообще... да и ладно, разве мое мнение что-нибудь значит? Я и сегодня весь день был чем-то вроде чучела на выставке.
   -- Ты прекрасно знаешь, юноша, что твое мнение играет особую роль, -- возразил ему профессор Квинн; выражение его лица никак не изменилось, но светлые глаза пронзительно взглянули на китаба. Леарза вынужден был опустить голову.
   -- Я совсем в этом не уверен, -- сказал он. -- Если... если у меня и есть Дар, он по-прежнему не открылся мне. К тому же, у вас такие развитые технологии, и Лекс сам мне говорил, что занимается прогнозированием, для чего ему я?.. В любом случае, я не знаю насчет Фальера. Я с ним и говорил-то всего один раз.
   Квинн молча покачал головой; рыжий Малрудан пожал плечами.
   -- Небось если б у Фальера действительно был талант, -- заметил Гавин, -- наш Леарза отреагировал бы на него куда более бурно. Так что предлагаю временно считать по умолчанию, что Фальер не лжет.
  
   15,18 пк
   -- Господин Теодато, но ведь уже стемнело.
   -- Тем лучше. Лошадь уже оседлали?
   -- Да, но...
   Теодато вздохнул, остановившись, и внимательно взглянул в смуглое лицо Нанги. Кажется, годы шли, а бездушный никак не менялся; сколько Тео помнил себя, Нанга всегда был бронзовым идолом, высоченный и худой. Некоторые знакомые полагали, что господин Дандоло чересчур многое позволяет своему слуге, но Нанга был тем, кто заботился о еще тогда сопливом мальчишке Тео, и теперь было бы даже как-то глупо слишком строго приказывать ему.
   -- Со мной все будет хорошо, Нанга, -- мягко сказал Теодато. -- Я не совсем беспомощный. И чего ты так трясешься? Как будто война началась!
   -- Но ведь вы сами сегодня видели этих инопланетян.
   -- Видел, и теперь точно знаю, что они не кусаются. К тому же, из дворца их не выпускают, а я совсем в другую сторону. Ну все, я пойду.
   Бездушный не стал возражать, однако смотрел вслед господину с укоризной во взгляде; Теодато легко сбежал по ступенькам крыльца, во дворе с оседланной лошадью его ожидал один из конюхов.
   -- Чертова скотина, -- буркнул Теодато, сунув ногу в стремя, -- когда-нибудь я от тебя избавлюсь.
   "И буду ездить на машине", -- добавил он про себя. Жеребец сердито заржал и попытался вырвать уздечку из рук придерживавшего его бездушного, и Теодато пришлось с силой ударить животное по крупу хлыстом.
   В Централе улицы сияли многочисленными огнями; копыта лошади звонко цокали по мостовой. В Тонгву наконец пришло лето, но лучше от этого погода определенно не стала, теперь днем царила невыносимая жара, от которой спастись было возможно только в каменных стенах, а ночью по-прежнему было чертовски холодно. Теодато пустил жеребца рысью и неловко поправлял тужурку, оглядываясь; в голове у него крутились разрозненные мысли. Богатые дома высились по обе стороны от него. Он смотрел вокруг и думал себе, "ведь все это построили руки бездушных". В чем-то Контарини (а вернее, написавшие его труд инопланетяне) был определенно прав. Общественное устройство на Тонгве далеко от идеала, хуже того, -- все здесь как будто застыло. Сколько себя помнил Теодато, всегда все было одинаково. Богатые аристократические кланы владели всем: землями в самом городе и вокруг него, поместьями, усадьбами, заводами, фабриками. Но работали всюду бездушные, получая за свой труд сравнительно небольшую плату. Немудрено, что аристократов все устраивало, и потому полубезумные планы Кандиано просто обязаны были провалиться, потому что кто в здравом уме пойдет от добра добра искать? Что до бездушных, они настолько необразованны, что им тоже и в голову не придет менять свою жизнь: нужен кто-то, кто донес бы до них такую идею и повел их за собой.
   При мысли об этом по спине у Теодато побежали мурашки. Если б Кандиано с самого начала обратился к бездушным вместо того, чтобы цацкаться с аристократами, все могло бы обернуться куда... страшнее.
   Он беспрепятственно миновал границу Централа, и улица резко пошла вниз, становясь все уже и уже. Теодато примерно помнил дорогу; это его не беспокоило, но тут ему в голову вдруг пришло: и что, он вот так вот возьмет и завалится домой к чужим людям?.. А... черт побери, а если она уже не живет там? А если...
   Но поворачивать назад он не собирался, и тем более твердо был намерен сдержать данное Белу слово. Теодато очевидно было, чего опасается угрюмый черноглазый кеттерлианец: у бездушных совсем иное отношение к инопланетянам, и если хоть одна живая душа догадается, что муж Нины оказался одним из них... вспоминая, какие были лица у Морвейна и его спутников, Тео принимался посмеиваться про себя. Они действительно такие, как о них говорил Гальбао: бесстрастные на вид, будто сами -- машины, ни за что не покажут своих истинных чувств... но ему, Теодато, было так совершенно очевидно, что этот Уло (кажется, на самом деле его зовут Эохад Таггарт) заботится о своей женщине, даже любит ее, но самому ему неловко было просить незнакомого человека об услуге, и тогда Морвейн воспользовался своей дружбой с Тео, чтобы помочь. Они, кажется, обо всем условились заранее, так что здоровяк Каин сам отыскал Тео и привел его.
   Тем сильней Тео хотелось исполнить просьбу этих людей, и он твердо решил, что приведет Нину к себе домой, будет делать вид, что она всего лишь служанка.
   Вот он различил в сумерках знакомый уже домишко, на втором этаже которого, он знал, раньше жил Таггарт. В окне наверху тускло горел свет; подумав, Теодато спешился и завел лошадь в темный тупик, привязал ее к чахлому кусту, а сам осторожно направился к двери. Дверь была не заперта; кажется, семейство на первом этаже уже легло спать, и никто не вышел навстречу. Стараясь как можно меньше шуметь, он поднялся по крутой лестнице и постучал.
   Открыли ему не сразу, и то сперва лишь образовалась узенькая щелочка, в которую выглянули настороженные черные глаза.
   -- Нина, -- чрезвычайно обрадовался Теодато, сразу узнав ее. -- Нина, не бойся. Ты помнишь меня?
   -- Г-господин Теодато? -- щелочка немного приоткрылась. -- Силы небесные, что вы тут делаете? В такой час?
   -- Может, пустишь меня? Если твои соседи снизу услышат...
   Она распахнула дверь, и он шагнул внутрь. Нина была одета в сильно поношенное, но чистое платье, в комнате горела электрическая лампочка, а стол весь оказался завален каким-то тряпьем; кажется, женщина занята была рукодельем.
   -- Вы один? -- спросила Нина; ее глаза блестели в сумраке. -- Ведь вы рисковали, придя сюда, вы понимаете?
   -- Да, да, -- отмахнулся Теодато и весь так и просиял: -- Я видел твоего Уло, Нина.
   Губы ее дрогнули, и она в невольном жесте прижала кулаки к груди, но сказать ничего не посмела будто.
   -- Это он просил меня отыскать тебя, -- добавил Тео. -- Он беспокоится о тебе. Ты можешь пойти со мной, у меня дома безопасно, все подумают, что ты просто служанка. Я обещал позаботиться о тебе, Нина.
   -- ...Спасибо, господин Теодато, -- совсем растерялась женщина. -- Спасибо... он... во дворце? Да?
   -- Да, во дворце. Поговорить с ними с глазу на глаз непросто, -- ухмыльнулся он, -- но мне это удалось. Возможно, и впредь получится хоть изредка обмениваться с ним парой слов. Ну что, ты идешь?..
   -- С вашего позволения... мне лучше остаться тут, господин Теодато, -- покачала она головой. -- За мной наблюдают, я знаю. Будет очень подозрительно, если я вдруг переберусь в Централ...
   -- Но... -- чуть растерялся Тео, не ожидавший такого поворота и встревожившийся от ее новостей.
   -- Все будет в порядке, -- воскликнула Нина. -- Я нашла работу, я теперь на текстильной фабрике... вам тоже следует поберечься, господин Теодато.
   -- Во всяком случае, я буду тебя навещать! -- решительно возразил он. Женщина всплеснула руками.
   -- Не подвергайте себя такой опасности!
   -- Но я обещал! Ты думаешь, я оставлю одинокую женщину без помощи?
   Она вздохнула и покачала головой.
   -- Хорошо, -- согласилась она. -- Только будьте очень осторожны, пожалуйста. Если удастся вам еще увидеть его -- передайте, что у меня все в порядке... ах, неужели вы и вправду видели его!..
   Теодато рассмеялся и самовольно опустился на шаткий стул.
   -- Честное слово, Нина, -- сказал он. -- Ведь ты знала, что он не из нас?
   Она будто снова напугалась, но Тео примирительно поднял ладонь.
   -- Не бойся. Тот человек, который тогда приходил вместе со мной, -- он тоже один из них. Я всех их видел сегодня утром. Я даже имел дело с одной из их машин!
   Глаза Нины расширились.
   -- Я состязался с машиной, -- не утерпел и похвастался он. Нина продолжала смотреть на него, и Теодато рассказал о своем соревновании с планшетом профессора Квинна, увлекся, в нем опять вспыхнули мечты. -- Может, когда-нибудь все-таки нам позволят открыто общаться с ними, и тогда я-то непременно отправлюсь на их планету! У меня обязательно будет такая же штука, и...
   -- Господин Теодато, -- мягко перебила его Нина, и только теперь он заметил, что на ее смуглом лице написано беспокойство. -- Господин Теодато, разве вы не думаете о том, что нам никогда не позволят с ними общаться?
   -- П-почему это?
   -- Они -- все то, что у нас считается злом, -- грустно сказала женщина. -- Всем нам с детства твердили, что человек -- царь вселенной, что его душа -- самое великое сокровище. Я знаю, вы аристократ, но наверняка и вам рассказывали сказки о том, как злые машины пытаются уничтожить отважного героя, а он их побеждает? И страшилки... об искусственных людях, которые притворяются настоящими.
   -- Конечно, -- растерялся Теодато. -- Но...
   -- Господин Теодато, -- с нажимом повторила Нина. -- Неужели вы не поняли? Их закрыли во дворце. Одна ошибка с их стороны -- и их уничтожат.
   -- Погоди. Их не так-то просто уничтожить! С их-то технологиями, с их знаниями! Да если захотят, они сотрут нашу планету в порошок, наверняка Фальер этого боится!
   -- Они не боги! Они не такие, как мы, это правда, но их тоже можно убить!
   -- Нина, -- воскликнул Тео, вскакивая с места. -- Я думаю, ты преувеличиваешь... и, в конце концов, чем они могут так сильно напугать нас?
   -- Среди них есть искусственные люди, -- безголосо произнесла она. -- Пока это остается тайной, все должно быть хорошо... но если это станет известно... закованных они долго удерживать не смогут, я знаю. Если среди нас пойдут слухи о том, что Наследник во дворце держит искусственного человека, все здесь встанут на дыбы.
   -- Я думаю, Наследник тоже это понимает, -- отозвался Теодато. -- Даже если они сообщат ему, он не позволит разойтись такому слуху.
   Нина покачала головой и бессильно опустилась на стул.
   -- Пожалуйста, господин Дандоло, -- сказала она. -- Если вы действительно можете общаться с ними, хотя бы иногда... передайте им, чтобы они ни за что не открывали правды.
   ***
   Холодно блестел бесконечный ряд зеркал, уводящий вдаль. Под ногами кафельная плитка. В одном из зеркал он увидел свой собственный настороженный взгляд.
   Что-то было неправильно; что-то было не так. Леарза стоял совершенно один в смутно знакомом ему месте, в легкие ему врывался вентилируемый мертвый воздух, и казалось, жизнь повсюду прекратилась. Все вокруг него было таким строгим и чистым, как в медицинской лаборатории, он один стоял возле раковины, на нем был измятый к чертям пиджак, волосы его все спутались, лоб блестел от пота.
   Он поднял свои руки и вздрогнул: что-то темное перепачкало их, оставило пятна на расстегнутых рукавах рубашки, оно влажно стекало по пальцам и капало на белоснежный пол.
   Кровь!
   Решение было прямо перед ним. Он поспешно сунул кисти в раковину, и холодная вода тут же послушно полилась на них, но кровь так просто не уходила; Леарза лихорадочно пытался смыть ее, в то же время оглядываясь в поисках какого-то средства, но...
   Кровь будто бы сочилась прямо из пор на коже: он смывал багровые пятна, но они проступали снова и снова.
   Когда он опять вскинул голову, он перепуганно замер: в зеркале было видно, что за его спиной стоят невесть откуда взявшиеся люди. Их было бесконечно много, холодные чужие лица уходили в темноту бледными пятнами. Совершенно неподвижные; казалось, они вовсе не дышат, но все они молча смотрели на него.
   Леарза обернулся, больно ударившись бедром о раковину. Они действительно стояли позади него. Первым был Каин, его светлые глаза смотрели на китаба в упор, руки безвольно обвисли; ни намека на привычную улыбку. Рядом с Каином, чуть подальше, стоял Беленос Морвейн. То же мертвое выражение, те же обвисшие руки, лед во взгляде. Еще дальше Леарза увидел смуглую женщину, которой он никогда не знал, но она казалась знакомой ему. Возле нее стоял Таггарт, за Таггартом -- профессор Квинн, Гавин Малрудан, капитан Касвелин, Финн...
   "Это сон", -- вдруг пришло ему в голову.
   Это сон.
   Так проснись, идиот.
   Это было похоже на прыжок с большой высоты; мертвая комната вдруг начала рушиться, распадаясь на мелкие осколки, Леарза зажмурился, вытянул руки, как человек, который вот-вот упадет...
   И открыл глаза.
   Он лежал навзничь в постели; над ним кружился белый потолок. Слышно стало легкий шелест шторы, колыхавшейся от сквозняка, и на мгновение ему даже померещилось, что он чует знакомый запах женских духов, но, когда он повернул голову, возле него никого не оказалось.
   -- Это было твое окончательное решение?
   Леарза ответил не сразу. Он медленно сел в кровати, оглянулся. Комната, в которой он находился, была отлично ему знакома: это была спальня в Дан Уладе. На полу лежал пушистый ковер со сложным мелким узором, мебель сделана из темного дерева, у противоположной стены -- старинный трельяж, за которым она иногда сидела по утрам, расчесывая свои длинные вьющиеся волосы...
   На этот раз на стуле с гнутыми ножками устроился другой человек. Он был худощав и невысок ростом, лицо его узкое и длинное, с ломкими, даже хрупкими чертами. Глаза настолько светло-карие, что казались желтыми.
   -- Я ничего еще не решил, -- сказал ему Леарза. -- И почему я должен?
   Потому что от твоего решения зависят другие люди. От всякого важного решения зависят жизни.
   Он опустил голову, положив кончики пальцев себе на виски. Темнота в уголках глаз; никуда не деться от нее.
   -- Все они зависят от твоего решения, -- добавил Эль Кинди. -- Что ты предпримешь?
   -- Я должен помочь им, -- ответил Леарза. -- На мой век хватило смертей. Люди, близкие мне, погибли. Я не хочу, чтобы здесь произошло что-то плохое. ...Но я не верю тому, что мне говорили.
   Думаешь, они все лгут тебе?
   -- Они всегда лгали. С самого начала они скрывали от меня свои подозрения насчет меня самого. Потом они подослали Финна. Наконец они пригласили меня сюда, но не сказали истинной причины, по которой я нужен им здесь. Они лгали не только мне, но и этим людям, открыто предложившим им контакт, они предпочли проигнорировать предложение и исподтишка наблюдали, выжидая, когда случится беда. С чего бы мне доверять им?
   Правильно, -- тихий смех. -- Никому не доверяй.
   -- И тебе в особенности, -- зло возразил Леарза. -- ...Если я кому и могу верить, так это ему. Он такой же, как я. Он знает.
   У него глаза, как у тебя.
   -- Глупец, -- сухо сказал Эль Кинди. -- Ты ничего не понимаешь. Ступай! Поговори с ним, он ждет тебя!
   ...Провал.
   Он резко вскинулся, хватая ртом воздух. В первые мгновения ему казалось, что он опять в невесомости, и тело его неощутимо, но вот острая боль в затекшем запястье дала знать о себе, и Леарза немного пришел в себя.
   Огляделся с осторожностью.
   Это уже не было похоже на сон, хотя поначалу все выглядело нереальным. Он находился в смутно знакомом помещении, совершенно один. Судя по тусклому розоватому свету, падающему на паркетный пол, только светало.
   Анвин; он был по-прежнему на Анвине.
   Время здесь шло медленно и осторожно. Конференции проводились едва ли не каждый день; казалось, Фальер сам горит желанием во все посвятить представителей другой цивилизации, однако Малрудан продолжал хмуриться, и профессор Квинн при всем своем обычном благодушии неоднократно повторял, оставаясь со своей командой, что от них многое скрывают. Прошло добрых две недели по местному времени; невыносимо долгие, тяжелые дни. Обмен не прекращался. Профессор позавчера демонстрировал трехмерные схемы космических кораблей Кеттерле; присутствовавшие на конференции Традонико и его люди следили за пояснениями с таким видом, будто хотели запомнить каждое слово. Принесенная профессором действующая модель антигравитационной установки, кажется, произвела на них особенно сильное впечатление, и Квинну даже пришлось очень подробно объяснить им насчет эффекта Казимира.
   Сегодня состоится следующая конференция, на которой опять очередь кеттерлианцев раскрывать свои тайны. Леарза не знал, что планирует профессор Квинн; в последние дни он под предлогом того, что ему нужно срочно учить язык, почти не объявлялся на вечерних собраниях команды Кеттерле.
   Язык действительно был чертовски необходим ему. Леарза чувствовал себя немного ущербным из-за этого: все присутствующие здесь могли общаться без барьеров, и только ему непременно требовался переводчик, третья сторона в разговоре -- а переводчик мог быть лишь одним из кеттерлианцев. Потому он допоздна засиживался со словарем и грамматическим справочником, и к концу второй недели усилия его вознаградились: он обнаружил, что в состоянии понимать короткие и простые фразы.
   Он сидел теперь в постели и тер лицо ладонями, пытаясь прийти в себя после сна. Он привык уже, не то слово; сейчас подобные сны мало пугали его, хотя всякий раз заставляли судорожно раскладывать виденное по полочкам, пытаясь понять, что все это означает. Приснившиеся ему мертвые лица знакомых людей так и стояли перед глазами. Леарза мог предположить, что от какого-то из его решений действительно зависят их судьбы, но не верил, что в достаточной степени. Логически рассуждая (как любил эту фразу Исан!..), от всякого решения, даже самого ничтожного, зависят другие люди. Любой поступок -- это еще один шаг вперед, воплощение ли предначертанного или изменение грядущего.
   Что до слов Эль Кинди и темного бога... ну, к ним Леарза тоже привык. Иногда они говорили дельные вещи. Иногда они соглашались друг с другом, иногда нет.
   -- Вот пойду и поговорю, -- буркнул Леарза, припомнив последнюю фразу Одаренного. -- Теперь, мне кажется, мне даже может хватить словарного запаса.
   Утро между тем медленно вступало в свои права; ночной холод быстро уходил, уступая место степной жаре. Леарза уже привел себя в порядок и был готов, когда за ним зашел Финн Богарт, чередовавшийся с Каином в должности переводчика.
   -- Сегодня важный день, -- сообщил Финн. -- Тебя вчера опять не было, а профессор между тем решил, что пора изложить теорию массового бессознательного Катар.
   -- Правда, -- без выражения отозвался Леарза; они вдвоем вышли в длинный коридор и направились к ведшей на нижний этаж лестнице. Там, внизу, располагался большой холл, в котором обычно и устраивались конференции.
   -- Многое зависит от того, как примут эту теорию анвиниты.
   -- Скажи, Финн, -- не удержался Леарза, -- а профессор уже установил... откуда исходит опасность? Где их темный бог, в чем он?
   -- Ты это услышишь от него лично через несколько минут.
   Леарза нахмурился, но больше ничего не сказал, и они в молчании вошли в зал, в котором уже собирались другие люди. Сам Фальер был на месте (он почти всегда приходил первым) и приветствовал их, как приветствовал всех. Теперь Леарза знал о нем достаточно, успел привыкнуть к этому лицу, и огромный лоб анвинита перестал так бросаться в глаза. Марино Фальеру было тридцать четыре года; он был старшим сыном предыдущего Наследника, мать его ушла из жизни во время своих третьих неудачных родов, отец намного ее не пережил и умер от сердечной болезни. Двое сыновей, Марино и Алехандро, остались одни в целом свете, старшему тогда едва исполнилось семнадцать. Кажется, братья между собою близки не были: Леарзе уже было известно и то, что несколько лет назад Алехандро поднял мятеж и едва не захватил власть в Тонгве, но Марино одолел его. Поняв, что его бунт не удался, Алехандро пустил пулю себе в лоб. Это полностью лишило Марино семьи; оттого, может быть, Леарза еще больше чувствовал свое сходство с этим человеком.
   Зал был практически полон. Финн грузно опустился на место рядом с Леарзой, а китаб принялся оглядываться. Многих здесь он уже знал, если и не по именам, то лица выучил: в первом ряду, как обычно, устроились советники, в их числе и старик Зено, и нервный Традонико (Леарза чувствовал, что космонавт все еще побаивается инопланетян), и носатый Тегаллиано, который доселе не произнес и двух слов в присутствии гостей. Приметил Леарза и живчика Дандоло, появлявшегося практически на каждой сессии и всякий раз вертевшегося с таким видом, будто сидит на угольях. Вычислитель отчего-то был ему симпатичен, хотя, за исключением памятного состязания с планшетом профессора, напрямую в конференциях больше не участвовал.
   С некоторых пор на собраниях начал появляться новый человек, чье лицо привлекло его: высокий и смуглый, с неизменно мрачным лицом, этот детина обычно бесшумно возникал в тени дальнего угла и стоял там, не сводя угрюмого взгляда с кеттерлианцев. Он настолько сильно отличался от остальных анвинитов, что не мог не обратить на себя внимания Леарзы: у него были совсем иные черты лица, кожа другого оттенка. Присутствовавшие обычно делали вид, что этого человека просто не существует в природе.
   После обычных приветствий профессор Квинн наконец взял слово; китаб обернулся к нему и внимательно слушал на этот раз, стараясь улавливать не только перевод Финна, но и оригинальную речь на анвинитском языке.
   -- До сегодняшнего дня мы в основном делились лишь достижениями нашей культуры, -- произнес профессор, оглаживая свою бороду. -- Но, как мне видится, настал час поделиться с вами, друзья, и нашим опытом общения с другими цивилизациями. Все уже знают, что присутствующий здесь Леарза -- единственный выживший обитатель Руоса, и господин Фальер задавал мне вопросы по этому поводу. Пришло время осветить эту проблему...
   Профессор был крайне деликатен в выборе слов; Леарза сполна оценил это. В очень обтекаемых выражениях он упомянул о событиях катарианского раскола, о том, что долгое время считалось, будто никто из сторонников Тирнан Огга не выжил; наконец нить его повествования дошла до Норна, о котором Леарза знал уже вполне достаточно. Профессор беспристрастно сообщил о произошедшем на планете, и слова его были сопровождены видеозаписями, которые сам Леарза видел впервые. На первой же видеозаписи показаны были молодые лица астронавтов Кеттерле, очевидным образом готовившихся к первой встрече с норнитами; комментатор сообщал о важном историческом событии, о...
   Под конец записи Леарза отвернулся, не в силах дальше смотреть на это.
   Профессор рассказал анвинитам о Ятинге; своим обычным ровным голосом говорил о том, как погибла эта планета. Не обошел он стороной и Венкатеш, о котором Леарза до сих пор знал меньше всего, и наконец подробно объяснил произошедшее на Руосе.
   -- Как вы видите, у нас есть уже некоторый опыт, -- подвел итог профессор Квинн. Собравшиеся в зале анвиниты молчали. -- Разумеется, такие трагические события не могли навести нас на определенные мысли. Я лично был участником трех из четырех экспедиций и своими глазами видел, как гибнут целые планеты; возникшая у наших ученых теория о причинах происходящего в научных кругах Кеттерле носит название теории массового бессознательного Катар. Я сейчас должен объяснить вам ее суть, друзья, поскольку она является одной из причин, по которой мы не желали сразу идти на открытый контакт.
   Дальнейшее Леарзе было уже известно. Он наблюдал за Фальером все время, пока профессор подробно объяснял свою теорию; выражение Наследника все это время будто никак не изменилось, и Леарза уверился в том, что Фальер все знает. Возможно, Фальер знает даже больше, чем он сам.
   Как бы то ни было, сообщать об этом вслух Наследник точно не собирался. Он внимательно выслушал профессора и лишь потом задал один-единственный, вполне ожидаемый вопрос:
   -- Скажите же, господин Квинн: теперь, когда вы уже довольно близко знакомы с цивилизацией нашей планеты, как вы оцениваете наше положение в терминах вашей теории? Если существует некая опасность, о которой вы столь подробно говорили, -- где она кроется?
   Профессор, -- Леарза был уверен, -- с самого начала был готов отвечать и потому без промедления взял слово.
   -- Как вы могли догадаться, господин Фальер, мы полагаем, что развитие вашей культуры еще не дошло до критической точки. Массовое бессознательное на Анвине, вне всякого сомнения, уже существует, но оно не направлено в какую-то единую точку, а это невообразимо хорошо. Однако я считаю, что любой конфликт на планете способен теперь привести к взрыву. В первую очередь опасность может крыться в противостоянии между аристократическими кругами и рабочим населением планеты.
   Фальер помолчал.
   -- Вы имеете в виду бездушных, -- наконец сказал он. -- Что ж, это очевидное решение. Я весьма благодарен вам за то, что вы поделились с нами своими соображениями, господин Квинн. Однако, думаю, вы понимаете, что сложившуюся ситуацию невозможно изменить в один день.
   -- О да, разумеется.
   -- Тем не менее я надеюсь, что сотрудничество с вами принесет свои плоды...
   Он не верит профессору.
   Леарза вздрогнул и, не удержавшись, оглянулся; разумеется, услышанная им реплика не могла принадлежать никому из присутствовавших здесь людей. И никто, кроме него, не заметил этого голоса... он силой воли успокоил пробежавшийся по жилам холодок и подумал про себя: "не мог бы ты заткнуться, пожалуйста, я знаю".
   Я на всякий случай, дерзко ответил голос. А то догадливостью ты не отличаешься.
   Конференция была вскоре закончена; анвиниты покидали зал, явно потрясенные услышанным, и даже почти не переговаривались между собою, да и кеттерлианские гости смотрели настороженно: не были уверены, что их послание достигло цели. Леарза видел, как Фальер приблизился к смуглому незнакомцу и вместе с ним вышел. Профессор между тем сделал знак, предлагая своим спутникам следовать; ясное дело, что необходимо было обсудить положение, однако Леарза на этот раз почти искусно замешкался, пропустив разведчиков вперед себя, и скользнул угрем в толпу.
   Если Богарт и видел, то не предпринял попытки его остановить.
   Тяжелая деревянная дверь была знакома китабу: он уже несколько раз бывал в этой части здания и знал, что за дверью скрывается библиотека, в которой часто проводит время Наследник. Не совсем уверенный, он все же решительно открыл дверь и шагнул внутрь.
   Мягкий желтый свет заливал собой длинный стол, заваленный книгами. Поначалу Леарзе показалось, что он просчитался и в библиотеке никого нет; однако, сделав еще несколько шагов, он обнаружил, что в другом конце помещения действительно стоит Наследник, напротив него -- смуглый незнакомец. Они услышали шаги и обернулись к вошедшему.
   -- Господин Леарза, -- окликнул его Фальер; выражение его лица неуловимо изменилось, на тонких губах мелькнула вежливая улыбка. -- Вы хотели поговорить? ...С вами нет переводчика.
   -- Я справлюсь без него, -- отозвался Леарза, с облегчением обнаруживший, что действительно может понимать анвинитскую речь. -- Только, пожалуйста, говорите медленно. И мне придется использовать словарь, -- он рассеянно взмахнул планшетом, который держал в руке. Черный взгляд второго анвинита настороженно проследил за его движением.
   -- Верно, господам с Кеттерле еще многое предстоит открыть нам, -- заметил Наследник, -- например, то, каким образом все они столь быстро изучили наш язык. Вам, я вижу, он дается хорошо, но все же не настолько.
   -- Это их технологии, -- осторожно сказал Леарза, подсмотрев краем глаза в планшет. -- Я действительно родом с другой планеты.
   -- Это чрезвычайно интересует меня. Правда ли то, что рассказывал сегодня господин Квинн?
   Леарза скривился.
   -- Квинн был одним из тех, кто создал эту теорию. На моей планете она подтвердилась. Они десять лет наблюдали за нами. За тем, как все медленно разрушается. Они знали, что происходит, и молча смотрели. Наши люди сходили с ума, -- ему пришлось опять заглядывать в словарь, -- убивали друг друга. Планета замедляла вращение. Гравитация становилась все слабее. Солнце перестало всходить. Атмосфера начала улетучиваться в космос... они все наблюдали, и только когда стало уже очевидно, что вот-вот все закончится, они покинули нашу планету. Они не планировали спасать меня. Я выжил только благодаря жалости одного из них. И то его хотели наказать за мое спасение.
   Фальер молчал, но выражение его лица было очень серьезным в те моменты; Леарза стоял, не замечая и сам того, насколько нервничает, вертел в руках планшет и смотрел в лицо Наследнику.
   -- Очевидно, -- наконец медленно произнес Фальер, -- наблюдать они собирались и за нами.
   -- Да.
   -- Ясно. -- Наследник нахмурился, потом будто вспомнил о чем-то. -- А, да; это Мераз. Он -- из закованных, господин Леарза. Я полагаю, вам уже рассказали о них?
   -- ...Да, я знаю, -- немного растерялся тот и перевел взгляд на смуглого мужчину. Мераз смотрел в ответ с прежней угрюмостью.
   -- Что же, вижу, между нами... установилось некое соглашение, -- сказал Фальер. -- Это не может не радовать меня. Сперва, признаться, я счел, что ваша точка зрения полностью зависит от мнения господина Квинна и других его спутников.
   -- Это не так, -- вскинулся Леарза. -- Я стремлюсь составить собственное мнение, эти люди мне не указ.
   Дураки учатся на собственных ошибках.
   "Заткнись!"
   -- Это хорошо, -- не заметив секундного замешательства руосца, произнес Наследник. -- В таком случае, я хотел бы этому... поспособствовать. Между мною и господином Квинном существует договор, по которому они остаются в пределах этого здания и не покидают его; однако вы... вам я предлагаю взглянуть на нашу планету своими глазами. Господин Тегаллиано будет сопровождать вас, господин Леарза. Вы можете завтра же вечером совершить... экскурсию по городу.
   ***
   Богато обставленная большая комната была погружена в сумрак; за окном хлестал дождь. В воздухе медленно поднимались, свиваясь, нити сигаретного дыма, и куривший Таггарт развалился на стуле, который для чего-то вытащил в середину, поставив на пушистый ковер, позади него, скрестив ноги, прямо на полу уселся Каин, а Бел Морвейн стоял у окна и смотрел на мутные быстро изменяющиеся разводы.
   Совещание у профессора в этот раз было коротким, и никто и словом не обмолвился об отсутствовавшем руосце, как будто до него им не было дела. Профессора действительно беспокоили другие вещи; капитан Касвелин сообщил, что со станции пришла весть: внезапно вышел из строя один из линейных двигателей, который сейчас как раз чинят. К тому же, всем им было очевидно то, что ни Фальер, ни большинство присутствовавших анвинитов не поверили им. С другой стороны, теперь загадка труда Контарини может быть раскрыта, а это, скорее всего, разозлит их: ведь кеттерлианцы таким образом пытались вмешаться в их дела без их на то согласия.
   Трое разведчиков, покинув комнату профессора, молчали и все выглядели угрюмыми. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь звуками дождя; лицо Таггарта напоминало гипсовую маску, Каин нахохлился и опустил голову, а Морвейн отвернулся к окну.
   Совершенно неожиданно младший длинно витиевато выругался; ни Таггарт, ни Морвейн даже не оглянулись на него при этом.
   -- Тебе не обидно, Бел? -- потом спросил Каин, скривясь. -- Ты ему жизнь спас.
   -- Мне все равно, -- призрачным тоном отозвался Морвейн. -- Он меня не просил и потому ничем мне не обязан.
   Таггарт выпустил ровное кольцо дыма, уронил руку с электронной сигаретой на колено.
   -- Сдается мне, Лекс серьезно ошибся, включив его в состав миссии. Хотя, может быть, Лекс просто пытался получить от него хоть какую-то пользу.
   -- Больше вреда от него! -- почти рявкнул Каин. -- Если этот ублюдок попытается все изгадить, я своими руками башку ему сверну!
   -- Должно быть, Лекс счел, что вред от него будет все же меньший, нежели польза, -- возразил Таггарт. Они опять замолчали; только андроид беззвучно шевелил губами, продолжая ругаться.
   -- Еще и Дандоло ведет себя, как идиот, -- мрачно добавил Морвейн, -- слишком уж он беспечен. Любой дурак может понять, глядя на него, что он хочет о чем-то с нами поговорить.
   -- Конечно, мы так и не ответили ни на один из его вопросов, -- хмыкнул Таггарт, -- и никто не даст ему даже в руках подержать планшет, не говоря уж о более сложной технике.
   -- Тем очевиднее, что мы должны избегать контакта. Черт бы его побрал, -- неожиданно выругался Беленос, -- вы только посмотрите на него.
   -- А?..
   Таггарт соскользнул со стула и подошел; ливень делал все расплывчатым и размытым, но все-таки видно было, что с другой стороны площади, неловко прижимаясь к стене одного из зданий, стоит промокший насквозь человек. Узнать в нем молодого вычислителя не составляло труда; Дандоло с отчаянной надеждой продолжал всматриваться в окна дворца.
   -- Отойдем, -- буркнул Таггарт. -- Он казался мне смышленее.
   ***
   Тегаллиано был молчаливый человек и, как ни крути, ему не нравился; что-то было отталкивающее в этом обрюзгшем лице, несмотря на его вежливое выражение. На вид Леарза дал бы ему что-то между сорока и пятьюдесятью годами. Жесткие короткие волосы его курчавились и были неразборчивого пепельно-серого оттенка, как будто бы наполовину уже поседевшие; под изборожденным морщинами лбом внимательно смотрели умные глаза. Глаза выдавали его, пожалуй; не видя его взгляда, можно было бы решить, что это уставший и отупевший от рутины человек.
   -- У господина Зено сегодня званый вечер, -- явно стараясь говорить простыми фразами, сообщил Тегаллиано руосцу. -- Если желаете, мы можем отправиться туда. Там будут представители всех влиятельных кланов города.
   -- Это можно для начала, -- отозвался Леарза, который в самом деле не уверен был, что именно он хочет посмотреть; и хочет ли он это делать в обществе Тегаллиано.
   Особого выбора у него, впрочем, не было. Они вдвоем вышли на улицу, где все мокро было после шедшего почти сутки дождя; какой-то человек в простой одежде придерживал двух лошадей. Лошади! Леарза обнаружил, что почти что с удовольствием устраивается в седле животного.
   -- Ведь у вас достаточно развиты технологии для того, чтобы перемещаться с помощью машин, господин Тегаллиано, -- тем не менее осторожно заметил он.
   -- Верно, но машины используются только в крайних случаях, -- был ответ. -- Мы неукоснительно следуем заветам Тирнан Огга. Бездушный автомобиль -- это удобно, но лошадь -- живое существо.
   -- На моей планете тоже в основном ездили верхом, -- сообщил Леарза.
   У советника Зено оказался большой, поистине роскошный особняк; Леарза не без любопытства рассматривал длинное трехэтажное здание, почти все окна которого были озарены неярким светом. Во дворе гостей уже ожидали конюхи, принявшие животных, а внутри прибывших встретил сам хозяин.
   Реньеро Зено очевидным образом ожидал их появления и ничуть не был удивлен. Он одет был в черный богатый фрак, и темная одежда только подчеркивала белизну его седых волос; он протянул в приветствии руку Тегаллиано, но Леарза отчего-то предпочел коротко поклониться, как это принято было у него на родине.
   Никто из анвинитов на это возражать не стал, и Зено, галантно улыбнувшись, неловко повторил жест своего необычного гостя.
   Сияние главного зала буквально ослепило Леарзу: столько здесь было пышных нарядов, высоких причесок, сотни свечей горели в канделябрах, и приглушенно звучала мягкая музыка. Появление самого руосца также привело зал в сильное оживление, когда господин Зено громко объявил о нем, публика умолкла, и десятки глаз уставились на них. Леарза почувствовал себя немного неуютно; он никого не знал здесь, он был чужак, едва понимающий их язык, не говоря уж о их обычаях. Все же он церемонно склонил голову, не уверенный до конца, что они правильно оценят это, а когда поднял взгляд снова, почувствовал резкое облегчение, потому что вдруг заметил знакомое лицо. У дальней стены, между двумя молоденькими женщинами, стоял Дандоло, угловатые черты которого Леарза запомнил с первой встречи.
   Просто так броситься к нему было бы, конечно, нельзя, и потому Леарза сделал вид, что не заметил его. К тому же, в этот момент к Леарзе обратился хозяин дома, и пришлось очень внимательно слушать.
   -- Господин Леарза с трудом еще понимает наш язык, -- выручил его Тегаллиано, -- прошу вас говорить помедленнее, господин Зено.
   Разумеется, Зено желал знать, что бы хотелось увидеть драгоценному гостю; возможно, его интересует ежедневная жизнь обитателей Централа? Знаком ли он с искусством театра, существовали ли подобные занятия на его погибшей родине?.. Леарза, продираясь сквозь дебри языка, вынужден был кое-как отвечать. Тут он краем глаза отметил, что Дандоло распрощался со своими спутницами и стоит совершенно один в тени тяжелого гобелена, за которым открывается арка в соседнее помещение; черные глаза живчика определенно следили за руосцем. Утомительный разговор продолжался; наконец Леарза нашел хитрый выход из положения, заявив, что не желает привлекать к себе столь много внимания, потому, пожалуйста, пусть уважаемые господа проводят время в свое удовольствие, а он бы не отказался понаблюдать пока что со стороны. Зено и Тегаллиано переглянулись, однако возражать ему никто не стал, и старика советника почти сразу увлекли в сторону какие-то знакомые, а Тегаллиано отправился промочить горло.
   Леарза остался один. Он медленно, осторожно шел через огромную залу, периодически люди заговаривали с ним; он вынужден был отвечать, время от времени даже останавливаться. Наконец цель его длинного пути оказалась перед ним, Дандоло по-прежнему стоял на том же месте, когда Леарза приблизился к нему, молчаливо нырнул в полумрак арки. Леарза последовал за ним.
   -- Еще немного, -- услышал он шепот. -- В такой толчее наше отсутствие заметят не сразу.
   Он послушался; живчик провел его по длинному коридору, наконец будто отыскал то, что хотел, и уверенно открыл резную дверь. Они оказались в небольшой комнате, заставленной книжными шкафами; чужие голоса отдаленно доносились до них, но Леарза был уверен, что здесь никто им не помешает. Уже потом только он озадачился подобной таинственности, но в любом случае удивляться было поздно.
   -- И как только они выпустили вас, -- негромко произнес Дандоло; во всем его существе сквозило теперь нетерпеливое волнение, он не мог постоять спокойно и принялся ходить по кабинету, хрустя пальцами. -- ...А! Вы плохо понимаете наш язык?
   -- Достаточно, -- сдержанно ответил Леарза и извлек из-под полы пиджака планшет; глаза живчика так загорелись при этом, что Леарза едва не рассмеялся. -- Со словарем я справлюсь. Господин Фальер разрешил мне перемещаться по городу в сопровождении этого Тегаллиано. Он -- управляющий, я правильно понял?
   -- Да, и он мерзкий тип, предупреждаю вас, -- решительно сказал Дандоло, заставив себя оторвать взгляд от планшета. -- Будьте осторожны с ним. И особенно с этой вещью. Вам разрешили осмотреть кварталы бездушных?
   -- ...Я так понимаю, -- чуть растерялся Леарза, -- мне не запрещали этого, во всяком случае.
   -- Старайтесь, чтобы они не видели ее, -- нахмурился Дандоло. -- Ведь вы правда с другой планеты? Не из них?
   -- Нет, хотя я уже два с лишним года провел среди них.
   -- И на вашей родине все было... как у нас?
   -- Конечно, нет. У нас все было по-другому. -- Леарза заглянул в планшет. -- Наш народ утратил память о Тирнан Огге и его учении, хотя все равно мы шли по этому же пути. Среди нас были Одаренные: люди с талантами, но не такими, как ваши.
   Глаза живчика забавно зажглись.
   -- И как? -- спросил он. -- Как вам... жить среди них? Пользоваться их технологиями?
   На этот раз Леарза не выдержал и рассмеялся; восторженность Дандоло была ему хорошо понятна.
   -- Я привык, -- потом сказал китаб. Догадавшись, протянул планшет. -- Посмотрите.
   Дандоло принял плоскую машинку, как величайшую драгоценность; от прикосновения экран ее вспыхнул, и живчик едва не выронил ее, потом уж осторожно попробовал провести по экрану пальцем.
   -- Вы знаете, как она работает?
   -- Да, я даже как-то разбирал ее, -- улыбнулся Леарза, наблюдая за ним. -- Я бы подарил ее вам, но второй мне сейчас, боюсь, не добыть.
   Лицо Дандоло немного омрачилось, и он бережно вернул планшет владельцу.
   -- И я бы все равно отказался, хотя спасибо вам за доброту, -- сказал он. -- Но мне владеть такой вещью опасно.
   -- Если они и вредят душе, то я не заметил, -- осторожно заметил Леарза. Дандоло фыркнул:
   -- Души мне не жаль, но меня и так подозревают. В последнее время я просто вынужден был вести себя, как идиот. Ваше появление все меняет... Леарза, прошу вас, передайте остальным, чтобы они ни в коем случае не упоминали об искусственных людях.
   -- ...А откуда вы знаете, что среди них есть искусственные люди? -- удивился Леарза.
   -- Долго рассказывать, -- отмахнулся живчик. -- Главное, передайте... это не пойдет вам на пользу, если они узнают. Искусственные люди -- то, чего больше всего боятся здесь. С вашими машинами они могут примириться, пусть на короткий срок, но искусственного человека тут не потерпят...
   Леарза промолчал. Теперь, когда собеседник его не улыбался и вовсе нахмурил брови, видно стало, что ему все-таки не двадцать лет; вокруг его черных глаз собрались тоненькие морщинки, а черты лица явно уже обрели взрослую жесткость.
   Потом выражение Дандоло опять сменилось, он дернул уголком рта и грустно как-то улыбнулся.
   -- Не знаю, поймете ли вы, но я давно уже мечтал о том, чтобы здесь все изменилось. Когда я услышал о том, что наши космонавты встретили инопланетян, я чертовски радовался. Сперва даже мечтал, как улечу на их планету и не успокоюсь, пока не посмотрю все... я математик, вы знаете, и ничто мне не было так интересно, как взглянуть на машину, которая умеет решать задачи не хуже меня.
   -- Я понимаю, -- не выдержал Леарза. -- Я хорошо понимаю вас, Дандоло.
   -- Но это невозможно, -- добавил тот, -- и никогда, кажется, мне не побывать даже на вашей космической станции. Не знаю, каким чудом вам позволили, но остальных никто не выпустит из дворца. Их появление разрушит все старые порядки; никому здесь это не нужно.
   -- Теодато, вы ведь тоже слышали Квинна вчера? Об этой теории? Что вы думаете?
   Дандоло будто удивился, поднял брови в смешном выражении.
   -- Я не задумывался об этом, -- признался он. -- Наверное, господин Квинн прав.
   Леарза горько вздохнул и покачал головой. Беспокойство не отпускало его; кажется, нервничал и Дандоло, потому что, прислушавшись, сказал:
   -- Пойдемте, а то нас потеряют. ...Еще раз прошу вас, Леарза, обязательно передайте им, что я сказал... передайте Белу Морвейну. Я очень надеюсь на вас.
   Леарза ничего не ответил ему; вдвоем они вышли обратно в коридор, но там Дандоло замедлил шаг и пропустил руосца перед собой, так что тот вернулся в ярко освещенный холл в одиночестве. Живчика он в тот вечер больше не видел: кажется, тот ушел.
   ***
   Люди рождаются и умирают; вселенная равнодушно продолжает наблюдать за сменою человеческих поколений. Судьбы их переплетаются, обрываются, заводят их в бездну, из которой нет возврата, но вселенной все равно.
   Это было особенное место, тихое и далекое от всех очагов цивилизации. Бескрайние степи раскинулись к югу, но чем далее дорога уходила на север, тем более крутыми становились холмы, пока не обращались в старые, пологие горы. Здесь, у подножия гор, испокон веков недобро шумел кронами деревьев древний лес, принявший в себя человеческую дорогу -- но не выпустивший ее с другой стороны. Слабые человечьи руки выстроили жалкое здание на лесной прогалине, поставили каменный фундамент, поверх которого выложили кирпичный остов, обмазали для прочности глиной. Зимою внутри этого жилища было холодно, -- но все-таки не настолько, чтоб замерзнуть насмерть, да спасала плохонькая дымящая печка. Летом солнце нагревало стены до такой степени, что внутри жара становилась еще непереносимей, но летом человеку можно укрыться под любым деревом...
   Сему убогому строению был уже не один десяток лет, и оно знавало разные человеческие поколения, и каких только людей не заводила сюда судьба! Ветхость была повсюду, протекала крыша, и в углу единственной темной комнаты всегда стоял жестяной тазик, окна продувало, деревянный пол высох и растрескался, так что в одном месте брошен был грязный листок бумаги: страница, вырванная из книжки, -- чтобы отметить проломившуюся половицу.
   И все же здесь и теперь были обитатели.
   Один-единственный обитатель вынужден был трудиться с утра до вечера, чтобы не умереть с голоду. Чахлый огородик примыкал к жалкому дому с солнечной стороны, а в маленькой пристройке жевала сено старая коза. Изнутри убранство было не менее печальным, из всей мебели здесь была лишь древняя ржавая кровать, чудовищно скрипевшая при малейшем движении лежащего на ней человека, колченогий стол и стул с продавленным сиденьем. Здесь не было ни единой книги, кроме пожелтевшего от старости календаря за какой-то седой, давно ушедший год, -- именно его страница и лежала на полу, отмечая опасное место, -- и никаких письменных принадлежностей. Да, впрочем, если бы это все и было: у обитателя скверного дома не было свечей, а при свете огня в печке читать было невозможно.
   Это был угрюмый человек, никогда не улыбавшийся, все время он молчал, -- и все равно единственным собеседником ему могла быть только коза, -- и в молчании работал, не покладая рук. Оказавшись здесь, он ничего не умел, однако очень быстро научился и ухаживать за своим огородиком, и косить траву для козы, и разжигать огонь в печке. Этот человек был высок ростом и сильно похудел и загорел в своем уединении, одевался он дурно, и казалось, земная пыль окончательно въелась в его пальцы. Волосы его были неразборчивого седоватого цвета и поначалу свободно отрастали, но когда начали мешаться ему, он взял нож и неровно отрезал их.
   Тот, кто силою привез его сюда, уверен был, что такая жизнь сломает его. Это была ошибка; угрюмый седой человек продолжал терпеливо бороться за свое существование, но когда у него было свободное время, он садился и думал.
   Он думал много и упорно, лишенный возможности хотя бы просто поговорить с кем-нибудь, перебирал в памяти малейшие подробности своей прошлой жизни, выявлял ошибки и размышлял над тем, как ему можно было исправить их.
   Он быстро понял свою главную ошибку. Он был слишком самонадеян и далек от реальной жизни; он начал не с того конца. Изнеженные глупые люди, которых он пытался увлечь за собой, не стоили даже попытки спасти их. Но были другие.
   Эти другие страдали, почти как он теперь, умирали от голода, холода, непосильного тяжкого труда. Они ничем не заслужили своей судьбы. Они тоже имели право жить хорошо. Если бы он сразу пришел к этим людям! Если бы он пообещал им...
   Теперь Орсо Кандиано хорошо знал, как следовало ему поступить. Бросить свой особняк, послать к чертям все, чем он владел, уйти в кварталы обездоленных. Жить с ними, среди них. Открыть им глаза. Сытые люди не слышат правды; правда не нужна им. И поэтому он будет разговаривать с голодными. Он научит их всему, объяснит, что жизнь их могла бы быть совсем иной. Когда они поймут, кто главный виновник их бед, они не останутся сидеть на месте.
   Бежать из жалкого дома ему было почти невозможно: здесь, в лесу, не было ни одного человека, но он прекрасно знал, что его подстерегают беспечные убийцы с ружьями, стоит ему выйти в степь -- в степи не укроешься от них, их собаки загонят его, как беспомощную жертву, а Тегаллиано сразу предупредил его, что за попытку побега его ждет мгновенная смерть.
   И все-таки Орсо Кандиано не отчаивался. Он уверен был: судьба еще даст ему шанс.
  
   16,92 пк
   -- Вот жук!
   Восклицание заставило Леарзу поднять голову; руосец привычно уже сидел со словарем, одними губами прилежно повторяя новые слова и пытаясь запомнить их.
   -- А я думал, ты все язык учишь, -- добавил рыжий. Он стоял в дверях, сложив руки на груди, и имел будто бы сердитый вид, хотя Леарза знал уже, что это все больше шутки ради.
   -- Я и учу, -- спокойно отозвался он, подняв планшет. -- Что такое, Гавин?
   -- Ребята только что меня просветили, -- заявил Малрудан, все-таки прошел в комнату и встал напротив Леарзы. Свет заходящего солнца совершенно вызолотил его веснушчатое лицо. -- Ты, оказывается, разъезжаешь по Централу!
   -- Фальер сам мне это предложил, -- ровно сказал Леарза. -- Я не с Кеттерле, поэтому он считает, что мое появление не вызовет чрезмерного волнения.
   -- Примерно это мне и сказал Финн! Но я думал, ты хотя бы будешь рассказывать профессору. Как у них там все? Чем они занимаются, о чем говорят? Что ты видел?
   Леарза все-таки улыбнулся: Гавин был как всегда, все, что его интересовало, были новые сведения об изучаемом народе, и потому он бесцеремонно нарушил молчаливый обычай остальных игнорировать новое положение руосца. Действительно, вот уже с неделю Леарза почти каждый вечер выезжал куда-либо в сопровождении Тегаллиано; пока что, правда, дальше Централа он не выбирался, но планировал в скором времени попросить Тегаллиано показать ему местные фабрики и заводы. Разведчики говорили, что люди там живут очень плохо, и Леарзе отчего-то нестерпимо хотелось взглянуть своими глазами и убедиться в том, что это преувеличение. И все-таки он неосознанно откладывал поездку за пределы Централа, не понимая, что одновременно и опасается получить подтверждение их словам.
   -- Они очень хорошо живут, -- все же ответил он Гавину. -- Богато. У каждой семьи во владении находится большой красивый дом. Правда, они принципиально не пользуются электричеством и ездят только на лошадях, хотя мне говорили, что у них существуют и автомобили, -- что-то вроде ваших аэро, -- и поезда, чтобы перемещаться на большие расстояния.
   -- А что они едят, во что одеваются?.. -- с нетерпением расспрашивал Малрудан; Леарза сдался и принялся рассказывать, вдаваясь в подробности. Рыжий помощник профессора был совершенно ненасытным и требовал их еще и еще, принялся записывать в собственный планшет, наконец взял с Леарзы слово, что тот при возможности сделает снимки.
   Леарза и расслабился; это все было так похоже на Гавина, каким он его помнил еще со времен в ксенологическом. К тому же, этим вечером Тегаллиано был занят, и руосец остался во дворце, какое-то смутное внутреннее беспокойство мешало ему учить язык, и потому он почти охотно разговорился.
   А Гавин неожиданно задумчиво сообщил:
   -- Знаешь, ребята сердятся на тебя. Каин вчера назвал тебя предателем.
   -- Что он понимает? -- от внезапности резко возразил Леарза. -- ...В конце концов, я никому не желаю зла. Просто эти люди мне ближе по вполне понятным причинам.
   -- Ближе? -- как-то удивленно спросил Малрудан, которого предсказуемо ничуть не сбила с толку гневная вспышка собеседника. -- Но ведь ты знаешь их едва ли месяц, а с нами ты знаком гораздо дольше.
   -- Они такие же, как я. Все это время я честно пытался понять вас, Гавин, но так и не сумел. Впрочем, не об этом ведь речь! С чего бы это Каину обвинять меня в предательстве? Я никого не предавал! Просто мне удалось найти общий язык с Фальером, а профессору -- нет.
   -- Вот как, -- ровно произнес Гавин. -- Я думал, вы с Каином друзья. Он с самого начала много заботился о тебе.
   -- Тем более не понимаю причины его гнева, -- уязвленно сказал Леарза.
   -- А я думаю, что понимаешь. Ну ладно, это ведь не мое дело, -- рыжий поднял руки. -- Я просто подумал, может быть, тебе стоит сказать об этом.
   И вышел, оставив Леарзу одного; какое-то время китаб сидел в тишине, сердито нахмурившись, потом со злостью вскочил с кресла и швырнул планшет на сиденье.
   Он, в общем, ни от кого не скрывал своего нового положения и про себя обычно думал, "если они спросят, я, конечно, не откажусь рассказать им все, что они пожелают знать". Но никто его ни о чем не спрашивал; профессор обращался к нему с обычным благодушием, однако и не упоминал о поездках с Тегаллиано, разведчики молчали, один Морвейн по-прежнему смотрел на него, как на пустое место. Порою Леарза, забываясь, хотел поделиться с ними своими открытиями (так, его необычайно поразил "телеграф" Тонгвы: двое телепатов сидели в просторной светлой комнате и принимали сообщения, составленные специальным образом, или записывали поступившие послания на особых листах), но неизменно ровные, не имеющие выражения лица останавливали его.
   Слова Гавина неожиданно обозлили его, задели какую-то струнку в его душе. Леарза некоторое время нервно расшагивал по своей комнате, маша руками, в голове у него царила настоящая каша. "Никакой я не предатель! -- думал он. -- Просто я искренне хочу во всем разобраться. И к тому же, эти люди действительно ближе мне, чем народ Кеттерле. Я понимаю их! Конечно, у них не все идеально, но я хочу им помочь, а не так, как эти, равнодушно наблюдать со стороны!.."
   Наконец будто внутри у него сработал некий переключатель, и китаб буквально сорвался с места и вылетел в коридор. Комната Каина находилась через две двери; не раздумывая, он вломился туда. Дверь оказалась незапертой, и сам андроид обнаружился у себя, кажется, читал какую-то книгу, но при появлении нежданного гостя оставил ее и поднял голову: Каин сидел на стуле у окна.
   -- Значит, я предатель? -- с порога спросил его Леарза, нервно дыша и сжимая кулаки. -- Почему бы это?
   -- Действительно, -- ровным голосом ответил младший, -- почему бы это?
   Такой спокойный внешне ответ едва не сбил его с толку, и Леарза в итоге как-то нелепо добавил:
   -- И никого я не предавал. В конце концов, разве между Анвином и Кеттерле война? Мне казалось, у вас главная цель -- установить дипломатические отношения с ними!
   -- Не строй из себя дурака, -- все так же негромко, спокойно сказал Каин. -- Ты прекрасно знаешь, почему Лекс просил тебя принять участие в миссии. От тебя зависит, сумеем ли мы добиться хоть малейшего доверия с их стороны. Но ты ничего не сделал для этого, скорее наоборот. Фальер выслушивает все, что ему говорит Квинн, но не верит ни единому слову.
   -- Это не моя вина, -- отрезал Леарза. -- Что вы не вызываете к себе доверия. Вы слишком много скрываете и лжете.
   Лицо Каина как-то словно потемнело; он медленно поднялся с места, и только теперь в груди у Леарзы екнуло: здоровенный андроид был выше него на добрых полторы головы.
   -- Думаешь, никто ничего не замечает, -- мягко прозвучал его голос. -- Как ты держишься от нас в стороне. Бегаешь в кабинет к Фальеру и о чем-то переговариваешься с ним. Ходишь всюду с этим носатым.
   -- Я и не собирался этого скрывать! -- крикнул Леарза. -- Я хочу составить собственное мнение о них, это запрещено? Не забывай, я не такой, как вы. И я ничего вам не должен! И, в отличие от вас, я не собираюсь сидеть сложа руки и наблюдать, если им действительно что-то угрожает!
   Каин сделал шаг в его сторону; он смотрел куда-то словно себе под ноги, но в его позе было что-то, что едва не заставило Леарзу попятиться.
   -- Маленькая, -- раздельно, негромко сказал он, -- неблагодарная, -- еще один шаг, -- тварь!
   Это произошло столь быстро, что Леарза не успел отшатнуться; в мгновение андроид оказался возле него и схватил за грудки, приподняв над полом.
   -- Пусти!..
   -- Мы, по-твоему, сидели сложа руки?! -- орал Каин, и глаза их наконец встретились; взгляд у андроида был совершенно бешеный. -- Когда на Руосе восемнадцать наших человек погибло для того только, чтобы разрушить сердце Эль Габры, которое затем просто материализовалось снова под влиянием вашей воли?! Когда я десять лет ковал клинки по нашей технологии для того, чтобы ваши бойцы сражались ими против одержимых?! Когда мы всеми силами разыскивали ваших Одаренных и потом оберегали их, как зеницу ока, чтобы, не дай небо, они не задохнулись от собственной глупости?!
   -- Вы могли бы спасти много людей, но вы дали им умереть! -- крикнул Леарза, вцепившись обеими руками в запястье Каина и пытаясь разжать его хватку. -- Даже мою жизнь сохранила только глупость Морвейна, и то все вы были против!
   -- И несмотря ни на что, оставили тебя в живых и на свободе! -- рявкнул Каин. -- Богарт спасал твою никчемную шкуру! Сам Лекс оказал тебе такую честь! Не страшно тебе, ублюдок? Мне чертовски хочется размозжить тебе череп прямо здесь и сейчас!
   -- Клятая машина! Давай, убей меня! Как далеко зайдет эта имитация настоящего человека?
   Какой-то мускул на лице андроида дернулся; Леарза не чувствовал собственных ног, все его существо ожидало сокрушительного удара, он не боялся, -- слишком был взбешен, -- но знал, что Каин не шутит, вот свободный локоть младшего будто пришел в движение: сейчас его кулак полетит с огромной скоростью, хруст, оглушительная боль и...
   Но Каин не успел даже замахнуться, жесткая ткань чужой куртки хлопнула Леарзу по боку, андроид лязгнул зубами и вынужден был отпустить китаба, когда сам отшатнулся назад.
   Он грубо отодвинул Леарзу в сторону, шагнул между ним и Каином. Андроид медленно поднял голову; на его подбородке остался хорошо видный след, от сильного удара рассекло кожу и потекла совершенно человеческая на вид кровь.
   -- Он глупый мальчишка, -- хмуро сказал Богарт, -- но и ты ведешь себя ничуть не лучше. Остынь.
   На какой-то момент Леарзе показалось, что андроид сейчас не послушает коллегу и опять бросится в драку, но Каин повернул голову и рассеянно как-то вытер кровь с подбородка.
   -- Он понимает только так, -- буркнул он. Богарт вздохнул, сложил руки на груди; его поза стала неуловимо более расслабленной.
   -- Ты забываешь, что твоего удара обычный человек не переживет. ...Пойдем, -- это уже обращаясь к Леарзе; ошалевшему китабу ничего не оставалось, кроме как послушаться.
   Вдвоем они вышли в коридор; дверь сама по себе захлопнулась.
   -- Вы так орали, что было слышно в соседних комнатах, -- негромко заметил Богарт, глядя в сторону. -- Осторожней с ним: убить он не убьет, но покалечить вполне может.
   Леарза помолчал, насупившись.
   -- Ты тоже так считаешь? -- потом хмуро спросил он.
   Финн по-прежнему не смотрел на него, будто рассматривал свою правую руку, которой только что он ударил младшего; Леарзе бросился в глаза длинный белый шрам на его предплечье.
   -- Я считаю, что он в одном точно прав, -- подумав, все же ответил Богарт. -- Ты думаешь, будто эти люди тебе ближе, чем мы, но ты не знаешь ни их, ни нас. ...Во время экспедиции на Венкатеше мне раздробило кости в обеих ногах и правой руке. Потому я могу посостязаться в силе с Каином: теперь кости у меня такие же, как у него.
   Столь странно завершив, Богарт развернулся и пошел прочь; Леарза остался стоять и недоуменно смотрел ему вслед.
   ***
   Слова Финна обидно задели его в тот раз; на следующий же день, когда Тегаллиано опять явился к нему, Леарза осторожно спросил:
   -- Могу ли я посетить кварталы бездушных, господин Тегаллиано?
   Но тот будто только и ждал подобного вопроса; без малейшего намека на замешательство Тегаллиано почтительно ответил ему:
   -- Разумеется. Если вам интересно, господин Леарза, я могу сейчас же отвести вас в промышленную зону города; пожалуй, там действительно есть на что посмотреть. Теперь уже, правда, вечер, но некоторые заводы работают круглосуточно.
   -- Я бы глянул на сталелитейный, -- невольно попросил Леарза, вспомнив Каина.
   -- Конечно, никаких проблем.
   И они, привычно уже оседлав лошадей, отправились в сумерки; широкие улицы Централа понемногу пошли под уклон, и Леарза сообразил, что они действительно приближаются к границе богатой части города, он видел еще на старых фотографиях, какие посылали разведчики, что кварталы бездушных и промышленная зона находятся у подножия высокого холма.
   -- Вам уже должно быть известно, Централ отделен от остальной части города, -- негромко обратился к нему Тегаллиано. -- Но это не означает, разумеется, что бездушные не имеют права прийти сюда в любой момент. Мы теперь минуем ворота, на которой обычно несут стражу блюстители порядка, но это больше почетный караул.
   Он не солгал; вскоре Леарза разглядел высокую металлическую арку, за которой улица становилась еще уже, а домики -- меньше и проще на вид. Он почти боялся пересекать эту черту, боялся получить подтверждение отчетам разведчиков; однако вне Централа все оказалось вполне чисто и опрятно, и встречавшиеся им люди вежливо кланялись без страха в глазах, хоть и с любопытством потом оборачивались им вслед.
   -- Я полагаю, для вас не секрет, что наше общество делится на два класса? -- между тем поинтересовался Тегаллиано, не глядя на Леарзу. Китаб ответил:
   -- Да, я слышал об этом... Я знаю также и историю, но, пожалуй, предпочел бы услышать ее еще раз от вас, господин Тегаллиано.
   -- Как пожелаете. Когда наши далекие предки только прибыли на Анвин, часть их твердо решила отказаться от использования сложной техники и уйти в степи, чтобы следовать пути Тирнан Огга; остальные оказались слишком слабы духом и остались на прежней стоянке. Со временем ушедшие к берегам Атойятль развили в себе таланты, и тогда увидевшие это малодушные поняли, что они были неправы, и тогдашние лидеры принесли друг другу клятву; слабовольные потомки первых поселенцев взяли на себя заботы о материальной стороне нашего бытия, тогда как предки нынешних аристократов обязались всех себя посвятить дальнейшему развитию духа. Это деление соблюдается и по сей день. Я понимаю, со стороны это может выглядеть... подобно рабству. Но уверяю вас, господин Леарза, -- и вы сами это сейчас увидите, -- бездушные не считают себя рабами.
   Леарза промолчал. Они достигли промышленной зоны, фотографии которой ему тоже доводилось уже видеть, и вот перед ними оказались широкие дымящие трубы завода. Несколько огромных бетонных зданий были окружены высоким забором; там, внутри, какие-то люди в рабочих комбинезонах грузили тяжелые рулоны листового металла, а из недр зданий доносился мерный грохот и лязг.
   -- Разумеется, наши технологии после технологий Кеттерле должны показаться вам примитивными, -- будто оправдываясь, произнес Тегаллиано. -- И мы, пожалуй, могли бы за истекшие века добиться большего научного прогресса, но мы никогда не хотели заменять человеческого труда машинами.
   -- Я знаком с работами Тирнан Огга, -- негромко отозвался Леарза. -- И вполне согласен с той частью, где говорится, что если машины лишат человека необходимости трудиться, человек деградирует.
   -- К тому же, на машины нельзя полагаться, -- мягко добавил его спутник. -- Машины ломаются.
   Леарза ничего не ответил; Тегаллиано без лишних слов сопроводил его в багровое лоно завода.
   Чувство дежа вю охватило руосца; они шагали по стальным лестницам, узким мостикам над чанами с кипящим металлом, все здесь полыхало и светилось в темноте. Правда, повсюду были люди в касках, эти люди выполняли свою работу, будто бы мало обращая внимания на посетителей.
   -- Полагаю, впечатление будет неполным, если вы не поговорите с одним из рабочих, господин Леарза, -- сам предложил Тегаллиано. -- Вот... хотя бы этот парень возле панели управления; он занимается тем, что следит за движением ковшей с металлом.
   И, не дожидаясь ответа, Тегаллиано сам подошел к закованному. Леарза спешно последовал за ним. Человек, на которого пал их выбор, был самый обычный работяга, одетый в не очень чистый комбинезон с прожженной в двух местах штаниной, на голове его была каска, лицо и само по себе смуглое, да еще покрытое шлаковой пылью.
   -- Как тебя зовут? -- обратился к нему Тегаллиано.
   -- Унгва, господин, -- покорно ответил тот и только коротко посмотрел на Леарзу.
   -- Расскажи о себе, Унгва, -- тогда сказал Тегаллиано. -- Нравится ли тебе твоя работа?
   -- Неплохая работа, господа, -- будто чуточку осторожно сообщил Унгва. -- Я предпочитаю ночную смену, и платят за нее больше. Я тут уже восемь лет работаю.
   -- Есть у тебя семья?
   -- Конечно, а как же. Родители, два брата, сестра, жена и двое собственных детей. Братья тоже работают здесь, и отец: он уже стар, но его взяли сторожем, это ему по нраву. Жена у меня на хлебопекарном заводе. Дети еще маленькие, ходят в школу.
   Тегаллиано кивнул ему и оглянулся на Леарзу; тот понимал, чего от него хотят, и тоже задал свой вопрос:
   -- Тебе когда-нибудь хотелось стать аристократом, Унгва?
   Смуглый рабочий пожал плечами.
   -- А кому не хотелось бы, господа! Но у всех свой долг. Я рад, что у меня есть мое занятие, что я приношу пользу другим людям.
   Он ведет бедолагу на веревочке, будто марионетку.
   У Леарзы дернулось веко; он сделал вид, будто что-то попало ему в глаз.
   "С чего ты взял?!" -- яростно подумал он. Но ответа не было; вместо того Тегаллиано спокойно сказал, обращаясь к рабочему:
   -- Спасибо, Унгва. Больше не будем отвлекать тебя.
   -- Удачной тебе смены, -- брякнул Леарза, уже поворачиваясь, чтобы пойти дальше за своим провожатым. Внутри у него царил раздрай.
   ***
   Даже профессор, кажется, в последнее время о чем-то серьезно беспокоился; разведчики, те и вовсе без конца шушукались между собой, помрачнели. Тревога снедала и капитана Касвелина, потому что со станции приходили дурные новости: выяснилось, что у сломавшегося двигателя перегорела центральная схема, и придется доставить новую с Кэрнана. Сама по себе поломка -- не такое уж необычное дело, но никто на станции не мог взять в толк, отчего она произошла.
   Гавин Малрудан не видел особых поводов для беспокойства, хотя настроение профессора его настораживало. Профессор Квинн просто так нервничать не будет, Гавин это хорошо знал. Но и помочь ничем не мог, конечно же, и ему оставалось лишь добросовестно исполнять взятую на себя работу. Загадкой для Гавина было и поведение разведчиков, а когда он спросил об этом Каина, андроид только сердито отмахнулся и посоветовал не совать носа. Гавин, конечно, был не дурак; он сообразил, что разведчиков беспокоит руосец, который и вправде вел себя странно в последние дни, но Гавин уже однажды попытался урегулировать отношения хотя бы между ним и Каином, вышло не очень. У Каина на подбородке с тех пор красовалась здоровенная царапина, которая еще и никак не хотела заживать. Через несколько дней явился к Гавину и руосец, весь помятый какой-то, будто не давно не спал, и спросил, нет ли у него чего-нибудь от головной боли; Гавин, у которого была походная аптечка, услужливо предложил ее Леарзе. Тот покопался в аптечке, взял несколько пакетиков и ушел. Гавину тогда в голову не пришло проверить, что именно взял руосец, а когда он это обнаружил, то сильно удивился и никак не мог взять в толк, зачем Леарзе понадобились такие вещи.
   ...Леарза между тем действительно дурно спал по ночам; хохот темного бога стоял у него в ушах.
   Водят тебя за нос, водят тебя за нос, как дурачка!
   И Леарза не мог этого просто так оставить, он чуял, что должен что-то предпринять, а в голову, как назло, ничего не приходило.
   Наконец в одну из ночей, вернувшись после очередной обстоятельной прогулки по заводам Тонгвы, Леарза, с трудом сумев уснуть, видел сон. В последнее время ему почти всегда снились эти двое, но не теперь; во сне он был в своей старой лаборатории еще в сабаине Кфар-Руд, все переливал купоросную настойку, а она казалась нескончаемой, и Леарза совсем уже было рассердился и хотел швырнуть пробирку, когда что-то взорвалось, и он проснулся.
   Самый обычный сон; но этот сон навел его на мысли.
   Три дня спустя Тегаллиано, как обычно, повел своего почетного спутника в промышленную зону, которая отчего-то не переставала интересовать его; Леарза выглядел рассеянным, но от очередной прогулки не отказался, хотя на вопрос о том, куда он пожелает направиться в этот раз, лишь пожал плечами. Тогда Тегаллиано предложил текстильную фабрику. Леарза без раздумий согласился. Конференция закончилась в обед, и еще было дневное время; на фабрике кипела работа, и Тегаллиано провел руосца по гигантским залам, отыскал одного из управляющих фабрики, заставил того рассказывать, что здесь делают люди. Леарза будто бы слушал, но как-то невнимательно.
   В самом деле китаб волновался. Он сделал все необходимые приготовления, но сам еще не был уверен, к чему это все его приведет; необходимо было импровизировать. При всем том он не знал даже, стоит ли пробовать прямо сегодня, или обождать до завтра, или...
   Они ходили по однообразным холлам, в которых сидели преимущественно женщины, все смуглые, плосконосые, они склонялись над своими станками, если Тегаллиано вздергивал одну или другую с места, послушно отвечали на вопросы, но Леарза чувствовал неискренность их слов. Это его не интересовало.
   И вот они перешли в очередной холл, совершенно такой же, как предыдущие, -- кажется, выполняемая работа отличалась, но Леарза не вникал в объяснения управляющего, -- и китаб, рассеянно кинув взгляд поверх женских голов, заметил ее и вздрогнул.
   Они сидела вместе со всеми, точно так же склонялась над работой, но время от времени поднимала голову и как раз в тот момент посмотрела на вошедших с затаенным любопытством в черных круглых глазах. Ее станок находился в противоположном конце зала; Леарза сунул руку в карман пиджака. Управляющий закончил рассказывать и медленно пошел вперед, Леарза сделал вид, что зацепился рукавом за стул, пропустил вперед Тегаллиано, а потом быстро нагнал обоих своих спутников и тут же задал какой-то вопрос.
   Они спокойно шли между станками и разговаривали, когда одна из женщин позади них вскрикнула. Оба анвинита стремительно обернулись; причина тревоги работниц была очевидна, в проходе тянулись тонкие длинные струйки дыма, как будто что-то горело совсем близко.
   -- Пожар! -- завизжали женщины, повскакивали со своих мест, а дым вдруг повалил коромыслом, заволакивая холл. Реакция управляющих была молниеносной, оба бросились туда, Тегаллиано крикнул:
   -- Хранить спокойствие!..
   Но перепуганных, вопящих женщин было не так-то просто угомонить, даже с его талантами. Леарза прянул вперед, пользуясь тем, что в дыму ничего почти не видно, добрался до конца холла и там буквально врезался в нее.
   Она в шоке вскрикнула, да крик ее все равно не мог привлечь ничьего внимания во всеобщей катавасии; Леарза поймал ее за плечи и выдохнул ей в лицо:
   -- Я видел тебя во сне!
   Женщина перепугалась только еще сильней, попыталась вырваться. До руосца кое-как дошло, что вряд ли это был лучший способ начать разговор, и он торопливо добавил:
   -- Не бойся, я только поговорить... я из дворца, я из них... это правда? Скажи мне, это правда, что закованные умирают от голода?
   -- Тише, -- кое-как взяв себя в руки, пискнула она. -- Тише!..
   -- У нас не больше пяти минут, -- резко напомнил Леарза, оборачиваясь. Дым все еще стоял плотной стеной, отовсюду доносились крики.
   -- И от голода бывает, и от холода, и от травм. Они ни за что не покажут тебе правды, -- тогда решительно сказала женщина. -- Они заставляют нас говорить все, что им вздумается. Только будь осторожнее! Не верь им... кто-то распространяет по нашим кварталам листовки, в них подробно написано, какие у вас машины, там даже есть рисунки вашей станции! Я не знаю, зачем они это делают, но это не приведет ни к чему хорошему. Все, они идут!..
   И она вдруг будто бы без чувств рухнула прямо ему на руки; Леарза так искренне растерялся, что выскочивший к нему Тегаллиано только утер пот со лба и сказал:
   -- Просто положите ее, господин Леарза, она сейчас придет в себя. Мы думали, что-то загорелось, но никакого огня так и не нашли. Управляющие разберутся, я же предлагаю вам отправиться дальше. Досадная маленькая неприятность, не правда ли?
   -- О... да, -- промямлил Леарза и бережно пристроил женщину на стул.
   ***
   С утра в тот день состоялась новая конференция, на которой люди Фальера продолжали рассказывать инопланетянам о собственной культуре и истории, а вечером устроен был спектакль в одном из холлов дворца; актеры должны были играть только для этих людей, которых они боялись, -- и Леарза это хорошо замечал.
   Сам Фальер, впрочем, на представлении отсутствовал, недолго просидел и Леарза, которого мало интересовала судьба главных героев спектакля, обреченных на несчастную любовь; воспользовавшись тем, что большая часть зала погружена во мрак, он бесшумно выскользнул в коридор. Холодные глаза разведчиков посмотрели ему вслед, но его это теперь волновало меньше всего. Леарза направился знакомой уже дорогой и быстро настиг дверей кабинета, в котором, он знал, часто проводил время Наследник; тот и теперь сидел, будто о чем-то глубоко задумавшись, за своим письменным столом, но когда Леарза вошел без стука, поднял голову.
   -- Господин Леарза, -- окликнул он. -- Пьеса вам не понравилась?
   -- Актеры слишком очевидно боятся нас, -- резковато ответил Леарза, остановился напротив Наследника и сложил руки на груди. У Фальера действительно были глаза, чем-то похожие на его собственные: такого же светло-серого оттенка, пусть неуловимо другой формы. -- К тому же, я хотел спросить вас кое о чем, господин Фальер. Неужели вы всерьез думаете, что кеттерлианцы никогда не догадаются о настоящем положении дел на Анвине?
   -- ...О чем вы? -- осторожно уточнил тот.
   -- О бездушных. Вы и меня пытались обвести вокруг пальца, -- сказал Леарза, нахмурившись. -- Но я не совсем идиот. Эти люди страдают. Ваши аристократы живут в богатых огромных домах и проводят пышные балы, но бездушные замерзают и голодают в своих кварталах. Не думайте, будто способности вашего Тегаллиано остались от меня сокрытыми.
   Фальер поднялся со своего места; он был высок, значительно выше ростом, нежели Леарза. Выражение его лица изменилось.
   -- Я понимаю, -- наконец сказал Фальер. -- Действительно, вы правы, возможно, с нашей стороны было ребячеством пытаться скрыть правду от вас. Но и вы должны понять, Леарза... это наше больное место, проблема, требующая решения, мы хорошо знаем об этом, только... как я уже говорил господину Квинну, это невозможно изменить в один день. Конечно, мне хотелось бы исправить ситуацию, но что я, один человек, могу сделать с этим?..
   -- Вы знаете будущее, -- медленно произнес Леарза, не сводя с него взгляда. -- Вы больше, чем просто один человек. И вы должны видеть, что изменить это все просто необходимо, иначе в грядущем вас ждут огромные трудности...
   -- Откуда вы знаете? -- напряженно спросил Наследник.
   -- Это неважно сейчас. Вы видите будущее, Фальер, не отнекивайтесь, и что бы вы там ни видели, теперь вы не предпринимаете ничего! Но люди страдают! Разве это по-человечески, позволять тысячам людей страдать и умирать? Это больше похоже... на них, -- Леарза поморщился. Слова его заставили Фальера замолчать; так они оба стояли друг напротив друга, пока наконец Фальер не опустил голову.
   -- Это так, -- тихо сказал он. -- Но вы забываете о том, что я все же один. Я один -- а их миллион. Вы знаете, несколько лет тому назад мой собственный брат едва не убил меня. Теперь, если я попытаюсь что-то решительно изменить, все эти изнеженные аристократы встанут против меня. Мои собственные советники считают, что все должно оставаться как и прежде. Я знаю: если я предприму более серьезные меры, начнется война, о которой меня так настойчиво предупреждает господин Квинн. И даже если он неправ, война -- это все равно страшная вещь.
   Леарза промолчал, но выражение его лица смягчилось. Голос Фальера звучал искренне; и Леарза поверил ему, -- потому что хотелось верить.
   -- Я понимаю, -- негромко произнес китаб, отворачиваясь. -- Но все-таки мы не можем оставить это просто так. Я хочу помочь вам.
   -- Я был бы весьма благодарен вам, Леарза, но даже я не знаю, что делать, -- грустно сказал Фальер. Тогда Леарза решительно сжал кулаки.
   -- Дайте мне больше свободы, господин Фальер. Я должен ближе познакомиться с этими людьми, узнать, чем они живут, что думают. Тогда, быть может, мне придет в голову что-нибудь. Все-таки я человек извне, у меня другой опыт, если у меня получится?..
   Фальер будто с облегчением кивнул.
   -- Да, конечно, -- ответил он. -- Я даю вам полную волю, Леарза. Я очень надеюсь на вас.
   Напряжение понемногу уходило; они еще говорили, но уже главный вопрос был решен, и Леарза, мягко улыбнувшись, сказал, что хотел бы взглянуть хотя б на конец пьесы, и они попрощались; руосец вышел, оставив Наследника в одиночестве.
   Марино Фальер медленно подошел к черному провалу окна, и выражение его лица быстро менялось. От вежливой улыбки не осталось и следа; он был явственно взволнован, чуть дрожащими пальцами коснулся свинцового переплета рамы, потом вовсе прижался к холодному стеклу лбом.
   "Он опасен, -- подумал Фальер. -- Это все похоже на танцы на лезвии ножа".
   ***
   В знакомых ей с детства кварталах было в те дни очень неспокойно; казалось, она сидит на бочке с порохом, один щелчок зажигалки -- и все взлетит к чертям. И она ровным счетом ничего не могла сделать! Люди вокруг нее только и говорили, что об инопланетянах, вертели листовки, рассматривали картинки; Нина не могла даже заикнуться о том, что, может быть, инопланетяне совсем не плохие, потому что понимала: если ее слова дойдут до управляющих, ей конец.
   Раньше, пожалуй, -- теперь те времена вспоминались ей с трудом, -- Нине было бы все равно, должно быть, она испугалась бы не меньше остальных. Тогда, когда она еще была совсем одна. Нина иногда думала об этом; собственная судьба казалась ей странной. Как и многие другие, Нина родилась в большой бедной семье, помимо нее, у родителей ее было еще трое детей, но, когда ей едва исполнилось пятнадцать, отцу ее, работавшему на заводе, отрезало правую руку. Это превратило его в беспомощного калеку. Мать Нины всегда была слабой, не могла работать, но брала домой шитье; в основном же почти непосильная задача содержать семью с маленькими детьми легла на плечи Нининого семнадцатилетнего брата Румуи. Двое младших детей в следующий год умерли от болезни, а отец, не в состоянии вынести своего положения, запил. Пьяный, он бил жену и Нину, а Румуи дома почти не бывал, вынужденный работать по две смены на заводе; ничего удивительного, что, когда появился Тааво, Нина буквально сбежала из дома.
   С Тааво она прожила два года и неоднократно пожалела о том, что оставила свою семью. Тааво оказался ревнив; с рук ее не сходили синяки, работавшие вместе с ней на фабрике женщины смеялись над ней. Первенец Нины родился мертвым. Тогда она сбежала от Тааво; он еще какое-то время искал ее, и Нина всерьез опасалась, что он убьет ее, но, к ее счастью, Тааво прежде того зарезали в пьяной драке. Нина потом хотела вернуться к своим родителям, но обнаружила, что отец ее давно умер, ушла из жизни и мать; Румуи женился, и когда блудная сестра явилась к нему, он попросту ее прогнал и сказал, что их ничто не связывает.
   Так Нина осталась совсем одна. В ее жизни не было никакого смысла, никакой цели; она жила просто потому, что когда-то появилась на свет, и вовсе не задумывалась, для чего все это. Больше всего Нине мечталось о том, чтобы все оставили ее в покое.
   Потом появился Уло.
   Жизнь и теперь была совершенно непростой; Нина работала сейчас на текстильной фабрике и еще брала работу на дом, допоздна сидела с иголкой в руках, обложившись тряпками. Сидела она и теперь, но мысли ее были далеко, и несколько раз женщина больно укололась. Вечер тянулся бесконечно; тускло горела слабая электрическая лампочка, семейство часовщика внизу очевидным образом переживало не лучшие моменты: заполошно визжала жена старшего сына, доносилась ругань и крики детей. Нина не обращала внимания, у них часто происходили скандалы. Когда в ее собственную дверь неожиданно постучали, она негромко вскрикнула и выронила рукоделье; она никого не ждала в этот вечер. Видимо, посетитель благополучно миновал семейство на первом этаже, воспользовавшись гомоном, и оказался незамеченным.
   Сердце у нее екнуло: к ней никто не мог прийти, кроме Аллалгара, но Аллалгар заходил к ней попить чаю вчера, сегодня у него ночная смена. Если это господин Дандоло?.. Нина спешно отложила работу и соскочила с места.
   Но, когда она открыла, на пороге стоял незнакомый бездушный, одетый в добротную одежду слуги. Оглянувшись, он прижал палец к губам и показал ей какую-то сложенную бумагу; Нина торопливо, не спрашивая, пропустила его и захлопнула дверь.
   -- Господин Теодато Дандоло послал меня, -- сказал бездушный, протягивая ей свое послание. -- Велел передать тебе это и денег. Деньги в конверте.
   -- ...Спасибо, -- растерялась немного Нина, приняла конверт, но разворачивать при незнакомце постеснялась, не уверенная, можно ли ему доверять. -- Ты... его слуга?
   -- Да, -- насупившись, важно ответствовал тот. -- Нангой зовут. Я служу господам Дандоло с тех пор, как сам был ребенком.
   Сообщив это, Нанга принялся оглядываться. Кажется, Нинина обитель его не впечатлила; хотя в комнате все было чисто, мебель была ветхой, а дешевые бумажные обои по углам покорежились от сырости и кое-где висели лохмотьями. Наконец темное лицо гостя обрело совершенно скорбный вид.
   -- Так и знал, что господин Теодато непременно свяжется с кем-нибудь вроде тебя, -- заявил он. -- В Централе полно хорошеньких молодых женщин, но его всегда тянуло на приключения.
   Нина вспыхнула, когда до нее дошло, что подумал Нанга; прижав конверт к груди, она воскликнула:
   -- Между нами ничего нет! Я вообще-то замужем!
   -- Тогда какого дьявола он шлет тебе деньги и писульки?
   Она осеклась; говорить правду она не смела.
   -- То-то и оно, -- буркнул Нанга. -- Ладно, спорить с ним все равно бесполезно. ...Что у вас тут вообще происходит? Даже до Централа доходят слухи, говорят, закованные волнуются.
   -- Кто-то расклеивает листовки, в которых подробно описаны инопланетяне и их машины, -- уныло сказала Нина, опустила голову. -- Конечно, люди волнуются. Они напуганы, им кажется, что не сегодня-завтра эти инопланетяне спустятся на планету и начнут всех убивать налево и направо.
   -- Я думаю, мы должны верить в могущество Наследника, -- важно ответил ей Нанга. -- Он не так-то прост, он не позволит им запросто убивать нас. Наверняка у него уже есть какой-то план.
   -- Неужели ты в это веришь? -- воскликнула женщина. -- Твой господин лично общается с инопланетянами! Неужели он не сказал тебе, что они совсем не такие страшные? Они не желают нам зла!
   Нанга поджал узкие губы.
   -- Господин Теодато вечно увлекается какими-то глупыми и опасными вещами. Он просто молод. Конечно, они хитрые, им ничего не стоит обмануть его, он сам развесил уши, спит и видит, как бы завладеть их машинами. И ты его больно-то не слушай!
   Нина посмотрела на него, а потом рассмеялась. Нангу ее смех задел, он насупился еще сильней прежнего; ей только смешнее стало от него. Перед ней стоял взрослый уже человек, старше нее почти в два раза, но он верил в детские сказки!
   -- Это уже мое дело, -- наконец сказала она. -- Ступай, Нанга. Я бы предложила тебе чаю, да ты небось не пожелаешь нашего чаю, да еще в такой нищей обстановке. И поблагодари своего господина вместо меня.
   Нанга сердито дернул подбородком и, не сказав больше ничего, вышел; Нина спешно развернула конверт.
   "Они выпускают из дворца одного из них, -- корявым мелким почерком писал Дандоло, и ей пришлось разбирать по слогам, -- мне больше не удается поговорить с остальными, но я поговорил с ним. Что происходит в кварталах закованных? Напиши мне, Нанга через несколько дней придет и заберет".
   Страшно взволнованная, она принялась нервно оглядываться; чистой бумаги дома у нее не было, и она уже хотела было вырвать страницу из единственной хранившейся у нее книги (книгу эту добыл еще Уло, в ней были какие-то чертежи и схемы), но резко передумала и почти побежала на улицу. Далеко ходить ей не пришлось: на стене их дома прилеплена была одна из листовок, которую она решительно сорвала и помчалась обратно к себе. Уже в спокойствии своей сумрачной комнаты Нина села за стол и, высунув язык, принялась старательно выводить круглые неровные буквы на оборотной стороне листовки.
   Тревога не отпускала ее и на следующий день; к тому же, когда Нина пришла на работу, соседки сообщили ей, что с утра ее искал какой-то аристократ. Разумеется, подобная новость немедленно вызвала толки и пересуды, Нина то и дело ловила на себе недобрые взгляды, товарки в большинстве завидовали ей. Хуже всего было то, что искавший ее человек действительно снова заявился на текстильную фабрику вечером, когда смена уже закончилась, и Нина собиралась пойти проведать Аллалгара.
   Она узнала его; это был тот самый странный человек, которого приводил несколько дней тому назад управляющий. На этот раз незнакомец был один, он быстро заметил ее в фойе и направился ей наперерез. Нина напугалась, хотела было сделать вид, что не понимает, что ему от нее нужно.
   -- Не бойся, -- сказал он. -- Нет необходимости скрывать. Наследник лично разрешил мне ходить всюду и общаться с любым, с кем я захочу. Ты уже закончила смену? Куда ты теперь, домой? Можно мне поговорить с тобой?
   Нина беспомощно оглянулась, но избавиться от него не было никакой возможности.
   -- Пойдем, -- пришлось сказать ей, и они вдвоем покинули фойе, оказались на темной улице.
   -- Как тебя зовут? -- спросил чужак. Нина назвала свое имя. -- А меня Леарза, -- сообщил он.
   -- Ты тоже инопланетянин? -- осторожно уточнила Нина. Этот человек был совсем не такой, как Уло или его друзья; она подспудно ощущала большую разницу между ними. Он был небольшого роста, светловолосый, одет как-то не так, как все, и видно было, что он совсем молод, лет двадцати пяти. Черты его лица были тонкими, даже острыми какими-то. Уши смешно торчали в стороны из-под лохматых волос.
   -- Да, -- ответил Леарза. -- Но я не из них. Я родом с совсем другой планеты... та планета уничтожена, а они вытащили меня оттуда.
   -- Они спасли тебя, -- уточнила Нина, чувствуя странную гордость. Леарза немного сердито мотнул головой.
   -- Можно и так сказать. Я... знаешь, я видел тебя во сне. Даже дважды.
   -- Что во мне такого? -- смутилась она.
   -- Я имею в виду, до того, как я встретил тебя. Я... еще не знаю, что это значит. Но что-то значит, это точно. Я просто должен поговорить с тобой, Нина. ...Ты куда-то собиралась?
   -- Я обещала другу заглянуть к нему, -- нехотя сказала женщина. -- Я думаю, ты можешь пойти со мной. Только не говори ему, кто ты такой, а то он испугается.
   -- Хорошо, конечно.
   -- Тебя потому выпустили из дворца? Из-за того, что ты не из них?
   -- Да, -- согласился Леарза. -- Я... хочу помочь. Фальер даже сам попросил меня... я не знаю, что у вас тут творится, Нина, еще не знаю. Но я сделаю все, что в моих силах... я не буду сидеть сложа руки.
   -- Наследник просил тебя помочь? -- у нее что-то похолодело внутри.
   -- Ну да. Что ты? Не знаю, что у вас тут думают насчет него, но он очень о вас заботится. К сожалению, такие дела быстро не делаются, нельзя в одночасье все изменить, по мановению руки люди не станут жить хорошо. Но со временем все возможно, и я очень рад тому, что могу быть полезен здесь.
   Нина не ответила ему; она еще и сама не понимала, что произошло, но вдруг ей расхотелось даже говорить этому Леарзе о том, что ее Уло -- один из них. Он выглядел оживленным и будто искренне говорил о помощи, но...
   Вдвоем они пришли в столовую сталелитейного завода; Нина оглядывалась, но Аллалгара не увидела. Может быть, он еще не пришел; подумав, она остановилась у входа и обернулась к своему спутнику.
   -- Плохо вам живется здесь? -- спросил он.
   -- По-всякому бывает, -- сказала Нина. -- Люди живут бедно. Очень многие даже читать не умеют. Я сама лишь недавно научилась... вот и человек, которого мы сейчас ждем, он совсем один, у него нет друзей, кроме меня, остальные насмехаются над ним. Его мать соблазнил аристократ, а потом бросил, она умерла в нищете, все говорили, что она шлюха. ...Вон он.
   Леарза стремительно обернулся; действительно, в этот момент в столовую вошел высокий смуглый закованный, сразу заметил Нину и неловко улыбнулся ей, сделал шаг в ее сторону, потом заметил чужого мужчину возле нее.
   -- Аллалгар, -- окликнула его женщина. -- Не стесняйся, это Леарза. Он... -- она растерялась немного, не уверенная, что стоит сказать, но Леарза повел себя странным образом; уставившись на Черного, он воскликнул:
   -- Вот оно что! К чему мне все это снилось... извини, если я пугаю тебя, но... Нина, -- он оглянулся, -- спасибо! Аллалгар, ты нужен мне. Пойдем со мной! Я отведу тебя в Централ.
   -- Что... зачем? -- совершенно растерялся тот, уставился на Нину; она напуганно потрясла головой, давая понять, что и сама не знает, что происходит.
   -- Хотелось тебе когда-нибудь побывать там? -- загорелся Леарза, не замечавший испуга закованных. -- Посмотреть на самого Наследника? Я отведу тебя к нему!
   -- Я ничего дурного не сделал, господин... -- нелепо забормотал Черный, попятился. -- Я...
   -- Ты наполовину аристократ, -- сказал Леарза. -- И имеешь право на место среди них. Пойдем! Не бойся, никто не обидит тебя!..
   -- Господин Леарза, оставьте его! -- воскликнула Нина, схватила руосца за локоть. -- Пожалуйста, оставьте! Ах, зачем я вам это сказала!
   -- Не беспокойся, ничего дурного не случится! Я знаю это, он просто должен пойти со мной!
   -- Аллалгар, хоть ты объясни ему!..
   -- Я пойду, куда скажете, господин.
   ***
   -- Мне отчего-то кажется, вот она: та самая ниточка, которая поможет установить другой тип отношений между вами, Фальер. Этот человек -- ни аристократ, ни закованный, он -- и то, и другое одновременно! Согласитесь, это именно то, что нам нужно. Предвидели вы это?
   Наследник улыбнулся ему; хотя внешне он казался спокойным, Леарза почувствовал, что и этот человек взволнован. Он должен понять, он должен!..
   -- Мой талант не совершенен, -- мягко возразил Фальер, сделав неопределенный жест. -- Порою я что-то предвижу, но далеко не все и не всегда. Я... знал, что вы справитесь, Леарза. Знал, что нужно предоставить вам полную свободу. Спасибо! Я еще не знаю, каким образом этот человек сыграет свою роль, но он необходим мне... нам, и за это я обязан сердечно поблагодарить вас.
   Леарза не сдержался и довольно рассмеялся. Так быстро! Он и сам не ожидал, что судьба столь быстро приведет его!.. Потом, впрочем, слова Фальера заставили его задуматься: должно быть, Наследник в самом деле что-то предвидел, знал, что именно он, Леарза, принесет им такую пользу.
   Закованный, которого привел руосец, все это время стоял за спиной Леарзы, оглядываясь с открытым ртом. Аллалгар никогда в жизни не видел такой роскоши; сияющие улицы Централа пролетели перед его глазами сплошным ослепительным потоком, и вот он оказался во дворце Наследника, и сам юный бог смотрел на него пронзительным умным взглядом. Странный коротышка не соврал ему: теперь Аллалгар будет жить в Централе.
   Его отвели в большую светлую комнату, дали другую одежду, принесли ужин на подносе; Аллалгар чувствовал себя аристократом. На какое-то время он вовсе поддался этому ощущению, вообразил, что он -- законнорожденный сын своего безвестного отца, молодой наследник богатого клана.
   Потом сошло на нет. Аллалгар был совершенно один здесь. Он никого не знал; даже слуги смотрели на него с затаенным презрением во взглядах. Он пожалел о том, что не попросил Наследника что-нибудь сделать и для Нины тоже. В конце концов, Нина была добра к нему и штопала ему белье. И, может быть, Наследник знает, где Кэнги? Аллалгар очень хотел увидеть Кэнги.
   На второй день Аллалгар познакомился с Меразом; тот сам первым пришел к нему в комнату. Аллалгар в это время сидел возле окна и тосковал, выглядывая на площадь с фонтаном. Мераз был немногим ниже самого Аллалгара, жилистый и подвижный, смуглое лицо выдавало в нем закованного с первого взгляда. Он вошел в комнату Черного и остановился, рассматривая его безо всякого стеснения.
   -- Ведь ты тоже закованный, -- обратился к нему Аллалгар, чувствуя себя неуютно. -- Ты кто?
   -- Звать Мераз, -- отозвался тот. -- А ты, значит, наполовину аристократ? Что-то по тебе не скажешь.
   Аллалгар набычился, медленно встал; видимо, его немаленький рост впечатлил чужака.
   -- Довольно меня этим дразнили, -- буркнул Аллалгар. -- Еще одно слово про моих родителей -- и я тебя в окно вышвырну. Ну, зачем пришел?
   Мераз негромко рассмеялся. Смех у него оказался какой-то... хищный; черные глаза блеснули на Аллалгара.
   -- Посмотреть на тебя, -- честно сказал он. -- До тебя я был единственным из закованных, кого поселили в такую же комнату. И я до сих пор не знаю, для чего это сделал господин Фальер.
   Аллалгар не нашелся, что ответить на это, и глупо замолчал. По правде говоря, он тоже не очень понимал, что он здесь делает; подспудно он знал, что аристократ из него никудышный, курам на смех, и если настоящие аристократы и сделают вид, что приняли его за одного из них, то только чтоб потешаться над ним.
   -- Да, -- протянул Мераз, -- умом ты не блещешь. Ладно, еще понаберешься, может быть. Меня господин Фальер каждый день почти берет с собой на встречи с инопланетянами. Уже слышал о них, а? Они здесь, уже больше месяца показывают нам свои проклятые машины.
   -- Слышал, -- ответил Черный. -- Правда, что у них совсем нет души?
   -- Не знаю, -- Мераз пожал плечами. -- Но лица у них просто каменные. Ничем их не удивишь, ничем не проймешь. Да один из них привел же тебя.
   Аллалгар растерялся: приведший его человек ему казался самым обыкновенным аристократом.
   -- Он не такой, -- сказал Аллалгар. Мераз рассмеялся снова.
   -- Конечно, не такой. Он с другой планеты. Они говорят, спасли его. Но он с ними заодно, пользуется их машинами. Я бы ему не стал доверять.
   Аллалгар ничего не сказал ему на это; все это было слишком сложно для него.
   ***
   Он стоял посреди комнаты, расправив плечи, отчего казался совершенно огромным, похожий на доисторического северного светловолосого бога-кузнеца, а лицо у него было добродушное. Ни за что нельзя было сказать, что в голове у него электронный мозг; у него были живые, совсем человеческие глаза, а на подбородке до сих пор виднелась полузажившая царапина, оставленная кулаком Богарта. Люди вокруг него переговаривались, хмурились, а он продолжал посмеиваться и смотрел на них с обычной хитринкой во взгляде.
   -- Не рано, профессор? -- спросил Гавин, веснушчатое лицо которого напоминало маску, столь было неподвижно. -- Может быть, стоит еще выждать.
   -- Дольше ждать нет смысла, -- возразил профессор Квинн, -- их реакция все равно будет негативной, и длительный срок может лишь разозлить их. Я считаю, время пришло.
   -- Пусть узнают, -- согласился с ним и Каин; Леарза, стоявший у окна, избегал смотреть на него, мрачно уставился в сторону. -- А потом как-нибудь и привыкнут, ха-ха! Человек, говорят, ко всему привыкает, а я не вот там какое-нибудь чудовище, ну если, конечно, ха, меня не разозлить!
   -- Я все-таки попросил бы тебя серьезнее отнестись к этому, Каин, -- мягко сказал профессор. -- Это очень важный момент, едва ли не более важный, нежели наша попытка объяснить им принципы теории массового бессознательного Катар.
   -- А я разве не серьезно?..
   -- Пока ты так гогочешь, -- пробормотал Таггарт, -- никто не может серьезно отнестись к заданию.
   -- Во-от оно как! А я теперь виноват, ага!
   -- Время, -- окликнул Касвелин, взглянувший на часы. -- Пойдемте.
   И они один за другим, вразнобой снялись с места, привычно уже направились в знакомый холл, второй месяц служивший им демонстрационным залом, и Леарза шел последним. На душе у него было пасмурно. Он помнил просьбу Дандоло, но не передал его слов остальным; тогда ему казалось, что просьба эта не заслуживает внимания, что ничего страшного не произойдет, даже если Фальер узнает об искусственных людях, -- да и Фальер, насколько Леарза успел узнать его, действительно выглядел благоразумным человеком. Машины Кеттерле не пугали его, и Леарза был уверен, что благополучие собственного народа волнует Фальера куда больше каких-то там страшилок.
   ...Но теперь он почувствовал себя неуверенно; может быть, еще оставалось время, он мог бы передать слова Дандоло если не Морвейну (с Морвейном Леарза не разговаривал все эти дни), то хотя бы Гавину или профессору. Он шел последним, погрузившись в раздумья, и впереди него раздавался веселый голос Каина, поспорившего о чем-то с Таггартом.
   Какова бы ни была просьба, но тот, кто просил тебя, надеялся на тебя, прозвучал в голову него холодный бесполый голос. Хорошо ты поступил, не оправдав надежд?
   "Заткнись, Асвад, -- мысленно отозвался Леарза и стиснул зубы. -- Я буду слушать все, что ты говоришь, и делать наоборот".
   Как знаешь. Значит, вот оно, -- твое решение.
   "Оно никому не должно причинить вреда".
   Тогда отчего ты так нервничаешь?
   "Пошел вон, убирайся!.."
   Потом перед ним открылась дверь; конференцзал был уже полон людей, и Леарза отметил, что теперь возле Мераза топчется и Аллалгар, которого он привел вчера. Фальер приветствовал пришедших, как всегда, на его бледном лице даже было какое-то оживление. Леарза силой воли заставил себя успокоиться. "Все хорошо. Они же не звери, они благоразумные, образованные люди. Чего я жду, что они набросятся на него с воем?"
   Делегация Кеттерле рассаживалась по местам. Аллалгар, кажется, сперва боялся и взглянуть на них, но вот все же поднял взгляд. Леарза в тот момент отвлекся на какое-то замечание Богарта и не заметил того, как выражение закованного изменилось, как он весь вытянулся, будто желая воскликнуть, но смолчал и, потрясенный, остался стоять. Лица сидевших анвинитов с холодным любопытством повернулись к ним, профессор Квинн поднялся и вышел вперед, -- кажется, по старой преподавательской привычке он любил так говорить, стоя и заложив руки за спину, -- прокашлялся. В зале воцарилась тишина.
   -- Пожалуй, сегодня мы коснемся одного из наиболее щекотливых вопросов, -- мягко начал он. -- Все это время мы открыто посвящали вас в особенности нашей цивилизации, однако избегали говорить о главных различиях между нами. Разумеется, события катарианского раскола -- печальные страницы в истории человечества... возможно, ваш народ уже не сохранил памяти об этом, но первоначальной причиной раскола стал искусственный интеллект.
   Они молчали; Леарза нервно вертел в руках планшет.
   -- Искусственные люди, -- продолжал профессор. -- То, чего столь многие боялись тогда; но другие мечтали об этом, чувствуя себя слишком одинокими в бесконечной вселенной. Собратья по разуму, которые могли бы разделить с нами печали и радости долгого пути вперед. Наша цивилизация пошла по пути технологии, и искусственный интеллект не пугал нас.
   Молчание.
   -- Мы действительно достигли этой цели. Младшие братья человечества появились на свет; хотя в головах у них электронный мозг вместо органического, они мало чем отличаются от нас, они точно так же способны испытывать эмоции, желания, они могут творить, они мыслят, как и мы. Я понимаю; вам это может показаться кощунственным. Но мы хорошо изучили строение человека. Человеческое существо управляется электрическими сигналами, которые его телу подает мозг. В этом отношении андроиды не отличаются от нас. Они выглядят, как обычные живые люди. Вы не почувствуете разницы.
   Профессор оглянулся и поманил рукой; Леарза вздрогнул. Сидевший по другую сторону от него Каин поднялся и вышел вперед, встал рядом с профессором. Квинн произнес:
   -- Перед вами -- искусственный человек, и так ли он страшен, как вам это казалось?..
   В зале царила гробовая тишина; Леарза видел, как изменились лица сидевших людей. Анвиниты были напуганы, настолько, что некоторые из них, кажется, не могли и пошевелиться, они побледнели, кто-то нервно заерзал на своем месте, явно желая оказаться как можно дальше от...
   В этой тишине раздался негромкий звук, похожий на хриплый вскрик.
   Настороженные разведчики немедленно обернулись к нему; Леарза видел, что смуглое лицо Аллалгара исказилось в ужасе. Закованный сделал шаг вперед, поднял руку, указывая на Каина; губы его беззвучно шевелились, пока у него все же не вырвалось:
   -- Кэнги!.. Машина!
   Мгновенная ненависть всполыхнула в его глазах, ладонь сжалась в кулак. Ненависть алой пеленой окутала мир для Черного, он ничего не видел, кроме фигуры Кэнги... проклятой машины, которая только притворяется Кэнги! Он уверился вдруг, что Кэнги мертв, что машина заняла его место, что...
   Вся его ненависть в тот миг была направлена в единую точку. Машина. За этим хорошо знакомым лицом -- холодный металл, хитроумные бездушные схемы, проводки, трубочки!.. Они похитили его единственного, лучшего друга, машины уничтожили его, машины... разрушают...
   Леарза вскочил; он еще не осознавал, что происходит, но это было что-то ужасное, анвиниты перепуганно вставали, в зале поднялся гул голосов, Богарт рядом с руосцем еле слышно ахнул.
   Светловолосый бог покачнулся.
   -- Ненавижу тебя! -- прохрипел Аллалгар.
   Внезапно началась какая-то сутолока, Леарза хотел было броситься к Каину, но кто-то толкнул его, над потолком стоял крик, профессор что-то быстро говорил, но его слов Леарзе было не слышно; он еще оглянулся в панике и заметил стоявшего с другой стороны Фальера, тот вроде бы тоже пытался успокоить людей, поднял руки, потом глаза их встретились.
   Эохад Таггарт опустился на колени возле осевшего на пол андроида; одна его рука придерживала титановый затылок Каина, во второй он уже держал какой-то прибор, прижал его к виску андроида, маленькая коробочка медленно попискивала, почти неслышно в общем гуле. Кажется, люди все-таки что-то сообразили и начали понемногу покидать зал, торопливо, опрокидывая стулья, оглядываясь на собравшихся вокруг искусственного человека чужаков. Огромного закованного буквально силой влекли прочь: Мераз грубо схватил Аллалгара за плечо и тащил за собой, а тот пытался вырваться с сиплыми вскриками.
   Леарза бросился к младшему, опустился с другой стороны.
   -- Больно... -- омертвелыми губами произнес Каин, еле слышно, что-то металлически потрескивало у него в горле. -- Сожжена... плата Дивада-Локлина... оставь.
   Таггарт действительно опустил руку с коробочкой. Леарза встревоженно спросил:
   -- Что с ним?
   Каин улыбнулся ему. Это была страшная улыбка; кажется, одна половина его лица оказалась парализована, левый глаз неподвижно смотрел в потолок, правый он пытался скосить на Леарзу, и только один уголок его рта приподнялся...
   -- Эохад, -- голос андроида становился все более... мертвым и механическим. -- Банки памяти. Достань. Пусть смотрит. Венкатеш...
   Улыбка истаяла.
   -- Что... -- начал было Леарза, но договорить вопрос у него не было сил; все его существо колотило, горло сжималось. Таггарт мягко положил голову младшего на пол, выпрямился.
   -- Перегорела плата Дивада-Локлина, -- ровно произнес он. -- Вызвала замыкание. Это повлекло множественные повреждения левой стороны мозга, оказался разрушен двигательный цикл Витела, задеты схемы Бэйра... восстановлению не подлежит.
   -- Что это значит? -- неожиданно даже для себя громко спросил китаб.
   Таггарт поднялся на ноги, убрал коробочку в нагрудный карман. Остальные люди стояли вокруг и молчали. Разведчик ответил Леарзе:
   -- Он сломался.
  
   17,74 пк
   Тяжелое, неловкое молчание повисло в комнате.
   -- Я клянусь вам, мы никак не ожидали подобного, -- потом произнес Фальер, глядевший в сторону. -- Если бы мне было это известно, разумеется, я бы не допустил такого развития событий... это... беспрецедентно, никогда раньше я даже не слышал о том, чтобы человек одним лишь усилием воли мог... сломать машину. Он, бедняга, и сам не подозревал о своих способностях, он сейчас находится в шоковом состоянии, ведь ваш... искусственный человек был его другом. Разумеется, впредь мы станем избегать прямых контактов между ним и вами.
   -- Да, конечно, я понимаю, -- мягко отозвался профессор Квинн. Лицо его будто бы ничего не выражало; совершенно ровное, ни намека на замешательство и уж тем более печаль. -- Это был несчастный случай. Так или иначе, когда мы планировали сообщить о существовании андроидов, мы готовились к нежелательным последствиям. Ясно, что это очень серьезное испытание для вас, учитывая весь прошлый опыт.
   -- Жаль, что мы его не прошли.
   -- Об этом еще рано говорить. Конечно, впредь придется принять меры предосторожности. Каин был единственным андроидом среди нас, но на космической станции есть и другие, помимо него. Видимо, знакомство с этой частью нашего общества придется отложить на неопределенный срок.
   Фальер опустил голову.
   -- Да, это верно. ...Примите мои соболезнования, господин Квинн. Я очень надеюсь, что произошедшее не нарушит установившихся между нашими народами отношений.
   -- Я тоже весьма на это надеюсь, весьма. С вашего позволения, господин Фальер, я должен теперь быть с остальными.
   -- Конечно. До завтра вас никто не потревожит.
   Бородатый толстяк с этим покинул кабинет; Наследник остался один. Тогда только выражение его лица изменилось, он вскинул голову, стиснув кулаки, и коротко усмехнулся. Марино Фальер давно уже не переживал такого внутреннего подъема; ему казалось, его буквально подбрасывает от нервного волнения, все шло так, как должно было идти, и выбранный им путь оказался верным. Опасный руосец сослужил ему службу, даже лучше, чем он того ожидал. Как беспокойно ему было не далее, чем позавчера, когда он официально разрешил Леарзе свободно перемещаться по Тонгве! Это решение с чисто логической точки зрения казалось совершенно безумным, губительным даже, но оправдало себя на все сто.
   Теперь, впрочем, сидеть сложа руки было нельзя. Люди ждали его дальнейших указаний; Фальер покинул свой кабинет и быстро направился прочь, спустился по лестнице. В небольшом сумрачном холле он встретил Марчелло Тегаллиано, на обрюзгшем лице которого было терпеливое ожидание.
   -- Передайте Гальбао, мне нужна достаточно сложная электронная схема. То, что можно назвать машиной в полном смысле этого слова. А лучше несколько; пусть доставят их сюда сегодня же ночью, а вашим людям я поручаю особенно важную задачу. Этот Аллалгар пока один, но я уверен, что есть и другие с таким же талантом. Нам необходимо отобрать всех, кто с большей вероятностью может открыть его в себе.
   Тегаллиано молча склонил голову в знаке согласия.
   -- Ступайте, -- отпустил его Фальер.
   Будущее прояснилось для него в эти часы; будто луч солнечного света упал на сети паутины, и Наследник буквально мог чувствовать, как в руки ему ложится меч. Теперь они могут поспорить с проклятыми кеттерлианцами. Технологии этих недолюдей значительно превосходят все, существующее на Анвине, -- но на Анвине есть то, что разрушит их. Они так полагаются на свои машины! Что будет, если машины станут подводить их раз за разом?
   Это был еще один вариант развития событий, который возник в его голове сразу после памятной лекции Квинна о теории массового бессознательного. Фальер не очень поверил чужаку, но долгие годы в положении лидера научили его тому, что нельзя упускать даже совсем сомнительных возможностей; он не был уверен, думали ли об этом хоть когда-нибудь инопланетяне, а ему эта мысль пришла на ум в мгновение ока.
   Массовое бессознательное на Анвине рассеяно, не имеет единого направления; это он понял из объяснений Квинна. Что же, он придаст направление этому совершенному оружию. Эти глупцы полагают, что существует взаимная ненависть между аристократами и бездушными; но и у тех, и у других один враг. Этот враг объединит их, сгладит противоречия. Даже руосец, спасенный кеттерлианцами, предпочел им Анвин, потому что их народы оказались родственными. Неужели закованные предпочтут чужаков с опасными машинами?
   Потому явившемуся через пару минут Зено Фальер отдал другое распоряжение.
   -- Отпечатать как можно больше листовок с подробным описанием случившегося, -- сказал он. -- Лучше всего преувеличить, опишите искусственного человека как мерзкую тварь, укажите, что на лицо у него было как у статуи, голос механический, что у присутствующих он вызвал ужас. Обязательно надо упомянуть, что уничтожил его закованный, это значительно воодушевит их.
   Зено с готовностью поклонился.
   -- Мои люди уже готовят текст. К утру листовки будут в городе повсюду.
   ***
   В это же время в маленькой комнате находились двое других людей; один из них сидел, сгорбившись, на табуретке у окна, второй беспокойно ходил туда и обратно, и выражение его лица постоянно менялось.
   Наследник лично попросил Мераза присмотреть за Аллалгаром; тот в последний час был совершенно не в себе, поначалу орал и сопротивлялся, хотя и сам, наверное, не знал, что будет делать, если Мераз отпустит его, потом в страхе метался по комнате, наконец сел и заплакал, как ребенок. Мераз испытывал некоторое брезгливое недоумение, глядя на этого огромного человека, но Наследник сказал, что его талант очень важен, а значит, Мераз будет приглядывать за ним, чтоб не натворил глупостей.
   Он и сам теперь был взволнован и все думал: позволено ли будет ему тоже испытать себя, проверить, вдруг Господь наделил его такой же способностью? Меразу чертовски хотелось, чтобы она была у него. Попав к Наследнику, Мераз многое понял в своей жизни. Когда-то он думал, что господин Кандиано едва ли не всемогущ, но это быстро оказалось неправдой. Кандиано был бессилен; всемогущ был Наследник. Наследник смотрит тебе в глаза и знает, о чем ты думаеш