Я весь этот мир - никак, никак...
Но всё, что могу удержать в руках -
кусочки lego моей судьбы -
я должен отметить: что я здесь был.
Что я дошел, одолев подъем,
До этой вершины, до этих камней -
Ее касалось сердце моё
И пело над ней!

Я весь этот мир - никак, никак, 
но все, что могу удержать в руках 
до грома архангельской той трубы - 
отмечаю надписью: я-здесь-был. 
Здесь был я, здесь был Вася, здесь был любой, 
кто рискнул соперничать с той трубой, 
кто решился голос поднять над тьмой 
и за это готов не вернуться домой, 
не найти моста над горючей рекой, 
не постичь значения слова покой, 
не увидеть света из-за небес - 
и непоправимо вредить себе, 
потерять все шансы с начала начать, 
только б не молчать, никогда не молчать, 
ни за что не молчать. 
Эта надпись не всегда из букв. 
Я не знаю насчет детей и внуков 
и кому ее подновлять и хранить, 
и кому потом другой заменить, 
и на каком она языке, 
и дрожит ли перо в моей руке, 
баллончик, кисть или долото, 
и кто это всё прочитает потом - 
по слогам, по губам, морзянкой пульс 
зашифрует - пусть будет внимателен, пусть 
не приврет, не украсит словами зря, 
пусть не он говорит, а они говорят - 
те самые, кто молчать не смел, 
потому что не был достаточно смел, 
чтобы вынести страх с закушенным ртом, 
чтоб молчать во тьме, 
не кричать во тьме 
чтоб не петь во весь голос во тьме... 
А его слова мы тоже скажем потом.

Я стою на распутье: справа пылает река,
слева - доносится голос издалека
Трусят маленькие дети, если их застигнет ночь.
Дети страхи полуночи громкой песней гонят прочь.
Так и я, ребенок странный, песнь свою пою в потьмах - 
незатейливая песня, но зато разгонит страх*.
Я мог бы, наверное, через мост перейти,
но я выбираю остаться и песню его подхватить.
.
.
потому что каждый из нас мандрагора:
плачет в темноте и скрывает слезы .
и душа растет из того же сора,
что растут стихи, лебеда и розы.

потому что каждый чуткие корни
прячет глубоко, не тащит наружу,
не кричит, не машет на колокольне,
птицею крикливой в небе не кружит.

или если кружит - все больше молча
все кругами ходит - мимо дороги,
вдоль флажков горящих побежкой волчьей,
обдирая настом босые ноги.

потому что каждый из нас - граалем
может быть внесен в онемевший замок,
потому что нас для того призвали,
потому что там - ни границ ни рамок.

а здесь куда ни глянь межевые камни,
паспорта, границы и часовые.
вот потому мы здесь поживем и канем
в темноту и глубь, где корни живые.

потому что каждый из нас мандрагора
и кричит, на свет нарождаясь - больно.
и молчит о тьме, где темно и вольно.
потому что каждый из нас - мандрагора.
.
.
Виноградом и розами, ромом и солью морской 
на губах моих город именем и тоской
Любитель лаванды, рома и облаков
был выведен на расстрел - да и был таков.
Однажды ранней весной в Вальпараисо - 
после месяца боли, отчаянья и темноты - 
он не то чтобы полностью переродился,
но стал со смертью на ты,
как раньше был с жизнью на ты.
И он знает, что с миром слеплен из одного теста.
И возможно поэтому мир говорит с ним открытым текстом,
Этот мир говорит с ним вслух - самозабвенно:
говорит ему прямо в сердце, шепчет ему на ухо.
Просачивается в капилляры, течет из артерий в вены -
такая выходит внутренняя, доходчивая наука.
На пальцах показывает, рисует ему картинки,
увлекается объяснениями, растекается мысью
по древу жизни его, хлюпает лужей в ботинке,
пронзает мыслью, пронизывает ветрами, сияет высью
над головой - 
потому что он настолько, настолько живой,
насколько он может - и даже немного свыше,
и когда устает - боится смерти.
Боится смерти. 
И тогда он слушает мир, и записывает, что слышит.
А мир говорит, говорит, почти не шифруя,
разве что самую малость, азарта ради.
И он вторит этому миру: весь не умру я,
и даже когда умру, здесь останется радость
от того, что я был, от того, что я здесь случился,
воплотился в живое, такое теплое тело.
Я всю жизнь ничего не умел - и всему учился
И опять не умел, но за все хватался и делал.
Я весь этот мир - никак, понимаешь, никак,
но всё, что могу хоть на миг удержать в руках -
дотянуться, коснуться рукой или сердцем, обнять -
я всегда хочу сохранить и всегда начинаю менять.
Потому что каждый из нас таков - и я таков -
Что едва он входит в вагон, в квартиру, в игру,
изменяет соседей, попутчиков, игроков,
изменяет воздух, звуки и свет вокруг.
И поэтому знаю, сущего не удержать,
но что приходит на смену - покрыто тьмой
неизвестности. И мне страшно руки разжать - 
но даже это отсрочки не даст никакой.
И тогда я кидаюсь навстречу страху и тьме
и там каждый раз нахожу отвагу и свет.
И так я учусь любить, бояться и сметь - 
и так я однажды выйду и встречу смерть.
Но еще говорят, я слышал: что смерти нет.