Спаниеля звали Азерб. Он жил в доме Руссо и был хорошей собачкой. Руссо его посадил на шею и Азерб страшно обнаглел.
Будучи псом, Азерб спал в двуспальной постели из югославской мебели, кушал голландский сыр, ел шашлык из баранины, слушал джаз.
Смотрел за спины Руссо на экран компьютера, когда Руссо играл во всякие игры: ''Вай Сити, ''Хитман'', ''Казаки - снова война'', ''Спайдерман'', и пр.
Ездил на Джипе "Тойота" загород подышать свежим воздухом, и так далее, и так далее.
Так длилось очень долго. Постепенно Азерб проявлял недовольство. Беспричинно лаял, артачился, а однажды он даже чуть не укусил палец Руссо. Последнего это разозлило. Он схватил Азерба за длинное светлокоричневое ухо, потряс немного, и наорал на него:
- Эй, ты что, совсем сдурел? На хозяина рыпаешься?! Отвечай сука!
- ...Ты....ентого....Руссо....
- Или отвечай или заткнись!
- ...Так это...я б хотел самостоятельно пожить...
- Чего?
У Руссо брови взлетели на лоб.
- Я не въехал, объясни!
- ...Ну...ентого...свободы я хочу.
- Ах свободы ты хочешь, да?
-...Ну...как все дворняги. Я ж...енто....считаю, что смогу. Смогу, клянусь Аллахом!
Руссо открыл входную дверь, схватил за шею Азерба, и пинком вышвырнул его в подъезд.
- Убирайся на панель, понял! И не вздумай возвращаться! Ты не пес, а наглый осел! Ты так ничего и не понял, хоть и жил среди людей!
Азерб же с визгом выбежал на улицу. Он обрадовался освобождению, солнцу, деревьям, воздуху. Ведь он свободный! Он независим! Вот она, свобода! И буквально тут же его чуть не задавил ''Запорожец'', который чудом успел притормозить. Водила высунулся из окна, и выругался матом. Азерб поскулив малость, убежал прочь.
Прошло два года. Как - то весной Руссо вышел погулять, подышать воздухом. Прошелся по парку, присел на скамеечке, закурил сигарету, посмотрел по сторонам, и вдруг - оппа!
Мимо него виляя хвостом прошмыгнул Азерб.
Руссо чуть не поперхнулся. Да! - это был Азерб, он его узнал. Но это был уже не тот капризный Азерб, который когда то лежал у английского камина и смотрел по телику мультики.
Он был вшивый, шерсть ободрана, с лишайными пятнами, весь грязный...
Все его тело было покрыто белым выделением, подобно поту или слюне.
Его шерсть была взлохмачена и мокра. Глаза его были дикими. Отвратительное животное.
Буквально тут же подскочил к Азербу другой пес из подворотни. Он начал истерично лаять на Азерба, который уже приметил Руссо, и был чуть пристыжен. Именно чуть...
Через мгновение. Руссо заметил, как три грязных кота окружили Азерба и хотят его изнасиловать.
Руссо придя в себя, машинально подошел к Азербу и отогнал котов.
- Ну что? Нравится тебе такая жизнь?
- Да! - гордо ответил Азерб.
- Ты меня удивляешь. Что тебе не нравилось у меня?
- ....Зато я щас свободен...
- И что дала тебе такая свобода?
- Я щас могу сказать, что дважды два - четыре.
- Да пойми же ты, тупой пес: все кандалы на свете образуют одну цепь.
И не успел Азерб достойно ответить Руссо, как вдруг два озорных мальчугана с палками в руках стали гонять дворовых псов. Не остался в стороне и Азерб. Мальчики кидали камешки, одна из которых попала в голову Азербу. Он взвыл, поджав хвост, и убежал прочь.
Мальчики еще долго гонялись за уродливыми суками...
2. Нью - Йорк и Баку.
В кабаке что на Торговой улице сидят двое парней. Они бывшие одноклассники, друзья. Один бакинец, другой экс бакинец, сейчас он гражданин США. Уже семь лет как переехал в Штаты, получил гражданство, устроился на работу, и пр., и пр.
У него в Баку оставалась мать, которая недавно скончалась. И вот схоронив ее, он собирался уехать в Нью-Йорк.
А сейчас он с другом сидели в ресторане, где слышен был галдеж кабачий.
- И все таки, ответь, тебе не скучно ли в Америке?
- Мне? Да ты че? Скучать мне не приходится.
- А Родина? Баку? Родился же ты здесь! Как мог забыть ты свой Баку?
- Баку, Баку...Будто кроме Баку нет в мире ничего...
- Такого как Баку нет!
- Кто тебе сказал? Да ты попробуй, поезжай в Европу, в Милан, Брюссель или даже в Варшаву. Поверь, вернуться на захочешь. А вернешься от безысходства. Ибо Баку - это поселок, не уровень короче.
- Да как ты смеешь? Я ж бакинец!
- Ну и что? А я с Нью - Йорка. Мне по банану откуда ты, тем более с Баку. У вас тут кроме взяток нет ничего! Вы только клянчить можете. Дай денег мол, мне доллары нужны, и больше ничего. Даже иностранцы живущие здесь, заражаются коррупцией. Скоро любой американец будет понимать по бакински.
У бакинца лицо было белее мела. Не знал он что сказать. Ответить же все ж надо. Но что сказать то?!
- Я бакинец, понимаешь, ба - ки - нец! Я кепку не сдерну с виска, на всех смотрю я свысока.
- Да пошел ты на Гудзон! В гробу я видел твой Баку! Сам провозгласил свой город ты великим. А толку что? Это и есть Баку? Я за 5000 километров приехал вперед, а попал на 500 лет назад. И где ж я нахожусь, скажите вы пожалуйста! Я смеюсь над вашими мудацкими поступками и вечным лебезяньем. Везде и всюду у вас баксы, и тратить вы не знаете куда! Вот она - бакинская действительность.
- И как же ты не любишь наш Баку!
- Ты ошибаешься, гагаш. Я сам бакинистей самого что ни на есть бакинца.
Просто надо понять кое - что.
- А что конкретно?
- Вот как - то я гулял на побережье океана босиком. Иду, иду, смотрю назад, а там мои следы на песке. И вдруг волна смывает мои следы. Прикинь, только что глубокий след вода смыла и превратила в ничто, в ноль.
- И что?
- Как что?
- Ну и что же из того? Смыла, так смыла. На то она и волна.
- Э-эх....Давай наливай, все равно ты ничего не поймешь. Давай пить лучше, иного от бакинца и не жди.
- Слышь, не одолжишь ли ты мне денег...Баксов триста. Я верну, клянусь Аллахом я верну!
3. Памятник Пушкину.
Снег. Мороз. Февраль месяц. Февраль в Баку всегда холодный. Холодно до не приязни.
Ветер ныл, не зная о ком, вселяя в сердце дрожь.
Кончики ушей мерзнут, нос вообще замерз. Кепку я нахлобучил туже, в карманах руки, а перед этим я поддал, принял на грудь водяру граммов 200. Согревон был не плохой и все же холодно.
Не думая ни о чем, подчиняясь своим ногам, я подошел к памятнику Пушкина. Он был в сквере недалеко от приморского бульвара. И вот стою я перед ним. И как по заказу началась метель, закружил снег, завихрила снежная пыльца. Как будто не Баку а Замоскворечье. Снег сверху сыпется, летает, замерзают лужи. Ветер притащил шипанку банки мне под ноги, и я от злости пнул ее ногой.
Мне стало жутко холодно и неуютно. Я стоял у постамента, и все ж смотрел на Александра Сергеевича. Я вижу: он устал, ему же холодно, да и птицы нагадили ему на голову. На плечах и трости снег, кругом грязище - ужас!
Не - а! Не хочу я, чтоб поставили мне памятник. Я ж замерзну, как Пушкин. Сейчас бы нежиться в постели теплой, приняв до этого горячий пар. Ах...
Зачем дубеть на холоде, околеешь полностью. И мысли разбегутся в никуда. Нет, нет, пойду ка я домой. Тепло там, и водка меня ждет с цыпленком табака.
Ну его в шабель, этот памятник.
4. ЗАПАХ ГРОБА ИЛИ ТАЕЖНАЯ БЫЛЬ.
Короткий зимний день уже близился к завершению. Низкое солнце стрельнуло последним закатным лучом и скрылось за горизонтом. От этого и без того сильный мороз стал казаться ещё сильнее, и я с попутчиком своим невольно ускорили свой шаг.
Путь наш лежал по неширокому таёжному распадку, склоны которого густо поросли мелколесьем, а на дне текла небольшая речушка, приток Енисея, сейчас скрытая под толстым слоем льда и снега.
Широкие охотничьи лыжи хорошо держали на прочном насте, слегка запорошенном свежим снегом, не смотря на солидные габариты таёжников, да ещё с огромными рюкзаками за плечами. Шли мы молча, экономя силы и следя за дыханием, время, от времени стряхивая густую изморозь с бровей и ресниц, да отламывая ледяную корку с шарфов, прикрывающих подбородки. Подходили к концу вторые сутки нашего путешествия, и до цели оставалась не так уж много.
Мы добирались до избы известной ясновидящей бабки Гани. В этих местах она считалась преподобной.
Сумерки быстро сгущались, поэтому выбирать дорогу становилось всё труднее. Распадок расширился и открылся в большую болотистую равнину, в которой, похоже, и зарождалась речка, по течению которой мы шли.
Не сбавляя темпа, мы прошли ещё километров пять, наконец, идущий впереди меня проводник Степаныч остановился и, повернувшись ко мне, сказал:
- Хорош, Эльчин, отдохнём малость, да Луну подождём, она скоро появится, а то и заблукать не долго.
Я молча приблизился, скинул рюкзак и пошёл к ближайшим соснам наломать немного лапника для подстила, он тоже сбросил свой груз и начал собирать сушняк.
Вскоре затрепетал небольшой костерок с подвешенным над ним чайником, туго набитым снегом. Я подошёл с ветками, шутливо ворча:
-Удивляюсь я тебе, Степаныч, как ты только всё успеваешь, ведь я и десяти минут не отлучался!
Степаныч хитровато прищурился на эту простенькую лесть:
- Поживёшь с моё, тоже будешь всё успевать
Мы подстелили лапник и молча стали смотреть в огонь, прислушиваясь к сначала несмелому, но постепенно крепнущему пению чайника.
Вскоре вода в нём закипела, и Степаныч бросил в неё строго отмеренную порцию какого-то снадобья, от чего вокруг распространился приятный аромат, который немыслимо описать, его можно только чувствовать.
Слегка потомив полученный взвар на догорающих угольках, Степаныч разлил его в приготовленные кружки, и мы стали чаёвничать, ''отчаиваться'', похрустывая небольшими ржаными сухариками и хворостом. Между тем из-за горизонта показался край полной луны, она быстро выкатилась и повисла над долиной, залив её невообразимым светом в котором искрились мириады блёсток морозного воздуха.
Мы с восторгом полюбовались этим чудесным зрелищем, это было невероятно красиво. Мы стали укладываться в дорогу.
Вдруг, из далёкого распадка, по которому мы пришли, донёсся протяжный тоскливый вой. Я вздрогнул и с тревогой посмотрел на Степаныча:
- Волки?
Степаныч приподнял клапан ушанки и прислушался:
-Ну, а то кто же.
-А чего это они развылись? - спросил я.
- Чего, чего... Вожак то шумит, стаю собирает, на след ставит.
-Это на чей след - то?
- На наш, больше не на чей.
-А может, на звериный, ведь есть же здесь лоси, кабаны, или ещё кто?
С надеждой в голосе промолвил я.
-Лоси есть, кабаны тоже, но следов их нам не попадалось, а они сейчас глубоко в тайгу не идут, там наст слабее, их не держит, вот они, как и мы, ближе ко льду держатся.
-Так чего делать будем, может, огонь разведём, или на дерево? Степаныч усмехнулся
- Это в кино волки огня боятся, а в жизни, голодная стая... Ну, разве что если только в центре костра стоять. А на счёт дерева, так то ничего, волк зверь терпеливый, ему спешить некуда, он подождёт, пока мы околеем. Пойдём, однако, ещё часа четыре хода.
Мы двинулись в путь. Тем временем к первому вою присоединился второй, потом третий, откуда-то сбоку донёсся четвёртый. Запел волчий хор.
Степаныч шёл, как и раньше, впереди и казалось, не обращал никакого внимания на явно обозначившуюся опасность.
Между тем погоня приближалась и вот уже метрах в двухстах от нас появилась чёткая подкова волчьей стаи.
Её края быстро удлинялись, обгоняя нас и выходя нам наперерез. Степаныч остановился, поджидая меня:
-Ты, того, пройди малость вперёд и постой чуток, лучше не оборачивайся, видимо на дерево надо будь залезть...
Он ободряюще мне подмигнул, подтолкнув в плечо. Я неуверенно пошёл вперёд. Если честно, я был на грани паники, дикий звериный инстинкт требовал бежать, пока хватит сил, как будто в этом беге может быть спасение. Однако чувство долга и уважения к попутчику помогали бороться со страхом, хотя я никак не мог представить, каким образом, Степанычу, не имеющего даже настоящего охотничьего ножа, удастся отвратить надвигающуюся трагедию.
Пройдя метров двадцать, я остановился и, не выдержав, оглянулся.
То, что я увидел, осталось в моей памяти на всю оставшуюся жизнь.
Волна дикого, первобытного ужаса прокатилась по долине. Волки визжа и поджав хвосты, медленно и конкретно двигались по снегу, сверкая глазами. Они выставляли вперед все четыре свои лапы, и целенаправленно шли к нам.
Через секунду Степаныч стоял рядом со мной. Я сухо глотнув морозный воздух, ничего ему не сказал.
Волки нас окружали. Я видел, видел сквозь туман, как волчье кольцо смыкается. Волки всей стаей лёгким бегом подходили к нам.
Мне в нос ударил волчий запах, запах хищника. Это особый запах, его не ощутишь в зоопарке.
Фигуры огромных серых чудовищ все ближе и яснее. Мне стало душно, я не чувствовал температуру воздуха: - 35 градусов. Петрович рявкнул мне:
- Давай на эту ель. Быстрей шаба кудра бл...!
Лично я не помнил, как я уже очутился на огромной ветке высокой ели. Я представил себя елочной игрушкой, которую нацепили в Новогоднюю ночь на елку.
Буквально локтем я чувствовал Степаныча, который еле удерживался с оборотной стороны ствола дерева.
Внизу волки. Они не выли, кружились и рычали. Оскалами грозно сверля нас. Ооооо....Это были страшные хищные таежные звериные одинокие холодные глаза. Про эти волчьи глаза можно написать целый роман.
Как они смотрели на нас! Снизу вверх.
Я уже замерзал. Моментами казалось, будто я вижу сон, или видение. Я вцепился мертвой хваткой что есть сил за большую ветвь, как в автобусе при давке, и не собирался падать вниз. Мне еще мешал рюкзак.
- Скинь его им, пусть отвлекутся малость - услышал я голос Степаныча.
И вправду, на самом деле. Но как скинуть? Как? Нет, это риск.
- ...Степаныч, я боюсь, одно неловкое движение и я вместе с рюкзаком сгину вниз.
- Как хош...- отвернулся Степаныч.
Однако мороз крепчал, стало ощутимо холодно. Уши и нос покрылись тонкой коркой льда.
- Степаныч! А вдруг нас никто тут не найдет? Что, мы так и будем висеть как гирлянды на елке?
Он не удосужил меня ответом. Просто отвернулся, как бы принюхиваясь, выпуская изо рта пар, и жадно глотая морозный воздух.
Прошел час. Волки присели как на пляже. Они умели ждать. Иногда с веток на них падали хлопья снега. Они не обращали внимания, все выжидали, когда же мы устанем играть с ними в прятки, и упадем к ним в пасть.
Уже близился вечер. Волки стали выть. Выли гадко, мерзко, пронизывая мои кости, кожу, волосы.
Перед моими глазами прошла картина детства, школа, двор, школьная клумба...Наш завуч, строгий директор с усиками.
Потом откуда - то появился трамвай Љ365, он ехал в сторону моря, теплого моря...
Увози, увози трамвай, увози их маленьких, их неправедных, их справедливых. Пусть останутся краски лишь белая да красная.
Я хотел соскочить с трамвая и бежать к морю, бежать к морю, в горизонтальном пейзаже падая, утопая.
О, как они были немы! - эти волки. Ужель их судьба в моей судьбе угадывает вызов?
Как дожить до будущей весны! Как? Я об этом думал щас. А если доживу, то обязательно отыщу эту ель. Обязательно. Я даже пометку оставил на ветке. Вот, вот она, на, на, она кривая. Я ее запомню, если останусь жив.
Мне казалось, что шумят леса, но небеса были глухи.
В маленький сон, в маленький свет, Ты плыви, раскачивай, толкай, подбадривай...
Я слышу выстрелы, кто - то стрелял. Точно, точно так - с...
Я открыл глаза в городской больнице города Новосибирска.
Надо мной столпились люди в белых халатах. Но голова была моя ясная, мысли четкие. Посмотрев налево, направо, глотнув воздуха, я вымолвил тихо:
- Где Степаныч?
- Да здесь, здесь, в соседней палате.
- Как нас нашли?
- Охотники случайно оказались рядом, вот и прогнали волков.
На следующий день, точнее ранним утром, Степаныч попыхивал сигаретой у окна. Я стоял рядом, искоса посмотрел на него.
- Степаныч. А может пойдем, отыщем ту ель?
- Нет.
- Зачем?
- Не хочу.
- Но мы же обещали!
Он выбросил сигарету в окно, повернулся ко мне, и улыбнулся только губами, а не глазами.
- Эльчин! Никто, никто, абсолютно никто, ни умный педагог, ни группа ангелов, ни Бог, ни страх нас не научат жить. Не научат!
Он поплелся в палату. Я взглянул в открытое окно. На меня пахнул сибирский мороз. На горизонте небо окрасилось ярко красным цветом.
Светало мля...
5. Красноводский бомж.
Совершенно случайно, по воле случая, я оказался в Красноводске.
Очень скучный городок. И вообще в Туркмении кроме сусликов и песков ничего нет. Нет, я так не могу, в Баку! Как не крути, все же Баку - есть Баку.
И тут я, к ужасу своему, узнал, что накануне вечером Мансур (мой компаньон) задерживается в Ашхабаде. Он позвонил мне в гостиницу, и просил никуда не двигаться.
Е - мое! Ну что ты будешь делать, а?! Короче говоря, я застрял в Красноводске. Заняв номер в отеле "Азия" на центральной площади, я провел утро, осматривая местные достопримечательности и крикозы.
Памятник Туркменбаши из золота, памятник матери Туркменбаши, его родне, и опять все о нем. Надоел!
Послонялся по переулочкам, заглядывая в непривычные моему глазу дворики, побывал в мечети, на рынке. Купола мечетей сверкают белыми и синими изразцами. Смотри на них, и причешись.
Соленые ветры и палящее солнце - вот кто был мой собеседник в Красноводске. После этого оказалось, что смотреть больше не на что. Я занял столик под прохладными сводами чайханы, окружающей площадь, и заказал зеленый чай.
Солнце обрушивалось на площадь во всем своем безжалостном великолепии. Деревья сникли, покрывшись пылью и грязью. Большие черные вороны неуклюже
опускались на них и тут же срывались вниз, чтобы подхватить с земли
какие-нибудь отбросы, а потом, тяжело поднимая крылья, взлетали на
мечеть.
Я наблюдал за людьми, снующими по площади. Это были туркмены, русские, армяне, и пр. пестрая толпа юговосточного побережья Каспийского моря, люди самых разных оттенков расы и крови
Ближе к полудню столики вокруг меня стали заполняться, главным образом мужчинами,
которые зашли сюда пропустить стаканчик перед обедом. Вдалеке молла стал воспевать молитву, я услышал азан.
Я уже купил местную газету и проявлял несгибаемую твердость перед упорными попытками газетчиков навязать мне еще несколько экземпляров ее же.
По меньшей мере двадцать раз я отказался от услуг чумазых узкоглазых мальчишек, желавших почистить мои и без того сверкавшие туфли, я только покачивал
головой в ответ на назойливые приставания нищих. От них не было спасения.
Внезапно я обратил внимание на нищего, резко отличавшегося от всех
других, да и от людей, сидевших вокруг меня - смуглых и черноволосых, -
цветом своих ослепительно рыжих волос и бороды. Он не расчесывал их,
наверное, уже несколько месяцев, борода его свалялась.
На нем не было ничего, кроме брюк и бумажной майки, но таких засаленных и драных, что непонятно было, почему они еще не развалились.
Никогда не приходилось мне видеть такой худобы; его ноги, его
обнаженные руки были кожа да кости, сквозь дыры в майке проглядывали резко
очерченные ребра, а на покрытых пылью ступнях можно было сосчитать все
косточки.
Среди всех этих жалких подобий человека он выглядел самым
несчастным. Он не был стар, ему вряд ли перевалило за сорок, и я задумался над тем, что же могло довести его до такой жизни.
Трудно было предположить, что он не стал бы трудиться, если бы мог достать работу.
Единственный из всех нищих на площади, он молчал. Все остальные вопили о
своих страданиях и, если это не приносило подаяний, продолжали клянчить до потери пульса, пока их не отгоняли грубым окриком.
Этот не произносил ни слова.
Он, вероятно, понимал, что его фигура лучше всяких слов говорит о его
бедности. Он даже не протягивал руки, а просто смотрел на вас, и в глазах у
него было столько отчаяния, вся его поза выражала такую безнадежность, что
становилось страшно. Он стоял и стоял, молча и неподвижно, а затем, если на
него не обращали внимания, медленно переходил к следующему столику. Если ему
не подавали ничего, он не выказывал ни разочарования, ни злобы. Когда ему