Аннотация: Неожиданно решил доработать эту похороненную было рассказку. Пускай повисит.
Благодать божья
К утру дождь притомился, ослаб и пошёл на убыль. Солнце ещё не растолкало тучи, но в сплошном сизом саване, затянувшем небо, стали появляться первые светлые прорехи.
- Ох, наконец-то, - сказал Простак, приподняв полог и выглянув наружу. - А то я уже беспокоиться начал, что дары прохудятся.
Простак задёрнул полог и вернулся к костру, разложенному в центре шатра.
- Что дарам станется, - Лентяй зевнул и сплюнул на землю. - Ну, подмокнут малость, так высохнут.
Простак поморщился. Зря они Лентяя взяли, говорил же он Разумнику: не надо Лентяя, дома пускай сидит. Проку от него нету, одни зевки да плевки. Они с Бывалым сами бы всё сделали или, может, Долбака бы взяли, он пусть и дурковатый, зато не плюёт где ни попадя. Не послушал Разумник, не твоего, сказал, Простак, ума дело. Мало ли, что толку нет, зато у Лентяя язык подвешен. Глядишь, и вымолит что-нибудь полезное.
Лентяй прикрыл рот ладонью, подавив затяжной зевок, и сказал:
- Спать охота. Жаль, дождь заканчивается, я бы подремал ещё малость.
- На том свете подремлешь, - обнадёжил Бывалый. - Давай, собирайся, сходи, лошадей посмотри.
- Да что им станется, - Лентяй сплюнул. - Сам сходи, если невмоготу.
Бывалый укоризненно покачал головой и принялся собираться.
К полудню размытая дождями ухабистая дорога упёрлась в опушку леса и переродилась в тропу.
- Приехали, - Бывалый, спрыгнув с облучка, отправился распрягать. - Дальше на себе тащить придётся. Повозку в лесу схороним.
- Долго тащить-то? - зевнул Лентяй.
- К вечеру, авось, доберёмся.
К вечеру и на самом деле добрались. Лес поредел, а потом и вовсе сошёл на нет, оборвавшись на краю косогора.
- Вот он, храм, - благоговейно прошептал Бывалый, - который раз вижу, всё привыкнуть не могу.
Храм и вправду впечатлял. Врытый между подножиями двух холмов, он, упёршись четырьмя когтистыми лапами в склоны, тянулся в небо острым копьём купола.
- Лошадей стреножьте, - велел Бывалый. - И поторапливайтесь, нам теперь таскать не перетаскать.
Последние мешки с дарами, браня Лентяя за нерадивость, спустили вниз уже в полной темноте.
- Всё, - утирая лоб, сказал Бывалый, - теперь ждать надо.
Ждать, впрочем, пришлось недолго. Основание храма внезапно осветилось, да таким светом, какого в первый раз паломничающие Простак с Лентяем отродясь не видывали. А потом зажёгся огонь на самом куполе, и светло стало, будто ночь закончилась, едва начавшись.
- Вот оно, чудо-то, - ахнул Простак,
Он упал на колени рядом с уже коленопреклонённым Бывалым и, сложив на груди руки, задрал бороду в небо. Лентяй, помедлив, опустился рядом с остальными.
- Сейчас выйдут, - прошептал Бывалый. - Глаза бы мои их не видели, ох же страшилища. Вот, вот они.
Простак испуганно охнул. Лентяй, собравшийся было сплюнуть, застыл с открытым ртом. Слуги божества были огромны, в два человеческих роста, с уродливыми кривыми ручищами по колено. Вмятины оставались в земле там, где её попирали чудовищные ступни.
Простак закрыл глаза и приготовился к немедленной смерти. Однако обошлось. Рядом заскрипело, ухнуло, лязгнуло, да и сгинуло.
- Иди, - велел Лентяю Бывалый. - И смотри, как следует молись, голову откручу. - Ты готовься, - повернулся он к Простаку, - следующим пойдёшь. А я уж потом.
- Ну, чего у нас тут? - Петров брезгливо наморщил нос, глядя на восемь наваленных друг на друга пузатых мешков. - Давайте развязывайте, чего встали, - прикрикнул он на роботов.
Бобби отодрал мешок от общей кучи. Робби принялся сноровисто распутывать узел.
- Опять какой-нибудь дрек, - брезгливо проворчал Кац. - Чтоб я так жил, если в мешке не куча старого хлама или гнилья.
- Не каркай, - Петров насупился. - Возможно, на этот раз там хорошие вещи.
- Ну, что я говорил, - торжествующе сказал Кац, едва содержимое мешка вытрясли на пол. - Таки дрек.
- Похоже на яйца старого марабу, - почесал в затылке Петров. - Только почему-то лохматые.
- Скорее, на кокосовый орех, - возразил Кац. - Робби, голубчик, отнеси в анализатор.
Вслед за первым мешком на пол вытрусили второй, в котором оказались продолговатые розовые корнеплоды, вызвавшие у Каца скептический смешок, а у Петрова нездоровые ассоциации.
За вторым мешком последовал третий, затем четвёртый, роботы теперь трусили к анализатору и обратно по очереди.
- Ладно, - сказал Петров, ознакомившись с содержимым последнего мешка и определив его, как "поносные шайбы", - стрихнина нет, и то хорошо. Дуйте за следующей партией, - напутствовал он роботов. - А мы пока послушаем, что хочет в обмен на сомнительного качества жратву этот абориген.
- Большой невозможно идентифицировать могучий, - выдал включённый Петровым транслятор, - невозможно идентифицировать невозможно идентифицировать мужчина невозможно идентифицировать. Много невозможно идентифицировать очень много невозможно идентифицировать женщина. Восемь невозможно идентифицировать крепкий упругий невозможно идентифицировать.
- Ну и? - Кац повернулся к напарнику. - Что это таки было?
- По-моему, у него проблемы, - Петров привычно почесал в затылке. - С бабами. Большой могучий это, надо понимать, у него. Был, судя по всему. Ну, и бабы были, соответственно. А теперь не стало.
- Ты полагаешь, не стало? А мне почему-то кажется наоборот - не знает, куда от них деться. Ясно же сказано - слишком много женщин, восемь.
- А `крепкий упругий' куда деть? Я вот думаю, он имел в виду восемь раз. Ну, этого самого. И хочет, чтобы его большой могучий снова стал крепким. И упругим, само собой.
- Ладно, - сдался Кац. - Возможно, ты прав. - Его пальцы забегали по клавиатуре терминала. - Так, что тут у нас имеется. Виагра, левитра, циализ, замечательно. Выпишем ему упаковочек э-э...
- Двадцать, - подсказал Петров.
- Не слишком ли? - заволновался Кац. - Проглотит ещё всё сразу, с него станется.
- Его проблемы. Эти проглотит, за новыми придёт. К тому же, мы ему сейчас растолкуем, - Петров переключил транслятор на передачу. - Одна, - заорал он в диктофон. - Одна пилюля за один раз, понял? Одна пилюля, одна баба. Восемь баб - восемь пилюль, ясно тебе?
- Много пупырышника, сам-десять земляной сливы, - молитвенно сложив на груди руки и обратив лик к многочисленным немигающим глазам Божества, перечислял виды на урожай Простак. Список необходимых сельчанам растений он заучил наизусть. - Волосатого помидора как можно больше, прыщавой ягоды, ежистой шишки. Не для себя прошу, для людей. Чёртовой колючки не надо, - покончив с полезной флорой, начал борьбу с сорняками и вредителями Простак, - пиявочной осы тоже не надо, хвостатой ползучки ни в коем случае, смердячей разноцветки, слюнявой мохнорылки...
- Знаешь что, - Петров выругался в сердцах, - я думаю, этот парень над нами издевается. - Давай, разгружай, бросил он ввалившемуся в помещение с последней партией мешков Бобби. - Я за то, чтобы дать ему от ворот поворот. Ты как?
- Да не хотелось бы, - задумчиво возразил Кац. - Отошьёшь его раз-второй, больше не придёт. Глядишь, и провороним что-нибудь действительно ценное. - Кац любовно погладил кругляш из жёлтого металла размером с кулак. - Как бы им ещё втолковать, чтобы тащили золото, а не всякий хлам, - Кац пнул ногой обломок базальта. - Ладно, давай таки одарим его чем-нибудь. Граммофон дадим или там магнитолу. Кухонный комбайн, на худой конец.
- Техника в руках дикаря, - глубокомысленно заметил Петров. - Обойдётся. Ступай отсюда! - заорал он в транслятор. - Сам не знаешь, чего хочешь, так не морочь людям головы. Нету у нас твоих волосатых хвостов и вонючих шишек. Свободен.
Обратно возвращались налегке. Лентяй, потребивший с десяток голубых кругляшей, не зевал больше и не плевался, а лишь смущённо отводил глаза. Его состояние внушало попутчикам определённую тревогу, и Бывалый с Простаком договорились не спать по очереди по ночам.
На привале Бывалый бережно расчехлил дар божий, доставшийся ему в ответ на проникновенную, от сердца, молитву о доброй охоте.
- Хорошая вещь, - уверенно сказал Бывалый, осмотрев блестящий увесистый предмет с рифлёной шершавой рукоятью и насаженным на неё гладким удлинённым наконечником. - Надо только понять, для чего она.
- На капкан непохоже, - засомневался Простак. - Вообще ни на что непохоже. Знаешь что, Бывалый, не наших умов это дело. Пускай Разумник кумекает. Ты, Бывалый, прибери пока это обратно в чехол, а то, неровён час, прохудится.
- Да чего ему станется, - сказал Лентяй. - Ну-ка, дайте я посмотрю.
Лентяй забрал у Бывалого божий дар, повертел в руках, понюхал круглое отверстие в наконечнике, лизнул его и нажал на серповидный крючок.
Лентяя по обычаю поминали всем селением.
- Вдову и восемь детей оставил, - сказал, деликатно высморкавшись, Разумник. - Хороший человек был, тихий, безобидный, а что не богатырь, не силач, то теперь без разницы.
- Молил силушки ему прибавить, - всхлипнул Бывалый. - В таком хозяйстве-то с восемью ребятишками на горбу. Вот и наградили его. Кругляшами. А силы от них и нет никакой, непотребство одно.
- Я думаю, нечисто тут, - поддержал Простак. - Несправедливо. За что Божество с Лентяем так обошлось? Вымолил Бывалый на его голову. Лучше бы уж оно с Бывалым, как со мной: иди, мол, убогий, отсюда прочь, и вся недолга.
- Вот и я про то, - согласился Разумник. - Давайте-ка припомним, чем Божество людей одарило. Вода горькая вонючая, от которой дураком становишься - раз. Где та вода, спрашивается?
- Её Долбак выпил, - подсказал Бывалый. - И как выпил, так и нырнул головой в колодец. Помнишь, Долбак, как тебя вытаскивали?
- Затем ящик, что Заика вымолил, чёрный, квадратный, который картинки показывал.
- Б-больше не п-показывает, - признался Заика. - П-прохудился ящик.
- Так. Теперь коробка круглая, гладкая, из которой орут дурным голосом и бренчат, да так, что понять ничего невозможно. Тоже прохудилась?
- Дым из неё повалил. Сгорела коробка. Хорошо, дом вместе с ней не сгорел.
- Так что же получается, люди? - Разумник возвел очи горе. - А дары ли это божьи на самом деле?
- А ведь правда твоя, - ошеломлённо сказал Простак. - Надо же, голова у тебя какая, недаром тебя старостой выбрали. И верно, кто сказал, что все эти вещи - божья благодать, а не наоборот? Толку-то с них нет никакого. Но ладно бы просто толку не было, а тут что же получается... Долбак в колодец вниз головой ухнул, у Шептуна дом едва не сгорел. О Лентяе я и говорить не стану, о покойнике. И, выходит, мы Божеству молимся, самое лучшее отдаём, а оно нам что же взамен?
- Вот что, - подытожил, поднявшись, Разумник. - Как оно к нам, так и мы к нему. Ещё неизвестно, что оно за Божество такое. Может, это и не Божество вовсе, мало ли, что оно с неба рухнуло.
- Идут, - прильнув к иллюминатору, сказал Кац. - Ой, да тут целая толпа.
- Опять, небось, нанесут всякой дряни, - проворчал Петров. - Эй, вы, опухли, я смотрю, от безделья, - гаркнул он роботам. - Давайте, работёнка привалила.
Через два часа, бранясь и сквернословя, Петров зажёг бортовые огни и принялся поспешно готовить корабль к взлёту. Кац, с распухшим от укуса пиявочной осы глазом, лихорадочно пытался отодрать от штанов стреляющую сквозь ткань шипастыми побегами чёртову колючку. Бобби, отчаянно размахивая манипуляторами, героически сдерживал атаку хвостатой ползучки, а Робби сражался у входа в шлюз с интенсивно поступающим из него поголовьем слюнявой мохнорылки.
- Дикари, они дикари и есть, - сказал Кац, когда корабль, оторвавшись от земли, пробил стратосферу и вышел на круговую орбиту. - О какой честной торговле может идти речь, когда партнёр так и норовит тебя облапошить.
- Точно, - согласился Петров. - Дебилы. У нас ещё полный трюм товара, одной электроники полста наименований. Большое дело, что немного с брачком, эти питекантропы и через тысячу лет о таких вещах будут лишь мечтать.
- Ладно, на всё воля божья, - философски сказал Кац. - Мы тоже хороши, нашли, с кем деликатничать. Почти новую телеприставку фирмы `Филипс' за мешок гнилой картошки отдавали. Да ещё неизвестно, картошки ли. Ничего, впредь таки будем умнее.
Петров кивнул.
- Опыт дорогого стоит, - сказал он и принялся прокладывать курс к базе.