Аннотация: Моя, пожалуй, первая попытка написать ужастик. Или полу-ужастик. Прошла в финал МП-18, там не преуспела. Несколько переработана после МП.
У меня зазвонил телефон
"У меня зазвонил телефон. - Кто говорит? - Слон".
Вальку Слонникова я не видел почти шесть лет. И не слышал примерно столько же.
- Андрей, это я, Слон, - не утруждаясь приветствиями, выпалил Валька. - Ты меня слышишь?
- Ещё как, - сказал я. - Здравствуй, Валя.
- Извини, здравствуй, конечно. Ты уже знаешь?
- Что именно знаю?
Слон - человек особенный. Чудило редкостное. В институтские годы ребята понимающе кивали, а девочки прыскали, едва речь заходила о Валькиных выходках. Слон упорно искал клады, устраивал спиритические сеансы и организовывал походы к предполагаемым местам приземления летающих тарелок.
- В общем, так, Андрюха, - сказал Валька твёрдо. - Нас трое осталось. Полину вчера убили.
- Что!?
- Что слышал. Вспомни, какое сегодня число. Её застрелили, когда садилась в машину. Пуля в голову, наповал. Короче, вот что: сиди дома, я сейчас заскочу за Машей и сразу - к тебе. Она, в отличие от тебя, давно в курсе.
Слон разъединился. Какое-то время я оцепенело слушал короткие гудки в трубке. Затем спохватился, бросил её на рычаг и нашарил в кармане сигареты. Выбил из пачки одну, в пять затяжек скурил до фильтра. Я ещё не верил. Не хотел, не мог поверить, что Поли больше нет. Потому что это означало.... Господи, это означало...
Я метнулся в гостиную, распахнул дверцу секретера. Здесь, на нижней полке, пылились альбомы со старыми фотографиями. Я смахнул их на пол, нашёл тот, в котором были студенческие, и лихорадочно его перелистал. На пятой странице я нашёл её. Ту старую, нерезкую и нечёткую, наполовину выцветшую фотку, на которой были мы впятером.
Несколько секунд я заворожено смотрел на неё, отснятую на преддипломной практике в Кемерово, на следующий день после возвращения из того злополучного похода в тайгу. Радостно и беззаботно улыбающаяся Полина. Серьёзная, сосредоточенная умница Маша. Валька, косивший тогда под панка, с идиотским гребнем на бритой башке. Здоровила Рустам, надежда институтской команды по боксу, отчаянный авантюрист и сумасброд. И я на правом фланге, бледная немощь с распухшей от комариных укусов небритой рожей.
Я выдрал фотку из держателя. На тыльной стороне, выведенные корявым Валькиным почерком, стояли даты. Вверху 11 марта 2001-го, обведённая траурной каймой. Под ней - 13 августа 2006-го, ещё ниже - 21 февраля 2008-го, и в самом низу - 19 ноября 2009-го, повторенная дважды.
Это были наши даты. Те, которые назвала нам древняя карга с жуткими белёсыми глазами и венозными, трясущимися от старости руками. Те, над которыми мы смеялись и насчёт которых отпускали дурные шутки, когда собирались вместе. Смеялись и хохмили до тех пор, пока в двух километрах к востоку от города Гудермес не погиб от снайперской пули командир танковой роты, капитан Рустам Муратов. В тот день, 11 марта 2001-го года, нас осталось четверо.
После смерти Рустама мы собираться перестали, лишь перезванивались иногда, с каждым годом всё реже. Мы чурались друг друга, каждый был напоминанием об этой истории для остальных. Напоминанием о том, что даты наших смертей предсказаны сумасшедшей таёжной ведьмой, и первая смерть уже нанесла визит.
Поначалу три оставшиеся даты снились мне в кошмарах по ночам. Потом перестали. Я сумел убедить себя в том, что произошло совпадение, и похоронить кликушество свихнувшейся старой стервы на задворках памяти. Я вспоминал о датах всё реже и реже, и под конец перестал вспоминать. Я даже умудрился не вспомнить, что 13 августа 2006-го года наступило вчера.
- Ну, и что мы будем теперь делать? - Валька здорово изменился за те шесть лет, что мы не виделись. Исчезла субтильная юношеская худоба. На том месте, где был дурацкий панковский гребень, теперь намечалась проплешина. Лицо округлилось и украсилось вислыми усами подковкой.
- Умирать, - сказала Маша. - Мы теперь будем умирать.
Я присел рядом с ней и обнял за плечи. Машу трясло, заплаканное, вымазанное размытой тушью лицо казалось детским, беззащитным.
- Кому-то надо поехать туда, - сказал я. - В Кемерово. Кому-то из нас. Надо найти старую сволочь, если она ещё не сдохла.
- Как ты её найдешь? - криво усмехнулся Валька. - Больше десяти лет прошло. Кто там теперь её помнит. А если даже помнят, дорогу забыли наверняка. Мы ж тогда двое суток через тайгу пёрли. Да и потом... Допустим, найдём мы её. И что дальше?
- Это тебя надо бы спросить, что дальше. Твоя идея была к ней идти или чья?
- Да какая теперь разница чья? Нет смысла туда ехать, Андрюха. Она ведь не прокляла нас, не сглазила. Она лишь ответила на вопрос. Да, согласен, на дурацкий вопрос, на идиотский. Я - кретин, что его задал. Человек не должен знать день своей смерти, не имеет права его знать.
- Ты не просто кретин, Валя, - сказал я. - Ты дважды кретин. Трижды. Ты спросил старуху, когда мы умрём, и получил ответ. Записал его, архивариус хренов. И умудрился не спросить, кому какая дата уготована.
- Вы тоже хороши, - огрызнулся Валька. - Вы все там были. И ты в том числе. Вот и спросил бы, умник. А ты вместо того, чтобы спросить, лишь хихикал да отпускал дебильные шуточки.
- Прекратите, - Маша уже больше не плакала. - Пожалуйста. Какое теперь это имеет значение. Рустама нет, Поли нет. До февраля две тысячи восьмого около полутора лет. Как мы будем жить эти полтора года?
Для меня полтора года слились в один день. Муторный, нескончаемый, беспросветный. Распухший, растянутый, распёртый депрессией и безнадёгой. По утрам, мучаясь от головной боли с недосыпу, я вставал, механически тащился на работу, маясь, отсиживал положенное, затем с отвращением плёлся домой и проводил вечер в тщетных попытках забыться и ни о чём не думать.
Первого февраля две тысячи восьмого года я взял месячный отпуск. Набил до отказа продуктами холодильник. Забаррикадировал входную дверь и наглухо забил досками окна. Я отдавал себе отчёт, что у меня паранойя, но ничего не мог с этим поделать. Я тщился отогнать, отвадить, отпугнуть от себя смерть.
Вечером двадцатого я перетащил в ванную два кресла из гостиной и полдюжины этажерок из спальни. Затолкал туда же диван и до полуночи обустраивал опорный пункт. Через распахнутую дверь ванной на забаррикадированную входную глядел немигающим круглым глазом винтовочный ствол. Винтовку я купил на барахолке, из-под полы, и жалел лишь, что не удалось приобрести в придачу к ней АКМ.
Не знаю, как пережил этот день. Сволочная, паскудная часовая стрелка едва ползла, выматывая из меня душу, вытягивая соки. И когда она, наконец, дрогнув в последний раз, встала вертикально, я бессильно сполз на щербатый кафельный пол. Нашарив за спиной откупоренную заранее бутылку, рванул горлышко ко рту и запрокинул голову. Тёплая, вонючая водка казалась мне сейчас божьим нектаром. Я ополовинил бутылку, оторвал горлышко от губ, чтобы перевести дух, и в этот момент зазвонил телефон.
- Андрюша, - я едва узнал Машин голос. - Прошу тебя, приезжай.
- К-куда? - алкоголь плеснул хмельной волной в голову, я с трудом выговаривал слова.
- Ко мне. Андрюша, пожалуйста. Я не могу сейчас быть одна. Андрей, прошу тебя, умоляю. Мне только что позвонили.
- И что? - я уже знал, уже понимал, что.
- Валя... Валя умер. Инфаркт.
Я остался у неё на ночь. Мы знали друг друга с институтской скамьи, дружили или, скорее, приятельствовали много лет, но между нами никогда ничего не было. Как женщина Маша мне не нравилась, и меня не интересовало, нравлюсь ли я ей. Теперь же это произошло так, словно не было между нами ничего более естественного, словно мы любили друг друга много-много раз и привыкли друг к другу так, как привыкают за долгие прожитые вместе годы.
Мы не вылезали из постели сутки. Мы соединялись воедино, и я проникал в неё нежно, осторожно и бережно, и мы смотрели друг другу в глаза, когда наши лица оказывались напротив, и не могли насмотреться. Потом мы проваливались в сон, и просыпались одновременно, и сливались вновь.
- Любовь и смерть - сёстры, - сказала Маша, когда, наконец, мы нашли силы оторваться друг от друга и уселись пить чай на кухне. - Старшая, уродливая сестра, иногда позволяет младшей, красавице, временно занять её место. На короткий, на очень короткий срок.
- У нас без малого два года впереди, - сказал я. - Мы придумаем что-нибудь и выпутаемся. Мы совершили страшную ошибку, непростительную, нам следовало быть вместе с самого начала, с того дня, когда погиб Рустам. Но мы исправим её, милая, мы постараемся, правда.
На следующий день я переехал к Маше. Несколько месяцев мы были настолько поглощены друг другом, что почти не вспоминали о том, что нас ждёт, и почти не говорили об этом. Нам было хорошо вдвоём, легко, просто и радостно. Наверное, это были лучшие месяцы моей жизни.
На больший срок, однако, нас не хватило. То, что нам предстоит, прокралось к нам и стало жить, робко примостившись где-то за батареей. Время шло, и оно прижилось, и стало предпринимать вылазки, поначалу краткосрочные и несмелые, но с каждым разом всё более наглые и продолжительные. А затем покинуло своё убежище и водворилось прочно, и начало вести себя уверенно, по-хозяйски, заполнив собой наши помыслы и диктуя поступки.
- Жили они долго и счастливо, - сказала однажды Маша. - Эта сказка не про нас, милый. И умерли в один день. А вот это про нас.
Маша стала отдаляться от меня. Она всё чаще замыкалась в себе и часами сидела, подперев рукой подбородок и бездумно уставившись в окно, не отвечая на вопросы или отвечая невпопад. Иногда беззвучно плакала, слёзы набухали в уголках глаз и, срываясь, чертили дуги на щеках. Иногда шарахалась от бумажного шороха или скрипнувшей под моей ногой половицы.
Не помню, когда меня впервые посетила мысль, что один из нас не должен дожить до срока. Наверное, она была во мне всегда, но я не давал ей воли, загоняя глубоко в подсознание. Так или иначе, она вырвалась оттуда, и однажды я совершенно отчётливо осознал её и обдумал.
Если я умру раньше срока, то фаталистическая, проклятая цепочка дат нарушится. Моя смерть разорвёт детерминизм, и тогда назначенный ведьмой день окажется неверным. А значит, неверным он окажется и для Маши, и она останется в живых. Так же, как останусь жить я, если раньше срока умрёт Маша.
И тогда получается.... Сгусток страха напополам с болью прострелил мне сердце. Получается, что для того, чтобы выжить, я должен её убить. А ещё, что для того, чтобы выжить, Маша должна убить меня.
Теперь я увидел происходящее с Машей по-другому. Она боится, понял я. Она меня элементарно боится. А может быть.... волна липкого, подлого и мерзкого страха прокатилась по мне, может быть, она попросту готовится. И всё, что было между нами, лишь притворство, а на самом деле...
Она всегда была умной и расчётливой. И скрытной, замкнутой, в отличие от жизнерадостной, смешливой Полины. Ныне покойной... Меня передёрнуло. Я никогда не нравился Маше, ей вообще нравились уверенные в себе, основательные мужики, а не мечтательные бестолочи типа меня. И получается, что...
Я не додумал. В тот же день я съехал от неё. Собрал втихую вещи, вызвал такси и сбежал.
"Я, Андрей Каширин, находясь в здравом уме и при памяти, заявляю, что ухожу из жизни добровольно, и в смерти моей прошу не винить никого".
Я расписался и немного помедлил прежде, чем поставить дату. Сегодня восемнадцатое ноября, завтра наступит срок. Нет, для меня уже не наступит. А значит, и для неё тоже. Другого выхода нет. Я жалею лишь о том, что не сделал этого раньше. Трус, убогий жалкий трус и предатель.
Телеграмма Маше отправлена утром. Всего четыре слова: "Меня больше нет. Андрей".
Заряженная винтовка лежит на обеденном столе. Тиски прилажены к его краю. Сейчас я зажму в них приклад, разуюсь, усядусь в кресло и закушу ствол. Потом дотянусь ногой до крючка.
Телефон внезапно разразился звонком, долгим, настырным, пронзительным. Я сорвал трубку.
- Каширин Андрей Павлович?
- Да.
- Примите телефонограмму. Вы слушаете?
- Да.
- Записывайте: "Меня больше нет. Маша".
Я сорвался с кресла, в чём есть слетел вниз по лестнице. Опрометью пронёсся через двор.
- Такси! - орал я, выскакивая на проезжую часть. - Такси, ради всего святого - такси!!!
Остановить её, удержать. Я, может быть, ещё успею. Она, возможно, ещё жива.