Аннотация: Мне был очень дорог этот рассказ. Играл на БД-11 анонимно. Пока играл, мнение о нём я несколько пересмотрел. В финал, правда, попал. По версии Каганова - не рассказ. Что ж - я согласен.
Однажды в Беэр-Шеве
Рыжий Фишел, внук старого шойхета Ицхака, прибежал, едва я открыл лавку.
- Шолом, дядя Эфраим, - поздоровался Фишел, не успев даже отдышаться. - Ой, дядя Эфраим, к тебе там из Йерушалайма приехали.
Сначала я подумал, что приехала Гита, и обрадовался, и хотел немедленно бежать ей навстречу, моей младшенькой, ягодке моей. Но потом сообразил, что Гита приедет только на рош-ходеш, первый день месяца адар. И огорчился, и едва не расплакался, потому что до рош-ходеша оставалось ещё три дня, мне ли о том не знать, когда каждое утро я дни эти считал. Так я рыжему внуку старого Ицхака и сказал.
- Не расстраивайся, дядя Эфраим, - утешил меня Фишел, - Гита обязательно приедет, уже скоро. А пока ребе Нахум велел передать, чтобы ты надел талит-катан с цицесами и сменил кипу на штраймл. Те, которые приехали, будут брать у тебя интервью.
Возможно, я когда-то знал, что такое интервью, но потом забыл, как и множество других слов, за ненадобностью. Поэтому я не стал ни огорчаться, ни радоваться, а прошёл из лавки в дом и сменил будничную капоту на нарядный талит-катан с цицесами, как велел ребе Нахум. Надел вместо кипы штраймл из соболиных хвостов, оставшийся мне от отца, с тем и вышел из дома.
Оказалось, что интервью - это когда бородатый ашкенази мелет про тебя всякий халомот, а безбородый сефард смотрит в такую штуковину, похожую на лошадиную подкову, только квадратную и со стеклом там, где у подковы дырка. Возможно, я когда-то знал, как эта штуковина называется, но за ненадобностью забыл.
- А сейчас перед вами, - затараторил бородатый, - почтенный Эфраим Гаон, человек, который считает себя самым счастливым евреем во всей Беэр-Шеве.
Хотел я сказать, что он глупец и счастье считать невозможно, но не успел: только рот разинул, как бородатый этот меня спрашивает:
- Любите ли вы свою семью, господин Гаон?
Видит Б-г, среди евреев тоже встречаются глупцы, что бы ни говорил на этот счёт ребе Нахум. Какой же еврей не любит свою семью больше всего на свете после Б-га? Так я ему, этому бородачу из Йерушалайма, и сказал.
- У вас ведь жена, двое сыновей и дочь, господин Гаон? Вы их всех одинаково любите?
Б-г свидетель, не помню, когда слыхал настолько глупый вопрос. Измерять любовь это всё равно, что считать счастье. Как я могу любить Голду больше или меньше, чем детей, которых она мне родила? Или Гершэлэ больше, чем Якова? Или Якова больше, чем Гиту? Так я ему, глупцу, и сказал.
Потом он ещё много всего спрашивал: и про торговлю, и не скучно ли мне в лавке, и что Голда готовит на Рош-Хашану, и исправно ли мы постимся на Йом-Киппур. Я уже и отвечать устал. А второй, безбородый, всё со своей подковой цацкался, то так в неё заглянёт, то эдак, то присядет с ней, то отбежит...
Б-г не даст соврать, ничего в нём хорошего нет, в интервью, разве что хорошо, когда оно кончается. Это интервью, однако, и закончить хорошо не сумели.
- А правда ли, господин Гаон, - бородатый ашкенази спросил напоследок, - что вы ненавидите шаббат и не ходите по субботам в синагогу?
Я его сразу ударил, не думая. По лицу, так, что он свалился прямиком в пыль и заблеял словно овца, которую шойхет режет на Пейсах. Это наверняка лысый Барух, сойфер при синагоге, подговорил спросить про шаббат. Барух сватался к Голде ещё до меня, но старый Танхум, Голдин отец, ему отказал. В Беэр-Шеве всякий знает, что чужим нельзя меня про шаббат спрашивать и напоминать даже нельзя. И если кто чужой спросит, то я теряю разум, и память теряю, и становлюсь настоящим мешуга, и тогда один Б-г ведает, что могу натворить.
Дальше ничего не помню, кроме того, что прибежали соседи и доктор Леви всё кричал, чтобы меня держали. Пришёл в себя я лишь за столом, в доме, и Голда сидела напротив, и подавала мне блюдо с кнейделах. И тогда я устыдился, и разломал халу, и оделил жену мою и каждого из сыновей, а потом разлил вино и прочитал брахот, благословения, положенные перед едой. Мы поели, и я отправил Гершэлэ запирать лавку, а Якова отослал в детскую и наказал спать.
Мы остались с Голдой вдвоём, и, пока она хлопотала на кухне, я смотрел на неё. Я смотрел, и прошлое плясало у меня перед глазами праздничной Хава-Нагилой. Той, что мы отплясывали с Голдой в день свадьбы, и пятьсот человек родни и соседей завидовали мне, потому что ночью мне предстояло лечь с самой красивой девушкой квартала Вав-Хадаш, а может быть, и всей Беэр-Шевы.
Она ничуть не изменилась, моя Голда, даже родив мне троих детей. Осталась такой же стройной и ясноглазой. С тонкими бровями вразлёт и шёлковыми каштановыми локонами до плеч.
Я долго смотрел на неё и молчал. И потом, когда вернулся Гершэлэ и затих в детской, сказал:
- Пойдём в постель, Голда.
Год назад ребе Нахум спросил меня, делю ли я ложе с женою своей. Выслушал ответ и долго молча глядел на восток, туда, где исходила зноем пустыня Негев. Потом сказал:
- Б-г простит нам прегрешения наши. Ступай.
Наутро я, как обычно, пересчитал дни, оставшиеся до месяца адар. Порадовался, что их стало всего два, и отправился открывать лавку.
До полудня я продал три золотых кольца и нашейную цепочку с могендовидом, а потом принял заказ на брошь и ожерелье для Эстер, племянницы доктора Леви, которая на шестой день месяца зив будет справлять бат-мицву.
Весь квартал Вав-Хадаш покупает драгоценности только у меня, так велел прихожанам ребе Нахум, а кто посмеет ослушаться ребе...
- Не благодари, Эфраим, - сказал он в ответ на слова признательности. - Б-г заповедовал нам, цадикам, заботиться о таких, как ты.
- О каких "таких"? - не понял я. - О ювелирах?
Мой дед был ювелиром, и мой отец, и мой старший сын Гершэлэ тоже станет ювелиром и займёт моё место, когда я состарюсь настолько, что не смогу больше мастерить украшения. Так я ребе Нахуму и сказал.
За час до заката я запер лавку и поспешил домой готовиться к шаббату. Голда уже завершила уборку, сготовила хамин и доро-ват и испекла хремзлах. Едва стемнело, она зажгла праздничные свечи, и мы всей семьёй сели за стол.
Я разлил по бокалам вино и прочитал минху и маарив, молитвы, положенные накануне субботы. И мы сидели за столом допоздна, я, Голда и двое наших сыновей. Старший, Гершэлэ, который схож со мной лицом и нравом, и младший, Яков, уродившийся подобным моей жене.
В субботу утром я, как положено, надел молитвенный талес и до вечера читал жене и мальчикам Тору. Предписывающие заповеди и запрещающие, выдержки из книги Шмота и книги Йехезкеля, строки из главы Бо и главы Ха-Ходеш.
Я читал строки, завещанные Всевышним, смотрел на Голду и на рождённых от неё сыновей и радовался, что они у меня есть, и думал, что счастлив тот, кто любит свою семью так, как я - больше всего на свете после Б-га.
И ещё думал, что завтра приедет Гита, и мы все будем в сборе.
И почти совсем не думал о том, что Б-г проклял меня.
И что моей жене и детям запрещено ходить в синагогу по субботам, потому что они - не евреи.
Гита приехала на следующее утро, как мне и обещали. Её привезли в таком же фургоне, что полгода назад доставил Якова, а до него - Гершэлэ и Голду. Фургон был жёлтым, в синюю полосу, с надписью "Jerusalem electronics, Inc" на борту.
Высокий, плечистый сефард выбрался из кабины, отворил дверцу кузова, и оттуда на землю ступила моя Гита. Я бросился к ней, упал перед ней на колени, прижал к себе. Потом отстранил, вгляделся, и сердце моё едва не вылетело из груди от радости. Я так боялся, что она будет... не похожа. Но то была она, моя дочь, кровиночка моя, ягодка. Такая же, как обычно, такая же, как всегда.
- Фирма решила сделать вам подарок, господин Гаон, - пробасил между тем сефард. - Как постоянному клиенту, бесплатно. Спросите её что-нибудь.
- Что спросить? - оторопел я.
- Что хотите.
- Ты здорова, маленькая? - машинально спросил я.
- Здорова, папа.
Я почувствовал себя так, словно меня ухватили ювелирным бокорезом за сердце. Это был не её... Не её голос. Неживой. Механический, бесцветный, ничего общего не имеющий со звонким и чистым голоском моей малышки. Я вскочил, оттолкнул Гиту и метнулся к сефарду.
- Это не она! - заорал я ему в лицо. - Ты кого мне привёз? Кого привёз мне, грязная свинья?!
- Что с вами, господин Гаон? - изумился сефард. - Которую заказывали, ту и привёз. Точно по фотографии. Ей поставили голосовой блок за счёт фирмы, мы думали, вы обрадуетесь, в предыдущих моделях такого блока нет. Робототехника, знаете ли, не стоит на месте, мы...
Я бросился на него, заехал головой в подбородок и сжатыми кулаками в живот. Он согнулся от боли, я добавил ногой, и в следующий миг он сокрушил меня ударом в челюсть. Мне показалось, что у меня взорвалась в голове такая штука, я раньше помнил, как она называется, но за ненадобностью забыл. Я перестал видеть и перестал чувствовать. Из дальнейшего помню лишь, что вокруг были люди, и прорывался откуда-то издалека голос доктора Леви. Говорящий несвязные слова, часть из которых я знал когда-то, но забыл за ненадобностью.
- Ракета "град"... Сектор Газа... Всю семью в один миг... Роботов... Заставил себя забыть... Ментальный кокон... Каждодневный нравственный конфликт между религиозностью и преданностью погибшим... На грани сумасшествия... Кризис... Предварительный диагноз - инсульт...
Весь месяц адар и половину нисана я пролежал в больнице Сорока, в беспамятстве. А когда, наконец, пришёл в себя, у моей постели сидел доктор Леви.
- Шолом, - поздоровался он. - Молчи, тебе не нужно сейчас говорить. Твои родные здоровы и ждут тебя. Они...
- Правда? - перебил я, несмотря на запрещение говорить.
- Б-г свидетель, - подтвердил доктор Леви. - У меня хорошая новость для тебя, Эфраим. Ребе Нахум ездил с ходатайством в Йерушалайм, к самому ребе Ионе Мецгеру. Главный раввинат постановил: разрешить твоей семье принять гиюр. Они прошли обряд обращения и уже две недели, как евреи, все четверо.
Я долго не мог поверить. Я подумал, что доктор обманывает меня. Ведь они не могли быть евреями, потому что они... они... я тщился вспомнить, кто они, и не мог, поскольку забыл это слово за ненадобностью. Потому что они не люди, понял я наконец.
- Настоящие евреи? - спросил я.
- Ну конечно, настоящие, - улыбнулся доктор Леви. - Богобоязненные и благочестивые ашкенази.
И тогда Б-г дал мне силы, и я - поверил. Я заставил себя поверить. Как когда-то заставил забыть.