Река текла с юга на север и делила Зону на две части. А возможно, река текла с севера на юг. Автор не знает, как она называлась. Может быть, Яуза. Или Нева. Или Днепр. Автор надеется, что река не была ни одной из них.
Иван
Сидим мы, значит, с Черномазым Джерри и Небритым Хуаном в каптёрке, всё чин чинарём. Хуан посуду расставил, Джерри закусь тесаком своим нарубил, ну а я достал заветную, что у Санчиты из медицинского взвода поутру выцыганил. И только пробку у родимой скрутил, уже и разливать намылился, как замахивает в каптёрку без стука Павиан, чтоб он уже никуда замахивать не мог, да как заорёт:
- Расселись, вижу, мать вашу, сержантский состав хренов. - Со спиртиком под тушёночку, значит. А ну, подъём, добровольцы долбаные. Только что во втором секторе Заразы двух салаг подстрелили.
Что ж, повскакали мы с мест, засуетились, Павиан орёт: быстрей, мол, сучьи дети. Хорошо - я родимую успел по новой пробкой заткнуть да за пазуху прибрать, а то салагам только дай волю носы в каптёрку сунуть, пока сержантов нет. Вываливаемся все вчетвером из казармы, ночь - как у Черномазого Джерри задница, не видать ни рожна. Ну, Павиан фонарь врубил, ручищей махнул, и погнали мы ко второму сектору, а это, как никак, километра два от нас будет, опупеешь бежать. Ладно, за это нам деньжищи и платят, такие, что хрен где ещё заработаешь. В основном, правда, за риск платят, за то, что добровольно под смертью ходим, но и за работу тоже. В общем, нацепил лычки - полезай в пекло.
Рысим, значит, вдоль колючки, что Зону огораживает, Павиан на бегу только и успевает отзывами на пароли отбрехиваться. Вот не любим мы Павиана, и всё тут, хотя офицер он грамотный, службу знает, и храбрость личная у него на должном уровне. А вот не любим и всё, потому что жизни наши ему до лампочки. Прикажут выстроить всю роту и расстрелять, он и глазом не моргнёт - лично и расстреляет.
Он у нас раньше в Долболомах ходил, Павианом стал с тех пор, как Заразы ему стрелу в жопу всадили. Рейд тогда был, двумя взводами в Зону вошли, и, пока до развалин добирались, всё тихо было. А как дошли до них, приспичило Долболому по нужде. Ну, делать нечего, забился в щель куда-то и присел. Тут как раз в правую ягодицу стрела ему и прилетела. Откуда её Заразы пустили - пойди, разберись. Зона вся в дырах да норах, что из-под земли на поверхность выходят, из них Заразы на свет божий и выныривают. У них, у сволочей, стрелы - не приведи господь. Их даже ядом травить не надо - плюнет Зараза на наконечник - и всё, почище любого яда будет. Но они для верности наконечники в крови тухлых крыс вымачивают, мне Санчита по секрету говорила. В общем, заорал Долболом на всю Зону, мы уж думали - кранты ему. Хорошо, однако, Пенициллин не подкачал, он вообще славный парень был, даром что врач-недоучка, всюду аптечку с собой таскал. Вот Пенициллин Долболому всю аптечку прямо на месте в жопу и вколол. С тех пор красная она, вместо флага на параде вывешивать можно. Салаги в бане, кто по первому разу увидит, шарахаются. Так что живой Долболом, только в Павианы его перекрестили, а вот Пенициллин с того рейда не вернулся.
Короче, добежали мы, наконец, до второго сектора. Там уже и прожектора врубили, и медиков подогнали, да поздно. Вот они, салаги, оба тёпленькие, и у каждого по аккуратному пулевому отверстию во лбу. Огнестрельного-то у Зараз мало, только то, что в бою у наших добыто, но тем, что есть, пользуются они отменно. В темноте подбираются на расстояние выстрела, паскуды, ночью-то они как днём видят, всю жизнь под землёй провели. И берут наших на прицел. А дальше - как кому повезёт. Этим двоим не повезло вот.
Ясное дело, подойду, земляков, с кем по-русски поговорить можно, у меня среди наших не так много. А уж таких, как Плешивый Петька, считай, вообще нет. Он четвёртый год уже здесь, золотой парень и дружок мой закадычный. Тоже сержант, да какой - один из лучших, c ним сам Полкан за ручку здоровается, когда не в строю.
Подхожу я к Петру, обнялись мы, он и говорит шёпотом:
- Слышь, Вань, только тебе говорю, ты не болтай пока. Мне полковник вчера по секрету шепнул, хотя он и сам наверняка не знает. Ходят слухи, Вань, что на следующую неделю штурм назначен. Да я и сам смотрю, всё к тому идёт: новый призыв пригнали, пайки увеличили и, похоже, отпуска отменили. Седого Джованни знаешь, сержанта из четвёртого сектора?
- Знаю, - отвечаю, - Седого, встречались. И что он?
- Да ничего. Ему в отпуск с субботы идти, а вчера столкнулись с ним на складе, когда обмундирование для салаг получали. 'Всё, - говорит, - накрылся отпуск, отменили без объяснения причин'. И ещё одна вещь есть, совсем паскудная.
- Что за вещь? - спрашиваю, а сам думаю: куда уж паскудней. В прошлый штурм столько ребят полегло, а толку нет. Не знаем даже, удалось ли хоть немного Заразы прищучить, они своих подбирают, трупов не оставляют, в подземелья оттаскивают.
- Да такая вещь, - Петька говорит, - что весь личный состав на штурм бросят. И вроде приказ есть, что штурмовать будем до последнего. Атака, пока всю Заразу не перебьём, не кончится. Или... - Петька сделал паузу, посмотрел мне в глаза исподлобья, сплюнул в сторону и добавил: - Или пока они нас.
Я аж варежку раскрыл, да так и стою с распахнутой. Ерунда, конечно, не могут такой приказ отдать, что ж, начальство на голову совсем никакое, что ли? Зараз этих под землёй хрен знает сколько. Они там, считай, у себя дома, все ходы-выходы знают. Никаких людей не хватит, чтобы всех перебить. Раньше считалось, что Зараза сама вымрет, от блокады, только что-то вымирать они не торопятся. Уже девятый год пошёл, как карантин вокруг Зоны стоит, а воз и ныне там.
- Петь, - говорю, наконец, - а ты не гонишь, часом? Не может такого быть.
- А я думаю - может, - Петька отвечает и пачку сигарет мне протягивает. Закурили мы, он и продолжает: - Прикинь, когда мы последний раз в рейд на Зону ходили.
Подумал я, и точно: давно не было рейдов. Правда, временами их и раньше подолгу не было.
- Давненько в рейд не ходили, - говорю. - Но это нормально, небось, сейчас других секторов очередь. Зона-то большая, нашего брата здесь несколько тысяч рыл вдоль колючки дислоцировано. Может, сейчас на юге рейды или на востоке, а нам роздых дали.
- Может, и так, - Петька соглашается. - Только я за что купил, за то и продаю. Всё к тому, что тотальную операцию готовят. Ты бы, Вань, с Санчиткой поговорил, она среди начальства вертится, всё же, может, чего и знает. И это - выпить, часом, нет у тебя?
От, чёрт, дубовая моя башка, сержантская. От таких новостей я про родимую даже и не вспомнил, а она вот - за пазухой.
- Есть, - говорю, - Петя, забыл я о ней совсем. Давай в сторону отойдём.
Отошли мы, достал я заветную, пробку свинтил и по три глотка мы с Петрухой по очереди навернули. Из горлышка да рукавами занюхали. Ополовинили, значит, и я её обратно за пазуху прибрал.
- Всё, - говорю, - остальное Черномазого с Хуаном доля.
Кивнул Петька и говорит:
- В общем, Вань, давай, с Санчиткой побалакай, а через пару дней я к тебе загляну.
- Лады, - говорю, - земеля. Замётано.
На том и расстались.
Светка
Ночь хорошая выдалась, тёмная. Мы с Витькой ещё с вечера договорились, так что только в Схроне все спать улеглись да Палыч захрапел, поднялись мы тихо. И по стеночке, по стеночке, до лаза в Наклонную Штольню. Нырнули по очереди в неё и через пять секунд вывалились в Смрадный Туннель. На часах Машка стояла, так Витёк ей подмигнул и палец к губам приложил. Кивнула Машка, и, когда мимо неё проходили, притянула каждого, быстро в щёку чмокнула и перекрестила коротко. Благословила, значит.
- Обязательно возвращайтесь, - сказала, а у самой на глазах слёзы. Хорошая она, Машка, и добрая, очень я её люблю, даже больше, чем Ленку, хотя боец Машка никудышный, а Ленка - каких поискать. Наверное, Ленка - лучший боец из нас. Из тех, кто остался.
Правда, и Динка боец неплохой. Если бы только глупостей про наших мальчишек говорила поменьше и в зеркало гляделась пореже. Она, Динка, красивая, и волосы у неё белые, длинные и густые. Не что, что у нас с Ленкой - редкие и бесцветные. Когда Палыч Динкины волосы обрезает, та плачет, будто не понимает, что на дело нужны - тетивы для луков плести. А Машка не плачет, хотя у неё тоже длинные и красивые, только чёрные.
Двинулись мы, значит, вдоль по Смрадному Туннелю, держась правой стены, на север.
- Свет, может, кого из Летучих Мышей прихватим, - Витька шепчет. - У них винтарь хороший, да и сами ребята... Саню возьмём или Генку, а? Или, может, Катьку.
Задумалась я. Взять, конечно, можно. Только их всего пятеро осталось, Летучих Мышей, это если с их старшим, с Иванычем, считать. Остальных Карантины перебили, а Руслан недавно сам умер, Иваныч сказал - от цинги. А сам Иваныч не ходит, только ковылять может, так что бойцов у Летучих Мышей, считай, всего четверо осталось, а винтарь один на всех.
- Нет, - говорю, - Витя, не будем мы ребят брать, сами сделаем.
Кивнул Витька. Молодец он, понимает. Нас, Кротов, всё же девять бойцов, и Палыч десятый, а он троих стоит, по меньшей мере. Раньше нас было гораздо больше. И Летучих Мышей было больше, и Крысоловов, что к югу от нас живут, там, где Смрадный Туннель обрывается в реку. Кротов было около тридцати Зараз, и Крысоловов не меньше, и Летучих Мышей почти полтора десятка. Вздохнула я: перебили нас Карантины, из трёх наших, считай, один остался. Кроты все в Чёрном Штреке лежат, двенадцать моих братьев и восемь сестёр. Летучие Мыши своих в Паучьей Шахте хоронят, вот как раз мимо отворота на неё сейчас проходим. Гады эти Карантины, жабы вонючие, сволочи. Ну ничего, прежде, чем нас перебьют, многих они у себя не досчитаются. Мы, конечно, все сдохнем, но Карантинов с собой заберём столько, сколько сумеем.
Так мы и прошли мимо Дома, в котором Летучие Мыши живут. Это они свой Схрон Домом называют, а Крысоловы свой называют Убежищем. А на самом деле, всё одно и то же: Палыч объяснял, что наши жилища - какие-то бывшие склады, и ещё много чего говорил. Но он, Палыч, много всего знает, он очень старый, ему уже почти двадцать пять. И Иванычу, который у Летучих Мышей старший, не меньше, и Крысоловской Николаевне тоже. А нам всем по четырнадцать. Счёт ведут старшие, они на стенах каждый день зарубки делают.
Есть и ещё семьи, только мы с ними редко встречаемся, они дальше на юг и на восток живут. А ещё, говорят, за рекой есть, только этих мы никогда не видели. А вот Лягушек, что в Схроне на Тухлом Канале жили, больше нет, никого не осталось. Их всех в одночасье Карантины огнемётами пожгли.
От Схрона до Третьей Северной Норы почти час ходу, если быстрым шагом. Эта Нора самая удобная, от неё до Карантина ближе всего. Выползли мы, значит, с Витьком - ох, благодать-то. Это вам не в Смрадном Туннеле дышать или на Тухлом Канале. Воздух чистый, и видно всё прекрасно. То для Карантинов поганых ночь, а для нас - мать родная. Так Палыч говорить любит, он про мать часто в речь вставляет. У нас у всех тоже когда-то матери были, только мы их не помним. Палыч для любого из нас и мать, и отец, и оба вместе.
Махнул Витька рукой, и поползли мы, он впереди, а я точно вслед. Тут главное, чтобы пока ползёшь, в винтари грязи не набилось. Но мы привычные, что-что, а оружие беречь любой Крот умеет, с самого детства приучен. Палыч учил, а это дорогого стоит. Подползли мы, значит, на расстояние выстрела и затаились. Ближе нельзя, можем не успеть уйти. Колька вон не успел. Отчаянный он был, всегда наверняка хотел, и обязательно офицеров. У него на счету уже пять офицеров было, когда это случилось. В паре с Колькой Машка тогда была, не удержала она его, не сумела. Я бы сумела или Ленка, а Маша - нет, воли не хватило. Колька - он вообще такой был, сам Палыч иногда сладить с ним не мог. В общем, пополз он тогда вперёд, Машку в тылу оставил, у Норы, а Карантины как раз новую пакость придумали - выдвижные посты. Колька их, конечно, первый заметил. И стрелял первый, а вот уйти не успел. Дополз только до Норы, как дополз - неизвестно, дальше Машка его на себе через Смрадный Туннель тащила уже мёртвого.
Короче, лежим мы с Витькой, не шевелимся, момента ждём. Тут ведь обязательно надо, чтобы два Карантина сразу подставились, за одним мы не ходим, а по второму разу выстрелить не дадут - не успеем. И повезло: глядим, вот они, двое вместе сошлись, да ещё закуривают, один другому огонёк подносит. Ну, спасибо, сволочи, так нам только целиться удобнее.
- Светка, левый твой, - Витёк прошептал, и я кивнула и взяла левого на прицел.
Выпалили мы разом, и как только эти жабы повалились, рванули назад. Тут уже скорость решает и сноровка, ну, да нам ни того, ни другого не занимать. Карантины ещё ответный огонь открыть не успели, а мы уже в Нору нырнули и отдышались.
Хлопнула я Витька по плечу.
- Молодец, - говорю, - здорово ты его.
Молчит Витёк, а я гляжу - в глазах у него что-то. Нет, странно иногда на меня Витька смотрит, ну, да что взять, мальчишки - они все немного странные. Не нравятся мне такие взгляды, но я терплю, мало ли чего он смотрит. А Динке, наоборот, нравится, когда на неё глазеют, и она об этом болтает постоянно. Как Толик посмотрел, что Ринат сказал, и всё такое. Нет, не завидую я Динке, плохо для бойца это, когда ерундой голова забита.
Посмотрела я Витьке в глаза, он их и отвёл сразу, как будто всю жизнь только и делал, что в сторону глядел, мне аж смешно стало.
- Пошли, - говорю, - ещё час шагать. Успеть надо, пока остальные спят.
Санчита
Ночью во втором секторе опять двух мальчиков застрелили. Австралийца и испанца из Севильи, Роберто Андреса. Восемнадцать лет, весенний призыв, недели ещё здесь не пробыл. Сколько же их тут полегло всего, святая Мадонна. Я вспомнила похоронки на каталонских мальчиков, которые отвозила сама, когда последний раз ездила в отпуск домой, в Барселону. И вспомнила, как встала с инвалидного кресла и через секунду упала замертво на пороге своего дома наполовину парализованная Памела Мартинез, когда я протянула ей треугольный конверт с именем Хозе Мартинеза на нём, её единственного сына.
Утром я сказала старой Женевьеве:
- Carajo, с меня хватит. Не могу на всё это больше смотреть. До конца месяца оттяну и уйду, что я здесь забыла, в России. В Барселоне сейчас цветы, коррида и молодые мучачос, а я здесь гляжу, как одни несчастные убивают других.
Подобралась Женевьева, с койки встала и глянула на меня, как она одна умеет. Так, что дрожь по коже от того, что в её выцветших от старости глазах плещется.
- Забудь, - говорит, - всё, что сейчас сказала, и я тогда тоже забуду. Ты здесь не цветы собираешь и не с мучачос на свидания бегаешь. Ты божье дело делаешь, поняла? И не несчастных здесь убивают, а божье воинство борется с напастью, что дьявол на человечество наслал. И будет бороться, пока всю нечисть не искоренит подчистую. Ты гордиться должна, что тебе такая честь выпала, а ты вместо этого...
- Поняла я всё, - говорю, - извините, сорвалось. Вчера опять соотечественника убили, мальчик он ещё был.
- Мир праху, - Женевьева говорит, - а у самой морщины уже разглаживаются, отходить старая начала. Она, не будь на религиозной почве подвинутая, золотая бы была тётка. За своих кому хочешь горло перегрызёт, за любую из нас, а нас в медицинском взводе восемь молодух, да у каждой мозги от жизни такой набекрень.
- Ты, девочка, крепись, - Женевьева продолжает, - каждому из нас своя ноша уготована господом. Но может так статься, что недолго осталось нам её тянуть.
Сказала и замолчала. Ну и я молчу, захочет - сама скажет, а нет - из неё и пыткой слова не вытянешь. Вздохнула Женевьева старчески, снова пучок морщинок на лбу собрала да и говорит:
- Ты вот что, девочка, особо не болтай, но говорят, что очень скоро с нечистью вовсе покончат. Я вчера с отцом Кларком встречалась: он полагает, что, может быть, даже на следующей неделе.
- Как покончат? - охнула я, - в каком смысле?
- Всё, Санчита, - Женевьева говорит, - иди. И готовься, сегодня большую партию медикаментов в госпиталь завезут. Ну, бинты там, перевязочный материал, корпию. Нам за несколько дней надо всё это оприходовать и по местам разложить, работы много будет. А до вечера отдыхай пока. Иди, девочка.
Вышла я. Вот какое дело, значит. Похоже на то, что мальчиков погонят на убой, как в позапрошлом году было. Тогда операция провалилась, с треском, много начальства полетело, даже главврач госпиталя, хотя он-то совсем ни при чём. А сколько солдат погибло, и не сосчитать. Хорошо только - заразу никто не подхватил, хотя какое там 'хорошо'. Приказ был: раненых, у которых реакция на вирус Бугрова-Циммера положительная, в госпиталь не класть, их в специальный карантин помещали, сразу за колючкой тогда для этого бараки сколотили. Живым оттуда никто не вышел, и слухи ходили, что их там...
Не додумала я: если о таком думать, то и жить не надо. В общем, только собралась к себе в дом пойти, стараниями Женевьевы под размещение санитарного взвода у начальства выхлопотанный, как слышу: окликают меня. И акцент такой, что ни с чем не перепутаешь, из всего карантина так английский язык коверкать только один человек может. Сержант-доброволец Иван Скачков, русский по кличке Большой Иван, здоровила с русой чёлкой на лоб и наглыми голубыми глазами. Бабник, выпивоха и свой в доску парень, который, ко всему, ко мне неровно дышит. Шагает от опушки прямо ко мне, видно, сюда лесом шёл.
- Сеньорита, - говорит, - солнце моё и свет очей, два вопроса к тебе имеется.
Знаем мы эти два вопроса, проходили. Первый - не пойти ли в лес, чтобы немедленно трахнуться, а второй, после отказа на первый, - нет ли чего-нибудь на пропой русской души. У них в казармах с этим строго, а у нас, как положено, медицинский спирт.
- Нет, - говорю, - сеньор Иван, по первому пункту. А по второму сегодня тоже нет.
Нисколько он не смутился, разулыбался во всю свою синеглазую русскую ряшку и говорит:
- Зря, сеньорита, зря, особенно по первому пункту.
Сама знаю, что зря. Мужика у меня уже святая дева знает, сколько не было. С тех пор, как Альберто убили, а это уже почти год назад произошло. И уж если с кем пойти, так с этим русским, он мне, в общем-то, давно нравится. Что-то в нём такое есть, что от остальных кобелей отличает, которые вокруг медперсонала вьются. Хотя кобель он, конечно, изрядный, одна морда чего стоит. Но дело не в морде, а вот в чём - пока не пойму. 'А, - думаю, - вот загадаю сейчас, и посмотрим, как оно выйдет'.
- Вот что, сеньор, - говорю, - а что вы делаете в следующее воскресенье?
Посерьезнел он вдруг, подумал немного и отвечает:
- В следующее воскресенье, Санчита, я не знаю, что делаю, потому что...
И только он намерился сказать, что не знает, будет ли в следующее воскресенье жив, как я шаг вперёд сделала и ладонью ему рот прикрыла. Он осёкся аж и даже покраснеть умудрился, очень мило причём.
- Доживи, Ваня, - сказала я и посмотрела ему прямо в глаза. - Ты только доживи, всё у нас тогда будет.
Повернулась и пошла в дом.
Палыч
Я проснулся среди ночи и по привычке сразу принялся пересчитывать детей. И двоих не досчитался. Остатки сна моментально слетели с меня, я вскочил на ноги. Так, Машенька на часах, вот Лена, рядом с ней Диночка. Костя, Андрей, рыжий Толик и Ринат. Вити и Светы среди спящих не оказалось. У дальней стены в самодельных козлах одиноко стоял винтарь, ещё один у Маши на посту, остальных двух не было. Я бросился к лазу в Наклонную Штольню, нырнул в него и через пять секунд вывалился в Смрадный Туннель, прямо перед сидящей на корточках у стены Машей.
- Где? - коротко спросил я. - Где они?
Дети прекрасно видят в темноте, но не я. Моё зрение начало ухудшаться несколько лет назад, сейчас я уже наполовину слепой, только не говорю никому. Но даже со скверным зрением в кромешной темноте я увидел, как покраснела Маша.
- Они ушли, Палыч, - сказала девочка. - Я не стала удерживать, и тебя будить не стала. Они вернутся. Я молилась, чтобы они вернулись скорее.
Я тяжело вздохнул и присел рядом с Машей у стены. Она, единственная из всех, верит в бога. Она была из набожной семьи, а потом её учил я, атеист с рожденья, не знающий ничего, кроме самых азов. Мне было шестнадцать тогда, девять лет назад, когда настал Здец, и город над нами рухнул. А детям было по четыре, лишь некоторым по пять. Те, кто старше, не выжили, и те, кто младше, не выжили тоже.
Та дрянь, которую выпустили из пробирки, называлась вирусом Бугрова-Циммера. Нас в школе несколько лет им пугали: мол, самое опасное биологическое оружие. Два сумасшедших его в лабораториях создали. А потом объявили, что вирус этот уничтожен, как потенциальная угроза для человечества. И забыли. До тех пор, пока не произошла диверсия в Брюсселе, и весь мир разом взбесился. Все кричали только про Брюссель, демонстрации в защиту и против, до драк доходило, и начались беспорядки. А через неделю, как обухом - волевое решение ООН.
А потом это случилось у нас. Я не знаю, какая дрянь выпустила из пробирки смерть. Знаю только, что за несколько дней она охватила весь город, люди вокруг умирали тысячами, а тех, кто пробовал бежать, останавливали и расстреливали. А потом, на третий день, на город сбросили бомбы, и настал Здец. Выжила только часть детей, и только от четырёх до пяти, те, кто уцелели при бомбёжке и по неизвестной причине оказались иммунными. И выжили такие, как я, оказавшиеся иммунными по совсем уж неведомой причине. Сначала я думал, что я такой один. Я метался по подземелью, по туннелям метро, заброшенным проходам, шахтам и штрекам. Я бежал на детский крик, бежал, как оголтелый, в темноте падая и вновь вскакивая на ноги, не обращая внимания на боль в переломанных рёбрах. Я собирал детей, хватал их на руки одного за другим и тащил, воем заходясь от боли, в старый армейский склад, который нашёл на первый же день случайно. На третьи сутки я выбился из сил, повалился у входа на склад на спину и потерял сознание. Наверное, я был без сознания больше суток. Когда я очнулся, детских криков снаружи уже не было. Я не могу себе этого простить, по сей день не могу. Продержись я чуть дольше, и я сохранил бы жизнь другим детям. Я не смог. Я вытащил только двадцать девять человек.
Из них в живых сейчас осталось лишь девять. Я не смог уберечь и остальных. Каждый из них - моё проклятие, каждый. Восемь моих дочерей и двенадцать сыновей лежат в Чёрном Штреке, семейном кладбище Кротов. Сожжённые, отравленные и расстрелянные теми нелюдями, которые окружают развалины города. Проклятым карантином. Если бы на свете был бог, он не допустил бы этого.
Но Машенька верит, и каждый день молится в восточном углу, куда я повесил найденный в туннеле обрывок картины с изображением какого-то святого. Кто я такой, чтобы запретить ей это? По крайней мере, она, единственная из нас, имеет отдушину.
Много позже, после того, как я нашёл продукты и инструменты, обнаружилось, что из взрослых выжил не только я. Мне двадцать пять, но я чувствую себя глубоким стариком, я стал стариком в один день, тогда, когда мне было всего шестнадцать.
На севере по Туннелю от нас живёт семья Иваныча, у него осталось четверо детей, а у Николаевны, которая с юга - одиннадцать. Был ещё Егорыч, но ему повезло - он не пережил своих детей. Умер в один день с ними - всю семью окружили и сожгли прямо в убежище.
А нам, остальным, не повезло, и мы хороним своих детей, одного за другим, и не можем уйти вслед за ними, потому что пока ещё нужны тем, кто жив.
- Маша, - сказал я, - ты должна была меня разбудить, понимаешь, должна. Мы не можем, не должны мстить, нас мало, нас очень, очень мало. А их много, и оттого, что мы мстим, их количество не уменьшится. Место убитого у них сразу занимает другой. Я хочу, чтобы вы все это поняли.
- Я знаю, Палыч, - сказала Маша и расплакалась. - Но я ничего не могла сделать.
- Ладно, дочка, - сказал я и поднялся на ноги. - Иди, разбуди Рината и Толика. Они пойдут со мной навстречу ушедшим. Да, и напомни Ринату, чтобы взял оставшийся винтарь.
Иван
Собрали нас всех в пятницу утром в штабе, офицерский и сержантский состав трёх смежных секторов. Что ж, прибыли, расселись, значит, я рядом с Петькой устроился, и только мы рты раскрыли, чтобы новостями обменяться, как входит Полкан, и с ним двое штатских. Ну, Павиан на нас цыкнул, заткнулись все, и Полкан такую речугу задвинул:
- Хочу поздравить всех с хорошей новостью, - сказал. - До сегодняшнего дня её держали в тайне. Так вот, Брюссельской Зоны больше нет, господа. Тотальная операция удалась, всех носителей вируса Бугрова-Циммера удалось локализовать и уничтожить. Теперь на Земле осталось лишь четыре Зоны, и приказом Особого Комитета ООН наша - следующая. Детали атаки мы обсудим с господами офицерами позже, а сейчас прошу вас, мистер Грин.
Тут этот Грин, лысоватый коротышка при галстуке, поднялся и как затараторит про политику и прочую муть, что у меня зубы свело, так тошно стало, даром, что половину не понимаю - слишком быстро трендит. Нет, поначалу-то я следил, когда он про то, что человечество разделилось на две расы, задвинул. Дескать, была одна раса, а стало две - люди, мы то есть, и нелюди - они. И расы борются за существование, и если мы позволим нелюдям выйти из Зон, то они победят. Мы вымрем, а их раса распространится по Земле. Тут Грин отдышался, нос в платочек опростал и давай уже про политику. Сколько в нас этой мутоты уже вбивали, аж противно. А теперь - особенно, когда через несколько дней подыхать.
Но делать нечего, так, по сотому разу, и выслушали, что Зоны - язвы на теле Земли, что человечество тратит огромные ресурсы на карантины, что опасность новой эпидемии существует до тех пор, пока жив хотя бы один пассивный носитель вируса, и прочую в зубах навязшую лабуду. Полчаса этот Грин трепался, смотрю - у Черномазого Джерри уже скулы сводит, а он, Черномазый, такой же америкос, как и Грин, только чёрный. Подмигнул я ему: мол, задолбал твой земляк, и Джерри в ответ исподтишка средний палец показал, это они так к нехорошей маме посылают. Славный он парень, Джерри, весёлый, даром что черномазый.
Ну, наконец, мистер Грин отстрелялся, и только мы вздохнули, как второй штатский вступил. Этот вообще попом оказался, то ли католическим, то ли протестантским, хрен разберёшь. И такое развёл, что по сравнению с ним мистер Грин - настоящий молчальник.
Так меня этот отец Кларк достал, что я отключился и слушать вообще перестал. 'Вы, - говорит, - герои все, божье воинство'. Тоже мне воинство, блин, деньжищи нам огромные платят, вот и всё воинство. А салаг и медиков со всего мира на полгода пригоняют службу отрабатывать, да ещё почти забесплатно. Полгода оттрубил - и домой, к мамке под юбку, в Финляндию свою или Голландию. Толку от них, от салаг, не было и не будет, так, пушечное мясо - и всё.
В общем, всякой напасти бывает конец. Отстрелялся и преподобный, стакан воды под конец выхлебал и лоб утёр. Вспотел, бедняга, понятное дело - трепаться не подыхать, гораздо тяжелее занятие. Короче, штатские наконец свои манатки собрали, с Полканом поручкались и винта нарезали, а мы расслабились и приготовились дело слушать, а не лабуду словесную.
- Операция назначена на четверг, - Полкан галстук ослабил и рукой махнул - вольно, мол, служивые. - Одновременно пойдут все сектора. Наша задача - проникнуть в подземелье через наружные входы и двигаться на юг, уничтожая всё живое на своём пути. Под комбинезонами химической защиты каждому иметь бронежилет. При разгерметизации или повреждении воздушных фильтров пострадавший немедленно возвращается назад и проходит контроль на наличие вируса. Остальные движутся вперёд по ходам, идущим параллельно реке, что бы ни случилось. И так до соединения с Южной группировкой. Вопросы?
Всё у меня один вопрос в башке вертелся, а задавать боязно, непростой вопросик-то. 'А, - думаю, - была не была ', - но только рот открыть собрался, как Петька руку протянул и мой вопрос вперёд меня задал.
- Скажите, - говорит, - господин полковник, какова в процентном отношении потеря личного состава в Брюссельской операции?
Все в комнате притихли, даже Павиан как-то съёжился и меньше размерами стал. Помолчал полковник, карандашиком поиграл над бумажками, а потом и говорит:
- Не по уставу вопрос, сержант, но я отвечу. А прежде, чем ответить, скажу: каждому добровольцу в случае успешной операции особым приказом будет начислен гонорар, равный его годовому окладу. Гонорар будет начислен независимо от того, останется ли премируемый жив. В случае смерти деньги будут переведены на его личный счёт, и их получат наследники. Всё.
Оглядел нас полковник, в другой раз от такой новости мы бы уже во все глотки 'ура' кричали, а сейчас молчим, никто не улыбнулся даже. Вздохнул он тогда и продолжил:
- Плохие цифры, ребята. Поганые цифры, и скрывать я от вас их не буду. В результате Брюссельской операции потери личного состава превысили семьдесят процентов.
Вышли мы из штаба, значит, отошли с Петром в сторонку, закурили и молчим. Не о чем говорить, и так всё понятно. В общем, притушили бычки, улыбнулся Петька криво, хлопнул меня по плечу, повернулся да и пошёл.
А я вслед ему посмотрел и тоже пошёл, только в другую сторону: обратно в штаб, прямо к полковому нотариусу.
На следующее утро сразу после построения отпросился я у Павиана по личному делу и, как обычно, лесом - в расположение госпиталя. А там суета, грузовики взад-вперёд снуют, салаги разгружают, коробки разные в госпиталь тащат. Видно, не до меня Санчите теперь, но я уж если что решил, то обязательно сделаю. Дождался я, когда в разгрузке перерыв образовался, салажонка за белый халат поймал и велел ему, кровь из носа, идти и привести сюда сей момент медицинскую сестру Санчиту Альварес. Побежал он - куда деться, и пяти минут не прошло - смотрю, выбегает из дверей моя испаночка, запыхалась вся, и ко мне.
- Здравствуй, - говорит, - сеньор Иван, давай свои два вопроса. Перерыв у нас полчаса, так что по обоим пунктам вполне отказать успею.
- Нет у меня, - говорю, - вопросов к тебе, сеньорита. Просьба только есть одна.
- Так у тебя, - Санчита улыбается, - всё время просьбы. По двум пунктам.
- Другая просьба у меня, - говорю. - Тут такое дело: я здесь уже почти три года. Деньги сама знаешь, какие нам платят. Так что есть у меня на счету почти пол лимона. Мне раньше плевать было, понимаешь, нет никого у меня. Детдомовский я, сирота, мне что с этими деньгами станется, если меня убьют, всё равно было.
- А теперь не всё равно, что ли? - Санчита спрашивает, и вижу - не понимает она, что к чему.
- А теперь - нет, - отвечаю. - Вот возьми, я все бумаги на тебя выправил. Так что если грохнут меня в четверг, вернёшься в свою Барселону богатой невестой. - Сказал и сертификат ей протянул.
Замерла она на месте, на меня смотрит, и вижу - на глазах у неё слёзы появились, и через секунду потекли тонкими струйками по щекам. Текут, а она так и стоит, снизу вверх на меня смотрит, только губу закусила. Шагнул я к ней тогда и к себе притянул, а в следующую секунду уже целовал её невпопад в солёные от слёз веки, в нос, в щёки, а потом и в раскрывшиеся мне навстречу губы. Мимо нас шли и бежали люди: салаги, медсёстры, врачи, но я не обращал внимания и прижимал её к себе, и мир закрутился вдруг у меня перед глазами.
- Пойдём, - сказала Санчита, внезапно отстраняясь, и мир, качнувшись ещё пару раз, остановился и замер. - Пойдём со мной, - и потянула меня по направлению к лесу.
У меня было много баб. Разных. От сопливых неумелых девчонок до зрелых опытных женщин. Такой, как Санчита, не было никогда. Мы любили друг друга весь день, солнце уже зашло, и апрельский вечер стал прохладным, потом холодным, а мы лежали, тесно прижавшись друг к другу, на брошенной прямо на землю плащ-палатке и не могли насытиться. А когда, наконец, насытились, Санчита сказала:
- Покажи мне эту бумагу, Ваня.
Я повернулся, на ощупь нашарил на траве брюки, вытащил из кармана смятый сертификат и протянул ей.
И она разорвала его.
Светка
Ох, и влетело нам с Витьком. Палыч - он такой, не крикнет даже никогда, но, бывает, такое скажет, что последней дрянью себя чувствуешь. И стыдно становится так, что не знаешь, куда от стыда деться. Вот и сейчас Палыч с ребятами нас на полпути встретил, и, пока до Схрона шли, все молчали. А как пришли, он ребят досыпать отправил, Машку с поста снял и послал вслед за ними, а с нами говорить взялся.
- Скажите, дети, - Палыч спросил, когда мы остались втроём, - мы все для чего живём?
Молчу я, что тут скажешь, живём и живём, пока не сдохли.
- Чтобы гадов убивать, - Витька, наконец, сказал. Гляжу: голову он поднял и на Палыча чуть ли не с вызовом смотрит.
- А ты, Света, что думаешь? - Палыч спросил.
Ну, я возьми и скажи:
- Точно. Для этого и живём. Чтобы бить их, гадов, пока сами не сдохнем.
Помолчал Палыч, глаза потёр, что-то часто он их в последнее время протирает, и сказал:
- Неправильно это. Мы друг для друга живём. Ты вот для меня живёшь, и для Вити, и для ребят. И я для всех вас. Если бы вас сегодня убили, я бы... Нельзя мне больше вас терять, понимаешь, нельзя. Меня и так скоро не станет, и...
Сказал и осёкся, аж зубами заскрипел. А мне вдруг тошно стало, сообразила я, что только что Палыч сказал. Никогда он этого не говорил. Мы все знаем, что живём благодаря Палычу. Это он нас выходил после того, как настал проклятый Здец. Тогда, очень давно. Если бы не Палыч, мы бы все сдохли. И он всегда был с нами, я никогда даже не думала, что будет, если Палыча вдруг убьют. Пусть меня убьют, кого угодно, только не Палыча. Потому что тогда, тогда... Я не додумала, у меня слёзы сами собой из глаз брызнули. И Витька рядом, слышу, засопел. А я вдруг вскочила и бросилась Палычу на шею.
- Палыч, миленький, - говорю, а сама слезами давлюсь, - прошу тебя, не говори так. Я знаю: я виновата, мы оба виноваты, мы... Я только сейчас поняла. Мы все живём, пока жив ты. Ты не можешь, не должен говорить, что тебя не станет. Если меня убьют, то ребята останутся - Витька, Дина, Машенька... Или если Витьку, или любого из нас. А если убьют тебя, нас не станет - мы тогда все умрём.
Обнял меня Палыч и по голове погладил, как в детстве. Он тогда каждый вечер нас обходил, и с каждым перед сном говорил, и по голове гладил, я до сих пор это помню. А потом перестал.
- Вот что, дочка, - сказал Палыч, - я думаю, что время уже настало. Я сегодня буду говорить с вами о важных вещах. Сначала с ребятами, потом с девочками. Вы, дети, идите пока, а я тут посижу, подумать я должен.
Поднялась я, слёзы и сопли вытерла, кивнула Витьке, и полезли мы вверх по Наклонной Штольне в Схрон, а Палыч в Смрадном Туннеле остался.
Утром как всегда было. Андрей и Костя по быстрому в Крысиный Лаз смотались, там самые лучшие крысы живут - большие, мясистые. Принесли с полдюжины, и Ленка с Динкой принялись варить суп. Остальные кто чем, кто уборкой, кто работой занялись. У Машки как раз волосы на нужную длину отрасли, Палыч их срезал и отдал Витьке тетивы для луков плести. Витька лучше всех плетёт, хорошие тетивы получаются, упругие. Особенно из Динкиных волос, но и из Машкиных - тоже.
Ну, а когда позавтракали, Палыч велел девчонкам уйти, мы все убрались в Смрадный Туннель, и я рассказала, как ночью было, и как Карантины валились с простреленными башками. Потом мы ещё немного поболтали, и Ленка сказала, что Костя на неё странно смотрит. Я спросила, как это странно, и Ленка вдруг покраснела, а я вспомнила, как смотрел на меня в Норе Витька, и покраснела сама. Потом Машка пожаловалась, что на неё никто странно не смотрит, а Динка рассмеялась и сказала, что мы - дуры, потому что в таких вещах ничего не понимаем. Я на неё разозлилась и велела рассказать, что мы не понимаем, раз она такая умная. А Динка всё смеялась и говорила, что мы всё равно не поймём, потому что у нас кровь не течёт. А Ленка вдруг потупилась, и я вспомнила, как она недавно ночью вскочила и побежала из Схрона наружу, а я испугалась и бросилась за ней, но Ленка велела мне отстать от неё и наврала, что порезалась. Тут как раз посыпались из Штольни один за другим мальчишки, и все какие-то никакие, как будто каждый кость крысиную проглотил. А потом Ринат сказал, что Палыч нас ждёт, и мы вчетвером полезли наверх.
Палыч нам и раньше много чего рассказывал, только мы не всё понимали. Если не понимали, то он говорил: мол, нестрашно, поймёте, когда вырастете. А сегодня рассадил нас вокруг, помолчал немного, губами пожевал и сказал:
- Такое дело, что вы уже взрослые, девочки. И должны знать некоторые вещи, которые я до сих пор вам не говорил. Я сначала хотел Николаевну об этом попросить, но ей не до того, со своими хлопот не оберёшься. Да и кому об этом с вами говорить, как не отцу.
- Палыч, родненький, - Ленка сказала, - ты говори, пожалуйста, мы поймём. Света уже сказала нам, что ты о каких-то серьёзных вещах рассказывать будешь.
Вот тогда Палыч нам и выдал. Даже Динка всезнающая как услышала, так рот распахнула и захлопнуть забыла. В общем, так Палыч нам выдал, что уже второй день пошёл, а я только об этом и думаю. И девчонки тоже, и ничего придумать не могут. Даже Динка. Потому что всё, что Палыч сказал, мы понимаем, и как произойдёт, он тоже объяснил. Но вот как начнётся, никто понять не может, и как подступиться к этому делу - тоже.
В общем, он сказал, что мы стали взрослыми и теперь не сдохнем. Но не потому, что Карантины оставят нас в покое. А потому, что у каждой из нас от наших мальчиков скоро могут быть дети. И что если даже мы сдохнем, и если он тоже сдохнет, то дети наши будут жить вместо нас.
Санчита
Утром в субботу ко мне в комнату пришла старая Женевьева, ни слова не говоря, уселась на стул у моей койки и так же молча уставилась на меня.
С минуты мы играли в молчанку, а потом я не выдержала и устроила истерику. Я кричала на неё, орала во весь голос, нимало не заботясь тем, что нас прекрасно слышно из других комнат. Я богохульствовала, и проклинала, и призывала Святую Мадонну в свидетели тому, что то, что должно произойти через четыре дня, бесчеловечно, и что тысячи мальчиков погонят на убой, и что...
Она размахнулась и влепила мне пощёчину так, что меня отбросило к стене, и я ударилась о неё головой. В следующий момент Женевьева подалась вперёд, схватила меня за ворот ночной рубашки, оторвала от кровати и притянула к себе. Я и представить до этого не могла, сколько силы сохранилось в её высохшем старческом теле.
- Ночью ты можешь делать, что хочешь, испанка, - процедила она мне в лицо. - Но днём ты будешь работать. Ты поняла меня, шлюха?
- Ты сама шлюха! - закричала я. - Старая французская б-дь. Иди, настучи полковнику, puta, пусть меня отдадут под трибунал.
Тогда она с силой ударила меня кулаком в лицо.
- Ты будешь работать, - сказала она снова, и в глазах её я увидела такое, что крик застрял у меня в глотке. - Работать, сучка, а не трахаться с русским ублюдком.
- Он не ублюдок, - прошептала я и разревелась, - он... Я... я люблю его.
Женевьева внезапно замолкла и закрыла глаза. Посидела так секунд десять, потом резко встала и направилась к двери.
Я кинулась в ванную. Щека у меня уже начала распухать и выглядела ужасно. С грехом пополам мне удалось привести себя в порядок, я наскоро оделась и бросилась в госпиталь.
Там, в холле, меня встретил дежурный врач и вручил мне увольнительную по особым обстоятельствам сроком на три дня, подписанную старшей медичкой Женевьевой Эрбле...
Пресвятая дева Мария, как мы любили друг друга эти три дня. Мы уходили в лес и любили друг друга с утра до вечера. Он был неутомим, и я отвечала так, что едва потом дотягивала ноги до дома. В среду утром он сделал мне предложение.
- Если меня не грохнут, - сказал он. - А если грохнут, то я...
- Ваня, - прервала я его, - пожалуйста, прошу тебя, я не хочу. Ты понял, я не хочу, чтобы у тебя возникла даже мысль о том, что я сделала это из-за денег.
Он смотрел на меня долго, очень долго, и молчал. Потом медленно кивнул, и всё началось по новой.
А вечером он ушёл. Оторвал меня от себя, отстранил, потом резко прижал, поцеловал в губы, повернулся и быстрым шагом пошёл прочь. Потом побежал. Он уже исчез между деревьями, а я ещё долго стояла и смотрела ему вслед.
Вечером я вернулась домой и упала лицом вниз на кровать. Я не слышала, как вошла Женевьева, и очнулась только тогда, когда за ней захлопнулась входная дверь.
Я с трудом поднялась. На столе лежал запечатанный конверт, адресованный Женевьеве Эрбле с просьбой передать его мне. Я вскрыла конверт. Внутри были две бумаги. На одной находились реквизиты банковского счёта Ивана Скачкова. А на другой - сертификат на право наследования, выправленный на моё имя.
Палыч
Дурное предчувствие не оставляло меня с самого утра, с того самого момента, когда я сделал на стене Схрона очередную зарубку. Вроде бы всё шло, как обычно. Дети были заняты привычными делами. И сам я занимался тем, что наметил на сегодня. Но что-то внутри меня постоянно не давало покоя и нехорошо отзывалось под сердцем.
После завтрака я привычно навёл ревизию запасам съестного, убедился, что их хватит ещё, по крайней мере, лет на десять, и составил обеденный рацион. Да, молодцы военные, к вопросам питания они серьёзно подходили, хотя вряд ли могли предположить, как сделанные ими запасы будут использованы.
Покончив со съестным, я посадил четверых детей на изготовку стрел, ножей и капканов. Двоих отправил в ежедневный обход нижних уровней, а сам с Диной, Костей и Леночкой отправился к Чёртову Мешку. Там, где Смрадный Туннель делится надвое, и его левая ветка идёт дальше к Убежищу Крысоловов, вход в правую ветку долгие годы был забит смятым и искорёженным поездом метро. За годы мы растащили поезд по кусочкам. Всё пошло в дело - на инвентарь, инструменты и оружие. И когда, наконец, вход в правое ответвление открылся, обнаружилось, что в нём провал.
Провал уходил в глубину на многие метры, однажды я спустился по верёвке на самое дно и обследовал его. Мешок оказался глухим. В отличие от большинства из сотен ходов, лазов и штолен, разветвляющихся и ответвляющихся в другие ходы, лазы и штольни, мешок не вёл никуда. Поначалу я планировал использовать его как хранилище, но потом передумал. Мест, пригодных для складов, в подземелье было достаточно, а вот подобных Чёртовому Мешку в зоне Кротов больше не было. И тогда я приказал устроить из мешка ловушку. Я расписал план работ на несколько лет. На сегодняшний день ловушка была готова - мы покрыли провал настилом, сделанным из досок и канализационных решёток. По нему можно было безопасно ходить, настил легко выдерживал груз десятка ступивших на него человек. Но держался он на двух вделанных в стену кронштейнах, и оба кронштейна можно было легко сбросить одним поворотом рычага от сконструированного мной поворотного механизма. Ловушка была нашим последним средством на случай облавы и могла, при необходимости, отсечь семью от преследователей.
Мы проверили механизм, я убедился в том, что всё должным образом работает, и мы отправились назад. Пообедали, потом поужинали. Ринат, очередь которого была стоять на часах, пошёл на пост, а остальные улеглись спать.
Я долго не мог заснуть: дурное предчувствие не оставляло меня, и к тому же не давало покоя то, что отношения между детьми в семье изменились. Я знал, что нужно время для того, чтобы новая информация закрепилась. И обдумывал, как придётся справляться с ситуацией, когда среди детей, до сих пор любящих друг друга братской и сестринской любовью, начнут образовываться пары. Наконец, я провалился в сон, и, когда в Схрон ворвался Ринат, мне всё ещё снился город, трамваи и девушки. И не было в моём сне ни Карантина, ни моих обречённых детей, ни нависшей над ними смерти.
Ринат закричал, и я вскочил на ноги прежде, чем осознал, что уже не сплю.
- Облава, - кричал Ринат, - они спускаются. Спускаются во все шахты. Вставайте, быстрее же, вставайте.
Один за другим мы вывалились из Наклонной Штольни в Смрадный Туннель, и я сразу понял, что дело плохо. Карантинов ещё не было видно, но c северной и восточной сторон уже слышались выстрелы и рвались гранаты. Я понял, что это штурм. Видно, ночью, пока мы спали, солдаты подобрались к лазам и теперь спускались в подземелье со всех сторон.
- Вниз, - заорал я, - быстро все вниз. Уходим на второй уровень. Не стрелять. Что бы ни произошло, не стрелять.
Мы бросились к ведущему на второй уровень ходу. Один за другим дети проскальзывали в него, но, когда в Туннеле остались только я и Толик, в дальнем конце появилась размытая фигура. И я рванул затвор винтаря, но не успел, и Карантин сходу упал на одно колено и дал по нам очередь. Она разорвала, развалила моего сына пополам, ударила меня в бок и бросила на землю. Я заорал от боли и ненависти, перекатился вправо и вскинул винтарь. Я всадил в Карантина пулю прежде, чем он успел подняться с колен. Он завалился назад, а я вскочил и тут же упал от скрутившей меня боли. Винтарь вылетел у меня из рук и зазвенел по рельсам. А в следующий момент в туннель швырнули гранату, она взорвалась, и меня отбросило назад ударной волной.
Я мог ещё добраться до лаза и нырнуть вниз, к детям. Может быть, нам и удалось бы уйти. Я не пошёл на это. Я не мог рисковать - мои дети не погибнут из-за того, что им придётся тащить на себе раненного отца.
- Уходите, - закричал я во всю силу своих лёгких. - Уходите вниз, на третий уровень и ниже, в канализацию. И не стрелять. Вы поняли, это приказ. Не стрелять!
Я знал, что они его не выполнят. Знал, но ничего уже поделать не мог. Собрав воедино всё, что во мне ещё оставалось, я встал на ноги. Держась за стену, спотыкаясь на каждом шагу и подавляя разрывающую тело боль, я поковылял по Смрадному Туннелю на юг. Я успел добраться до поворота и даже почти свернул за него, когда пуля ударила меня в спину. Я упал головой вперёд и пополз. До входа в Чёртов Мешок оставались две сотни метров. Я не знаю, как дополз до него. Стрельба и взрывы гранат доносились теперь со всех сторон. Во мне бесновался сплошной сгусток боли, но это уже не имело значения. Я молил бога, в которого не верил, чтобы он не дал мне потерять сознание. И бог, которого нет, смилостивился надо мной: я вполз в вырубленную в стене нишу, обогнул массивный остов поворотного механизма и обеими руками вцепился в рычаг. И, когда топот множества ног пронёсся мимо меня, выждал несколько секунд и рванул рычаг на себя.
Иван
Мы, один за другим, спускались по канатам в долбаное подземелье, ныряя в ведущие туда с поверхности норы. Вот скрылся под землёй взвод Небритого Хуана, и он сам, махнув на прощание рукой, прыгнул вслед за остальными. За Хуаном пошёл взвод Петра, потом Черномазого, затем ещё два взвода из второго сектора. Наконец, наступила и наша очередь.
- Пошёл, - гаркнул я и саданул по плечу салагу, стоящего в строю первым. За ним в нору юркнул второй, и через пару минут на поверхности остались лишь я и Павиан. Сплюнув через левое плечо, я прыгнул к норе, обхватил руками канат и заскользил по нему вниз. Павиан сиганул вслед за мной.
Минут десять ничего не происходило. Мы двигались по туннелю на юг, и воняло в этом туннеле смрадно. Ох и воняло, в бога душу мать. Вонь пробивалась через воздушные фильтры, и я представил, каково приходится Заразам, у которых никаких фильтров не было и которые вынуждены были нюхать этот смрад всю жизнь. Потом я подумал, что они, наверное, привыкли, а после этого стало не до раздумий.
От стен туннеля по обе стороны ответвлялись проходы. Свет фонарей выхватывал из темноты многочисленные проломы и дыры. Взвод Хуана отделился и ушёл по одному из широких ответвлений на восток. По следующему на запад ушёл взвод Петра. А через минуту на востоке послышались выстрелы, и Павиан заорал "Огонь!"
Теперь мы бежали, стреляя и бросая гранаты в открывающиеся слева и справа проломы. Я обогнал ребят и нёсся впереди своего взвода, сразу вслед за последним салагой из взвода Черномазого. И я не переставал удивляться, почему нет ответного огня.
Его открыли, когда бегущий первым Джерри завернул за поворот и вдруг упал на колено и дал вдоль туннеля очередь. Нет, это был не огонь, всего лишь винтовочный выстрел. Растолкав салаг, я рванулся вперёд. Черномазый Джерри лежал, раскинув руки, на спине. Пуля, разбив стекло защитной маски, вошла ему в правую глазницу. Я заорал "Назад!" и швырнул за поворот гранату с коротким запалом. Она взорвалась, мы рванули в туннель. Свет фонарей метался по стенам и потолку, но ничего не было видно из-за поднятой взрывом пыли. А когда она, наконец, рассеялась, я увидел в противоположном конце туннеля медленно бредущего вдоль стены человека. Несколько наших открыли по нему огонь, но попали или нет, не знаю: человек внезапно исчез из виду. Я бросился по туннелю вперёд, за мной бежали ребята двух взводов. И тут фонарь выхватил из темноты силуэт лежащего на полу человека. С первого взгляда по его позе я понял, что передо мной жмурик.
- Стой, не подходи, - заорал я и встал на месте. - Огнемёт сюда. Здесь дохлая Зараза.
Ребята за моей спиной резко остановились. Огнемётчик протиснулся вперёд и встал рядом со мной. В этот момент я навёл фонарь на лицо мертвеца и оцепенел.
Передо мной лежал мальчишка, подросток, тощий, почти дистрофик. Рыжие курчавые волосы падали на грязный лоб и почти закрывали мёртвые, уже успевшие остекленеть глаза. Мне показалось, что меня ударили ломом под дых, я задохнулся, и меня, привычного к смерти, привыкшего ко всему здорового мужика, едва не стошнило. Я представлял себе Заразу, как уродливых, бельмастых мутантов, злобных поганых гадов. Сейчас, увидев, с кем мы воевали, я вдруг почувствовал, будто меня подставили. "Может, это один такой, - подумал я. - Наверняка, так оно и есть. Не может же быть, чтобы"...
Я не додумал. Надо было действовать, и усилием воли я взял себя в руки.
- Сжечь, - бросил я, и тело мальчика исчезло в огнемётной струе.
На мгновение стало тихо, я уже собирался скомандовать продолжить движение, но в этот момент из дыры в земле по мою правую руку раздался выстрел. И - начался кошмар.
Рядом со мной рухнул на спину застреленный огнемётчик. Падая, он нажал на гашетку, огненная струя ударила в стоящую впереди группу салаг. Трое или четверо загорелись одновременно и бросились в панике врассыпную. Туннель наполнился криками, часть салаг рванула назад, остальные - вперёд, поднялась стрельба, и туннель заволокло дымом.
Я отпрянул к стене, пропуская мимо себя группу потерявших голову салаг. Внезапно рядом оказался Павиан, в этом аду лишь мы двое не потеряли самообладания.
- Стоять, - заревел Павиан и дал очередь в потолок. - Стоять, сучьи дети, мать вашу.
Он бросил автомат, схватил с пола огнемёт и выпустил струю в пролом, из которого стреляли. Несмотря на творящуюся кругом вакханалию, я услышал донёсшийся из пролома пронзительный крик. Такая мать, я мог поклясться, что это кричал ребёнок.
Когда паника, наконец, улеглась, мы с Павианом не досчитались трети личного состава. Мы погнали оставшихся вперёд. Я бежал первым, на ходу стреляя и бросая гранаты в открывающиеся по обе стороны туннеля проходы, и чуть не выпалил во внезапно появившегося из одного из них Петра.
С ним было несколько салаг. Навскидку, около трети взвода.
- Это всё? - спросил подбежавший Павиан.
- Всё. - Пётр привалился к стене. - Часть раненых я отправил наверх. Зараза стреляет изо всех дыр, командир. Стрелами в ноги, пулями в головы. Стреляют через отдушины и решётки. Половину моих ребят побило, а я даже не знаю, удалось ли нам прищучить хотя бы одного. Это безумие, командир. Мы здесь ничего не добьёмся. Надо убираться, уносить отсюда ноги.
- Я тебе унесу ноги, - вызверился на Петра Павиан. - Я тебе устрою ноги, вояка хренов. Вперёд, сучье племя. Вперёд, я сказал.
Мы снова побежали и остановились в том месте, где туннель делился надвое.
Несколько секунд Павиан раздумывал, потом снова заорал "Вперёд" и рванул в правое ответвление. Салаги побежали за ним, и в этот момент Петька схватил меня за руку.
- Подожди, Вань, - прохрипел он, - послушай, что скажу.
Я остановился, и это спасло мне жизнь, хотя я так и не успел узнать, что хотел сказать мне Пётр. Впереди раздался грохот и отчаянные вопли двух десятков людей. Отталкивая друг друга, мы бросились туда и разом остановились. В туннеле не было пола. Вместо него лучи фонарей высветили зловещий, уходящий на неведомую глубину вниз провал. А в следующий момент из дыры слева раздался выстрел, и Петр схватился за горло и тяжело осел вдоль стены. Я бросился к дыре, успел увидеть мелькнувший в ней силуэт и рванул из подсумка гранату. И в этот момент выстрел раздался сзади. Бронежилет спас, приняв в себя пулю, ту, что ударила меня в спину и швырнула в пролом. Я полетел туда головой вперёд, в последнюю секунду сгруппировался, упал на руки, перекатился кувырком через голову, и в следующий момент был уже на ногах. Каким-то чудом я не выпустил из рук фонарь, и его луч вырвал из темноты человеческую фигуру. Зараза вскидывала винтовку прямо мне в лицо. Я прыгнул вперёд, всадил ногой по стволу, крутанулся на месте и ударил Заразу кулаком справа. Я метил в челюсть, но промазал - удар пришёлся ему по плечу, Заразу смело и впечатало в стену. Я рванул из чехла нож и прыгнул к нему, собираясь добить. И в этот момент луч фонаря упал на его лицо. Боже мой, я увидел, как, глядя на меня полными ужаса огромными чёрными глазами, по стене вниз медленно сползала миниатюрная, худенькая девочка.
Светка
Под вечер они ушли. Мы не стреляли больше, у нас не было сил. Они уходили, эти гады, сволочи, те, кто пришёл в наш дом. Они думали, что задавят нас, как крыс, потому что они сами были крысами. Вонючими злобными крысами-убийцами.
Они уходили, на руках унося своих раненых, удирали, спотыкаясь и падая на каждом шагу, там, где ни один из нас никогда бы ни за что даже не зацепился. Лезли вверх по ведущим наружу штольням, срывались, падали вниз, визжали от страха и снова лезли. Мы подобрали немало гранат, мы могли бы выйти наружу и добить их сверху, но я приказала не делать этого.
Когда последний из них убрался, мы вернулись в Схрон. Мы валились от усталости с ног, но я отдала приказ не ложиться. И мы, оставшиеся, понесли своих мёртвых к Чёрному Штреку. Мы опустили их туда одного за другим - Андрея, Дину и то, что осталось от Кости и Толика. А потом... потом Витя и Ринат принесли Палыча. Они положили нашего отца на землю рядом со штреком, и мы, его оставшиеся в живых дети, встали вокруг.
- С Палычем им будет спокойней, - хрипло сказала Ленка.
Да, с Палычем им будет спокойнее. Он просто возвращается к ним, к своим, к тем, кого не сумел уберечь. Оставляя жить тех, кто не смог уберечь его.
- Опускайте, - сказала я и, наконец, впервые за этот день, разревелась.
Мы вернулись в Схрон. Сил больше не было, и я отменила приказ идти искать Машу.
Мы начали поиски наутро, едва встали, и искали весь день на втором, третьем уровнях и в канализационных трубах. Мы не нашли нашу сестру. К вечеру пришли Крысоловы, все одиннадцать человек. Они выжили, до них просто не дошли, не добрались. Крысоловы сменили нас, и искали всю ночь, и тоже не нашли.
А на следующее утро Карантин невесть откуда вынес Машу на руках.
Мы услышали его раньше, чем увидели. Карантин хрипел, и сыпал проклятиями и бранью, и лез по одной из штолен наверх. Мы высыпали из Схрона в Смрадный Туннель и бросились ко входу в эту штольню.
- Дайте мне, - сказала я и приняла у Рината из рук винтарь.
