Читать чужие письма нехорошо,гнусно, аморально и неприлично, но человек, изучающий не ему адресованные послания, плевать хотел на приличия. Да он по долгу службы просто обязан был проанализировать каждую строчку этой писанины, потому что для кого-то этот бред, может быть, и мог называться письмами, а для него это был обыкновенный вещдок. Он проставил на письмах порядковые номера, согласно дате их написания, взял в руки красный карандаш для пометок особо интересных мест, уселся поудобнее и принялся за чтение.
Письмо N 1
Привет, братан! Джинсы твои получил, большое спасибо! Они мне тик-в-тик, в облипочку. В них и пошел на первую свою планерку. Участковая больница на пятнадцать коек. Кроме стоматологии, оказывается, я еще должен вести амбулаторный прием, курировать стационарных больных и, как заведующий врачебным участком, вынужден заниматься еще и хозяйственной деятельностью. На территории участка две немецкие деревни, одна со смешанным русско-казахским населением, и центральная усадьба Тупицино, которую немцы называют почему-то деревней дураков. Почему, я еще не выяснил, но письма, отправленные из населенного пункта с таким названием, смело можно назвать дурацкими.
Врачебная деятельность началась неудачно. Удалял доярке Глуховой верхний восьмой. Обычно они, в отличие от нижних зубов мудрости, удаляются без проблем, а тут коронка возьми и отломись. Ну, взял прямой элеватор, как меня и учил Соломон, оперся на седьмой и вывихнул корень. Вывихнуть-то я вывихнул, смотрю: как-то конфигурация мягкого неба изменилась. Пощупал. Епэрэсэтэ! Вместе с корнем ушел кусок заднего края альвеолярного отростка.Что делать? Оставить -- может развиться остеомиелит. Решил убрать. Отслоил слизистую, убрал обломок втихаря. Кровь заливает рот. Уже больная догадалась по моему лицу, что что-то не так. Надо зашить. Не могу без помощника -- далеко: нужно щеку шпателем отодвигать. Спасибо Соломону, он мне гемостатическую губку настоятельно рекомендовал взять с собой. Ну, забил туго в рану, сжал пальцами десну с двух сторон со всей силы, дал валик закусить. Кровь остановилась минут через двадцать. Отпустил больную домой, а душа-то не на месте. Суббота, что делать, если кровотечение возобновится? Пошел к ней домой, узнать, как дела, а ее и след простыл. Уехала к тетке на день рождения.
"Ну, все, -- думаю, -- она там самогоночки примет, горяченьким закусит и такое кровотечение выдаст -- мало не покажется". Две ночи не спал, веришь? А в понедельник помчался к ней на утреннюю дойку, на ферму.
"Как здоровье", -- спрашиваю. "Отлично", -- говорит. Открыла рот. Можешь себе представить? Рана затянулась идеально, даже постэкстракционного тромба не видно. Правильно Соломон говорит: "Во рту и в заднице заживает быстрее всего".
Я так обрадовался, что даже расцеловал ее на радостях. А зря! Там ее муж-скотник присутствовал с вилами. Как он меня ими на месте не запорол? До сих пор не пойму. Бог спас, наверное. С женой он выяснил отношения незамедлительно -- с фонарем ходит, а со мной обещал разобраться позже. Мне уже от него привет передавали. Болтает, конечно, но все равно неприятно. У меня вызов, потом допишу.
Слушай про идиотов. Вообще впечатлений масса, поэтому пишу сумбурно, глупо и непоследовательно, прерывая писанину на время вызова. Итак: гражданка Омарова лезет в подпол и чистит на ужин картошку, сидя там на корточках. Почему не сделать то же самое на кухне -- непонятно. Ее трехлетний сын Руслан разбежался и упал на маму. А у нее в руках нож, только она об этом забывает и пытается поймать ребенка, чтобы он не ушибся. Результат: скальпированная рана через весь лоб, чуть повыше бровей. Разрез зияет, видно надкостницу. Слава богу, что глаза целые. Зашивал, старался. Вроде бы аккуратно получилось.
Братан! Будь моя воля, я бы издал приказ, строжайше запрещающий прием пищи умирающим больным. Они же как? Нажрутся, а потом при транспортировке отрыгивают. Да если бы только! Такое вытворяют посмертно -- не опишешь. Я тут взялся выносить своевременно покинувшую этот мир старушку. Я несу носилки спереди, а две санитарки -- сзади. Стали спускаться по лестнице. А она возьми и срыгни прямо на новые джинсы. Теперь стирай. Пусть тебя не удивляют слова: "своевременно покинувшая этот мир". Это не медицинский цинизм -- это правда. Ведь если есть выражение: "безвременно покинувший", то почему бы ни употребить слово-антагонист? Все равно ведь все так думают, а сказать боятся. Бабуське сто лет, у нее сто болезней, ну и как сказать? Безвременно, что ли?
Оказывается, участковая больница -- это похоронное бюро. Нам же всех неизлечимых больных умирать присылают. Я, конечно, вправе от них отказаться, но тогда я не выполню план койко-дней. А меня за это на ковер, на медсовет. Себе дороже. У меня тут Тина Шмидт из немецкой деревни лежит. Достопримечательность! Умирает десять лет. У нее сердечная недостаточность, мерцательная аритмия, сахарный диабет, цирроз печени, а она живет. Асцит тяжелейший, цианоз, а она живет. Верующая. Ты же знаешь, как я к святошам отношусь. Официальный святоша, как и коммунист, может пребывать только в двух качествах: он либо идиот, либо негодяй. Идиот верит слепо и бездумно, негодяй не верит ни во что, но хорошо притворяется и тем самым зарабатывает себе на жизнь, устраиваясь попом, комиссаром или генсеком. Тина относится к первым, но как-то не раздражает. У нее глаза синие, просто плавают в слезах, но слеза почему-то не проливается. Никогда не жалуется. Только молится и улыбается. Святая!
Кажется, я начинаю понимать, почему Тупицино называют деревней дураков. Представь! Построили больницу, провели душ, унитаз, но воду не подключили. Все удобства во дворе.
-- Как же вы больных моете? -- спрашиваю.
-- А мы их не моем, мы их на выходные домой отпускаем.
-- Но у вас же лежачих полно, они же до педикулеза долежатся.
А сотрудники переглянулись так хитренько, вернее, подленько и говорят:
-- Да они все тут у нас завшивели. Санитарка им голову дустом обсыплет, косынку на сутки оставит -- ни одного насекомого до самой смерти.
-- Но дуст же вредный для здоровья! -- говорю, а сам вспомнил медицинский анекдот и думаю: "Господи! Что я горожу? Это кому вредно? Раковому больному, что ли?" Ну, помнишь хохму: умирающий больной просит, чтобы не хоронили в цинковом гробу.
-- Это почему? -- спрашивают.
-- А потому, что деревянный полезнее для здоровья.
Слушай дальше, братан, что мне эти аборигены рассказали.
-- Подумаешь, мы и шандавошек дустом выводим. У нас тут солдатики из Армавира на уборочной были, дак теперь целая эпидемия шандавошек этих.
-- Это которые Ptirus pubis на букву "М"? -- Это я так перед ними знаниями латыни щегольнул. -- И почему вы так этих паразитов называете?
-- А это, -- говорят, -- нас так в немецкой деревне научили. "Шанде" -- стыд, позор по-немецки. Значит шандавошки -- позорные насекомые.
-- Логично, -- говорю, -- но для этого серо-ртутная мазь имеется.
-- А сера с ртутью полезнее, чем дуст, что ли?
Опять логично. За что их только деревней дураков кличут?
Бабы оказывают внимание. Приходит молодая женщина.
-- Ночью проснусь, -- говорит, -- так спина болит, не могу ноги раздвинуть.
Что только я ей от радикулита не выписывал? Даже импортный реопирин назначал -- все бесполезно. Спина вроде прошла, а вот ноги по ночам не раздвигаются. Короче, достала она меня.
-- Послушайте, -- говорю, -- а вы не могли бы мужа попросить, чтобы он вам ноги ночью раздвинул и по возможности пошире?
-- Дак в том-то и дело, милый доктор, что мужа у меня нету.
Как тебе это нравится, братан? Ну, все, у меня вызов к роженице, потом допишу.
Опять уделал штаны. Не везет твоим джинсам. Приехал к роженице. Я у нее месяц назад сына к психиатру возил. Представляешь? Пришел пацан домой, перекусил, чем нашел, подходит к кровати, а там батя пьяный спит. Кровать у них одна на всех. Алкоголики. Откинул он простыню, а папенька в обнимку с бараном лежит. Зарезал, освежевал и в кроватку. Зачем? Извращение? Ну, мальчик, как увидел окровавленного барана в папиных объятиях, так и свихнулся сразу. Теперь маменька рожать удумала. Пьяная с фингалом. Только отъехали: "Все, -- говорит, -- сейчас разрожусь". Не успел с нее трусы снять, окатила плодными водами, и все на джинсы. Ребенка как выстрелила. Порядочные женщины сутками маются, а эти ... Я бы всем роженицам по сто грамм наливать порекомендовал, как только схватки начнутся.
Опять конфуз. В акушерской сумке уложены: сверху одеяло жесткое, как шинель, потом фланелька, потом пеленка. Я, пока пуповину обрезал, так разволновался, что завернул младенца сначала в жесткое одеяло на голое тельце, затем во фланельку, а уж потом в пеленку. Новорожденный как взглянет на меня! Вырастит -- отомстит. Если акушерки продадут -- выговор мне обеспечен. Повариха делает намеки. У нее муж за убийство в тюрьме сидит. Приду пробу снимать, она всех из кухни выгонит и начинает при мне полы мыть. Наклонится, если спереди: складочка между грудей, завлекушечка -- ложку мимо рта пронесешь, если сзади -- вообще умопомрачительно.
Аборигены изумляют. Спрашиваю больную о происхождении у нее веселого гонококка. "А я затаилась", -- отвечает.
-- Это как?
-- А вы что, не знаете, что если во время этого дела затаиться на два децибела, то обязательно дурную болезнь поймаешь? -- говорит, и так это с гонором и как бы ко мне с презрением за мое невежество.
-- Может быть, вы и создаете с вашим партнером шум в два децибела по ночам, но уверяю вас, что венерические заболевания от этого не возникают.
Ну, хватит о них, надоели! Звонил Соломон, приедет крестьян протезировать. Я ему больных пока санирую. Рву зубы и лечу, чтобы он сразу же смог работать начать. Все пока. Целую -- Вадим.
P.S. Умерла Тина Шмидт, ну, которая святая. Интереснейшая смерть. Потом расскажу.
P.P.S. Скотник Глухов бросил камень в окно. Не камень, а полкирпича. Знаю, что он, а доказать не могу. Заделал подушкой дефект, кровать отставил подальше от окна -- так спокойнее.
Письмо N 2, предпоследнее
Братан, привет!Приезжал Соломон зубы вставлять. Я с ним немного оконфузился. Помогал мостик шлифовать, чуть перестарался, поднажал немного и перфорировал коронку с небной стороны. Дырочка малюсенькая, видно только, если на свет посмотреть, даже зонд не входит. Короче, поставь на фосфат-цемент, сто лет простоит, владельца переживет. Ну, подмигнул Соломону, показываю, что, мол, ерунда, можно поставить, и больной ни в жизнь не заметит. А Соломон как зыркнет на меня: "Знаешь, доктор, почему я всю жизнь левую работу делаю, в том числе и рыжее, и ни разу не сидел? Потому что я никогда не делал фуфло!"и выбросил протез в помойное ведро.
Рыжее -- это золото. А, вообще, он действительно работает, как ювелир. Знаешь, откуда у Соломона деньги? Да потому, что он, как и все его единоверцы, любую работу делает мастерски, будь он портной, сапожник или стоматолог. Все, всегда высший класс. Так что учи ортопедию. Знаешь, сколько Соломон за неделю заработал? Больше, чем я за год. Широко живет. Мы тут с ним под дождь попали. Промокли до нитки. Он завел меня в универмаг. "Раздевайся", -- говорит. Крикнул девкам, чтобы принесли все по размеру. Оделись во все новое. Я думал взять мокрую одежду с собой. Смотрю: а он свою не берет. Бросил все в угол и пошел к выходу. Ну, мне неудобно было перед ним крохобором выглядеть, пришлось тоже все бросить. Жалко джинсы, но зато не опозорился.Соломон мне перстень-печатку отлил. Кольцо золотое, печатка -- платиновая. Ему золотой песок в спичечном коробке один гонец из Чусового при мне передал. Он ему регулярно товар поставляет. На печатке изображена Фемида.
-- Смотри, Вадим, и не обольщайся, -- сказал Соломон, -- что если она с завязанными глазами, то значит -- беспристрастна. Справедливости нет, не было и никогда не будет.
-- Почему?
-- А потому, что со времен римского права и поныне судебный вердикт выносится на основании свидетельских показаний. А свидетели врут: кто за деньги, кто со страху, кто из зависти, кто по глупости.
Взял он с меня чисто символическую цену -- сто пятьдесят рублей, хотя стоит такая работа в несколько раз дороже. Судя по тому, как он вел себя в универмаге, он не жадный, но:"За работу, -- говорит, -- всегда бери деньги, если хочешь, чтобы тебя уважали.Никогда и ничего бесплатно! Если не берешь, значит, свой труд не ценишь".
Он мне еще деньжат подкинул за то, что я ему больных санировал, хотя я все равно ведь обязан это по долгу службы делать. Мне же государство за это деньги платит. Хотя что это за деньги? Слезы! По сравнению с тем, что Соломон зарабатывает.
Ну, все, братан. Вызывают на дорожно-транспортное происшествие.
P.S. Глухов нагадил на крыльцо. Оставил записку: "Это милый насрал за измену". Левой рукой писал, чтобы по почерку преступление не раскрыли.
Письмо N 3, последнее
Братан! Работать врачом вообще-то можно.Тут главный инженер Сычев приходил с любовницей от гонореи лечиться. Он вавочку на курорте поймал и мадам заразил, а у нее муж-экономист из нашей деревни сейчас на курсах повышения квалификации. Ну, пролечил их срочно. А то была бы семейная драма неминуемо. Все сделал честь по чести, даже провокацию устроил гоновакциной, ну, и, конечно, контрольный мазок.
Я его сам покрасил, взял у лаборантки втихаря: фуксин, генцианвиолет, спиртиком мазок зафиксировал и под микроскопом его посмотрел. Полное клиническое выздоровление. Ну, конечно, деньги совали -- я не взял. Так они меня на день медика в ресторан затащили. Вздрогнули славно.Я хотел расплатиться, но Сычев не позволил.
Тут меня один наркоман из армянской строительной бригады достал. Дай наркотик, и все! Но мне Соломон строго-настрого приказал с наркотой не связываться. Короче, приходит этот Левон, залез ко мне в "скорую", пачкой денег трясет, а сам еще больше трясется: "Умираю", -- говорит. Ну, я дал ему бесплатно ампулу омнопона из сумки скорой помощи, а оказывается, все наркотики списывать надо. Сделал укол -- запиши в специальную тетрадь и пустую ампулу, верни для проверки. Что делать? Хорошо, что вызов был к тяжелому больному. Я одну ампулу сделал, а записал две. Не успел я выкрутиться, а Левон опять пришел: "Хоть воду, доктор, введи". Ну, я его послал, он не обиделся, сунул мне в стол бутылку коньяку и убежал. Я что, его догонять должен? А знаешь, на кого я омнопон списал? Налетели наши специалисты, пьяные в зюзю, на стоящий у дороги молоковоз. Они так на мотоцикле "Урал" мчались, что даже затормозить не успели. Ну, двое скончались на месте, а один ползает по дороге, главный зоотехник наш, на вид целый, но что-то ему взбледнулось -- белый, как мертвец. Пропальпировал ему живот: твердый, как доска, -- это значит, что кровь в животе, к бабке не ходи! Оказалось, что у него разрыв печени. Довез живым, а где кровь для переливания взять? Пришлось нашим мужикам деревенским спиртику выставить, чтобы они кровь пожертвовали. Человек десять кровь сдали, а зоотехник все равно умер. Тут со спиртом интересная история. У меня симпатия есть. Заведующая аптекой Нина Васильевна.
"Вы, -- говорит, -- Вадим Вячеславович, на пятнадцать коек спирт выписываете, а сами план койко-дней хронически перевыполняете. Давайте-ка я вам перерасчет сделаю. Мы вообще-то такое не практикуем, но для вас исключение сделаем".
Представляешь? Почти ведро нигде не учтенного спирта получил. Я его не пью, у меня от него изжога и во рту сушит, так что весь донорам споил. А Нина Васильевна ко мне с проверкой медикаментов приезжала. Я ее сам на "скорой" в район отвозил и совершил с ней аморалку в машине. Бабы тут как с ума посходили. Теперь с ее мужем неудобно встречаться. Он у нас рентгенологом работает. Ну, все, братан! У меня вызов. Не успел письмо отправить, как появилась интересная информация. Я же в засаду к Глухову попал. Получил вызов, взял сумку с "неотложкой", зашел в дом, а там скотник Глухов с двумя мордоворотами. Ну, я виду не показал: "Кто тут болеет?"
"А никто, -- говорят, -- вот ты сейчас и заболеешь". И бац, мне ногой в живот. Двое держат, а Глухов пинает.
"Я, -- говорит, -- в морду бить не буду, чтоб без синяков подох".
Потом за вилку хватался, хотел глаза мне выколоть. Амбалы вроде как придерживают его, но так, чтобы я знал, что он в любой момент вырваться сможет. Психическая атака! А дверь на ключ закрыта -- не уйдешь! Потом они вышли на крыльцо посоветоваться, как меня удобнее замочить, а я взял и каждому в стакан с водкой по ампуле аминазина влил. Они вернулись, врезали для храбрости перед убийством, и двое через пять минут уснули, а Глухов не спит. Ненависть ко мне нейролептик нейтрализует. Догнал меня во дворе, схватил за галстук: "Я тебя пидар, интеллигентный, сейчас в колодце утоплю. Прыгай, сука, в колодец!"
Ну, я ему за пидара выписал правой -- он лег, но схватил меня за ногу, стал друзей на помощь звать. Пришлось свободной ногой его успокоить. Результат: перелом угла нижней челюсти, а что мне, дожидаться, пока эти быки проснутся? Но я как чувствовал, что этим дело не кончится. Прошел огородами к поварихе и у нее заночевал. А глуховская родня всю ночь с дрекольями бегала -- меня искали. Нашли бы, убили бы наверняка. Выбили окна у меня в квартире, двери выломали, а утром на меня заявление написали, и сидеть бы мне за нанесение тяжких телесных повреждений, если бы не Соломон. Он приехал зубы вставлять, а я под следствием. Я же не могу доказать, что они меня в живот пинали и убить хотели.
"Мы, -- говорят, -- его как врача вызвали потому, что Глухов заболел, а доктор сказал: "Ставьте бутылку, я вам баралгин из-под земли достану". Напился, мол, и Глухова избил потому, что у него с Глуховской женой роман. Все видели, как он при живом муже среди белого дня к ней домой заходил и как прямо на ферме он ее лобызал".
Представляешь, братан? Ложь от начала до конца, но все против меня. Есть свидетели, что я ее поцеловал, есть история болезни, где черным по белому написано, что Глухов действительно страдает мочекаменной болезнью и что приступы колики у него хорошо снимаются баралгином, который -- дефицит. Ну, все против меня. Сколько Соломону пришлось участковому ментологу коньяку выставить -- страшно сказать. У него теория:
"Милый Вадим, -- говорит, -- нет людей, которых нельзя было бы купить. Только одним хватит бутылки, другим ящика, а третьим -- десять, но на армянский коньяк покупаются все. Хороший коньяк -- это эквивалент денежных знаков, только за рубли могут посадить как за взятку, и не каждый, поэтому взять осмелиться, а коньяк, он вроде как подарок и не более того, поэтому берут все. Короче, просто спас меня Соломон. Спасибо ему. Ну, все, пока.
P.S. Повариха -- высший пилотаж, жаль, что муж через неделю освобождается.
P.P.S. Мне предлагают в пионерский лагерь, в качестве врача поехать, а что? Отдохнуть на природе с симпатичными воспитательницами было бы неплохо. Да? Целую -- Вадим.
Часть первая
Следователь прокуратуры Павел Георгиевич Бобков, изучающий письма из деревни дураков, находился в состоянии одному ему известного возбуждения. В такие минуты, вследствие сильного душевного волнения, у него неизменно развивался спастический колит, отчего пучило Пашу до неприличия. Вот и сейчас, уже в который раз, он резко поднялся, подбежал к окну, замер на мгновение, как бы прислушиваясь у себя к чему-то там внутри, воровато оглянулся на дверь и поспешно открыл форточку. Сам Паша объяснял происхождение позорных симптомов исключительно как результат плохого переваривания пищи. Он давно уже утратил коренные зубы, вообще запустил рот до невозможности, но протезироваться бесплатно стальными мостиками считал ниже своего достоинства, а на золотую работу раскошеливаться не хотел.
Три дня назад его осведомитель из числа студентов принес ему интересную фотографию. На ней была изображена разнополая группа молодых людей, сидящих под новогодней елкой, а за их спиной на тахте лежала влюбленная парочка. Ну и что? Сидят и пусть себе сидят. Казалось бы, а что тут такого? Если бы не одно интересное обстоятельство. Дело в том, что молодые люди, а это были в основном студенты мединститута, были обнажены и не просто там недостаточно одеты, а вообще, были абсолютно голыми, ну, что называется: "в чем мать родила". Были ли эти чудаки членами запрещенной секты нудистов, двигались ли те, на тахте, относительно друг друга или просто вскарабкались один на одного и замерли в незамысловатой миссионерской позе, это предстояло еще выяснить, но даже при положительном ответе на поставленные вопросы, если строго следовать букве существующего тогда закона, особо криминального деяния как бы и не просматривалось, если бы уходящий, судя по стрелкам часов на фотографии, старый год, не ознаменовался бы очередной кампанией по усилению борьбы с коррупцией, тунеядством и моральным разложением наших граждан, попавших по недомыслию своему под тлетворное влияние Запада.
Хороший год для Паши уходил со двора. Именно в тот год генсек, до глубины души потрясенный нехорошим поведением товарищей по партии, запятнавших и без того обкаканный мундир неуемным воровством и беспредельным мздоимством, инициировал, в сущности, расстрел директора Елисеевского гастронома, так сказать, "для острастки". И воспринял чуткий на негласные приказы под названием: "есть мнение" Паша решение суда неправедного как руководство к действию, потому что знал не понаслышке, что не было ни одной семьи из кремлевского окружения вождя, хотя бы раз не воспользовавшегося задним входом в знаменитый магазин деликатесов. И никто не вступился за честного по сравнению с ними директора. Ни слова сострадания не услышал приговоренный к высшей мере наказания за хищение социалистической собственности в особо крупных размерах фронтовик, награжденный за храбрость звездой Героя Советского Союза. Так и принял смерть под аккомпанемент голосов, выражающих всеобщее одобрение.
"Ну, все! Пошло, поехало! -- резюмировал тогда Паша. -- Главное намек дать! Главную линию определить. А уж исполнители у нас найдутся, услужливых-то у нас пруд пруди. Сейчас полетят головы, и будут приговоры судов абсолютно неадекватны тяжести совершенного преступления. Ну и начнут моментально приспосабливаться к новым условиям, то есть делать то же самое, только втихаря. Это очень хорошо! У всех будут задницы замараны, а чем больше замараны, тем больше нам задницы будут лизать. Тут нам, стражам порядка явный профит. Главное, сейчас в хвосте не остаться и себя как-то проявить".
О том, что за нелегальный ввоз из-за бугра журнала "Плейбой", человек навсегда становился невыездным, знали все, но о том, что в это же время у большинства секретарей обкомов, райкомов и даже у многих директоров совхозов существовали так называемые комнаты отдыха, где слуги народа и крупные хозяйственники развлекались с симпатичными секретаршами на казенных диванах, обитых гигиенически удобной кожей, знали немногие. Паша знал. Его сексоты, особенно из числа лиц, одаренных ироническим складом ума, были поражены не столько вышеуказанным сервисом, как-то: набитый жратвой и дармовой выпивкой холодильник, приглушенный свет, создающий интим музон, -- как тем обстоятельством, что вход в комнату отдыха, был искусно закамуфлирован громадной книжной полкой, от пола до потолка, заставленной трудами вождей мирового пролетариата. Наибольшее число толстенных томов принадлежало перу неутомимого борца за равноправие трудящихся Владимиру Ульянову (Ленину). А еще рассказывали Пашины агенты, что в местном обкоме партии имелся в то время очень уютный кинозальчик, где истекающие похотливой слюной лояльные члены партии просматривали фильмы с клубничкой, после чего выносили решение о нецелесообразности проката безнравственной продукции, во избежание растления граждан, воспитанных в духе высокой коммунистической морали. Ну, как тут себя не проявить? Непременно участие в процессе изобразить надобно. И Паша изобразил. За попытку снять убогий, трехминутный любительский порнофильм Павел Георгиевич упрятал за решетку аж восемнадцать студентов областного ВУЗа. Один из них даже пытался послание в стихах из неволи переправить, только попало оно не на свободу, а к Паше на стол. Там были такие строки:
В закрытых саунах отменно Потели партии друзья. С блядями, водкой непременно. Им было можно -- нам нельзя. А фильм с клубничкой на десерт, Смотрел, расслабясь, старый мент.
"Ну, чистый Чаадаев", -- восхитился Паша и спрятал поэму на всякий случай в сейф.
Следователь областной прокуратуры, с интересом рассматривающий фотографию с очень недурными голенькими студенточками, в прошлом был тоже мент. Он, может быть, и до пенсии проработал бы участковым милиционером в немецкой деревне, если бы не болезнь. Проклятая, ненавистная, отравившая существование, ранняя эякуляция, настолько ранняя, что после "того" приходили на ум услышанные от какой-то бойкой на язык бабенки слова: "Эх, ты! Нес, нес и не донес!"
Он вообще был в этом вопросе крайне застенчив и нерешителен, хотя внешне производил впечатление человека нахального и очень здорового во всех отношениях. Короче, подтверждался тезис о том, что внешность бывает обманчива: казался здоровым -- оказался больным в сексуальной области, вел себя нахраписто, а на самом деле был трусоват, производил впечатление человека глупого, на самом деле таковым не являясь. Вернее сказать: был глуповат, но быстро стал умнеть потому, что постигшее его несчастье стало каким-то образом стимулировать умственный процесс.
До поражения на постельном фронте Паша делал зарядку, обливался холодной водой, таскал гири, накачивал мышцы, и вдруг возник вопрос: "А для чего я это делаю?"
И допер своим умом мент участковый, Зигмунда Фрейда не читая, что в основе всех поступков лежит сексуальное влечение. Но влечение должно заканчиваться удовлетворением, а о каком удовлетворении может идти речь при катастрофически раннем извержении? А еще догадался хитрожопый деревенский мужичок, американского философа Джона Дьюи не читая, что главным стремлением, присущим человеческой природе, является желание быть значительным, а, потерпев фиаско в любви, о каком ощущении собственной значимости можно говорить? В общем: крах, капут, кранты, амбец и катастрофа! Зачем стараться понравиться женщине, если знаешь наверняка, что не только удовлетворить, но даже войти в нее полноценно не успеешь?
Догадывался Пашка, что позорище это может происходить со страху, от неуверенности в собственных силах, от ожидания неудачи. Нет! Он совсем не был глуп! И пусть он не смог точно сформулировать диагноз: невроз ожидания, но в принципе он был не далек от истины, и поэтому решил он напоить партнершу до бесчувствия, чтобы она ничего и сообразить-то не смогла, ничего бы не запомнила, а главное, чтобы не смогла оценить его как мужика и в случае неудачи не стала бы позорить его на всю деревню.
Накачал Паша одну телятницу до потери сознания, но и в этом случае не успел снять со спящей трусики, как все окончилось, не начавшись. Тогда он решил напиться сам, чтобы как-то уменьшить страх перед любовным поединком. Вскоре случай представился. Пришел как-то к приятелю, а у него в постели брюнетка с такими обольстительными формами, что от одного ее вида, чуть не случилось у Паши извержение. Сбегал он в магазин, принес пару бутылок "Столичной", и друг так кстати куда-то заспешил, засобирался, подмигнул заговорчески: "Давай, мол, не дрейфь!" и слинял по своим неотложным делам. Врезал Паша пару стаканов для храбрости, и дама, не вставая с постели, стопарик приняла. Подошел к ней, задыхаясь от волнения, разделся, прикоснулся к темному треугольничку жестких, как проволока, курчавых волос в паху и с ужасом почувствовал, что не в силах остановить неумолимо приближающиеся, как поезд к Анне Карениной, конвульсии. Красавица просушила пышные бедра простыней и иронично так: "И все, что ли?"
Пашка вспотел от позора. Главный кошмар состоял в том, что она другу могла рассказать про его мужскую несостоятельность. Вот с тех пор он и постановил для себя, дело иметь только с дамами незнакомыми, чтобы они его потом не срамили. И все думал Паша Бобков, все анализировал, все экспериментировал, и сам не замечал, что все умнее и умнее становился.
Сказала как-то знакомая из Ташкента, что, дескать, узбеки предпочтительнее русских в постели. На вопрос "почему" ответила, сально хохотнув: "Да потому, что у мусульман он без холостого хода".
Недолго думал Паша, что это означает. Быстро догадался, что виной всему крайняя плоть. Это она слизистую прикрывает и закалиться ей не дает, но не делать же православному милиционеру обрезание? А как тогда патологическую сверхчувствительность уменьшить? Купил Паша в аптеке новокаин, обмотал своего неженку ватой, пропитанной обезболивающим раствором, два часа кряду убивал вредную для любви тактильную сверхчувствительность, даже онемение почувствовал. Побежал к соседке-вдове (она всегда была согласная) -- и снова поражение! После того случая даже мысли о самоубийстве стали возникать, но он гнал их от себя, знал, что на Руси всегда руки на себя наложивших осуждали, и самоубийц на кладбище не хоронили. А еще потому не позволял он себе впасть в отчаянье потому, что чувствовал, что выход из создавшейся ситуации должен быть найден. Непременно и наверняка! Ищите и обрящете, толцыте и отверзется! Смотрел как-то Паша порнушку, кофискованную у глухонемых. Первыми распространителями неприличных фотоснимков были глухонемые, и продавали они свою запрещенную продукцию в поездах. Подойдет к пассажиру немтырь, бросит на стол пачку фотографий, промычит что-то, покажет на пальцах цену, и торг состоялся. Как-то даже удобней было у немых покупать, сраму меньше, что ли, когда без болтовни. Качество первых черно-белых порноснимков оставляло желать лучшего, но, и их рассматривая, приходил Паша в состояние бессильного возбуждения, с тоской отмечая, что на большее, чем разглядывание, он не способен. И вдруг в Пашином мозгу, измученном неудачами, возникла идея. Мысль о переломе ситуации в свою пользу появилась у Паши при созерцании снимка, на котором полногрудая развратница пробовала своего любовника, что называется, "на вкус".
Вот оно, спасение! Ведь, совокупляясь таким образом, совершенно не имеет значение продолжительность процесса, тем более что Паша по неопытности своей полагал, что у дам должно появляться совершенно естественное чувство брезгливости (какое заблуждение), а значит, чем быстрее наступал конец, тем лучше. Возникла проблема: где найти объект для проведения опыта? Половое воспитание, вернее, полное его отсутствие не позволяло предложить подобное действие порядочной женщине (заблуждение номер два). Снять потаскушку в области со стрелки -- значит, поймать такой букет -- денег на докторов не хватит. Оставалось одно: склонить жертву на оральный контакт, посулив замять судопроизводство. Позднее для своего внутреннего лексикона Паша оставил это короткое "склонить" и пользовался этой лаконикой успешно и постоянно. Но кого вообще можно "склонить?" Ту, на которую есть компромат. Даже для вызволения из неволи отца, брата, сестры далеко не каждая соглашалась "склониться", но вот из страха быть разоблаченной в супружеской измене или просто в прелюбодеянии соглашались практически все. Итак! Компромат! Вот главный рычаг для принуждения. В первое же посещение областного города Паша купил в магазине "Оптика" дорогую подзорную трубу и хороший фотоаппарат с чудо-объективом. Неделю наблюдал из окна собственного кабинета окрестности рукотворного водного бассейна со скучным промышленным названием "котлован" и добился неплохих результатов. Так, например, он заметил, что бригадир, проезжая мимо летней дойки, захватывал с собой симпатичную, замужнюю доярочку, но не вез ее сразу же домой, а заезжал зачем-то с ней в околок. На другой день Паша спрятался в кустарнике и сфотографировал безобразников. Бригадиру фото он, конечно, не показал, но возненавидел его незамедлительно -- обычная реакция импотента на существование в непосредственной близости неутомимого и везучего в любви конкурента. Он вообще всех без исключения могущих делать "это" без проблем недолюбливал и мог, скажем, старика, укравшего мешок зерна, запросто отпустить восвояси, ибо дедушка не был соперником, но вот молодого, пользующегося повышенным вниманием слабого пола мужика он не прощал никогда. Он мстил им за свое страдание, а больше всего мстил за собственное унижение.
Доярочка, лежащая под бригадиром в интересной позе, была бабенкой не всегда трезвой, распутной и истеричной, но умнеющего день ото дня Пашу не смущало последнее обстоятельство. По опыту общения с определенным контингентом он знал, что истероиды, а большинство блатных принадлежит именно к этой категории граждан, могут, конечно, в состоянии аффекта совершить такое геройство, которое и не снилось храбрейшим из храбрецов, но для совершения подвига им необходимо, ну просто обязательно два условия: наличие аудитории -- это раз, и состояние опьянения -- это два. Никогда люди с подобной психической организацией не устроят скандала, если нет рядом кого-то третьего, мнением которого они дорожат. Нет толпы, нет зрителей -- нет и куража. Поэтому трезвую как стеклышко изменщицу Паша завез в кабинет во время обеденного перерыва, так как закрываться на ключ при посетителях было небезопасно, усадил ее на стул, сам стал так, что его чресла находились в непосредственной близости от лица сидевшей, и показал фотографии. Больше всего Паша боялся, что возмущенная аморальным предложением доярка укусит его за орган (заблуждение номер три). Он даже пистолет приготовил, чтобы эту дрянь тут же на месте пристрелить. Но ничего такого не понадобилось. Отшатнулась в ужасе при виде расстегивающейся перед глазами ширинки, ровно настолько, насколько позволяла спинка стула, но, услышав слова: "Будь умницей, и я отдам эти фотографии с негативом не твоему мужу, а тебе", уселась поудобнее и приняла, "склонилась". И Паша воскрес. Первое, что он сделал, -- это привинтил стул к полу, чтобы лишить даму возможности уклонения, а затем стал мент оттачивать искусство шантажа.
"Надо было не отдавать этой шалашовке негатив, тогда можно было бы ее регулярно пользовать", -- сокрушался Паша, но, если честно, то он уже искал другую жертву. В нем проснулся охотничий азарт. Кажется, это состояние называется симптомом Дон Жуана.
Он получал ни с чем не сравнимое моральное удовлетворение при виде женской головки, покорно прильнувшей к тому, что вяло торчало из штанов. В недавнем прошлом -- темный, убогий, униженный собственным половым бессилием, он брал теперь реванш, упивался полученной властью над скомпроментированной им же женщиной, а попавших к нему в ловушку глубоко презирал, ибо, как человек ограниченный, в сексуальном плане дефективный, он считал подобный способ совокупления чем-то очень постыдным, запрещенным и непотребным. Вскоре Паша расширил область применения фотокомпромата. Оказывается, легко "склонялись" не только неверные жены, из страха быть покалеченными или вовсе убиенными ревнивыми мужьями, но и школьницы старших классов, для которых было гораздо предпочтительней согласиться с Пашиным предложением, чем огорчить чадолюбивых родителей присланной по почте фотографией, на которой дочь была запечатлена в таком виде, что и инфаркт заполучить было немудрено от удивления.
Паша обнаглел и стал усложнять интригу. Поймал с поличным на воровстве народного добра местного сердцееда. Тянуло преступление, как минимум, годика на два.
-- Отпущу, -- говорит, -- дело при тебе сожгу, если учительницу в околок приведешь.
-- А вам-то какая выгода? -- удивился сельский Казанова.
-- Еще один такой вопросик -- и пойдешь на нары с конфискацией имущества. Понял?
-- Понятно, -- говорит воришка. И хоть не понял ни хрена, а девку уломал и травку с ней в березнячке примял, ни сном, ни духом не подозревая, что Паша их во время процесса сфотографировал. Паша слово сдержал -- хода делу не дал, а симпатичную учительницу через некоторое время пригласил для беседы.
"Какой-то негодяй, -- говорил участковый, -- подбросил мне эти гадости. Я, конечно, догадываюсь, кто это сделал, и, если вы будете молчать (да неужто она про себя болтать бы стала?), я сделаю у поганца обыск и конфискую негатив, а то, не дай бог, придумает, подлец, фото в институт послать, тогда ведь и диплом можно не заполучить".
Ну и дальше в том же духе, дескать, наш советский педагог должен примером быть, так сказать, образцом нравственности..., а сам хозяйством-то своим перед лицом так и елозит. И ведь убедил, запугал девку до смерти, и "склонил", и все вроде шито-крыто, и ни одна не проболталась, но стал нутром Паша чувствовать, что пора с деревни сваливать, а особенно стал беспокоиться после случая с Тиной.
Вообще-то, победой над целомудренной, набожной красавицей Паша, вроде бы внутренне и гордился, а с другой стороны как бы тревожился потому, как были последствия.
Была Тина сирота, родители погибли в трудармии от голода, и росла девушка с двумя братьями. Потом старшего посадили за привлечение несовершеннолетних в баптистскую секту. Был громкий, показательный процесс. Арнольд -- так звали брата -- так им на суде и сказал: "Вы, коммунисты, тоже себе смену готовите, всяких там октябрят, пионеров-христопродавцев, Павликов Морозовых, родного отца продавших, а почему я, к вере в Господа нашего паству призывающий, не должен последователей иметь?"
Вот и отправили его по приговору суда в исправительно-трудовой лагерь проповедовать, а он внешне никакого огорчения и не показал.
"Значит, -- говорит Богу угодно, чтобы я арестантов сирых и убогих просвещал и на путь истины наставлял".
Только не помог Арнольду Господь. Умер вскоре, и обычно родственникам не отдают умерших для погребения -- сами закапывают с биркой на большом пальце ноги, а тут послабление вышло: тело близким отдали. Стали его обмывать, в рот заглянули, а языка-то и нету. Неужто на зоне язык укоротили? Баптисты со всей области на похороны съехались, задали работы гэбэшникам. А Тина с младшеньким осталась. Вскоре его призвали в армию, а он -- сектант проклятый, вместо того чтобы свой политический уровень повышать, устав зубрить, Библию по вечерам почитывал. Ну, как водится, был избит сослуживцами по приказу взводного, из части самовольно сбежал и больше в роту не вернулся. Получил тогда Паша задание слежку за домом установить, потому что предатели эти рано или поздно, в родные пенаты возвращаются, невзирая на грозящую им смертельную опасность от подобного посещения. Две ночи сидели в засаде со своим закадычным другом, председателем сельсовета и яростным гонителем всех верующих, товарищем Лобковым. Их так и звали на селе: Бобков-Лобков, почти, как Бобчинский-Добчинский, так они были неразлучны. Мороз стоял нешуточный, врезали друзья для сугреву и вдруг видят, что кто-то в баню прошмыгнул. Тут они его, голубчика и сцапали. Ну, пинали ногами, конечно, потому, что замерзли, сидючи в снегу, и потому, что захмелели маленько. Соображали, что в лицо бить нельзя, все в живот попасть норовили. А потом наручники -- и в районную КПЗ. Там братик совсем что-то расхворался и был направлен в больничную палату областного следственного изолятора.
А Тина пришла, помолившись, за братика просить. И тут мент совершил главный свой сексуальный подвиг. Убедил глупую, что в его силах освободить младшенького и "склонил" истинно верующую, непорочную красавицу, сам удивившись ее самоотверженности. Склонить-то он склонил, а братик в это время возьми и помри от побоев, если точнее, от перитонита -- воспаления брюшины, который вначале доктора не распознали, а когда схватились, уже поздно было. Рассказывали потом лепилы (так в тюрьме медбратию кличут), что пьян был хирург в дупель потому, что вздумал этот дезертир как раз в день Советской Армии синдром острого живота симулировать. А Тина, никогда прежде не болевшая, захворала на другой день чем-то непонятным, попала в больницу, и больше участковый инспектор Бобков, никогда ее не видел
"А я откуда мог знать, -- прогонял Паша от себя нечто, похожее на угрызения совести, -- что, когда я ее склонял, этот баптист сдох уже?"
О том, что он и старшего брата вместе с Лобковым арестовывал, он старался не вспоминать, но беспокойство от этого не проходило и тогда он подал документы на юридический факультет, потому что пришла ему в голову идея.
Тюрьма! Вот где нива, вот где простор для полового бандитизма, вот где ни одна не проговорится, а если и вздумает, то кто ей поверит? Пусть докажет! Себе дороже! А за свободу, да что об этом говорить, если за нее на колючую проволоку под высоким напряжением бросаются, вены себе вскрывают, калечат себя, забеременеть от самого поганого охранника пытаются, да за нее, родимую, любую просьбу исполнят, лишь бы на волю вырваться. Сто из ста по Пашиным расчетам "склоняться" должны потому, что ко всему привыкает человек, кроме неволи.
И был принят Паша на юрфак, благо для сотрудников милиции конкурс отсутствовал -- свои все-таки, сдал кое-как экзамены на трояки, и учись давай. И после окончания ВУЗа было много заманчивых предложений, но Паша скромный такой, не амбициозный, от адвокатуры и всего прочего отказался и попросился на непрестижную должность рядового борца с преступностью -- следователя областной прокуратуры. Много раз позднее повышение предлагали, но Паша, лишенный всяких карьерных претензий, оставался сидеть в своем плохо освещенном угловом кабинетике, вызывая уважение начальства: "Герой труда! Правда, скромный до глупости". И никто не подозревал, как он был счастлив: отдельный кабинет, привинченный к полу стул и власть над бабами, неограниченная, бесконтрольная и сладкая, как для зэка слово "свобода".
Раз только прокололся Паша, когда положил глаз на прехорошенькую бандершу, арестованную за содержание дорогого притона. Вызвал следователь приблатненную красавицу на допрос, уселся на стол так, что между его широко расставленными ногами и ее лицом кулак не просунешь, и только за ширинку взялся, а она ему спокойно так и с презрением:
"Ты че это тут, мент поганый, пристраиваешься? Да я -- Племянникова мара! Чиркну ему маляву, он тебе за щеку в твоем кабинете при сотрудниках даст! Ты понял меня, козел?"
Козел все понял, так как знал, что бандит по кличке Племянник действительно умен, мстителен, неуловим и опасен. Вернее сказать, не "неуловим", а скорее -- не наказуем потому, что дважды был арестован и дважды был отпущен на свободу с формулировкой: "за недоказанностью преступления". Последний раз обвинение развалилось прямо в зале судебного разбирательства потому, что один свидетель отказался от данных им ранее показаний, заявив, что он вынужден был оговорить законопослушного гражданина, так как следователь применял по отношению к нему недозволенные методы воздействия, другой же, самый важный свидетель, вообще осмелился не явиться в зал судебного разбирательства, несмотря на то, что был официально приглашен.
-- Да, -- ответили судье, и подпись на документе показали.
-- Ну, так возьмите двух сотрудников, -- кипятился судья, -- и привезите его в наручниках. Там же черным по белому написано, что при отказе явиться без уважительных причин будете доставлены под конвоем.
Ох, напрасно, а главное, несправедливо гневался народный судья, ибо при всем желании не мог свидетель дать показаний, ведь под наркозом не говорят. Подрезан был в собственном подъезде именно тогда, когда торопился в зал судебного заседания для дачи сенсационных, разоблачающих гангстера показаний. А когда очухался на операционном столе, пришел в себя, дак так обрадовался, правдолюб, что жив, остался, что начисто позабыл про то, о чем судье поведать хотел. Да он что? Сумасшедший, что ли, на хорошего человека понапраслину возводить? Ну, а поскольку время, необходимое для расследования дела, отпущенное законом, давно истекло, вынужден был судья отпустить, накачанного, как Шварценегер, бандита на свободу прямо из зала суда.
Паша решил прекратить на какое-то время свои криминально-эротические упражнения, чтобы направить все усилия на нейтрализацию угрозы, исходившей от не пожелавшей склониться бандерши. Жаловаться она в вышестоящие инстанции не будет, а если и осмелится -- то безрезультатно, но записку, или, как она выразилась, "маляву" передать на волю сможет без труда, и воспрепятствовать этому Паша не сможет при всем желании. В тюрьме полно вольников, имеющих свободный выход в город, да и штатные охранники в большинстве своем продажны, что и неудивительно при их уровне зарплаты. Сплошные иуды, что уж тут греха таить. И Паша, свято соблюдавший главный принцип железного Феликса: "Если вы еще на свободе, то это не ваша заслуга, а наша недоработка", решил потенциального врага доработать. Неделю вел наружное наблюдение за домом бандита и за всеми его передвижениями. Установил, что Племянник жил один, ужинал всегда в ресторане "Кама", откуда направлялся к одной из его многочисленных "мар", где и оставался, как правило, до утра.
Закончив шпионскую деятельность и обобщив имеющиеся сведения, Паша приказал привести на допрос задержанного накануне цыгана. Даже сам Паша, спроси его, чем же отличается задержание от ареста, не смог бы вразумительно объяснить разницу между такими понятиями, как задержание и арест. Промямлил бы, конечно, что мол, юридически, арест -- это когда с санкцией прокурора, а задержание -- это, вроде бы и без, но сам-то он знал, что фактически разницы никакой нет, и что главное удовольствие в этом деянии -- это то, что он имел право надеть наручники на любого подозреваемого. Ровно на три дня мог задержать и в течение этого времени мог самолично казнить и миловать на вполне законных основаниях.
Три дня -- это много или мало? На свободе вроде бы и немного, а вот за решеткой...
Знал Паша мудрозадый, что брось он хорошенькую продавщицу, якобы заподозренную в хищении народных средств в переполненную камеру предварительного заключения, где она должна будет спать на голых досках вповалку с убийцами, проститутками, вшивыми и туберкулезными бродяжками, где нужду должна будет справлять в вонючую парашу, позорно кажилясь и карячась с крышкой в руках от трехведерного бачка, на глазах у непочтенной публики, так не только трех дней, а трех часов хватит для того, чтобы растратчица эта была на все согласная, только бы вырваться из этого кошмара, только бы изменил Паша меру пресечения на подписку о невыезде. Многие понаделали глупостей, себя и других оговорили, испытав шок от увиденного, полагая, что все время нужно будет пребывать в этом ужасе, не подозревая, что уже в следственном изоляторе есть какие-никакие, а все-таки отдельные нары с матрацами и что параш там нет, но есть "светланка" -- унитаз, хоть и без дверей, но с небольшим ограждением, где, присев, можно хоть на мгновение исчезнуть из поля зрения окружающих и где существовать в принципе можно, если, конечно, арестован за действительно, совершенное преступление. В КПЗ же жить нельзя! Так, по крайней мере, считали многие, заключенные под стражу новички, впервые оказавшись за решеткой. И чем образованнее и деликатнее была арестованная, тем страшней был эффект от увиденного. Вот это наблюдательный Паша давно просек и работал с интеллигентными дамочками с особым удовольствием. Знал сотрудник прокуратуры, что грамотная женщина, наблюдая кровавые плевки рядом спящей бомжихи, моментально вычисляла, что у соседки по камере туберкулез, а следовательно, и она может заразиться, более того, образованная дамочка могла справедливо полагать, что шансов поймать заразу гораздо больше, чем остаться здоровой. А, кроме того, мало-мальски информированные, слышали, конечно, о существовании тюремных штаммов палочки Коха, абсолютно резистентных к любым антибиотикам и, следовательно, идя дальше в своих рассуждениях, с ужасом сознавали задержанные дамы, что они еще до судебного разбирательства, косвенно уже приговорены к смерти, если, конечно, слово "косвенно" можно применить в данном случае. Как тут не испугаться, не упасть духом, не впасть в отчаяние, как при таком положении дел не сломаться, устоять и не "склониться?"
И Паша борзел и пел осанну нашему родному правосудию, дающему ему право брать любого под стражу, якобы по подозрению в совершенном преступлении и в интересах следствия держать его в течение этих трех заветных суток за решеткой и, отпустив потом, в случае отсутствия доказательств вины даже не извиниться за причиненное беспокойство. И больше всего забавляло Пашу то обстоятельство, что вместо возмущения по поводу незаконного ареста многие, да что там многие, почти все испытывали в душе нечто вроде чувства благодарности к умному следователю, который все-таки разобрался и отпустил их с миром. А еще использовал Паша эти благодатные, отпущенные ему законом для абсолютного беззакония дни вот в каких целях. Он ковал себе кадры осведомителей. Арестовал, скажем, воришку с поличным и поставил условие: либо закладываешь подельников, либо идешь на четвертый день к прокурору за санкцией о дальнейшем пребывании под стражей, и тогда даже сам Паша не сможет помочь при всем желании, ибо делу будет дан ход, оно будет пронумеровано и взято под контроль. Завертятся тогда колесики машины правосудия и можно смело вычеркивать несколько лет из и без того короткой блатной жизни. И недостатка в помощниках не было, правда, и здесь имел Паша интересное наблюдение: чем авторитетней в уголовной среде был арестованный, тем труднее было его завербовать. Воры в законе не подписывались на это дело никогда.
Вызванный на допрос цыган был взят при попытке сбыта морфина. Героин в то время еще не получил распространения на Урале. Ровно десять ампул находилось в коробке, конфискованной у цыгана. Не бог весть что, но срок цыгану был обеспечен. Паша задал подследственному все полагающиеся в таких случаях вопросы: где родился, где крестился, поинтересовался для блезиру о происхождении морфина, зная прекрасно, что ему будут врать и что цыгане своих, как правило, не сдают, потом зачитал статью, полагающуюся за торговлю наркотическими средствами в особо крупных размерах, (этот перл российского законодательства веселил и радовал его одновременно: больше грамма -- и уже особо крупный размер), потом дал расписаться и, отметив, что подследственный, услышав причитающийся ему срок, побледнел, покрылся потом и обмяк, спросил о количестве и возрасте осиротевших цыганят, заранее предполагая их количество.
-- Сколько у тебя детей?
-- Шестеро, -- ответил цыган и, опережая следующий вопрос, пояснил, -- мал мала меньше, начальник.
Паша замолчал, как бы размышляя, о чем-то трудно разрешимом, а цыган, будучи, как и все его соплеменники, неплохим психологом, расценил молчание следователя как сомнение.
-- Мал, мала меньше, -- повторил он охрипшим от волнения голосом, -- дочка болеет, теперь умрет, наверное, ты бы отпустил меня, начальник, век на тебя молиться буду.
"Отчего это русские люди так откровенно не просят пощады? -- размышлял Паша, -- гордые очень? Дак этого добра и у чавэл хватает. Тут дело не в этом. Весь фокус в том, что цыгане живут по своим неписаным законам, которые позволяют не только карать, но и миловать при соответствующих обстоятельствах. А вот наш родной, писаный, сто раз чиновниками переписанный закон, помилование практически исключает. Потому русский человек и не просит пощадить его, потому что знает наверняка: от облаченного властью не только прощения, но и снисхождения не дождешься, что ж зря пресмыкаться-то? Да и как веру не утратить, когда известно, что тот же прокурор обязан обвинение поддерживать. Слово-то какое придумали "поддерживать!" Знает ведь наверняка, что защищаясь или ненароком убил, а будет, слюной брызгая от негодования, максимальный срок просить, потому как "должен". Что должен? Долг исполнять? Ах, да, у нас процесс якобы состязательный. А кто это и с кем там состязается? Адвокат бестолковый, бесправный, безынициативный с обвинителем состязается? Да кто его слушает, будь он хоть семи пядей во лбу и, как Цицерон, красноречив? Никто! Как судья на душу положит, так и будет".
Паша и сам не заметил, как он поумнел за годы работы следователем. Так поумнел, что даже философствовать научился.
-- У меня сегодня у сына день рождения, -- соврал он бессовестно, известно ведь, что от практикуемого им способа детишки не рождаются.
Он помолчал немного для значительности и продолжил:
-- Не хочется в такой день настроение омрачать. Вот тебе пропуск, иди к своим детишкам, но знай, что только ради сына тебя прощаю, и запомни!
Тут Паша прибавил голосу грозности. "А вот это! -- он показал на коробку с морфином. -- Это я для тебя оставляю. Через десять лет попадешься, я и тогда эту дурь к твоему делу приплюсую".
-- Дай бог твоему сыну здоровья, пусть сто лет живет, -- бормотал ополоумевший от счастья цыган, -- он у тебя умный и красивый, как ты! Я знаю!
"Отчего это у них глаза красные и выпуклые, как у баранов часто бывают, -- подумал Паша, а вслух сказал, -- давай иди, я тебя не арестовывал и не отпускал".
А ведь соврал Паша, обещая цыгану десять лет хранить вещественное доказательство, потому что, как только, незаконно амнистированный ушел, он положил коробочку с морфином не в сейф, как того требовала инструкция, а к себе в портфель. Потом Паша взглянул на часы и вызвал машину, на которой он съездил сначала в Мотовилиху, где проживал сидевший у него на крючке вор-домушник, а затем приказал ехать совсем на противоположный конец города -- в Балатово, где в скверике у "Гознака", его поджидал работающий у него штатным осведомителем вор-карманник. Одно время в городе развелось столько щипачей, что была создана специальная бригада по их обезвреживанию. А причиной репрессивных мер по отношению к этим фокусникам-иллюзионистам было дерзкое ограбление кассы мединститута. Дело было не только криминальное, но еще и скандальное, потому что не медвежатники ломанули неприступный сейф, а карманники открыли его без проблем, как замок в собственную квартиру, за что и поплатились потом многие из них. Они ухитрились украсть у кассирши в общественном транспорте ключи от сейфа, сделать в том же переполненном трамвае оттиски и сподобились не только положить ключи на место, но еще и сумочку аккуратненько закрыть.
А потом, изготовив дубликат, подождали, когда привезут в начале учебного года стипендию за три месяца, и взяли кассу среди бела дня, во время обеденного перерыва. Паша, который в то время возглавлял антикарманниковую группу, так преуспел в этом деле, что за короткий срок ухитрился переловить почти всех воришек, хотя поймать с поличным карманника совсем не просто. Ведь он как работает? Дурку разбил, лопатник дернул и на пропуль передал, что в переводе на общепринятый язык обозначает следующее: "Сумочку открыл, кошелек вытащил и тут же сообщнику передал". Теперь хватайте вора, вяжите, все равно дела не заведете, потому как вещей нет -- кражи нет!
В том случае, когда щипач работает один, он при малейшей опасности выкидывает кошелек, и доказать его причастность к преступлению также не представляется возможным. Вот и предложил ушлый Паша ввести в группу сотрудников милиции анестезиолога.
-- Это, какого еще анестезиолога? -- удивились в управлении.
-- Ну, нокаут -- это же кратковременный наркоз, -- объяснил Паша, -- во время которого выбросить кошелек вряд ли удастся.
Идея была одобрена. Отмазали от неминуемой тюрьмы бывшего мастера спорта по боксу и взяли его на работу. Выследят воришку, и только он чужое портмоне к себе в карман положит, анестезиолог ему тут же наркоз врубает, а когда откроет преступник свои глазоньки, на руках уже наручники защелкнуты, так что ни выбросить, ни на "пропуль" кошелек передать нет ни малейшей возможности. Ну и стали их вылавливать не по одному в день, и нашлись, конечно, среди них те, кто сотрудничать согласился. Что не сделаешь ради жизни на воле? И помощники из щипачей были отменные. Появится в городе гастролер, а сотрудник завербованный его тут же подпасет, ему ли своих не распознать? А потом он наколку анестезиологу даст. Глядь! И спалился в прошлом неуловимый ас-карманник, будь он осторожен и хитер, как Штирлиц. Вот к такому агенту из бывших и ехал Паша. У него были, конечно, и в центре города помощники, но, во-первых, центровые могли знать в лицо Племянника и ни за какие коврижки не согласились бы выполнить поручение -- уж лучше в тюрьму сесть, чем смерть лютую и неминуемую принять, а во-вторых, тот, к которому ехал Паша, был специалистом высочайшей квалификации и исполнить должен был все в лучшем виде. Ну, а дальше все по известному сценарию. Притворившийся пьяным специалист столкнулся в дверях с входящим в ресторан Племянником, и две ампулы с морфином оказались в кармане авторитета, а вор-домушник в это время беспрепятственно проник в его квартиру и спрятал у него под ванной еще восемь ампул с наркотиком. А затем арест, обыск в доме, в присутствии понятых, приобщение вещественных доказательств к делу и торжественное препровождение бандита в казенный дом, откуда выйти могущественному покровителю симпатичной бандерши в ближайшее время не было ни малейшей возможности. Если даже, суд мог бы предположить, что две ампулы были подброшены, то как можно объяснить наличие еще восьми под ванной?
Конечно, можно было бы огород не городить и воришек не нанимать? А подождать бандита с сотрудниками возле его дома и: "Руки в гору, морду к стене, копыта в стороны!", и ногой в пах, да так, чтобы в глазах потемнело, а когда зрение немного восстановится, на дне кармана уже будет лежать заветный пакетик с дурью, а в багажнике автомобиля блеснет бронзой патрончик от пистолета Макарова. Вот две статейки оболганному родной милицией было бы и обеспечено. И неужели не возникнет у членов суда мысль: "А зачем богатому человеку, признанному авторитету в уголовном мире, не являющемуся наркоманом, (а это легко определить, сделав экспресс-анализ крови или просто осмотрев вены) ампулу морфина в кармане носить? На продажу? Не смешите! Станет он такие крохи сшибать. А патрончик зачем, если пистолета нет?" Знал резко поумневший Паша, что ничего такого в мозгу у судьи не возникнет. Убежден был отличник прокуратуры, что у них, у этих болванов в судебных мантиях, вообще отсутствует мыслительный процесс, а если бы было иначе, то тогда своих же Пинкертонов надо было бы наказывать, а вот это уж дудки. Не только за незаконный арест, но даже за вынесение невиновному смертного приговора не наказан никто. Ох, прав, был Паша, как он был прав. Кто ответил за расстрел гражданина Кравченко, сознавшегося в преступлениях, совершенных злодеем века -- самим Андреем Чикатило? Мог, разумеется, Паша, ударом в пах зрение у Племянника притупить и в карманы вещдоки набросать, мог, но не хотел, и действия такие он не одобрял. Некультурно это как-то, нечисто, невежливо. Зачем самим руки марать и дискредитировать высокое звание борца с организованной преступностью? Кривился Паша и морщился, просматривая газеты. Там один сыщик хвастался, как он с наркобарыгами разобрался, якобы его родную дочь снабжавшими наркотиками. Так и писал дословно: "Обыск сделал -- нет ничего! Приковал тогда сволочей наручниками к батарее парового отопления и пинал ногами женщину в грудь, а мужчину между ног, пока эти гады не отключились. А потом сунул каждому по пакетику в карман (ну, с тем веществом, которое больше грамма -- и сразу же особо крупный размер) и пожалуйте в кондей!" И до того расходился заботливый отец, таким благородным негодованием воспылал, что не заметил сыскарь, как всей стране профессиональный секрет выдал. Оказывается, этот вольт с подбрасыванием пакетиков называется "парашютик опустить". Гневался Паша, читая признания этого идиота, краснел даже от возмущения. Ну не бестолочь ли коллега? Все нужно делать чисто, солидно, с честным выражением лица и с соблюдением приличий. А вот организацию пресс-хат в следственных изоляторах для выбивания необходимых признаний из строптивых обвиняемых Павел Георгиевич одобрял. Зарекомендовали себя спецкамеры с самой лучшей стороны. Да вот взять хотя бы витебское дело. Серийный убийца еще разгуливал на свободе, а одного уже по этому делу приговорили к расстрелу. Другому повезло -- убить не успели, вот только ослеп от побоев в пресс-хате, зато жить остался, счастливчик. Это как бить надо, чтобы невиновный в убийстве пяти женщин признался? Знал ведь наверняка, что вышак дадут, знал, конечно, но предпочел смерть быструю смерти медленной и мучительной. О чудесном, очень действенном, эффективном и суперпрогрессивном механизме дознания Паша был осведомлен прекрасно. Выжившие после обработки в пресс-хатах, уверяют что выдержать пытки человеку с нормальной психикой невозможно. Ты один, их -- целая камера, правда, небольшая -- шесть, семь человек. Насилуют, мажут на хлеб дерьмо, заставляют есть, мастурбируют в кружку -- заставляют пить. Бьют до потери сознания. Потом кладут на бетонный пол и прыгают на живот с верхней полки. Рвут печень, отбивают почки, селезенку, ломают ребра. А еще зубоврачеванием занимаются. И ведь как умело, а главное -- хитро. Соображают, что передний зуб выбьешь, а кто-нибудь из родственников обратит на этот факт внимание судьи, или шепелявить станет садист, сознаваясь в несовершенных им преступлениях. Поэтому выбиваются боковые зубы -- есть не сможешь, а говорить -- пожалуйста. Делается это так. Берется одна доминошка, она как раз шириной с коронку; очень удобный инструмент, потому как будь она пошире -- можно два зуба сразу выбить, а это нежелательно, потому что если в день по зубику выбивать -- надольше хватит. Итак: наставляют доминошку на зуб, хорошо, если еще в сознание не пришел -- хоть не больно будет; и с размаху снятым ботинком по инструменту. Есть специалисты, которые с одного удара коренной зуб вышибают, тут главное условие, чтобы каблук пожестче был. А если больной в ясном сознании пребывает? Тогда широко применяется оригинальный метод обезболивания, по-научному -- "отвлекающая терапия" называется. Ну, известно, конечно, как лошадям закрутка делается. Только лошадкам верхнюю губу закручивают, а несознающемуся -- органы, расположенные гораздо ниже. И чем сильнее давят на гонады, тем дисциплинированней ведет себя пациент. Такой смирненький -- дантист позавидует. Ну, а если обморок выдаст по причине деликатности нервной системы -- мочатся всей камерой на лицо -- реанимируют, в чувство приводят. Тут опять же профессиональная тонкость имеется. Если весь зуб удалился -- счастье. Если у корня облом, "фрактура" по-научному, тоже не беда, поболит и перестанет. Вон у писателя Домбровского все передние зубы повыбивали, и ничего -- выжил. А вот если коронка отломилась и конец нерва наружу торчит, это означает, что человек при жизни попал в ад, в преисподнюю, потому что не только есть и пить -- языком до-тронуться нельзя. Дышать, и то невозможно из-за чудовищной пульсирующей, отдающей в самый мозг боли, и нет на свете страшней пытки, чем эта. Неслучайно хитренькие китайцы первую бормашину придумали не для лечения зубов, а как средство для развязывания языков. Зафиксируют голову, роторасширителем уста приоткроют, просверлят зуб до пульпы, и закричит доселе арестант мужественный и несгибаемый, как резаный возопит, и все вспомнит, и обо всем поведает, даже в том преступлении признается, которого он и не совершал никогда. Спрашивается: а почему зуб кулаком или ногой не выбить? Ни в коем случае, боже упаси! Внешние лицевые повреждения категорически запрещены, разрешены повреждения только внутренние. Там же при следственном изоляторе прокурорский надзор имеется. Даже ШИЗО1 -- штрафное заведение эти наблюдатели за гуманным отношением к заключенным посещают.
"Нет ли жалоб?" -- спрашивают.
И вот если изнасилованный и полуживой от побоев пожалуется на невежливое к нему отношение со стороны товарищей на фоне целой физиономии -- ему пообещают разобраться и забудут через пять минут, а вот человека с поврежденным, а тем более с окровавленным лицом представитель прокурорского надзора просто обязан будет врачу показать, и не из соображений гуманности, а по долгу службы. Ну, а тот самоубийца, который осмелился лучших своих друзей оклеветать, получит дополнительный стимул для самооговаривания, потому что, как только дверь за прокурорским надзором закроется, у этого козла, гнусного предателя сокамерников, во-первых, выбьют еще один зуб, что обидно, ведь по одному в день выбивать обещали, а во-вторых, и это самое страшное наказание: по тюремному телеграфу, незамедлительно сообщат, что такой-то "опущен", то есть превращен силой в пассивного педераста, "петуха", и тогда любой и каждый, в кассационной ли камере, на этапе ли, ну, а на зоне -- само собой разумеется, любой имеет право снять с петуха портки и поставить его буквой "Г". За отказ подчиниться -- избиение с последующим групповым изнасилованием, за попытку сопротивления -- убийство. У тех, кто предпочтет смерти подобное существование, отбирается ложка, а в алюминиевой чашке пробивается дырка так, чтобы петух это отверстие всегда пальцем закрывал и пил баланду из чашки. Для чего это делается? Делается это в целях исключения возможности попадания посуды, из которой ел пидар гнойный, какому-либо порядочному зэку, ибо использование посуды после козла равносильно тому, как если бы честный арестант сам петухом стал. Ну, а о таких мелочах, как предоставление места для спанья на полу у толчка, и говорить не приходится. Через очень короткое время опущенный превращается в грязное, забитое животное, по отношению к которому по тюремным законам строжайше запрещено любое, даже малейшее проявление снисхождения. Зато поощряется унижение, а главное, презрительно безжалостное отношение к петуху. Говорить с ним "западло", сидеть рядом "западло", мыться рядом "западло", а вот вступать с ним в интимные отношения -- это значит поднимать авторитет среди товарищей. То есть активный гомик -- это человек, а превращенный посредством пыток пассивный -- это тварь последняя. Типичный образец тюремного представления о справедливости.
И вот, когда представит себе забитый в спецзаведении до помрачения ума, какая перспектива ожидает его в ближайшем будущем, то сразу просветлится каким-то чудом, вроде вспомнит что-то и радостно объявит следователю, что это он всех изнасиловал и поубивал.
"Назовите, -- говорит, -- мне только имена и фамилии, мною убиенных, напомните мне, пожалуйста, где, когда, и при каких обстоятельствах я их угрохал, и покажите мне, Христа ради, место, где я их закопал, а то что-то с памятью моей стало, то, что было не со мной, помню".
Ну, а помощникам следователя в выбивании из невиновного необходимых показаний премия полагается за хорошую работу: кому чаек для чефирчика, кому лишнюю передачку, а особо отличившимся и срок скосить не грех, под более мягкую статью подвести.
Скалился Паша и вежлив бывал до приторности, когда его подследственный после пребывания в пресс-хате с удовольствием оговаривал себя, а больше всего смешило его приходящее в этот момент на ум совсем некстати, набившее оскомину такое странное сочетание латинского и родного русского слова, как "презумпция невиновности".
Часть вторая
К рутинной для других следователей работе Паша подошел творчески и с большим энтузиазмом. Найдя с помощью персонального сексота адрес одного из голых студентов, сидящего на снимке под новогодней елкой с бокалом в руке, он без труда установил личности остальных. Затем он поставил микроскопически маленькие номера над головами предполагаемых нудистов и переписал их фамилии столбиком, соответственно порядковым номерам на фотографии.
Почему это у людей с детства глуповатых, а потом ухитрившихся все-таки закончить высшее учебное заведение, или, как говорят в Одессе, получить верхнее образование, почерк очень аккуратный и округлостей в нем гораздо больше, чем углов?
"Я с детства полюбил овал, за то, что он такой законченный", -- поэтому, что ли? Нет, конечно, ведь эти строчки написал человек от рождения необыкновенно умный и почерк при этом имевший прескверный. Почему среди армейских писарей, а на эту должность берут людей с каллиграфическим почерком, уровень полученного образования, ниже среднего? Это факт. Может быть, потому они красиво пишут, что у человека с живым умом мысли опережают буквонаписание, а у писарей, наоборот? Трудно сказать почему, но, глядя на почерк следователя, Пашу смело можно было рекомендовать на должность писаря.
Окончив регистрацию, Паша с помощью сильной лупы долго рассматривал прелести юных развратниц, а затем рядом с фамилиями наиболее аппетитных поставил галочки. Он знал почти наверняка, что под статью о порнографии можно подвести только ту парочку на тахте, но и этих ангелочков, отмеченных галочками, он тоже имел право задержать на три дня, якобы в целях пресечения любых попыток с их стороны воспрепятствовать ходу расследования дела.
"Полежит пару часиков на голых досках камеры предварительного заключения в непосредственной близости с сифилисной вокзальной муркой со спущенным чулком, услышит от меня коронную фразу: "Будешь вести себя благоразумно, и никто не узнает про этот позорный факт из твоей биографии. В противном случае я просто вынужден буду дать делу ход и познакомить с его подробностями деканат и твоих родителей", и "склонится", как миленькая, -- сучил ногами Паша, мучительно соображая, с кого начать, -- ладно, это мы решим в рабочем порядке, -- постановил Паша, -- а пока надо санкцию на обыск получить".
Разрешением на обыск в местах проживания нудистов Паша заручился не случайно.
Он знал, что во время тотального шмона, так называют эту процедуру уголовники, иногда всплывают такие вещественные доказательства, при помощи которых часто удается раскрыть преступление более серьезное, чем предполагалось. И интуиция не обманула опытного следователя и на этот раз. У одного из обыскиваемых нашли порнографический журнал, у другого самодельный нож шире спины, что гарантировало последнему статью за незаконное изготовление и хранение холодного оружия, а у третьего были найдены и конфискованы письма брата, работающего в настоящее время участковым врачом. Именно этот доктор, в бытность свою студентом и был запечатлен на фотоснимке, лежащим на утратившей всякие представления о приличиях блуднице. Совершенно естественно, что именно она и взволновала Пашу больше других. Закон внутренней мужской подлости -- стремиться обладать самкой соперника, сослуживца, а нередко и друга закадычного.
-- Экий болван! -- восторженно шептал Паша, читая письма из деревни дураков. -- Экий болван, -- повторял он, радостно суммируя статьи уголовного кодекса, по которым можно было предъявить обвинение доктору. Почему-то в Пашином представлении "экий болван", был гораздо глупее, чем болван с определением: "какой болван". Он и сам не мог понять почему, но однажды, прочитав где-то это выражение, где он не помнил, конечно (к чему голову фамилиями авторов забивать?), он был так очарован словом "экий", что всегда в дальнейшем держал это определение для особо отличившихся идиотов.
Итак! Даже при самом поверхностном взгляде на письма можно было с уверенностью сказать, что доктор, а его уже заочно Паша возненавидел за его, судя по всему, безотказную потенцию, тянет, как минимум, на три статьи: порнография, получение взятки и торговля наркотиками. Инцидент с Глуховым, если удастся его раскрутить заново, добавлял к вышеперечисленному еще парочку статей: нанесение тяжких телесных повреждений, а также злоупотребление служебным положением. Кроме того, изготовление убойного коктейля из аминазина с водкой, тоже, несомненно, являлось медицинским преступлением. Главный же интерес для Паши представляло то обстоятельство, что в деле были замешаны бабы, скомпрометированные настолько, что при одной мысли об открывающейся ему перспективе со "склонением", следователь ощутил сладкий зуд где-то там внизу, в галифе. Если бы Паша взглянул на себя в этот момент со стороны, он бы сам удивился поразительному сходству своей персоны с легашом, застывшем в стойке перед тетеркой, но Бобков рассматривал себя только в фас. Для этой цели у него всегда стояло на столе зеркальце. Паша страдал хроническим конъюнктивитом и поэтому перед тем, как усадить на привинченный стул ту, которую он хотел "склонить", он всегда вытирал кончиком носового платка закисшие от гноя уголки глаз. " Миром управляют две вещи: зависть и желание нравиться", -- так считал Паша, и хуже других он тоже быть не желал. Он вынул из внутреннего кармана кителя маленький блокнот и записал не для следствия, а для себя:
Радость от гарантийного соблазнения сельских курвочек из деревни дураков омрачало то обстоятельство, что две из них срывались, что называется, "с крючка".
Нину Васильевну достаточно ознакомить с письмом, где описана ее аморалка с доктором в машине, и показать ей статью о разбазаривании народных средств: ведро спирта -- это вам не фунт изюму, и будет все, как в песне Окуджавы: "в любую сторону ее души".
Любовнице Сычева пообещать познакомить мужа с ее венерическими похождениями, опять же посредством письма, и тоже проблем не предвидится. Короче, все на мази, дело в шляпе, но именно, этих сучек Паша должен был упустить потому, что, "склони" он их, и придется реабилитировать доктора сразу по двум статьям: получение взятки и использование незаконно полученного спирта в личных целях, отчего резко обеднялся букет предъявленных обвинений здоровому, как бык, в сексуальном плане, а следовательно, еще более ненавистному эскулапу. Конечно, можно было пообещать этим озорницам освободить их от участия в деле, а потом, добившись своего, продолжать, как ни в чем не бывало, дальнейшее расследование, но как человек порядочный, а именно таковым себя Паша и считал, он не мог поступить с дамами неблагородно. Принцип: "ты мне, я -- тебе" Паша соблюдал неукоснительно.
"Ну и черт с ними, -- решил Паша, -- дело важней". Он поставил галочку напротив фамилии поварихи: "Этот экий болван, написал там, в письме про высший пилотаж в постели, вот мы и проверим, пообещаем этой стерве мужу письмецо показать, который за мокрое дело срок добивает. "Склонится", как миленькая, если не захочет мужа еще на одно убийство спровоцировать, -- убежденно сказал Паша сам себе, -- а вызовем мы ее якобы по делу об избиении Глухова, ведь у нее же ночевал этот хулиган после совершения преступления. Вот и спросим ее для понта, не заметила ли кровь у него на правом ботинке и не рассказывал ли доктор про свои подвиги, ну, а там и степень ее бздиловатости перед родимым мокрушником прозондируем".
Оставалось решить судьбу Соломона. Ход размышлений Павла Георгиевича был следующий.
"Из чего изготовил этот дантист экстракласса перстень для Гриднева? Разумеется, из того песка, который ему, судя по письму, доставлял гонец из Чусового. Он, конечно, будет все отрицать, скажет, что переплавил для коллеги рыжие сережки собственной супруги. Это можно будет легко опровергнуть, сделав экспертизу. Там все элементарно: проба самородного золота будет выше, чем обычно используемая на отечественных побрякушках. Он станет врать, что самолично сделал аффинаж -- очистку золота от лигатуры. Ну и что? Даже если это и так, то ведь не подарил изделие, а продал, о чем черным по белому в письме написано. Вот ведь что важно! В нашей стране вообще категорически запрещена торговля ювелирными украшениями, изготовленными кустарным способом. Это стопроцентно уголовно наказуемое деяние. Ну, а там и на вальцах следы золота обнаружим, для большей убедительности, так что от незаконной валютной операции Соломончику не отвертеться при всем желании. Заманчиво! Сейчас подобные процессы престижны, тем более что преступник -- пархатый. Считай, что премия мне обеспечена, но вот ведь в чем загвоздка! В том, что этот скот Гриднев при всем желании к валютному делу не привязывается. Тогда, что мы имеем? А имеем мы недостаток восьми коренных зубов и вздутие живота от некачественного пережевывания пищи, а вот что мы не имеем, так это хороших стоматологов, потому что большинство из них уже у "хозяина" -- за решеткой, если точнее выразиться. Коллеги из прокуратуры так расстарались, услужливо способствуя общей тенденции, что недавно ухитрились всю кафедру ортопедической стоматологии на казенные хлеба отправить. А тут классный специалист. Если его грамотно взять за жопу, буду иметь полный рот золотых зубов. Достаточно будет, в качестве вещдока, перстень им изготовленный, ему показать. Эти космополиты -- народ догадливый. Значит, нужно срочно этого гада Гриднева повязать, пока он какой-нибудь лярве перстень не подарил. "А письмецо про Соломоновы подвиги мы на всякую случку -- это так шутил Паша -- из дела аннулируем. Хватит на экого болвана и остальных писем".
Паша вышел в соседний кабинет, попросил секретаршу немедленно отправить повестку доктору Гридневу в деревню дураков Тупицино, а, вернувшись, засомневался: а может быть, следовало выехать в район и доставить этого любителя эпистолярного жанра на допрос в наручниках? Он поразмыслил немного и решил, что достаточно будет и повестки. Паша знал не понаслышке, что за всю историю сталинских репрессий только один оказал сопротивление, если точнее, расстрелял боевой командир всю эту сволочь из СМЕРШа, предложившую ему сдать оружие и проехать с ними куда следует для выяснения некоторых подробностей его фронтовой жизни. Фамилию этого отважного человека Паша забыл, но был абсолютно уверен, что случай этот нетипичен и что анекдот про русских мужиков, которые на предложение явиться на казнь через повешение, спрашивали: "А веревку с собой брать или казенную дадите?", -- возник не на пустом месте.
Покорность российского человека феноменальна. С одной стороны, азиатское коварство и изворотливость при поисках выхода из тупиковой ситуации ("да скифы мы, да азиаты мы"), с другой стороны -- абсолютный паралич воли, неспособность или нежелание оказать даже ничтожнейшее сопротивление палачу, тупо исполняющему волю изощренного садиста, облеченного властью. Достаточно вспомнить стрельцов, услужливо тащивших с собою на казнь тяжелые чурбаки для отрубания их же неумных голов.
Убежден был Паша, что и Гриднев, получив повестку, не только не попытается скрыться, но даже будет торопиться на вокзал, боясь опоздать на поезд. А догадайся он, что его для того вызывают, чтобы за решетку засадить, будь, он поумней немножко, так рассчитался бы за пару дней и уехал, адреса не оставив. Кто б стал его искать? Скорей всего -- никто. Слишком мало причин для объявления уголовного розыска. А вот, когда он нагородит с три короба, оговорит себя и товарищей, подпишет протокол, тогда и убегать будет несподручно, да и бесполезно.
Паша повертел в руках фотографию. Оставалось решить еще одну проблему. Он посмотрел на порядковый номер, проставленный над головой красавицы, лежащей под этим хряком.
"Дает же бог жеребячью потенцию этим дуракам, -- возмутился Паша, -- кутькает ее при всем честном народе и хоть бы что! Животное!"
Возмущаться-то он возмущался, а сам ловил себя на мысли, что ни одну женщину не желал так сильно, как эту. Конечно, он мог бы попытаться "склонить" Веру Злотникову, так звали прелестницу, но тогда, в случае успеха, Паша, как порядочный человек, просто обязан был бы отмазать шалунью от статьи за порнушку, а такой вариант абсолютно исключался. Тогда ведь и этого поросенка нужно от статьи освобождать, потому что привлеки он его одного -- и самый либеральный прокурор непременно задаст сакраментальный вопросик: "Если перед объективом совокуплялись двое, то почему на скамье подсудимых только один партнер?"
Нет, так не пойдет. Хорошо бы уговорить Веру, в обмен на свободу, дать показания против Гриднева. Дескать, пьяная была до бесчувствия и не могла оказать достойного сопротивления. Тогда бы этому фраеру можно было бы инкриминировать статью 117- ю1 УК РСФСР -- изнасилование, она же "лохматый сейф", и в таком случае доктору уже в следственном изоляторе разворотили бы корму, потому что насильников насилуют в тюрьме с особым сладострастием. Уговорить, конечно, можно -- слаб человек, не только за освобождения от уголовной ответственности, но и за изменение меры пресечения на подписку о невыезде, многие, не моргнув глазом, берут на себя грех лжесвидетельства, но как объяснить суду факт наличия на фотографии, чуть не до плеч закинутых в экстазе стройных женских ног? А руки, обвившие шею предполагаемого насильника? Нет, этот номер тоже не проходил при всем желании. Оставалось одно: достать, у сидевшей на крючке за криминальные аборты гинекологини липовую справку о беременности Злотниковой, а затем выторговать "склонение", спекулируя документом. А документик этот нужен был Верочке позарез потому, что с ним она гарантийно оставалась бы на свободе на все время следствия до самого суда -- статья ведь нетяжелая, какой смысл беременную в камере держать? Да и приговор будущей матери светил бы наимягчайший, год условно -- это максимум, а скорее всего, простым штрафом бы отделалась. Конечно -- это риск, можно сказать -- криминал, но уж больно хороша соблазнительница. Паша взял лупу и принялся рассматривать аппетитное тело.
Свет неяркой лампы, преломившись через увеличительное стекло, высветил идеально очерченные, восхитительно длинные бедра, розовый сосок на высокой груди, приоткрытый желанием чувственный, жаждущий рот.
Следователь областной прокуратуры сглотнул внезапно набежавшую липкую слюну, поспешно освободил себя от брюк, подставил торопливо носовой платок и сделал это своевременно, потому что уже в следующую секунду он ощутил первый и самый сладостный толчок начавшегося извержения, случившегося даже раньше, чем наполнился кровью его сверхчувствительный и от того безнадежно дефективный орган. И сразу сдавило сердце холодными тисками тоски.
"Совсем инвалидом стал, -- обреченно констатировал Паша, -- что делать, как спастись, как исцелиться, как продлить короткий до неприличия акт? Нужно будет попробовать поонанировать перед "склонением", а то ведь срам, конфуз, стыдобище, и больше ничего".
Часть третья
Главный врач участковой больницы Вадим Гриднев ехал в город без особой тревоги. Он несколько раз перечитал повестку, но так и не смог придумать ни одной версии, с помощью которой можно было бы хоть приблизительно объяснить причину вызова к следователю областной прокуратуры. Утешала мысль, что вызывают не как обвиняемого, а как свидетеля, так ведь и было написано: для дачи свидетельских показаний. Думал, думал доктор и остановился на варианте, что, наверное, на Соломона наезжают, левую работу выискивают.
"Нашли дурака, ничего не знаю, и баста, а то, что помогал ему протезировать, так он при мне рыжее не вставлял. Так что на мне, где сядешь, там и слезешь", -- успокоил себя Вадим, выходя из вагона.
Город встретил весенней грязью, синим дымом из выхлопных труб автомобилей, суетой спешащих по своим делам пассажиров и целым табором цыган на привокзальной площади. Они сбежали на Урал после ташкентского землетрясения и больше в Узбекистан не вернулись, предпочтя холод перспективе быть погребенными заживо под обломками собственного дома у себя на родине. Любопытный, как и все провинциалы, Вадим остановился около двух цыган, ругающихся друг с другом на своем твердом языке согласных. Доктор постоял немного, увидел, что драки не будет и что дело идет к примирению, пересек площадь и сел на первый же трамвай, идущий в центр города. Он зашел в универмаг, но не за покупками, а потому, что на первом этаже располагался кабинетик ювелира. Перстень, изготовленный Соломоном, чуточку давил. Можно было, конечно, попросить самого мастера чуточку раскатать изделие, но не хотелось огорчать учителя. Он бы расстроился, узнав, что его работа имеет пусть незначительный, но дефект.
Ювелир похвалил работу, удивился, что не проставлена проба, определил на глазок достоинство металла, померял Вадиму палец и пообещал закончить работу через час. Доктор взглянул на циферблат. Через двадцать минут Соломон должен прийти на обед. Нужно обязательно переговорить с ним до беседы со следователем.
"Береженого бог бережет, -- подумал Вадим, -- а то брякнешь что-нибудь не в резьбу, и будут у шефа неприятности".
Соломона дома не оказалось, но, судя по выражению лица его жены Софьи Моисеевны, ничего экстраординарного не произошло.
"Калымит где-нибудь, паразит, -- сказала супруга известного дантиста, целуя Вадима, -- вовремя пришел, негодяй, -- продолжала она, подавая ему тапочки, -- у меня лагманчик -- язык проглотишь".
Софочка была родом из Бухары, готовила азиатские блюда изумительно и имела комплекс. Она стеснялась словесного выражения нежных чувств. Поэтому количество нарочито бранных слов по отношению к предмету обожания было прямо пропорционально степени влюбленности в объект.
Любимец семьи, толстый, как поросенок, и усатый, как маршал Буденный, котяра был мерзавец. "Я сняла вчера шкурку со щуки, хотела фаршированную рыбу сделать, а он съел ее, мерзавец!"
Попугай Ромка был сначала обласкан комплиментом, но тут же поставлен на место бранным определением. Он был подлец.
"Самые интеллектуальные птицы -- это вороны и попугаи, -- говорила Софочка, накрывая на стол, -- и не потому, что они имеют способность к звукоподражанию, это происходит у них автоматически, без осознания смысла. Меня удивляет не это, а то, что отношения между Ромкой и этой стервой, -- жест в сторону Ромкиной жены, -- очень напоминают человеческие. Она его дразнит, кусает, дергает за перья, а когда он, наконец, психанет и накостыляет ей, подлец, -- эта истеричка кричит на весь дом! Жалуется!"
Вадим ел молча, он знал, что Софочку нельзя перебивать. Она накормит, наговорится, закурит втихаря от Соломона "для похудания", как говорила она, а уж потом станет слушать, лишь изредка прерывая собеседника ироническими восклицаниями. Софочка была бесплодна, и когда три года назад Соломон привел на ужин лучшего своего ученика, всю свою нерастраченную в неосуществленном материнстве любовь она обратила на Вадима. Он ел у них, пил, частенько ночевал по настоянию Софочки: "Никуда не пойдешь на ночь в этом бандитском городе, не хватало мне этих цуресов1". Он даже оставался за хозяина, когда Соломон с женой уезжал в отпуск. Словом: родственник, и только.
Никаких повесток Соломон не получал, и вопрос об этом, вообще, был оставлен без внимания.
"Зачем же меня тогда вызывают?" -- гадал Вадим, ничего вразумительного не придумал и постарался прогнать прочь тревожные мысли.
"Как тебе это нравится? -- кричала из кухни хозяйка. -- Пересадили всех стоматологов, и куда теперь беззубым идти? К Соломону, конечно. А он кто? Он первый секретарь обкома партии? Он имеет депутатскую неприкосновенность? Да его завтра же пациент продаст, и возьмут его за штаны с конфискацией всего этого".
Вадим не видел, но знал наверняка, что, проговорив слова: "с конфискацией всего этого", Софочка обязательно обведет глазами окружающее ее великолепие.
"А я тогда куда? -- продолжала Софочка, вернувшись в комнату. -- Он обо мне подумал, этот гешефтмахер1?" Она закурила и успокоилась.
"Он сейчас живет, как Ленин в подполье. Конспиратор! Новых больных берет только по письменной рекомендации старых, проверенных клиентов. Работает только на дому у пациентов. Там же оставляет всю аппаратуру и инструмент. И ты думаешь, я хорошо сплю после этого? Я вообще не сплю. Ты же понимаешь. Слушай сюда. У моей подружки Женечки Гинзбург посадили племянника. Знаешь, какое страшное преступление совершил мальчик? Он -- венеролог. Пролечил на дому двух курсантов из летного училища от гонореи, сходил с ними за это в ресторан, ну и пару бутылок коньяку от них поимел. Знаешь, сколько ему дали? На Женечку страшно смотреть, как она переживает. Ты ее увидишь -- не узнаешь, скажешь: "это не она".
"Как я могу ее узнать, если я с ней не знаком? -- удивился Вадим, но из вежливости спросил: "Ну, и сколько ему дали?"
"Девять лет! -- закричала Софочка, -- это же красный террор! Я -- таки уеду от такого правосудия!"
Вадим пообещал зайти вечером, когда вернется Соломон, а сам поехал к брату. Брата на месте не оказалось, да и не мог он дома оказаться при всем желании потому, что Паша его уже посадил в отстойник, чтобы он с Вадимом не встретился и не договорился, как получше наврать следователю. А за стеной отстойника, в комнатке размером в один квадратный метр томился арестованный возле стомклиники Соломон. Вадим пришел в управление минут за пять до назначенного ему времени. Успел осмотреть доску почета областной прокуратуры и был вызван в кабинет. Он разволновался в самый последний момент от неопределенности положения, а главное оттого, что увидел, как из кабинета следователя вывели молодого человека в наручниках. "А, черт побери! Или "Х" пополам, или "П" вдребезги, -- подумал Вадим, -- лучшая защита -- это нападение".
Он уселся на предложенный ему стул и спросил, сам, удивляясь своей развязности:
"Я тут у вас доску почета просмотрел. Отчего это у всех без исключения прокуроров -- лица инквизиторов?"
Доктор ожидал негативной реакции следователя на его хамское замечание. Но ничего такого не произошло. Хозяин кабинета приветливо улыбнулся. Он неукоснительно следовал твердому правилу: чем большую неприязнь вызывает подследственный, тем больше нужно ему улыбаться. Позиция, с точки зрения Паши, беспроигрышная. Ласковому следователю больше доверяют и порой рассказывают то, что и лучшему другу знать не надобно. А главное преимущество улыбчивых -- в неограниченных возможностях вариабельности неотвратимого наказания болвана за доверчивость. Наказания запланированного на самый конец допроса. Только расслабится прикупленный доброй улыбкой следователя допрашиваемый дурачок, только поверит, идиот, что перед ним такой же, как он сидит и что с ним фамильярничать можно, только намылится домой к жене, к детишкам, к уральским пельменям, а следователь кнопочку нажмет, конвой вызовет, из карманчиков все выложить на стол прикажет, и любо-дорого смотреть, как преступничек масть меняет: вот и красочки с личика куда-то ушли -- побледнел, как покойник, вот и ротик со страху перекосился, вот и с язычком что-то неладное происходит -- высох весь аж небо как рашпилем царапает.
А самое большое удовольствие -- это наблюдать, как спесь с гонорового сходит, достоинство, куда-то улетучивается, и вместо уверенного в себе, самодовольного кретина, оказывается на привинченном стульчике жалкий, испуганный, потный от ужаса перед отличником прокуратуры слизняк.
Так вот, улыбнулся ласково так Паша и ответил без всякого раздражения:
"Эти заслуженные работники прокуратуры являются представителями закона, а у закона и должно быть суровое лицо".
Потом представился: Павел Георгиевич Бобков, потом заполнил анкетные данные Вадима и пошутить при этом не преминул, дескать, какая неосмотрительность со стороны дедушки вашего, сына своего, то есть папеньку вашего Славиком назвать. А теперь мучайся, выговаривая ваше отчество: Вадим Вячеславович! Язык сломать можно! Он и дальше шутил в том же роде, по поводу рождения Гриднева, в какой-то Енотаевке Енотаевского района, а Вадим, тем временем, мучительно вспоминал, где это он такую фамилию "Бобков" слышал? И даже когда следователь спросил, что сделал доктор с бутылкой коньяка, презентованной ему наркоманом Левоном за ампулу омнопона, он думал об этой ненавистной почему-то фамилии и ответил, не задумываясь, что сделал с коньяком то, что и следует делать со спиртным: "Выпил бутылку с приятелем, и все". А Паша после этого совсем развеселился и задал совсем уж глупый с точки зрения Вадима вопрос о том, как красятся мазки, взятые с половых органов. Услышав, что для этого требуется спирт, генцианвиолет, фуксин и другие препараты, спросил, где брал их доктор, когда красил контрольные мазки главному инженеру Сычеву и его любовнице. Вадим удивился информированности следователя и сообщил, что взял препараты у лаборантки.
-- Лаборантка видела факт использования вами препаратов?
-- Нет.
-- Очень хорошо, -- похвалил неизвестно кого и почему Паша и продолжил. -- А я вот тоже на доктора выучиться хотел, да не получилось, а жаль! Как врачам-то хорошо. Сам заболел, сам и вылечился, а то вот я, как приезжаю с курорта, так на свой карандаш заглядываю -- не поймал ли чего? Не монах ведь. Ха-ха!
Он подмигнул заговорщически, спросил, что подавали, когда Сычев с доктором за лечение расплачивался, нижайше попросил вспомнить очень подробно, что ели-пили, еще раз уточнил, кто счет оплатил, а главное, умолял вспомнить дату посещения ресторана. Расспрашивая про сражение в доме скотника Глухова, смеялся до слез над тем, в частности, как они там, отравленные аминазином, засыпали среди бела дня; сказал, что на месте доктора он поступил бы точно так же: "защищаться-то надо". Потом сделал внезапно серьезное лицо и спросил тревожно, зачем-то испуганно оглянувшись: а не опасно ли для жизни аминазин с водкой мешать? Услышав ответ, что все зависит от дозировки, успокоился сразу и объяснил причину его беспокойства: "А то, знаете, в Москве зафиксированы случаи дерзких ограблений. Угощают в такси пассажира пивом или минералкой, а потом тот просыпается на пустыре без денег, без документов, но зато с незапланированной беременностью, если пассажир был женского рода. Ужас просто! Я бы этих подонков расстреливал без суда и следствия, у нас же у всех жены и дочери есть. Так вот я все гадаю, что это за препарат эти негодяи в напитки подмешивают. Не аминазин ли?"
Потом следователь спросил про нормы расхода спирта на одного больного, удивился, как это доноры ухитрились в жару ведро спирта вылакать. Опять посмеялся, восхитившись здоровьем сельских мужиков.
"Откуда он про аминазин знает, -- ломал себе голову Вадим, -- ну, хорошо, предположим, что Сычев мог недолечиться, к другому доктору пошел, тот собрал анамнез1 и стукнул на меня в органы. Стали интересоваться моим моральным обликом, и вышли на Глухова -- там же дело было заведено. Про спирт могли проговориться сотрудники, при них же зелье черпаком донорам разливал, но откуда он про аминазин-то знает, и где это я фамилию эту собачью слышал? Убей, не помню, но что-то важное, а главное, мерзкое с этим бобиком связано.
-- А где ваш перстенек? Дома забыли? -- елейно улыбаясь, спросил Паша.
-- А откуда вы знаете, что он у меня есть?
-- Наблюдательность, мой дорогой доктор, и еще раз наблюдательность! Я даже точно могу сказать, что колечко вам жмет, только для кольца вмятина слишком широкая, значит, это не кольцо, а перстень должен быть. Ну, так почему вы его сегодня не одели? Забыли впопыхах?
Вадим уже открыл рот, чтобы сообщить следователю местонахождение перстня, как вдруг что-то связалось в мозгу с ненавистной фамилией.
"Тина! Вот от кого я слышал про этого шакала, -- вспомнил доктор. -- Ах ты сучонок мой ласковый!"
Примерно полгода тому назад, где-то осенью, подошла к нему Тина, сложила губы в виноватую улыбку и сказала дословно: "Доктор, я сегодня умру после обеда, отвезите меня домой, может, Ваню моего успею в последний раз увидеть".
Вадим хотел, было, ответить принятой в таких случаях дежурной ересью: "Ну, что Вы такое говорите, Вы еще на моих похоронах простуду схватите", но взглянул в синие Тинины глаза и понял, что любая подобная чушь прозвучала бы сейчас, как кощунство.
Тина никогда, никого, ни о чем не просила, умереть при ее болячках должна была лет десять назад, но все жила, и непонятно было, откуда только силы брались принимать в день десятки уколов, раз в неделю выдерживать откачку экссудата из живота по поводу водянки, а главное удивление вызывало ангельское терпение и кротость больной, встречающаяся в наше время тотального обозления крайне редко. Создавалось впечатление, что она принимает боль и страдание не как наказание, а как искупление какого-то тяжкого греха.
"Хорошо, -- Вадим взглянул украдкой на ноги больной. Ступни были, конечно, отечны, но не более, чем всегда. -- С чего она решила, что сегодня должна умереть? Ладно! Она -- святая, сейчас такие уже на встречаются. -- Садитесь в кабину. У меня шофер запил сегодня, я вас сам отвезу, мне все равно вакцину на фельдшерско-акушерский пункт отвезти надо".
-- А можно я в салон сяду, там воздух чище, -- попросила Тина. Потом спохватилась, что доктор может неправильно истолковать ее слова, и добавила поспешно: "Я хотела сказать, что в салоне воздуха больше".
Вадим подсадил больную в "скорую", предложил ей лечь на носилки, но Тина отказалась.
-- Поехали доктор, а то я не успею.
-- Успеем, Тина Яковлевна, на сто рядов успеем.
"Двадцать километров при нормальной дороге -- это минут пятнадцать-двадцать, правда, по проселочной сильно не разгонишься, но все равно ехать недолго, довезу, -- успокоил себя доктор, -- буду с ней разговаривать, от мыслей о смерти буду отвлекать". Он показал рукой на участок дороги, где он зимой забуксовал с роженицей и чуть было не заморозил новорожденного, потом взглянул в зеркало заднего вида у себя над головой и увидел, что Тины нет на сиденье. Она лежала на полу, не мигая, смотрела в потолок, и голова ее безвольно билась о днище при каждом толчке машины. Вадим остановился, заскочил в салон и услышал.
-- Не бойтесь, доктор, я не умерла, просто сил нет больше сидеть. Деревни еще не видно?
-- Сейчас за поворотом должна показаться, вот мы вам только укольчик сделаем и через пять минут прямо к дому вас подвезем, -- говорил доктор, открывая сумку с медикаментами.
-- Я ведь никогда раньше не болела, -- еле слышно сказала Тина, и когда Паша Бобков старшего брата арестовал, а я с младшеньким на руках осталась, тоже здоровая была, а вот после того... Ну, да ладно, Господь правильно меня наказывает за грехи мои тяжкие.
-- Что вы такое говорите, -- удивился доктор, делая ей укол, -- если вы -- грешница, то кто же я, в таком случае?
Тина, как будто не услышала вопрос и продолжала.
-- Я же с Ваней обручена была, когда Паша младшенького избил и в тюрьму забрал. Пошла я к нему за маленького просить. Я же нянчила его, когда родители в трудармии погибли, а кого нянчишь, того и любишь, как своего ребенка. Господи! Покарай его! Он же мне клялся, что отпустит братика, когда на грех меня склонял, а братик уже умер к тому времени. А когда я от него вернулась, меня Ваня в губы мои грязные поцеловал. Почему ты не убил меня тогда за скверну мою, Господи! А к вечеру я слегла и больше ни одного дня здоровой не была. Поделом мне. Поехали, доктор, а то я в машине умру.
Доктор въехал на широкий немецкий двор. Две овчарки ростом с теленка рвались на цепях, не давая возможности выйти из машины, а на дальнем конце огорода склонился над кучей картошки Иван. Вадим нажал на клаксон. Старенькая мембрана -- ровесница Октября издала еле слышный хрип. Доктор оглянулся на Тину. Она лежала на боку, шепча что-то посиневшими губами. Вадим врубил передний мост и, ломая забор между домом и сараем, погнал машину к Ивану. Затормозил на полном ходу, взрывая глубокую колею в мягком грунте огорода, извлек из машины легкую, как пушинку, Тину и понес ее к бегущему навстречу Ивану.
"Не успел я", -- сказал Вадим, передавая мужу безжизненное тело и ошибся, потому что, как только взял Ваня подругу на испачканные землей руки, как только прижал ее к себе, целуя и шепча что-то на ухо, вздрогнула Тина, как бы просыпаясь, и обвила в последний раз худыми руками загорелую шею Ивана. Так и понес ее в дом Иван, не оглядываясь на доктора, бережно так понес, как носят уснувших от усталости детишек.
-- Ну, так, где же мы перстенек забыли? -- тая от собственной доброжелательности, спросил Паша.
-- А я его не забыл, -- демонстративно имитируя сладкую интонацию следователя, ответил Вадим. -- Я его, уважаемый Павел Георгиевич, потерял. Вот убей не помню, где потерял.
Впервые в жизни хотелось не лечить, а калечить, но сейчас важней всего нужно было сунуть незаметно руку в карман брюк, смять квитанцию от ювелира в маленький комочек и, улучив момент, сунуть ее в рот. Что и сделал Вадим, когда Паша повернулся на мгновение к сейфу, чтобы достать оттуда фотографии.
И понял сразу чуткий Бобков, что пора кончать ломать комедию. Показал снимок, спросил сухо, нужна ли экспертиза, или без нее подтверждает Гриднев факт полового сношения в момент съемки.
-- Было дело, что уж тут темнить, давайте протокол подпишу.
-- А вот с этим торопиться не надо, -- сказал Паша, выключая аппарат. -- Я совсем забыл сказать Вам, доктор, что у меня магнитофончик был включен. Виноват, каюсь! Обязан был по инструкции предупредить, что каждое ваше слово на пленочке фиксируется, но забыл, вот беда-то, ну, прямо точно так мне память отшибло, как и вам. Вы же тоже не помните, где перстенек потеряли. Ничего! Сейчас мы вас в КПЗ перепроводим. Доставайте-ка, что там у вас в карманчиках имеется. Три дня отдохнете, у нас, правда, белые простыни не полагаются, но ничего, и на досках полежите, не велик барин. А мы с помощью магнитофончика, не торопясь, протокольчик на вас и заполним. Вы там много чего на себя наговорили, почитай, на четыре статейки потянет, а вот, если ваш фокус с аминазином как медицинское преступление расценят, так глядишь, и на все пять насбирается. А через три дня с протоколом ознакомитесь, прокурор санкцию на содержание под стражей продлит, в этом вы даже и не сомневайтесь, и прямиком в следственный изолятор, а там и в исправительно-трудовой лагерь. Преступлений вы совершили много, в письмах все подробно описали, так что будем вас потихонечку исправлять.
Он вызвал конвой, а когда дверь за Гридневым закрылась, забормотал мечтательно:
"Бросить бы тебя, сволочь, в пресс-хату, сразу бы вспомнил, где ты перстенек заныкал. Только нам это теперь без надобности -- ты и так раскололся до жопы, а Соломона я и так прикуплю, хватит с него письма, в котором на него компромат содержится".
Часть четвертая
"Дурак, я, дурак, -- корил себя, шедший под конвоем Вадим, -- как это я сразу не догадался: искали снимки -- нашли письма у брата. Как глупо залетел. Но все равно я -- молодец, догадался этому скоту про перстень соврать, а то бы спалился из-за меня Соломон. Напишу ему потом, нет, хватит с меня писем, лучше расскажу ему все подробно". Он был абсолютно уверен, что все обойдется, и до суда дело не дойдет.
"А что там еще в письмах было? Убей не помню, но что бы ни было, -- утешал он себя, -- без доказательств дела не сошьют. Скажу, что врал все в письме, городил, так сказать, для красного словца, брата повеселить хотел".
Какая наивность! Да кто ж тебе, доктор, поверит? Забыл, что ли, русскую пословицу:
"Что написано пером, не вырубишь топором".
Два письма будут аккуратно подшиты к делу, только одного послания не окажется на столе у прокурора, того, в котором на Соломона компромат содержится, что несказанно удивит и обрадует Вадима на суде. Обрадует тем, что учитель не пострадает по его вине, удивит неразрешимостью вопроса на весь срок тюремного заключения: "Откуда, в таком случае, следователь узнал про факт изготовления перстня-печатки?"
А прокурор охотно поверит всему, что написано было в письмах, так и скажет на суде: "Каждая строка пошлых откровений доктора Гриднева -- это настоящее вещественное доказательство его вины".
Такой вот доверчивый государственный обвинитель оказался. Странно только, что, инкриминируя доктору статью о нанесении тяжких телесных повреждений скотнику Глухову, он ни за что не поверит, что скотник первый доктора в живот пнул и что глаза ему выколоть вилкой пытался. Вот все в письме -- чистая правда, а то, что про Глухова с дружками написано -- наглая ложь, навет, лжесвидетельство этого оборотня. Прокурор так и скажет, изобличая доктора: "Этот оборотень в медицинском халате".
Он вообще, этот борец с преступностью, велеречивым окажется.
"Удивляет, -- будет говорить он на суде, -- неприкрытый цинизм человека, принявшего клятву Гиппократа, -- и зачитает место из письма: "Будь моя воля, я бы издал приказ, строжайше запрещающий прием пищи умирающим больным".
А еще процитирует прокурор про Тину: "интереснейшая смерть".
"Родственникам горе, -- возопит обвинитель, -- государству урон, а ему садистский, животный интерес". А больше всего возмутит обвинителя вопиющая безнравственность доктора Гриднева, которую и расценить-то иначе нельзя, кроме как половую распущенность, как наглый вызов нашему обществу.