Петрович Георгий: другие произведения.

Эра ментовского беспредела

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Время нашего беспредела закончилось, -- говорил Племянник, удобно усаживаясь на скамейку в театральном скверике, -- грядет эра беспредела ментовского. Он уже начался четыре года назад, и мы с тобой первые его жертвы.
    В сборник "Эра ментовского беспредела" вошли детективы "Шустрики и мямлики", "Молочная сестра", "Под фиговым листком Лаоокона"

СОДЕРЖАНИЕ:

Шустрики и мямлики - детективная повесть
Криминальный жанр в современной литературе - интервью Георгия Петровича радио "Эхо Москвы в Омске"
Молочная сестра - детективная повесть
Под фиговым листком Лаокоона - детективная повесть

ШУСТРИКИ И МЯМЛИКИ

  
   Читать чужие письма нехорошо, гнусно, аморально и неприлично, но человек, изучающий не ему адресованные послания, плевать хотел на приличия. Да он по долгу службы просто обязан был проанализировать каждую строчку этой писанины, потому что для кого-то этот бред, может быть, и мог называться письмами, а для него это был обыкновенный вещдок. Он проставил на письмах порядковые номера, согласно дате их написания, взял в руки красный карандаш для пометок особо интересных мест, уселся поудобнее и принялся за чтение.
  

Письмо N 1

   Привет, братан! Джинсы твои получил, большое спасибо! Они мне тик-в-тик, в облипочку. В них и пошел на первую свою планерку. Участковая больница на пятнадцать коек. Кроме стоматологии, оказывается, я еще должен вести амбулаторный прием, курировать стационарных больных и, как заведующий врачебным участком, вынужден заниматься еще и хозяйственной деятельностью. На территории участка две немецкие деревни, одна со смешанным русско-казахским населением, и центральная усадьба Тупицино, которую немцы называют почему-то деревней дураков. Почему, я еще не выяснил, но письма, отправленные из населенного пункта с таким названием, смело можно назвать дурацкими.
   Врачебная деятельность началась неудачно. Удалял доярке Глуховой верхний восьмой. Обычно они, в отличие от нижних зубов мудрости, удаляются без проблем, а тут коронка возьми и отломись. Ну, взял прямой элеватор, как меня и учил Соломон, оперся на седьмой и вывихнул корень. Вывихнуть-то я вывихнул, смотрю: как-то конфигурация мягкого неба изменилась. Пощупал. Епэрэсэтэ! Вместе с корнем ушел кусок заднего края альвеолярного отростка. Что делать? Оставить -- может развиться остеомиелит. Решил убрать. Отслоил слизистую, убрал обломок втихаря. Кровь заливает рот. Уже больная догадалась по моему лицу, что что-то не так. Надо зашить. Не могу без помощника -- далеко: нужно щеку шпателем отодвигать. Спасибо Соломону, он мне гемостатическую губку настоятельно рекомендовал взять с собой. Ну, забил туго в рану, сжал пальцами десну с двух сторон со всей силы, дал валик закусить. Кровь остановилась минут через двадцать. Отпустил больную домой, а душа-то не на месте. Суббота, что делать, если кровотечение возобновится? Пошел к ней домой, узнать, как дела, а ее и след простыл. Уехала к тетке на день рождения.
   "Ну, все, -- думаю, -- она там самогоночки примет, горяченьким закусит и такое кровотечение выдаст -- мало не покажется". Две ночи не спал, веришь? А в понедельник помчался к ней на утреннюю дойку, на ферму.
   "Как здоровье", -- спрашиваю. "Отлично", -- говорит. Открыла рот. Можешь себе представить? Рана затянулась идеально, даже постэкстракционного тромба не видно. Правильно Соломон говорит: "Во рту и в заднице заживает быстрее всего".
   Я так обрадовался, что даже расцеловал ее на радостях. А зря! Там ее муж-скотник присутствовал с вилами. Как он меня ими на месте не запорол? До сих пор не пойму. Бог спас, наверное. С женой он выяснил отношения незамедлительно -- с фонарем ходит, а со мной обещал разобраться позже. Мне уже от него привет передавали. Болтает, конечно, но все равно неприятно. У меня вызов, потом допишу.
   Слушай про идиотов. Вообще впечатлений масса, поэтому пишу сумбурно, глупо и непоследовательно, прерывая писанину на время вызова. Итак: гражданка Омарова лезет в подпол и чистит на ужин картошку, сидя там на корточках. Почему не сделать то же самое на кухне -- непонятно. Ее трехлетний сын Руслан разбежался и упал на маму. А у нее в руках нож, только она об этом забывает и пытается поймать ребенка, чтобы он не ушибся. Результат: скальпированная рана через весь лоб, чуть повыше бровей. Разрез зияет, видно надкостницу. Слава богу, что глаза целые. Зашивал, старался. Вроде бы аккуратно получилось.
   Братан! Будь моя воля, я бы издал приказ, строжайше запрещающий прием пищи умирающим больным. Они же как? Нажрутся, а потом при транспортировке отрыгивают. Да если бы только! Такое вытворяют посмертно -- не опишешь. Я тут взялся выносить своевременно покинувшую этот мир старушку. Я несу носилки спереди, а две санитарки -- сзади. Стали спускаться по лестнице. А она возьми и срыгни прямо на новые джинсы. Теперь стирай. Пусть тебя не удивляют слова: "своевременно покинувшая этот мир". Это не медицинский цинизм -- это правда. Ведь если есть выражение: "безвременно покинувший", то почему бы ни употребить слово-антагонист? Все равно ведь все так думают, а сказать боятся. Бабуське сто лет, у нее сто болезней, ну и как сказать? Безвременно, что ли?
   Оказывается, участковая больница -- это похоронное бюро. Нам же всех неизлечимых больных умирать присылают. Я, конечно, вправе от них отказаться, но тогда я не выполню план койко-дней. А меня за это на ковер, на медсовет. Себе дороже. У меня тут Тина Шмидт из немецкой деревни лежит. Достопримечательность! Умирает десять лет. У нее сердечная недостаточность, мерцательная аритмия, сахарный диабет, цирроз печени, а она живет. Асцит тяжелейший, цианоз, а она живет. Верующая. Ты же знаешь, как я к святошам отношусь. Официальный святоша, как и коммунист, может пребывать только в двух качествах: он либо идиот, либо негодяй. Идиот верит слепо и бездумно, негодяй не верит ни во что, но хорошо притворяется и тем самым зарабатывает себе на жизнь, устраиваясь попом, комиссаром или генсеком. Тина относится к первым, но как-то не раздражает. У нее глаза синие, просто плавают в слезах, но слеза почему-то не проливается. Никогда не жалуется. Только молится и улыбается. Святая!
   Кажется, я начинаю понимать, почему Тупицино называют деревней дураков. Представь! Построили больницу, провели душ, унитаз, но воду не подключили. Все удобства во дворе.
   -- Как же вы больных моете? -- спрашиваю.
   -- А мы их не моем, мы их на выходные домой отпускаем.
   -- Но у вас же лежачих полно, они же до педикулеза долежатся.
   А сотрудники переглянулись так хитренько, вернее, подленько и говорят:
   -- Да они все тут у нас завшивели. Санитарка им голову дустом обсыплет, косынку на сутки оставит -- ни одного насекомого до самой смерти.
   -- Но дуст же вредный для здоровья! -- говорю, а сам вспомнил медицинский анекдот и думаю: "Господи! Что я горожу? Это кому вредно? Раковому больному, что ли?" Ну, помнишь хохму: умирающий больной просит, чтобы не хоронили в цинковом гробу.
   -- Это почему? -- спрашивают.
   -- А потому, что деревянный полезнее для здоровья.
   Слушай дальше, братан, что мне эти аборигены рассказали.
   -- Подумаешь, мы и шандавошек дустом выводим. У нас тут солдатики из Армавира на уборочной были, дак теперь целая эпидемия шандавошек этих.
   -- Это которые Ptirus pubis на букву "М"? -- Это я так перед ними знаниями латыни щегольнул. -- И почему вы так этих паразитов называете?
   -- А это, -- говорят, -- нас так в немецкой деревне научили. "Шанде" -- стыд, позор по-немецки. Значит шандавошки -- позорные насекомые.
   -- Логично, -- говорю, -- но для этого серо-ртутная мазь имеется.
   -- А сера с ртутью полезнее, чем дуст, что ли?
   Опять логично. За что их только деревней дураков кличут?
   Бабы оказывают внимание. Приходит молодая женщина.
   -- Ночью проснусь, -- говорит, -- так спина болит, не могу ноги раздвинуть.
   Что только я ей от радикулита не выписывал? Даже импортный реопирин назначал -- все бесполезно. Спина вроде прошла, а вот ноги по ночам не раздвигаются. Короче, достала она меня.
   -- Послушайте, -- говорю, -- а вы не могли бы мужа попросить, чтобы он вам ноги ночью раздвинул и по возможности пошире?
   -- Дак в том-то и дело, милый доктор, что мужа у меня нету.
   Как тебе это нравится, братан? Ну, все, у меня вызов к роженице, потом допишу.
   Опять уделал штаны. Не везет твоим джинсам. Приехал к роженице. Я у нее месяц назад сына к психиатру возил. Представляешь? Пришел пацан домой, перекусил, чем нашел, подходит к кровати, а там батя пьяный спит. Кровать у них одна на всех. Алкоголики. Откинул он простыню, а папенька в обнимку с бараном лежит. Зарезал, освежевал и в кроватку. Зачем? Извращение? Ну, мальчик, как увидел окровавленного барана в папиных объятиях, так и свихнулся сразу. Теперь маменька рожать удумала. Пьяная с фингалом. Только отъехали: "Все, -- говорит, -- сейчас разрожусь". Не успел с нее трусы снять, окатила плодными водами, и все на джинсы. Ребенка как выстрелила. Порядочные женщины сутками маются, а эти ... Я бы всем роженицам по сто грамм наливать порекомендовал, как только схватки начнутся.
   Опять конфуз. В акушерской сумке уложены: сверху одеяло жесткое, как шинель, потом фланелька, потом пеленка. Я, пока пуповину обрезал, так разволновался, что завернул младенца сначала в жесткое одеяло на голое тельце, затем во фланельку, а уж потом в пеленку. Новорожденный как взглянет на меня! Вырастит -- отомстит. Если акушерки продадут -- выговор мне обеспечен. Повариха делает намеки. У нее муж за убийство в тюрьме сидит. Приду пробу снимать, она всех из кухни выгонит и начинает при мне полы мыть. Наклонится, если спереди: складочка между грудей, завлекушечка -- ложку мимо рта пронесешь, если сзади -- вообще умопомрачительно.
   Аборигены изумляют. Спрашиваю больную о происхождении у нее веселого гонококка. "А я затаилась", -- отвечает.
   -- Это как?
   -- А вы что, не знаете, что если во время этого дела затаиться на два децибела, то обязательно дурную болезнь поймаешь? -- говорит, и так это с гонором и как бы ко мне с презрением за мое невежество.
   -- Может быть, вы и создаете с вашим партнером шум в два децибела по ночам, но уверяю вас, что венерические заболевания от этого не возникают.
   Ну, хватит о них, надоели! Звонил Соломон, приедет крестьян протезировать. Я ему больных пока санирую. Рву зубы и лечу, чтобы он сразу же смог работать начать. Все пока. Целую -- Вадим.
   P.S. Умерла Тина Шмидт, ну, которая святая. Интереснейшая смерть. Потом расскажу.
   P.P.S. Скотник Глухов бросил камень в окно. Не камень, а полкирпича. Знаю, что он, а доказать не могу. Заделал подушкой дефект, кровать отставил подальше от окна -- так спокойнее.
  

Письмо N 2, предпоследнее

   Братан, привет! Приезжал Соломон зубы вставлять. Я с ним немного оконфузился. Помогал мостик шлифовать, чуть перестарался, поднажал немного и перфорировал коронку с небной стороны. Дырочка малюсенькая, видно только, если на свет посмотреть, даже зонд не входит. Короче, поставь на фосфат-цемент, сто лет простоит, владельца переживет. Ну, подмигнул Соломону, показываю, что, мол, ерунда, можно поставить, и больной ни в жизнь не заметит. А Соломон как зыркнет на меня: "Знаешь, доктор, почему я всю жизнь левую работу делаю, в том числе и рыжее, и ни разу не сидел? Потому что я никогда не делал фуфло!" и выбросил протез в помойное ведро.
   Рыжее -- это золото. А, вообще, он действительно работает, как ювелир. Знаешь, откуда у Соломона деньги? Да потому, что он, как и все его единоверцы, любую работу делает мастерски, будь он портной, сапожник или стоматолог. Все, всегда высший класс. Так что учи ортопедию. Знаешь, сколько Соломон за неделю заработал? Больше, чем я за год. Широко живет. Мы тут с ним под дождь попали. Промокли до нитки. Он завел меня в универмаг. "Раздевайся", -- говорит. Крикнул девкам, чтобы принесли все по размеру. Оделись во все новое. Я думал взять мокрую одежду с собой. Смотрю: а он свою не берет. Бросил все в угол и пошел к выходу. Ну, мне неудобно было перед ним крохобором выглядеть, пришлось тоже все бросить. Жалко джинсы, но зато не опозорился. Соломон мне перстень-печатку отлил. Кольцо золотое, печатка -- платиновая. Ему золотой песок в спичечном коробке один гонец из Чусового при мне передал. Он ему регулярно товар поставляет. На печатке изображена Фемида.
   -- Смотри, Вадим, и не обольщайся, -- сказал Соломон, -- что если она с завязанными глазами, то значит -- беспристрастна. Справедливости нет, не было и никогда не будет.
   -- Почему?
   -- А потому, что со времен римского права и поныне судебный вердикт выносится на основании свидетельских показаний. А свидетели врут: кто за деньги, кто со страху, кто из зависти, кто по глупости.
   Взял он с меня чисто символическую цену -- сто пятьдесят рублей, хотя стоит такая работа в несколько раз дороже. Судя по тому, как он вел себя в универмаге, он не жадный, но: "За работу, -- говорит, -- всегда бери деньги, если хочешь, чтобы тебя уважали. Никогда и ничего бесплатно! Если не берешь, значит, свой труд не ценишь".
   Он мне еще деньжат подкинул за то, что я ему больных санировал, хотя я все равно ведь обязан это по долгу службы делать. Мне же государство за это деньги платит. Хотя что это за деньги? Слезы! По сравнению с тем, что Соломон зарабатывает.
   Ну, все, братан. Вызывают на дорожно-транспортное происшествие.
   P.S. Глухов нагадил на крыльцо. Оставил записку: "Это милый насрал за измену". Левой рукой писал, чтобы по почерку преступление не раскрыли.
  

Письмо N 3, последнее

   Братан! Работать врачом вообще-то можно. Тут главный инженер Сычев приходил с любовницей от гонореи лечиться. Он вавочку на курорте поймал и мадам заразил, а у нее муж-экономист из нашей деревни сейчас на курсах повышения квалификации. Ну, пролечил их срочно. А то была бы семейная драма неминуемо. Все сделал честь по чести, даже провокацию устроил гоновакциной, ну, и, конечно, контрольный мазок.
   Я его сам покрасил, взял у лаборантки втихаря: фуксин, генцианвиолет, спиртиком мазок зафиксировал и под микроскопом его посмотрел. Полное клиническое выздоровление. Ну, конечно, деньги совали -- я не взял. Так они меня на день медика в ресторан затащили. Вздрогнули славно. Я хотел расплатиться, но Сычев не позволил.
   Тут меня один наркоман из армянской строительной бригады достал. Дай наркотик, и все! Но мне Соломон строго-настрого приказал с наркотой не связываться. Короче, приходит этот Левон, залез ко мне в "скорую", пачкой денег трясет, а сам еще больше трясется: "Умираю", -- говорит. Ну, я дал ему бесплатно ампулу омнопона из сумки скорой помощи, а оказывается, все наркотики списывать надо. Сделал укол -- запиши в специальную тетрадь и пустую ампулу, верни для проверки. Что делать? Хорошо, что вызов был к тяжелому больному. Я одну ампулу сделал, а записал две. Не успел я выкрутиться, а Левон опять пришел: "Хоть воду, доктор, введи". Ну, я его послал, он не обиделся, сунул мне в стол бутылку коньяку и убежал. Я что, его догонять должен? А знаешь, на кого я омнопон списал? Налетели наши специалисты, пьяные в зюзю, на стоящий у дороги молоковоз. Они так на мотоцикле "Урал" мчались, что даже затормозить не успели. Ну, двое скончались на месте, а один ползает по дороге, главный зоотехник наш, на вид целый, но что-то ему взбледнулось -- белый, как мертвец. Пропальпировал ему живот: твердый, как доска, -- это значит, что кровь в животе, к бабке не ходи! Оказалось, что у него разрыв печени. Довез живым, а где кровь для переливания взять? Пришлось нашим мужикам деревенским спиртику выставить, чтобы они кровь пожертвовали. Человек десять кровь сдали, а зоотехник все равно умер. Тут со спиртом интересная история. У меня симпатия есть. Заведующая аптекой Нина Васильевна.
   "Вы, -- говорит, -- Вадим Вячеславович, на пятнадцать коек спирт выписываете, а сами план койко-дней хронически перевыполняете. Давайте-ка я вам перерасчет сделаю. Мы вообще-то такое не практикуем, но для вас исключение сделаем".
   Представляешь? Почти ведро нигде не учтенного спирта получил. Я его не пью, у меня от него изжога и во рту сушит, так что весь донорам споил. А Нина Васильевна ко мне с проверкой медикаментов приезжала. Я ее сам на "скорой" в район отвозил и совершил с ней аморалку в машине. Бабы тут как с ума посходили. Теперь с ее мужем неудобно встречаться. Он у нас рентгенологом работает. Ну, все, братан! У меня вызов. Не успел письмо отправить, как появилась интересная информация. Я же в засаду к Глухову попал. Получил вызов, взял сумку с "неотложкой", зашел в дом, а там скотник Глухов с двумя мордоворотами. Ну, я виду не показал: "Кто тут болеет?"
   "А никто, -- говорят, -- вот ты сейчас и заболеешь". И бац, мне ногой в живот. Двое держат, а Глухов пинает.
   "Я, -- говорит, -- в морду бить не буду, чтоб без синяков подох".
   Потом за вилку хватался, хотел глаза мне выколоть. Амбалы вроде как придерживают его, но так, чтобы я знал, что он в любой момент вырваться сможет. Психическая атака! А дверь на ключ закрыта -- не уйдешь! Потом они вышли на крыльцо посоветоваться, как меня удобнее замочить, а я взял и каждому в стакан с водкой по ампуле аминазина влил. Они вернулись, врезали для храбрости перед убийством, и двое через пять минут уснули, а Глухов не спит. Ненависть ко мне нейролептик нейтрализует. Догнал меня во дворе, схватил за галстук: "Я тебя пидар, интеллигентный, сейчас в колодце утоплю. Прыгай, сука, в колодец!"
   Ну, я ему за пидара выписал правой -- он лег, но схватил меня за ногу, стал друзей на помощь звать. Пришлось свободной ногой его успокоить. Результат: перелом угла нижней челюсти, а что мне, дожидаться, пока эти быки проснутся? Но я как чувствовал, что этим дело не кончится. Прошел огородами к поварихе и у нее заночевал. А глуховская родня всю ночь с дрекольями бегала -- меня искали. Нашли бы, убили бы наверняка. Выбили окна у меня в квартире, двери выломали, а утром на меня заявление написали, и сидеть бы мне за нанесение тяжких телесных повреждений, если бы не Соломон. Он приехал зубы вставлять, а я под следствием. Я же не могу доказать, что они меня в живот пинали и убить хотели.
   "Мы, -- говорят, -- его как врача вызвали потому, что Глухов заболел, а доктор сказал: "Ставьте бутылку, я вам баралгин из-под земли достану". Напился, мол, и Глухова избил потому, что у него с Глуховской женой роман. Все видели, как он при живом муже среди белого дня к ней домой заходил и как прямо на ферме он ее лобызал".
   Представляешь, братан? Ложь от начала до конца, но все против меня. Есть свидетели, что я ее поцеловал, есть история болезни, где черным по белому написано, что Глухов действительно страдает мочекаменной болезнью и что приступы колики у него хорошо снимаются баралгином, который -- дефицит. Ну, все против меня. Сколько Соломону пришлось участковому ментологу коньяку выставить -- страшно сказать. У него теория:
   "Милый Вадим, -- говорит, -- нет людей, которых нельзя было бы купить. Только одним хватит бутылки, другим ящика, а третьим -- десять, но на армянский коньяк покупаются все. Хороший коньяк -- это эквивалент денежных знаков, только за рубли могут посадить как за взятку, и не каждый, поэтому взять осмелиться, а коньяк, он вроде как подарок и не более того, поэтому берут все. Короче, просто спас меня Соломон. Спасибо ему. Ну, все, пока.
   P.S. Повариха -- высший пилотаж, жаль, что муж через неделю освобождается.
   P.P.S. Мне предлагают в пионерский лагерь, в качестве врача поехать, а что? Отдохнуть на природе с симпатичными воспитательницами было бы неплохо. Да? Целую -- Вадим.
  
  

Часть первая

  
   Следователь прокуратуры Павел Георгиевич Бобков, изучающий письма из деревни дураков, находился в состоянии одному ему известного возбуждения. В такие минуты, вследствие сильного душевного волнения, у него неизменно развивался спастический колит, отчего пучило Пашу до неприличия. Вот и сейчас, уже в который раз, он резко поднялся, подбежал к окну, замер на мгновение, как бы прислушиваясь у себя к чему-то там внутри, воровато оглянулся на дверь и поспешно открыл форточку. Сам Паша объяснял происхождение позорных симптомов исключительно как результат плохого переваривания пищи. Он давно уже утратил коренные зубы, вообще запустил рот до невозможности, но протезироваться бесплатно стальными мостиками считал ниже своего достоинства, а на золотую работу раскошеливаться не хотел.
   Три дня назад его осведомитель из числа студентов принес ему интересную фотографию. На ней была изображена разнополая группа молодых людей, сидящих под новогодней елкой, а за их спиной на тахте лежала влюбленная парочка. Ну и что? Сидят и пусть себе сидят. Казалось бы, а что тут такого? Если бы не одно интересное обстоятельство. Дело в том, что молодые люди, а это были в основном студенты мединститута, были обнажены и не просто там недостаточно одеты, а вообще, были абсолютно голыми, ну, что называется: "в чем мать родила". Были ли эти чудаки членами запрещенной секты нудистов, двигались ли те, на тахте, относительно друг друга или просто вскарабкались один на одного и замерли в незамысловатой миссионерской позе, это предстояло еще выяснить, но даже при положительном ответе на поставленные вопросы, если строго следовать букве существующего тогда закона, особо криминального деяния как бы и не просматривалось, если бы уходящий, судя по стрелкам часов на фотографии, старый год, не ознаменовался бы очередной кампанией по усилению борьбы с коррупцией, тунеядством и моральным разложением наших граждан, попавших по недомыслию своему под тлетворное влияние Запада.
   Хороший год для Паши уходил со двора. Именно в тот год генсек, до глубины души потрясенный нехорошим поведением товарищей по партии, запятнавших и без того обкаканный мундир неуемным воровством и беспредельным мздоимством, инициировал, в сущности, расстрел директора Елисеевского гастронома, так сказать, "для острастки". И воспринял чуткий на негласные приказы под названием: "есть мнение" Паша решение суда неправедного как руководство к действию, потому что знал не понаслышке, что не было ни одной семьи из кремлевского окружения вождя, хотя бы раз не воспользовавшегося задним входом в знаменитый магазин деликатесов. И никто не вступился за честного по сравнению с ними директора. Ни слова сострадания не услышал приговоренный к высшей мере наказания за хищение социалистической собственности в особо крупных размерах фронтовик, награжденный за храбрость звездой Героя Советского Союза. Так и принял смерть под аккомпанемент голосов, выражающих всеобщее одобрение.
   "Ну, все! Пошло, поехало! -- резюмировал тогда Паша. -- Главное намек дать! Главную линию определить. А уж исполнители у нас найдутся, услужливых-то у нас пруд пруди. Сейчас полетят головы, и будут приговоры судов абсолютно неадекватны тяжести совершенного преступления. Ну и начнут моментально приспосабливаться к новым условиям, то есть делать то же самое, только втихаря. Это очень хорошо! У всех будут задницы замараны, а чем больше замараны, тем больше нам задницы будут лизать. Тут нам, стражам порядка явный профит. Главное, сейчас в хвосте не остаться и себя как-то проявить".
   О том, что за нелегальный ввоз из-за бугра журнала "Плейбой", человек навсегда становился невыездным, знали все, но о том, что в это же время у большинства секретарей обкомов, райкомов и даже у многих директоров совхозов существовали так называемые комнаты отдыха, где слуги народа и крупные хозяйственники развлекались с симпатичными секретаршами на казенных диванах, обитых гигиенически удобной кожей, знали немногие. Паша знал. Его сексоты, особенно из числа лиц, одаренных ироническим складом ума, были поражены не столько вышеуказанным сервисом, как-то: набитый жратвой и дармовой выпивкой холодильник, приглушенный свет, создающий интим музон, -- как тем обстоятельством, что вход в комнату отдыха, был искусно закамуфлирован громадной книжной полкой, от пола до потолка, заставленной трудами вождей мирового пролетариата. Наибольшее число толстенных томов принадлежало перу неутомимого борца за равноправие трудящихся Владимиру Ульянову (Ленину). А еще рассказывали Пашины агенты, что в местном обкоме партии имелся в то время очень уютный кинозальчик, где истекающие похотливой слюной лояльные члены партии просматривали фильмы с клубничкой, после чего выносили решение о нецелесообразности проката безнравственной продукции, во избежание растления граждан, воспитанных в духе высокой коммунистической морали. Ну, как тут себя не проявить? Непременно участие в процессе изобразить надобно. И Паша изобразил. За попытку снять убогий, трехминутный любительский порнофильм Павел Георгиевич упрятал за решетку аж восемнадцать студентов областного ВУЗа. Один из них даже пытался послание в стихах из неволи переправить, только попало оно не на свободу, а к Паше на стол. Там были такие строки:
   В закрытых саунах отменно
   Потели партии друзья.
   С блядями, водкой непременно.
   Им было можно -- нам нельзя.
   А фильм с клубничкой на десерт,
   Смотрел, расслабясь, старый мент.
   "Ну, чистый Чаадаев", -- восхитился Паша и спрятал поэму на всякий случай в сейф.
   Следователь областной прокуратуры, с интересом рассматривающий фотографию с очень недурными голенькими студенточками, в прошлом был тоже мент. Он, может быть, и до пенсии проработал бы участковым милиционером в немецкой деревне, если бы не болезнь. Проклятая, ненавистная, отравившая существование, ранняя эякуляция, настолько ранняя, что после "того" приходили на ум услышанные от какой-то бойкой на язык бабенки слова: "Эх, ты! Нес, нес и не донес!"
   Он вообще был в этом вопросе крайне застенчив и нерешителен, хотя внешне производил впечатление человека нахального и очень здорового во всех отношениях. Короче, подтверждался тезис о том, что внешность бывает обманчива: казался здоровым -- оказался больным в сексуальной области, вел себя нахраписто, а на самом деле был трусоват, производил впечатление человека глупого, на самом деле таковым не являясь. Вернее сказать: был глуповат, но быстро стал умнеть потому, что постигшее его несчастье стало каким-то образом стимулировать умственный процесс.
   До поражения на постельном фронте Паша делал зарядку, обливался холодной водой, таскал гири, накачивал мышцы, и вдруг возник вопрос: "А для чего я это делаю?"
   И допер своим умом мент участковый, Зигмунда Фрейда не читая, что в основе всех поступков лежит сексуальное влечение. Но влечение должно заканчиваться удовлетворением, а о каком удовлетворении может идти речь при катастрофически раннем извержении? А еще догадался хитрожопый деревенский мужичок, американского философа Джона Дьюи не читая, что главным стремлением, присущим человеческой природе, является желание быть значительным, а, потерпев фиаско в любви, о каком ощущении собственной значимости можно говорить? В общем: крах, капут, кранты, амбец и катастрофа! Зачем стараться понравиться женщине, если знаешь наверняка, что не только удовлетворить, но даже войти в нее полноценно не успеешь?
   Догадывался Пашка, что позорище это может происходить со страху, от неуверенности в собственных силах, от ожидания неудачи. Нет! Он совсем не был глуп! И пусть он не смог точно сформулировать диагноз: невроз ожидания, но в принципе он был не далек от истины, и поэтому решил он напоить партнершу до бесчувствия, чтобы она ничего и сообразить-то не смогла, ничего бы не запомнила, а главное, чтобы не смогла оценить его как мужика и в случае неудачи не стала бы позорить его на всю деревню.
   Накачал Паша одну телятницу до потери сознания, но и в этом случае не успел снять со спящей трусики, как все окончилось, не начавшись. Тогда он решил напиться сам, чтобы как-то уменьшить страх перед любовным поединком. Вскоре случай представился. Пришел как-то к приятелю, а у него в постели брюнетка с такими обольстительными формами, что от одного ее вида, чуть не случилось у Паши извержение. Сбегал он в магазин, принес пару бутылок "Столичной", и друг так кстати куда-то заспешил, засобирался, подмигнул заговорчески: "Давай, мол, не дрейфь!" и слинял по своим неотложным делам. Врезал Паша пару стаканов для храбрости, и дама, не вставая с постели, стопарик приняла. Подошел к ней, задыхаясь от волнения, разделся, прикоснулся к темному треугольничку жестких, как проволока, курчавых волос в паху и с ужасом почувствовал, что не в силах остановить неумолимо приближающиеся, как поезд к Анне Карениной, конвульсии. Красавица просушила пышные бедра простыней и иронично так: "И все, что ли?"
   Пашка вспотел от позора. Главный кошмар состоял в том, что она другу могла рассказать про его мужскую несостоятельность. Вот с тех пор он и постановил для себя, дело иметь только с дамами незнакомыми, чтобы они его потом не срамили. И все думал Паша Бобков, все анализировал, все экспериментировал, и сам не замечал, что все умнее и умнее становился.
   Сказала как-то знакомая из Ташкента, что, дескать, узбеки предпочтительнее русских в постели. На вопрос "почему" ответила, сально хохотнув: "Да потому, что у мусульман он без холостого хода".
   Недолго думал Паша, что это означает. Быстро догадался, что виной всему крайняя плоть. Это она слизистую прикрывает и закалиться ей не дает, но не делать же православному милиционеру обрезание? А как тогда патологическую сверхчувствительность уменьшить? Купил Паша в аптеке новокаин, обмотал своего неженку ватой, пропитанной обезболивающим раствором, два часа кряду убивал вредную для любви тактильную сверхчувствительность, даже онемение почувствовал. Побежал к соседке-вдове (она всегда была согласная) -- и снова поражение! После того случая даже мысли о самоубийстве стали возникать, но он гнал их от себя, знал, что на Руси всегда руки на себя наложивших осуждали, и самоубийц на кладбище не хоронили. А еще потому не позволял он себе впасть в отчаянье потому, что чувствовал, что выход из создавшейся ситуации должен быть найден. Непременно и наверняка! Ищите и обрящете, толцыте и отверзется! Смотрел как-то Паша порнушку, кофискованную у глухонемых. Первыми распространителями неприличных фотоснимков были глухонемые, и продавали они свою запрещенную продукцию в поездах. Подойдет к пассажиру немтырь, бросит на стол пачку фотографий, промычит что-то, покажет на пальцах цену, и торг состоялся. Как-то даже удобней было у немых покупать, сраму меньше, что ли, когда без болтовни. Качество первых черно-белых порноснимков оставляло желать лучшего, но, и их рассматривая, приходил Паша в состояние бессильного возбуждения, с тоской отмечая, что на большее, чем разглядывание, он не способен. И вдруг в Пашином мозгу, измученном неудачами, возникла идея. Мысль о переломе ситуации в свою пользу появилась у Паши при созерцании снимка, на котором полногрудая развратница пробовала своего любовника, что называется, "на вкус".
   Вот оно, спасение! Ведь, совокупляясь таким образом, совершенно не имеет значение продолжительность процесса, тем более что Паша по неопытности своей полагал, что у дам должно появляться совершенно естественное чувство брезгливости (какое заблуждение), а значит, чем быстрее наступал конец, тем лучше. Возникла проблема: где найти объект для проведения опыта? Половое воспитание, вернее, полное его отсутствие не позволяло предложить подобное действие порядочной женщине (заблуждение номер два). Снять потаскушку в области со стрелки -- значит, поймать такой букет -- денег на докторов не хватит. Оставалось одно: склонить жертву на оральный контакт, посулив замять судопроизводство. Позднее для своего внутреннего лексикона Паша оставил это короткое "склонить" и пользовался этой лаконикой успешно и постоянно. Но кого вообще можно "склонить?" Ту, на которую есть компромат. Даже для вызволения из неволи отца, брата, сестры далеко не каждая соглашалась "склониться", но вот из страха быть разоблаченной в супружеской измене или просто в прелюбодеянии соглашались практически все. Итак! Компромат! Вот главный рычаг для принуждения. В первое же посещение областного города Паша купил в магазине "Оптика" дорогую подзорную трубу и хороший фотоаппарат с чудо-объективом. Неделю наблюдал из окна собственного кабинета окрестности рукотворного водного бассейна со скучным промышленным названием "котлован" и добился неплохих результатов. Так, например, он заметил, что бригадир, проезжая мимо летней дойки, захватывал с собой симпатичную, замужнюю доярочку, но не вез ее сразу же домой, а заезжал зачем-то с ней в околок. На другой день Паша спрятался в кустарнике и сфотографировал безобразников. Бригадиру фото он, конечно, не показал, но возненавидел его незамедлительно -- обычная реакция импотента на существование в непосредственной близости неутомимого и везучего в любви конкурента. Он вообще всех без исключения могущих делать "это" без проблем недолюбливал и мог, скажем, старика, укравшего мешок зерна, запросто отпустить восвояси, ибо дедушка не был соперником, но вот молодого, пользующегося повышенным вниманием слабого пола мужика он не прощал никогда. Он мстил им за свое страдание, а больше всего мстил за собственное унижение.
   Доярочка, лежащая под бригадиром в интересной позе, была бабенкой не всегда трезвой, распутной и истеричной, но умнеющего день ото дня Пашу не смущало последнее обстоятельство. По опыту общения с определенным контингентом он знал, что истероиды, а большинство блатных принадлежит именно к этой категории граждан, могут, конечно, в состоянии аффекта совершить такое геройство, которое и не снилось храбрейшим из храбрецов, но для совершения подвига им необходимо, ну просто обязательно два условия: наличие аудитории -- это раз, и состояние опьянения -- это два. Никогда люди с подобной психической организацией не устроят скандала, если нет рядом кого-то третьего, мнением которого они дорожат. Нет толпы, нет зрителей -- нет и куража. Поэтому трезвую как стеклышко изменщицу Паша завез в кабинет во время обеденного перерыва, так как закрываться на ключ при посетителях было небезопасно, усадил ее на стул, сам стал так, что его чресла находились в непосредственной близости от лица сидевшей, и показал фотографии. Больше всего Паша боялся, что возмущенная аморальным предложением доярка укусит его за орган (заблуждение номер три). Он даже пистолет приготовил, чтобы эту дрянь тут же на месте пристрелить. Но ничего такого не понадобилось. Отшатнулась в ужасе при виде расстегивающейся перед глазами ширинки, ровно настолько, насколько позволяла спинка стула, но, услышав слова: "Будь умницей, и я отдам эти фотографии с негативом не твоему мужу, а тебе", уселась поудобнее и приняла, "склонилась". И Паша воскрес. Первое, что он сделал, -- это привинтил стул к полу, чтобы лишить даму возможности уклонения, а затем стал мент оттачивать искусство шантажа.
   "Надо было не отдавать этой шалашовке негатив, тогда можно было бы ее регулярно пользовать", -- сокрушался Паша, но, если честно, то он уже искал другую жертву. В нем проснулся охотничий азарт. Кажется, это состояние называется симптомом Дон Жуана.
   Он получал ни с чем не сравнимое моральное удовлетворение при виде женской головки, покорно прильнувшей к тому, что вяло торчало из штанов. В недавнем прошлом -- темный, убогий, униженный собственным половым бессилием, он брал теперь реванш, упивался полученной властью над скомпроментированной им же женщиной, а попавших к нему в ловушку глубоко презирал, ибо, как человек ограниченный, в сексуальном плане дефективный, он считал подобный способ совокупления чем-то очень постыдным, запрещенным и непотребным. Вскоре Паша расширил область применения фотокомпромата. Оказывается, легко "склонялись" не только неверные жены, из страха быть покалеченными или вовсе убиенными ревнивыми мужьями, но и школьницы старших классов, для которых было гораздо предпочтительней согласиться с Пашиным предложением, чем огорчить чадолюбивых родителей присланной по почте фотографией, на которой дочь была запечатлена в таком виде, что и инфаркт заполучить было немудрено от удивления.
   Паша обнаглел и стал усложнять интригу. Поймал с поличным на воровстве народного добра местного сердцееда. Тянуло преступление, как минимум, годика на два.
   -- Отпущу, -- говорит, -- дело при тебе сожгу, если учительницу в околок приведешь.
   -- А вам-то какая выгода? -- удивился сельский Казанова.
   -- Еще один такой вопросик -- и пойдешь на нары с конфискацией имущества. Понял?
   -- Понятно, -- говорит воришка. И хоть не понял ни хрена, а девку уломал и травку с ней в березнячке примял, ни сном, ни духом не подозревая, что Паша их во время процесса сфотографировал. Паша слово сдержал -- хода делу не дал, а симпатичную учительницу через некоторое время пригласил для беседы.
   "Какой-то негодяй, -- говорил участковый, -- подбросил мне эти гадости. Я, конечно, догадываюсь, кто это сделал, и, если вы будете молчать (да неужто она про себя болтать бы стала?), я сделаю у поганца обыск и конфискую негатив, а то, не дай бог, придумает, подлец, фото в институт послать, тогда ведь и диплом можно не заполучить".
   Ну и дальше в том же духе, дескать, наш советский педагог должен примером быть, так сказать, образцом нравственности..., а сам хозяйством-то своим перед лицом так и елозит. И ведь убедил, запугал девку до смерти, и "склонил", и все вроде шито-крыто, и ни одна не проболталась, но стал нутром Паша чувствовать, что пора с деревни сваливать, а особенно стал беспокоиться после случая с Тиной.
   Вообще-то, победой над целомудренной, набожной красавицей Паша, вроде бы внутренне и гордился, а с другой стороны как бы тревожился потому, как были последствия.
   Была Тина сирота, родители погибли в трудармии от голода, и росла девушка с двумя братьями. Потом старшего посадили за привлечение несовершеннолетних в баптистскую секту. Был громкий, показательный процесс. Арнольд -- так звали брата -- так им на суде и сказал: "Вы, коммунисты, тоже себе смену готовите, всяких там октябрят, пионеров-христопродавцев, Павликов Морозовых, родного отца продавших, а почему я, к вере в Господа нашего паству призывающий, не должен последователей иметь?"
   Вот и отправили его по приговору суда в исправительно-трудовой лагерь проповедовать, а он внешне никакого огорчения и не показал.
   "Значит, -- говорит Богу угодно, чтобы я арестантов сирых и убогих просвещал и на путь истины наставлял".
   Только не помог Арнольду Господь. Умер вскоре, и обычно родственникам не отдают умерших для погребения -- сами закапывают с биркой на большом пальце ноги, а тут послабление вышло: тело близким отдали. Стали его обмывать, в рот заглянули, а языка-то и нету. Неужто на зоне язык укоротили? Баптисты со всей области на похороны съехались, задали работы гэбэшникам. А Тина с младшеньким осталась. Вскоре его призвали в армию, а он -- сектант проклятый, вместо того чтобы свой политический уровень повышать, устав зубрить, Библию по вечерам почитывал. Ну, как водится, был избит сослуживцами по приказу взводного, из части самовольно сбежал и больше в роту не вернулся. Получил тогда Паша задание слежку за домом установить, потому что предатели эти рано или поздно, в родные пенаты возвращаются, невзирая на грозящую им смертельную опасность от подобного посещения. Две ночи сидели в засаде со своим закадычным другом, председателем сельсовета и яростным гонителем всех верующих, товарищем Лобковым. Их так и звали на селе: Бобков-Лобков, почти, как Бобчинский-Добчинский, так они были неразлучны. Мороз стоял нешуточный, врезали друзья для сугреву и вдруг видят, что кто-то в баню прошмыгнул. Тут они его, голубчика и сцапали. Ну, пинали ногами, конечно, потому, что замерзли, сидючи в снегу, и потому, что захмелели маленько. Соображали, что в лицо бить нельзя, все в живот попасть норовили. А потом наручники -- и в районную КПЗ. Там братик совсем что-то расхворался и был направлен в больничную палату областного следственного изолятора.
   А Тина пришла, помолившись, за братика просить. И тут мент совершил главный свой сексуальный подвиг. Убедил глупую, что в его силах освободить младшенького и "склонил" истинно верующую, непорочную красавицу, сам удивившись ее самоотверженности. Склонить-то он склонил, а братик в это время возьми и помри от побоев, если точнее, от перитонита -- воспаления брюшины, который вначале доктора не распознали, а когда схватились, уже поздно было. Рассказывали потом лепилы (так в тюрьме медбратию кличут), что пьян был хирург в дупель потому, что вздумал этот дезертир как раз в день Советской Армии синдром острого живота симулировать. А Тина, никогда прежде не болевшая, захворала на другой день чем-то непонятным, попала в больницу, и больше участковый инспектор Бобков, никогда ее не видел
   "А я откуда мог знать, -- прогонял Паша от себя нечто, похожее на угрызения совести, -- что, когда я ее склонял, этот баптист сдох уже?"
   О том, что он и старшего брата вместе с Лобковым арестовывал, он старался не вспоминать, но беспокойство от этого не проходило и тогда он подал документы на юридический факультет, потому что пришла ему в голову идея.
   Тюрьма! Вот где нива, вот где простор для полового бандитизма, вот где ни одна не проговорится, а если и вздумает, то кто ей поверит? Пусть докажет! Себе дороже! А за свободу, да что об этом говорить, если за нее на колючую проволоку под высоким напряжением бросаются, вены себе вскрывают, калечат себя, забеременеть от самого поганого охранника пытаются, да за нее, родимую, любую просьбу исполнят, лишь бы на волю вырваться. Сто из ста по Пашиным расчетам "склоняться" должны потому, что ко всему привыкает человек, кроме неволи.
   И был принят Паша на юрфак, благо для сотрудников милиции конкурс отсутствовал -- свои все-таки, сдал кое-как экзамены на трояки, и учись давай. И после окончания ВУЗа было много заманчивых предложений, но Паша скромный такой, не амбициозный, от адвокатуры и всего прочего отказался и попросился на непрестижную должность рядового борца с преступностью -- следователя областной прокуратуры. Много раз позднее повышение предлагали, но Паша, лишенный всяких карьерных претензий, оставался сидеть в своем плохо освещенном угловом кабинетике, вызывая уважение начальства: "Герой труда! Правда, скромный до глупости". И никто не подозревал, как он был счастлив: отдельный кабинет, привинченный к полу стул и власть над бабами, неограниченная, бесконтрольная и сладкая, как для зэка слово "свобода".
   Раз только прокололся Паша, когда положил глаз на прехорошенькую бандершу, арестованную за содержание дорогого притона. Вызвал следователь приблатненную красавицу на допрос, уселся на стол так, что между его широко расставленными ногами и ее лицом кулак не просунешь, и только за ширинку взялся, а она ему спокойно так и с презрением:
   "Ты че это тут, мент поганый, пристраиваешься? Да я -- Племянникова мара! Чиркну ему маляву, он тебе за щеку в твоем кабинете при сотрудниках даст! Ты понял меня, козел?"
   Козел все понял, так как знал, что бандит по кличке Племянник действительно умен, мстителен, неуловим и опасен. Вернее сказать, не "неуловим", а скорее -- не наказуем потому, что дважды был арестован и дважды был отпущен на свободу с формулировкой: "за недоказанностью преступления". Последний раз обвинение развалилось прямо в зале судебного разбирательства потому, что один свидетель отказался от данных им ранее показаний, заявив, что он вынужден был оговорить законопослушного гражданина, так как следователь применял по отношению к нему недозволенные методы воздействия, другой же, самый важный свидетель, вообще осмелился не явиться в зал судебного разбирательства, несмотря на то, что был официально приглашен.
   -- Повестку свидетелю вручали? -- поинтересовался председательствующий.
   -- Вручали, -- подтвердила секретарь.
   -- Он расписался в получении?
   -- Да, -- ответили судье, и подпись на документе показали.
   -- Ну, так возьмите двух сотрудников, -- кипятился судья, -- и привезите его в наручниках. Там же черным по белому написано, что при отказе явиться без уважительных причин будете доставлены под конвоем.
   Ох, напрасно, а главное, несправедливо гневался народный судья, ибо при всем желании не мог свидетель дать показаний, ведь под наркозом не говорят. Подрезан был в собственном подъезде именно тогда, когда торопился в зал судебного заседания для дачи сенсационных, разоблачающих гангстера показаний. А когда очухался на операционном столе, пришел в себя, дак так обрадовался, правдолюб, что жив, остался, что начисто позабыл про то, о чем судье поведать хотел. Да он что? Сумасшедший, что ли, на хорошего человека понапраслину возводить? Ну, а поскольку время, необходимое для расследования дела, отпущенное законом, давно истекло, вынужден был судья отпустить, накачанного, как Шварценегер, бандита на свободу прямо из зала суда.
   Паша решил прекратить на какое-то время свои криминально-эротические упражнения, чтобы направить все усилия на нейтрализацию угрозы, исходившей от не пожелавшей склониться бандерши. Жаловаться она в вышестоящие инстанции не будет, а если и осмелится -- то безрезультатно, но записку, или, как она выразилась, "маляву" передать на волю сможет без труда, и воспрепятствовать этому Паша не сможет при всем желании. В тюрьме полно вольников, имеющих свободный выход в город, да и штатные охранники в большинстве своем продажны, что и неудивительно при их уровне зарплаты. Сплошные иуды, что уж тут греха таить. И Паша, свято соблюдавший главный принцип железного Феликса: "Если вы еще на свободе, то это не ваша заслуга, а наша недоработка", решил потенциального врага доработать. Неделю вел наружное наблюдение за домом бандита и за всеми его передвижениями. Установил, что Племянник жил один, ужинал всегда в ресторане "Кама", откуда направлялся к одной из его многочисленных "мар", где и оставался, как правило, до утра.
   Закончив шпионскую деятельность и обобщив имеющиеся сведения, Паша приказал привести на допрос задержанного накануне цыгана. Даже сам Паша, спроси его, чем же отличается задержание от ареста, не смог бы вразумительно объяснить разницу между такими понятиями, как задержание и арест. Промямлил бы, конечно, что мол, юридически, арест -- это когда с санкцией прокурора, а задержание -- это, вроде бы и без, но сам-то он знал, что фактически разницы никакой нет, и что главное удовольствие в этом деянии -- это то, что он имел право надеть наручники на любого подозреваемого. Ровно на три дня мог задержать и в течение этого времени мог самолично казнить и миловать на вполне законных основаниях.
   Три дня -- это много или мало? На свободе вроде бы и немного, а вот за решеткой...
   Знал Паша мудрозадый, что брось он хорошенькую продавщицу, якобы заподозренную в хищении народных средств в переполненную камеру предварительного заключения, где она должна будет спать на голых досках вповалку с убийцами, проститутками, вшивыми и туберкулезными бродяжками, где нужду должна будет справлять в вонючую парашу, позорно кажилясь и карячась с крышкой в руках от трехведерного бачка, на глазах у непочтенной публики, так не только трех дней, а трех часов хватит для того, чтобы растратчица эта была на все согласная, только бы вырваться из этого кошмара, только бы изменил Паша меру пресечения на подписку о невыезде. Многие понаделали глупостей, себя и других оговорили, испытав шок от увиденного, полагая, что все время нужно будет пребывать в этом ужасе, не подозревая, что уже в следственном изоляторе есть какие-никакие, а все-таки отдельные нары с матрацами и что параш там нет, но есть "светланка" -- унитаз, хоть и без дверей, но с небольшим ограждением, где, присев, можно хоть на мгновение исчезнуть из поля зрения окружающих и где существовать в принципе можно, если, конечно, арестован за действительно, совершенное преступление. В КПЗ же жить нельзя! Так, по крайней мере, считали многие, заключенные под стражу новички, впервые оказавшись за решеткой. И чем образованнее и деликатнее была арестованная, тем страшней был эффект от увиденного. Вот это наблюдательный Паша давно просек и работал с интеллигентными дамочками с особым удовольствием. Знал сотрудник прокуратуры, что грамотная женщина, наблюдая кровавые плевки рядом спящей бомжихи, моментально вычисляла, что у соседки по камере туберкулез, а следовательно, и она может заразиться, более того, образованная дамочка могла справедливо полагать, что шансов поймать заразу гораздо больше, чем остаться здоровой. А, кроме того, мало-мальски информированные, слышали, конечно, о существовании тюремных штаммов палочки Коха, абсолютно резистентных к любым антибиотикам и, следовательно, идя дальше в своих рассуждениях, с ужасом сознавали задержанные дамы, что они еще до судебного разбирательства, косвенно уже приговорены к смерти, если, конечно, слово "косвенно" можно применить в данном случае. Как тут не испугаться, не упасть духом, не впасть в отчаяние, как при таком положении дел не сломаться, устоять и не "склониться?"
   И Паша борзел и пел осанну нашему родному правосудию, дающему ему право брать любого под стражу, якобы по подозрению в совершенном преступлении и в интересах следствия держать его в течение этих трех заветных суток за решеткой и, отпустив потом, в случае отсутствия доказательств вины даже не извиниться за причиненное беспокойство. И больше всего забавляло Пашу то обстоятельство, что вместо возмущения по поводу незаконного ареста многие, да что там многие, почти все испытывали в душе нечто вроде чувства благодарности к умному следователю, который все-таки разобрался и отпустил их с миром. А еще использовал Паша эти благодатные, отпущенные ему законом для абсолютного беззакония дни вот в каких целях. Он ковал себе кадры осведомителей. Арестовал, скажем, воришку с поличным и поставил условие: либо закладываешь подельников, либо идешь на четвертый день к прокурору за санкцией о дальнейшем пребывании под стражей, и тогда даже сам Паша не сможет помочь при всем желании, ибо делу будет дан ход, оно будет пронумеровано и взято под контроль. Завертятся тогда колесики машины правосудия и можно смело вычеркивать несколько лет из и без того короткой блатной жизни. И недостатка в помощниках не было, правда, и здесь имел Паша интересное наблюдение: чем авторитетней в уголовной среде был арестованный, тем труднее было его завербовать. Воры в законе не подписывались на это дело никогда.
   Вызванный на допрос цыган был взят при попытке сбыта морфина. Героин в то время еще не получил распространения на Урале. Ровно десять ампул находилось в коробке, конфискованной у цыгана. Не бог весть что, но срок цыгану был обеспечен. Паша задал подследственному все полагающиеся в таких случаях вопросы: где родился, где крестился, поинтересовался для блезиру о происхождении морфина, зная прекрасно, что ему будут врать и что цыгане своих, как правило, не сдают, потом зачитал статью, полагающуюся за торговлю наркотическими средствами в особо крупных размерах, (этот перл российского законодательства веселил и радовал его одновременно: больше грамма -- и уже особо крупный размер), потом дал расписаться и, отметив, что подследственный, услышав причитающийся ему срок, побледнел, покрылся потом и обмяк, спросил о количестве и возрасте осиротевших цыганят, заранее предполагая их количество.
   -- Сколько у тебя детей?
   -- Шестеро, -- ответил цыган и, опережая следующий вопрос, пояснил, -- мал мала меньше, начальник.
   Паша замолчал, как бы размышляя, о чем-то трудно разрешимом, а цыган, будучи, как и все его соплеменники, неплохим психологом, расценил молчание следователя как сомнение.
   -- Мал, мала меньше, -- повторил он охрипшим от волнения голосом, -- дочка болеет, теперь умрет, наверное, ты бы отпустил меня, начальник, век на тебя молиться буду.
   "Отчего это русские люди так откровенно не просят пощады? -- размышлял Паша, -- гордые очень? Дак этого добра и у чавэл хватает. Тут дело не в этом. Весь фокус в том, что цыгане живут по своим неписаным законам, которые позволяют не только карать, но и миловать при соответствующих обстоятельствах. А вот наш родной, писаный, сто раз чиновниками переписанный закон, помилование практически исключает. Потому русский человек и не просит пощадить его, потому что знает наверняка: от облаченного властью не только прощения, но и снисхождения не дождешься, что ж зря пресмыкаться-то? Да и как веру не утратить, когда известно, что тот же прокурор обязан обвинение поддерживать. Слово-то какое придумали "поддерживать!" Знает ведь наверняка, что защищаясь или ненароком убил, а будет, слюной брызгая от негодования, максимальный срок просить, потому как "должен". Что должен? Долг исполнять? Ах, да, у нас процесс якобы состязательный. А кто это и с кем там состязается? Адвокат бестолковый, бесправный, безынициативный с обвинителем состязается? Да кто его слушает, будь он хоть семи пядей во лбу и, как Цицерон, красноречив? Никто! Как судья на душу положит, так и будет".
   Паша и сам не заметил, как он поумнел за годы работы следователем. Так поумнел, что даже философствовать научился.
   -- У меня сегодня у сына день рождения, -- соврал он бессовестно, известно ведь, что от практикуемого им способа детишки не рождаются.
   Он помолчал немного для значительности и продолжил:
   -- Не хочется в такой день настроение омрачать. Вот тебе пропуск, иди к своим детишкам, но знай, что только ради сына тебя прощаю, и запомни!
   Тут Паша прибавил голосу грозности. "А вот это! -- он показал на коробку с морфином. -- Это я для тебя оставляю. Через десять лет попадешься, я и тогда эту дурь к твоему делу приплюсую".
   -- Дай бог твоему сыну здоровья, пусть сто лет живет, -- бормотал ополоумевший от счастья цыган, -- он у тебя умный и красивый, как ты! Я знаю!
   "Отчего это у них глаза красные и выпуклые, как у баранов часто бывают, -- подумал Паша, а вслух сказал, -- давай иди, я тебя не арестовывал и не отпускал".
   А ведь соврал Паша, обещая цыгану десять лет хранить вещественное доказательство, потому что, как только, незаконно амнистированный ушел, он положил коробочку с морфином не в сейф, как того требовала инструкция, а к себе в портфель. Потом Паша взглянул на часы и вызвал машину, на которой он съездил сначала в Мотовилиху, где проживал сидевший у него на крючке вор-домушник, а затем приказал ехать совсем на противоположный конец города -- в Балатово, где в скверике у "Гознака", его поджидал работающий у него штатным осведомителем вор-карманник. Одно время в городе развелось столько щипачей, что была создана специальная бригада по их обезвреживанию. А причиной репрессивных мер по отношению к этим фокусникам-иллюзионистам было дерзкое ограбление кассы мединститута. Дело было не только криминальное, но еще и скандальное, потому что не медвежатники ломанули неприступный сейф, а карманники открыли его без проблем, как замок в собственную квартиру, за что и поплатились потом многие из них. Они ухитрились украсть у кассирши в общественном транспорте ключи от сейфа, сделать в том же переполненном трамвае оттиски и сподобились не только положить ключи на место, но еще и сумочку аккуратненько закрыть.
   А потом, изготовив дубликат, подождали, когда привезут в начале учебного года стипендию за три месяца, и взяли кассу среди бела дня, во время обеденного перерыва. Паша, который в то время возглавлял антикарманниковую группу, так преуспел в этом деле, что за короткий срок ухитрился переловить почти всех воришек, хотя поймать с поличным карманника совсем не просто. Ведь он как работает? Дурку разбил, лопатник дернул и на пропуль передал, что в переводе на общепринятый язык обозначает следующее: "Сумочку открыл, кошелек вытащил и тут же сообщнику передал". Теперь хватайте вора, вяжите, все равно дела не заведете, потому как вещей нет -- кражи нет!
   В том случае, когда щипач работает один, он при малейшей опасности выкидывает кошелек, и доказать его причастность к преступлению также не представляется возможным. Вот и предложил ушлый Паша ввести в группу сотрудников милиции анестезиолога.
   -- Это, какого еще анестезиолога? -- удивились в управлении.
   -- Ну, нокаут -- это же кратковременный наркоз, -- объяснил Паша, -- во время которого выбросить кошелек вряд ли удастся.
   Идея была одобрена. Отмазали от неминуемой тюрьмы бывшего мастера спорта по боксу и взяли его на работу. Выследят воришку, и только он чужое портмоне к себе в карман положит, анестезиолог ему тут же наркоз врубает, а когда откроет преступник свои глазоньки, на руках уже наручники защелкнуты, так что ни выбросить, ни на "пропуль" кошелек передать нет ни малейшей возможности. Ну и стали их вылавливать не по одному в день, и нашлись, конечно, среди них те, кто сотрудничать согласился. Что не сделаешь ради жизни на воле? И помощники из щипачей были отменные. Появится в городе гастролер, а сотрудник завербованный его тут же подпасет, ему ли своих не распознать? А потом он наколку анестезиологу даст. Глядь! И спалился в прошлом неуловимый ас-карманник, будь он осторожен и хитер, как Штирлиц. Вот к такому агенту из бывших и ехал Паша. У него были, конечно, и в центре города помощники, но, во-первых, центровые могли знать в лицо Племянника и ни за какие коврижки не согласились бы выполнить поручение -- уж лучше в тюрьму сесть, чем смерть лютую и неминуемую принять, а во-вторых, тот, к которому ехал Паша, был специалистом высочайшей квалификации и исполнить должен был все в лучшем виде. Ну, а дальше все по известному сценарию. Притворившийся пьяным специалист столкнулся в дверях с входящим в ресторан Племянником, и две ампулы с морфином оказались в кармане авторитета, а вор-домушник в это время беспрепятственно проник в его квартиру и спрятал у него под ванной еще восемь ампул с наркотиком. А затем арест, обыск в доме, в присутствии понятых, приобщение вещественных доказательств к делу и торжественное препровождение бандита в казенный дом, откуда выйти могущественному покровителю симпатичной бандерши в ближайшее время не было ни малейшей возможности. Если даже, суд мог бы предположить, что две ампулы были подброшены, то как можно объяснить наличие еще восьми под ванной?
   Конечно, можно было бы огород не городить и воришек не нанимать? А подождать бандита с сотрудниками возле его дома и: "Руки в гору, морду к стене, копыта в стороны!", и ногой в пах, да так, чтобы в глазах потемнело, а когда зрение немного восстановится, на дне кармана уже будет лежать заветный пакетик с дурью, а в багажнике автомобиля блеснет бронзой патрончик от пистолета Макарова. Вот две статейки оболганному родной милицией было бы и обеспечено. И неужели не возникнет у членов суда мысль: "А зачем богатому человеку, признанному авторитету в уголовном мире, не являющемуся наркоманом, (а это легко определить, сделав экспресс-анализ крови или просто осмотрев вены) ампулу морфина в кармане носить? На продажу? Не смешите! Станет он такие крохи сшибать. А патрончик зачем, если пистолета нет?" Знал резко поумневший Паша, что ничего такого в мозгу у судьи не возникнет. Убежден был отличник прокуратуры, что у них, у этих болванов в судебных мантиях, вообще отсутствует мыслительный процесс, а если бы было иначе, то тогда своих же Пинкертонов надо было бы наказывать, а вот это уж дудки. Не только за незаконный арест, но даже за вынесение невиновному смертного приговора не наказан никто. Ох, прав, был Паша, как он был прав. Кто ответил за расстрел гражданина Кравченко, сознавшегося в преступлениях, совершенных злодеем века -- самим Андреем Чикатило? Мог, разумеется, Паша, ударом в пах зрение у Племянника притупить и в карманы вещдоки набросать, мог, но не хотел, и действия такие он не одобрял. Некультурно это как-то, нечисто, невежливо. Зачем самим руки марать и дискредитировать высокое звание борца с организованной преступностью? Кривился Паша и морщился, просматривая газеты. Там один сыщик хвастался, как он с наркобарыгами разобрался, якобы его родную дочь снабжавшими наркотиками. Так и писал дословно: "Обыск сделал -- нет ничего! Приковал тогда сволочей наручниками к батарее парового отопления и пинал ногами женщину в грудь, а мужчину между ног, пока эти гады не отключились. А потом сунул каждому по пакетику в карман (ну, с тем веществом, которое больше грамма -- и сразу же особо крупный размер) и пожалуйте в кондей!" И до того расходился заботливый отец, таким благородным негодованием воспылал, что не заметил сыскарь, как всей стране профессиональный секрет выдал. Оказывается, этот вольт с подбрасыванием пакетиков называется "парашютик опустить". Гневался Паша, читая признания этого идиота, краснел даже от возмущения. Ну не бестолочь ли коллега? Все нужно делать чисто, солидно, с честным выражением лица и с соблюдением приличий. А вот организацию пресс-хат в следственных изоляторах для выбивания необходимых признаний из строптивых обвиняемых Павел Георгиевич одобрял. Зарекомендовали себя спецкамеры с самой лучшей стороны. Да вот взять хотя бы витебское дело. Серийный убийца еще разгуливал на свободе, а одного уже по этому делу приговорили к расстрелу. Другому повезло -- убить не успели, вот только ослеп от побоев в пресс-хате, зато жить остался, счастливчик. Это как бить надо, чтобы невиновный в убийстве пяти женщин признался? Знал ведь наверняка, что вышак дадут, знал, конечно, но предпочел смерть быструю смерти медленной и мучительной. О чудесном, очень действенном, эффективном и суперпрогрессивном механизме дознания Паша был осведомлен прекрасно. Выжившие после обработки в пресс-хатах, уверяют что выдержать пытки человеку с нормальной психикой невозможно. Ты один, их -- целая камера, правда, небольшая -- шесть, семь человек. Насилуют, мажут на хлеб дерьмо, заставляют есть, мастурбируют в кружку -- заставляют пить. Бьют до потери сознания. Потом кладут на бетонный пол и прыгают на живот с верхней полки. Рвут печень, отбивают почки, селезенку, ломают ребра. А еще зубоврачеванием занимаются. И ведь как умело, а главное -- хитро. Соображают, что передний зуб выбьешь, а кто-нибудь из родственников обратит на этот факт внимание судьи, или шепелявить станет садист, сознаваясь в несовершенных им преступлениях. Поэтому выбиваются боковые зубы -- есть не сможешь, а говорить -- пожалуйста. Делается это так. Берется одна доминошка, она как раз шириной с коронку; очень удобный инструмент, потому как будь она пошире -- можно два зуба сразу выбить, а это нежелательно, потому что если в день по зубику выбивать -- надольше хватит. Итак: наставляют доминошку на зуб, хорошо, если еще в сознание не пришел -- хоть не больно будет; и с размаху снятым ботинком по инструменту. Есть специалисты, которые с одного удара коренной зуб вышибают, тут главное условие, чтобы каблук пожестче был. А если больной в ясном сознании пребывает? Тогда широко применяется оригинальный метод обезболивания, по-научному -- "отвлекающая терапия" называется. Ну, известно, конечно, как лошадям закрутка делается. Только лошадкам верхнюю губу закручивают, а несознающемуся -- органы, расположенные гораздо ниже. И чем сильнее давят на гонады, тем дисциплинированней ведет себя пациент. Такой смирненький -- дантист позавидует. Ну, а если обморок выдаст по причине деликатности нервной системы -- мочатся всей камерой на лицо -- реанимируют, в чувство приводят. Тут опять же профессиональная тонкость имеется. Если весь зуб удалился -- счастье. Если у корня облом, "фрактура" по-научному, тоже не беда, поболит и перестанет. Вон у писателя Домбровского все передние зубы повыбивали, и ничего -- выжил. А вот если коронка отломилась и конец нерва наружу торчит, это означает, что человек при жизни попал в ад, в преисподнюю, потому что не только есть и пить -- языком до-тронуться нельзя. Дышать, и то невозможно из-за чудовищной пульсирующей, отдающей в самый мозг боли, и нет на свете страшней пытки, чем эта. Неслучайно хитренькие китайцы первую бормашину придумали не для лечения зубов, а как средство для развязывания языков. Зафиксируют голову, роторасширителем уста приоткроют, просверлят зуб до пульпы, и закричит доселе арестант мужественный и несгибаемый, как резаный возопит, и все вспомнит, и обо всем поведает, даже в том преступлении признается, которого он и не совершал никогда. Спрашивается: а почему зуб кулаком или ногой не выбить? Ни в коем случае, боже упаси! Внешние лицевые повреждения категорически запрещены, разрешены повреждения только внутренние. Там же при следственном изоляторе прокурорский надзор имеется. Даже ШИЗО1 -- штрафное заведение эти наблюдатели за гуманным отношением к заключенным посещают.
   "Нет ли жалоб?" -- спрашивают.
   И вот если изнасилованный и полуживой от побоев пожалуется на невежливое к нему отношение со стороны товарищей на фоне целой физиономии -- ему пообещают разобраться и забудут через пять минут, а вот человека с поврежденным, а тем более с окровавленным лицом представитель прокурорского надзора просто обязан будет врачу показать, и не из соображений гуманности, а по долгу службы. Ну, а тот самоубийца, который осмелился лучших своих друзей оклеветать, получит дополнительный стимул для самооговаривания, потому что, как только дверь за прокурорским надзором закроется, у этого козла, гнусного предателя сокамерников, во-первых, выбьют еще один зуб, что обидно, ведь по одному в день выбивать обещали, а во-вторых, и это самое страшное наказание: по тюремному телеграфу, незамедлительно сообщат, что такой-то "опущен", то есть превращен силой в пассивного педераста, "петуха", и тогда любой и каждый, в кассационной ли камере, на этапе ли, ну, а на зоне -- само собой разумеется, любой имеет право снять с петуха портки и поставить его буквой "Г". За отказ подчиниться -- избиение с последующим групповым изнасилованием, за попытку сопротивления -- убийство. У тех, кто предпочтет смерти подобное существование, отбирается ложка, а в алюминиевой чашке пробивается дырка так, чтобы петух это отверстие всегда пальцем закрывал и пил баланду из чашки. Для чего это делается? Делается это в целях исключения возможности попадания посуды, из которой ел пидар гнойный, какому-либо порядочному зэку, ибо использование посуды после козла равносильно тому, как если бы честный арестант сам петухом стал. Ну, а о таких мелочах, как предоставление места для спанья на полу у толчка, и говорить не приходится. Через очень короткое время опущенный превращается в грязное, забитое животное, по отношению к которому по тюремным законам строжайше запрещено любое, даже малейшее проявление снисхождения. Зато поощряется унижение, а главное, презрительно безжалостное отношение к петуху. Говорить с ним "западло", сидеть рядом "западло", мыться рядом "западло", а вот вступать с ним в интимные отношения -- это значит поднимать авторитет среди товарищей. То есть активный гомик -- это человек, а превращенный посредством пыток пассивный -- это тварь последняя. Типичный образец тюремного представления о справедливости.
   И вот, когда представит себе забитый в спецзаведении до помрачения ума, какая перспектива ожидает его в ближайшем будущем, то сразу просветлится каким-то чудом, вроде вспомнит что-то и радостно объявит следователю, что это он всех изнасиловал и поубивал.
   "Назовите, -- говорит, -- мне только имена и фамилии, мною убиенных, напомните мне, пожалуйста, где, когда, и при каких обстоятельствах я их угрохал, и покажите мне, Христа ради, место, где я их закопал, а то что-то с памятью моей стало, то, что было не со мной, помню".
   Ну, а помощникам следователя в выбивании из невиновного необходимых показаний премия полагается за хорошую работу: кому чаек для чефирчика, кому лишнюю передачку, а особо отличившимся и срок скосить не грех, под более мягкую статью подвести.
   Скалился Паша и вежлив бывал до приторности, когда его подследственный после пребывания в пресс-хате с удовольствием оговаривал себя, а больше всего смешило его приходящее в этот момент на ум совсем некстати, набившее оскомину такое странное сочетание латинского и родного русского слова, как "презумпция невиновности".
  
  

Часть вторая

  
   К рутинной для других следователей работе Паша подошел творчески и с большим энтузиазмом. Найдя с помощью персонального сексота адрес одного из голых студентов, сидящего на снимке под новогодней елкой с бокалом в руке, он без труда установил личности остальных. Затем он поставил микроскопически маленькие номера над головами предполагаемых нудистов и переписал их фамилии столбиком, соответственно порядковым номерам на фотографии.
   Почему это у людей с детства глуповатых, а потом ухитрившихся все-таки закончить высшее учебное заведение, или, как говорят в Одессе, получить верхнее образование, почерк очень аккуратный и округлостей в нем гораздо больше, чем углов?
   "Я с детства полюбил овал, за то, что он такой законченный", -- поэтому, что ли? Нет, конечно, ведь эти строчки написал человек от рождения необыкновенно умный и почерк при этом имевший прескверный. Почему среди армейских писарей, а на эту должность берут людей с каллиграфическим почерком, уровень полученного образования, ниже среднего? Это факт. Может быть, потому они красиво пишут, что у человека с живым умом мысли опережают буквонаписание, а у писарей, наоборот? Трудно сказать почему, но, глядя на почерк следователя, Пашу смело можно было рекомендовать на должность писаря.
   Окончив регистрацию, Паша с помощью сильной лупы долго рассматривал прелести юных развратниц, а затем рядом с фамилиями наиболее аппетитных поставил галочки. Он знал почти наверняка, что под статью о порнографии можно подвести только ту парочку на тахте, но и этих ангелочков, отмеченных галочками, он тоже имел право задержать на три дня, якобы в целях пресечения любых попыток с их стороны воспрепятствовать ходу расследования дела.
   "Полежит пару часиков на голых досках камеры предварительного заключения в непосредственной близости с сифилисной вокзальной муркой со спущенным чулком, услышит от меня коронную фразу: "Будешь вести себя благоразумно, и никто не узнает про этот позорный факт из твоей биографии. В противном случае я просто вынужден буду дать делу ход и познакомить с его подробностями деканат и твоих родителей", и "склонится", как миленькая, -- сучил ногами Паша, мучительно соображая, с кого начать, -- ладно, это мы решим в рабочем порядке, -- постановил Паша, -- а пока надо санкцию на обыск получить".
   Разрешением на обыск в местах проживания нудистов Паша заручился не случайно.
   Он знал, что во время тотального шмона, так называют эту процедуру уголовники, иногда всплывают такие вещественные доказательства, при помощи которых часто удается раскрыть преступление более серьезное, чем предполагалось. И интуиция не обманула опытного следователя и на этот раз. У одного из обыскиваемых нашли порнографический журнал, у другого самодельный нож шире спины, что гарантировало последнему статью за незаконное изготовление и хранение холодного оружия, а у третьего были найдены и конфискованы письма брата, работающего в настоящее время участковым врачом. Именно этот доктор, в бытность свою студентом и был запечатлен на фотоснимке, лежащим на утратившей всякие представления о приличиях блуднице. Совершенно естественно, что именно она и взволновала Пашу больше других. Закон внутренней мужской подлости -- стремиться обладать самкой соперника, сослуживца, а нередко и друга закадычного.
   -- Экий болван! -- восторженно шептал Паша, читая письма из деревни дураков. -- Экий болван, -- повторял он, радостно суммируя статьи уголовного кодекса, по которым можно было предъявить обвинение доктору. Почему-то в Пашином представлении "экий болван", был гораздо глупее, чем болван с определением: "какой болван". Он и сам не мог понять почему, но однажды, прочитав где-то это выражение, где он не помнил, конечно (к чему голову фамилиями авторов забивать?), он был так очарован словом "экий", что всегда в дальнейшем держал это определение для особо отличившихся идиотов.
   Итак! Даже при самом поверхностном взгляде на письма можно было с уверенностью сказать, что доктор, а его уже заочно Паша возненавидел за его, судя по всему, безотказную потенцию, тянет, как минимум, на три статьи: порнография, получение взятки и торговля наркотиками. Инцидент с Глуховым, если удастся его раскрутить заново, добавлял к вышеперечисленному еще парочку статей: нанесение тяжких телесных повреждений, а также злоупотребление служебным положением. Кроме того, изготовление убойного коктейля из аминазина с водкой, тоже, несомненно, являлось медицинским преступлением. Главный же интерес для Паши представляло то обстоятельство, что в деле были замешаны бабы, скомпрометированные настолько, что при одной мысли об открывающейся ему перспективе со "склонением", следователь ощутил сладкий зуд где-то там внизу, в галифе. Если бы Паша взглянул на себя в этот момент со стороны, он бы сам удивился поразительному сходству своей персоны с легашом, застывшем в стойке перед тетеркой, но Бобков рассматривал себя только в фас. Для этой цели у него всегда стояло на столе зеркальце. Паша страдал хроническим конъюнктивитом и поэтому перед тем, как усадить на привинченный стул ту, которую он хотел "склонить", он всегда вытирал кончиком носового платка закисшие от гноя уголки глаз. " Миром управляют две вещи: зависть и желание нравиться", -- так считал Паша, и хуже других он тоже быть не желал. Он вынул из внутреннего кармана кителя маленький блокнот и записал не для следствия, а для себя:
   Нина Васильевна -- измена мужу, незаконный отпуск спирта, кол-во: 1 ведро.
   Повариха -- измена мужу, находящемуся в тюрьме.
   Любовница Сычева -- измена мужу, венерическое заболевание.
   Соломон -- изготовление золотого перстня, валютная операция.
   Радость от гарантийного соблазнения сельских курвочек из деревни дураков омрачало то обстоятельство, что две из них срывались, что называется, "с крючка".
   Нину Васильевну достаточно ознакомить с письмом, где описана ее аморалка с доктором в машине, и показать ей статью о разбазаривании народных средств: ведро спирта -- это вам не фунт изюму, и будет все, как в песне Окуджавы: "в любую сторону ее души".
   Любовнице Сычева пообещать познакомить мужа с ее венерическими похождениями, опять же посредством письма, и тоже проблем не предвидится. Короче, все на мази, дело в шляпе, но именно, этих сучек Паша должен был упустить потому, что, "склони" он их, и придется реабилитировать доктора сразу по двум статьям: получение взятки и использование незаконно полученного спирта в личных целях, отчего резко обеднялся букет предъявленных обвинений здоровому, как бык, в сексуальном плане, а следовательно, еще более ненавистному эскулапу. Конечно, можно было пообещать этим озорницам освободить их от участия в деле, а потом, добившись своего, продолжать, как ни в чем не бывало, дальнейшее расследование, но как человек порядочный, а именно таковым себя Паша и считал, он не мог поступить с дамами неблагородно. Принцип: "ты мне, я -- тебе" Паша соблюдал неукоснительно.
   "Ну и черт с ними, -- решил Паша, -- дело важней". Он поставил галочку напротив фамилии поварихи: "Этот экий болван, написал там, в письме про высший пилотаж в постели, вот мы и проверим, пообещаем этой стерве мужу письмецо показать, который за мокрое дело срок добивает. "Склонится", как миленькая, если не захочет мужа еще на одно убийство спровоцировать, -- убежденно сказал Паша сам себе, -- а вызовем мы ее якобы по делу об избиении Глухова, ведь у нее же ночевал этот хулиган после совершения преступления. Вот и спросим ее для понта, не заметила ли кровь у него на правом ботинке и не рассказывал ли доктор про свои подвиги, ну, а там и степень ее бздиловатости перед родимым мокрушником прозондируем".
   Оставалось решить судьбу Соломона. Ход размышлений Павла Георгиевича был следующий.
   "Из чего изготовил этот дантист экстракласса перстень для Гриднева? Разумеется, из того песка, который ему, судя по письму, доставлял гонец из Чусового. Он, конечно, будет все отрицать, скажет, что переплавил для коллеги рыжие сережки собственной супруги. Это можно будет легко опровергнуть, сделав экспертизу. Там все элементарно: проба самородного золота будет выше, чем обычно используемая на отечественных побрякушках. Он станет врать, что самолично сделал аффинаж -- очистку золота от лигатуры. Ну и что? Даже если это и так, то ведь не подарил изделие, а продал, о чем черным по белому в письме написано. Вот ведь что важно! В нашей стране вообще категорически запрещена торговля ювелирными украшениями, изготовленными кустарным способом. Это стопроцентно уголовно наказуемое деяние. Ну, а там и на вальцах следы золота обнаружим, для большей убедительности, так что от незаконной валютной операции Соломончику не отвертеться при всем желании. Заманчиво! Сейчас подобные процессы престижны, тем более что преступник -- пархатый. Считай, что премия мне обеспечена, но вот ведь в чем загвоздка! В том, что этот скот Гриднев при всем желании к валютному делу не привязывается. Тогда, что мы имеем? А имеем мы недостаток восьми коренных зубов и вздутие живота от некачественного пережевывания пищи, а вот что мы не имеем, так это хороших стоматологов, потому что большинство из них уже у "хозяина" -- за решеткой, если точнее выразиться. Коллеги из прокуратуры так расстарались, услужливо способствуя общей тенденции, что недавно ухитрились всю кафедру ортопедической стоматологии на казенные хлеба отправить. А тут классный специалист. Если его грамотно взять за жопу, буду иметь полный рот золотых зубов. Достаточно будет, в качестве вещдока, перстень им изготовленный, ему показать. Эти космополиты -- народ догадливый. Значит, нужно срочно этого гада Гриднева повязать, пока он какой-нибудь лярве перстень не подарил. "А письмецо про Соломоновы подвиги мы на всякую случку -- это так шутил Паша -- из дела аннулируем. Хватит на экого болвана и остальных писем".
   Паша вышел в соседний кабинет, попросил секретаршу немедленно отправить повестку доктору Гридневу в деревню дураков Тупицино, а, вернувшись, засомневался: а может быть, следовало выехать в район и доставить этого любителя эпистолярного жанра на допрос в наручниках? Он поразмыслил немного и решил, что достаточно будет и повестки. Паша знал не понаслышке, что за всю историю сталинских репрессий только один оказал сопротивление, если точнее, расстрелял боевой командир всю эту сволочь из СМЕРШа, предложившую ему сдать оружие и проехать с ними куда следует для выяснения некоторых подробностей его фронтовой жизни. Фамилию этого отважного человека Паша забыл, но был абсолютно уверен, что случай этот нетипичен и что анекдот про русских мужиков, которые на предложение явиться на казнь через повешение, спрашивали: "А веревку с собой брать или казенную дадите?", -- возник не на пустом месте.
   Покорность российского человека феноменальна. С одной стороны, азиатское коварство и изворотливость при поисках выхода из тупиковой ситуации ("да скифы мы, да азиаты мы"), с другой стороны -- абсолютный паралич воли, неспособность или нежелание оказать даже ничтожнейшее сопротивление палачу, тупо исполняющему волю изощренного садиста, облеченного властью. Достаточно вспомнить стрельцов, услужливо тащивших с собою на казнь тяжелые чурбаки для отрубания их же неумных голов.
   Убежден был Паша, что и Гриднев, получив повестку, не только не попытается скрыться, но даже будет торопиться на вокзал, боясь опоздать на поезд. А догадайся он, что его для того вызывают, чтобы за решетку засадить, будь, он поумней немножко, так рассчитался бы за пару дней и уехал, адреса не оставив. Кто б стал его искать? Скорей всего -- никто. Слишком мало причин для объявления уголовного розыска. А вот, когда он нагородит с три короба, оговорит себя и товарищей, подпишет протокол, тогда и убегать будет несподручно, да и бесполезно.
   Паша повертел в руках фотографию. Оставалось решить еще одну проблему. Он посмотрел на порядковый номер, проставленный над головой красавицы, лежащей под этим хряком.
   "Дает же бог жеребячью потенцию этим дуракам, -- возмутился Паша, -- кутькает ее при всем честном народе и хоть бы что! Животное!"
   Возмущаться-то он возмущался, а сам ловил себя на мысли, что ни одну женщину не желал так сильно, как эту. Конечно, он мог бы попытаться "склонить" Веру Злотникову, так звали прелестницу, но тогда, в случае успеха, Паша, как порядочный человек, просто обязан был бы отмазать шалунью от статьи за порнушку, а такой вариант абсолютно исключался. Тогда ведь и этого поросенка нужно от статьи освобождать, потому что привлеки он его одного -- и самый либеральный прокурор непременно задаст сакраментальный вопросик: "Если перед объективом совокуплялись двое, то почему на скамье подсудимых только один партнер?"
   Нет, так не пойдет. Хорошо бы уговорить Веру, в обмен на свободу, дать показания против Гриднева. Дескать, пьяная была до бесчувствия и не могла оказать достойного сопротивления. Тогда бы этому фраеру можно было бы инкриминировать статью 117- ю1 УК РСФСР -- изнасилование, она же "лохматый сейф", и в таком случае доктору уже в следственном изоляторе разворотили бы корму, потому что насильников насилуют в тюрьме с особым сладострастием. Уговорить, конечно, можно -- слаб человек, не только за освобождения от уголовной ответственности, но и за изменение меры пресечения на подписку о невыезде, многие, не моргнув глазом, берут на себя грех лжесвидетельства, но как объяснить суду факт наличия на фотографии, чуть не до плеч закинутых в экстазе стройных женских ног? А руки, обвившие шею предполагаемого насильника? Нет, этот номер тоже не проходил при всем желании. Оставалось одно: достать, у сидевшей на крючке за криминальные аборты гинекологини липовую справку о беременности Злотниковой, а затем выторговать "склонение", спекулируя документом. А документик этот нужен был Верочке позарез потому, что с ним она гарантийно оставалась бы на свободе на все время следствия до самого суда -- статья ведь нетяжелая, какой смысл беременную в камере держать? Да и приговор будущей матери светил бы наимягчайший, год условно -- это максимум, а скорее всего, простым штрафом бы отделалась. Конечно -- это риск, можно сказать -- криминал, но уж больно хороша соблазнительница. Паша взял лупу и принялся рассматривать аппетитное тело.
   Свет неяркой лампы, преломившись через увеличительное стекло, высветил идеально очерченные, восхитительно длинные бедра, розовый сосок на высокой груди, приоткрытый желанием чувственный, жаждущий рот.
   Следователь областной прокуратуры сглотнул внезапно набежавшую липкую слюну, поспешно освободил себя от брюк, подставил торопливо носовой платок и сделал это своевременно, потому что уже в следующую секунду он ощутил первый и самый сладостный толчок начавшегося извержения, случившегося даже раньше, чем наполнился кровью его сверхчувствительный и от того безнадежно дефективный орган. И сразу сдавило сердце холодными тисками тоски.
   "Совсем инвалидом стал, -- обреченно констатировал Паша, -- что делать, как спастись, как исцелиться, как продлить короткий до неприличия акт? Нужно будет попробовать поонанировать перед "склонением", а то ведь срам, конфуз, стыдобище, и больше ничего".
  

Часть третья

  
   Главный врач участковой больницы Вадим Гриднев ехал в город без особой тревоги. Он несколько раз перечитал повестку, но так и не смог придумать ни одной версии, с помощью которой можно было бы хоть приблизительно объяснить причину вызова к следователю областной прокуратуры. Утешала мысль, что вызывают не как обвиняемого, а как свидетеля, так ведь и было написано: для дачи свидетельских показаний. Думал, думал доктор и остановился на варианте, что, наверное, на Соломона наезжают, левую работу выискивают.
   "Нашли дурака, ничего не знаю, и баста, а то, что помогал ему протезировать, так он при мне рыжее не вставлял. Так что на мне, где сядешь, там и слезешь", -- успокоил себя Вадим, выходя из вагона.
   Город встретил весенней грязью, синим дымом из выхлопных труб автомобилей, суетой спешащих по своим делам пассажиров и целым табором цыган на привокзальной площади. Они сбежали на Урал после ташкентского землетрясения и больше в Узбекистан не вернулись, предпочтя холод перспективе быть погребенными заживо под обломками собственного дома у себя на родине. Любопытный, как и все провинциалы, Вадим остановился около двух цыган, ругающихся друг с другом на своем твердом языке согласных. Доктор постоял немного, увидел, что драки не будет и что дело идет к примирению, пересек площадь и сел на первый же трамвай, идущий в центр города. Он зашел в универмаг, но не за покупками, а потому, что на первом этаже располагался кабинетик ювелира. Перстень, изготовленный Соломоном, чуточку давил. Можно было, конечно, попросить самого мастера чуточку раскатать изделие, но не хотелось огорчать учителя. Он бы расстроился, узнав, что его работа имеет пусть незначительный, но дефект.
   Ювелир похвалил работу, удивился, что не проставлена проба, определил на глазок достоинство металла, померял Вадиму палец и пообещал закончить работу через час. Доктор взглянул на циферблат. Через двадцать минут Соломон должен прийти на обед. Нужно обязательно переговорить с ним до беседы со следователем.
   "Береженого бог бережет, -- подумал Вадим, -- а то брякнешь что-нибудь не в резьбу, и будут у шефа неприятности".
   Соломона дома не оказалось, но, судя по выражению лица его жены Софьи Моисеевны, ничего экстраординарного не произошло.
   "Калымит где-нибудь, паразит, -- сказала супруга известного дантиста, целуя Вадима, -- вовремя пришел, негодяй, -- продолжала она, подавая ему тапочки, -- у меня лагманчик -- язык проглотишь".
   Софочка была родом из Бухары, готовила азиатские блюда изумительно и имела комплекс. Она стеснялась словесного выражения нежных чувств. Поэтому количество нарочито бранных слов по отношению к предмету обожания было прямо пропорционально степени влюбленности в объект.
   Любимец семьи, толстый, как поросенок, и усатый, как маршал Буденный, котяра был мерзавец. "Я сняла вчера шкурку со щуки, хотела фаршированную рыбу сделать, а он съел ее, мерзавец!"
   Попугай Ромка был сначала обласкан комплиментом, но тут же поставлен на место бранным определением. Он был подлец.
   "Самые интеллектуальные птицы -- это вороны и попугаи, -- говорила Софочка, накрывая на стол, -- и не потому, что они имеют способность к звукоподражанию, это происходит у них автоматически, без осознания смысла. Меня удивляет не это, а то, что отношения между Ромкой и этой стервой, -- жест в сторону Ромкиной жены, -- очень напоминают человеческие. Она его дразнит, кусает, дергает за перья, а когда он, наконец, психанет и накостыляет ей, подлец, -- эта истеричка кричит на весь дом! Жалуется!"
   Вадим ел молча, он знал, что Софочку нельзя перебивать. Она накормит, наговорится, закурит втихаря от Соломона "для похудания", как говорила она, а уж потом станет слушать, лишь изредка прерывая собеседника ироническими восклицаниями. Софочка была бесплодна, и когда три года назад Соломон привел на ужин лучшего своего ученика, всю свою нерастраченную в неосуществленном материнстве любовь она обратила на Вадима. Он ел у них, пил, частенько ночевал по настоянию Софочки: "Никуда не пойдешь на ночь в этом бандитском городе, не хватало мне этих цуресов1". Он даже оставался за хозяина, когда Соломон с женой уезжал в отпуск. Словом: родственник, и только.
   Никаких повесток Соломон не получал, и вопрос об этом, вообще, был оставлен без внимания.
   "Зачем же меня тогда вызывают?" -- гадал Вадим, ничего вразумительного не придумал и постарался прогнать прочь тревожные мысли.
   "Как тебе это нравится? -- кричала из кухни хозяйка. -- Пересадили всех стоматологов, и куда теперь беззубым идти? К Соломону, конечно. А он кто? Он первый секретарь обкома партии? Он имеет депутатскую неприкосновенность? Да его завтра же пациент продаст, и возьмут его за штаны с конфискацией всего этого".
   Вадим не видел, но знал наверняка, что, проговорив слова: "с конфискацией всего этого", Софочка обязательно обведет глазами окружающее ее великолепие.
   "А я тогда куда? -- продолжала Софочка, вернувшись в комнату. -- Он обо мне подумал, этот гешефтмахер1?" Она закурила и успокоилась.
   "Он сейчас живет, как Ленин в подполье. Конспиратор! Новых больных берет только по письменной рекомендации старых, проверенных клиентов. Работает только на дому у пациентов. Там же оставляет всю аппаратуру и инструмент. И ты думаешь, я хорошо сплю после этого? Я вообще не сплю. Ты же понимаешь. Слушай сюда. У моей подружки Женечки Гинзбург посадили племянника. Знаешь, какое страшное преступление совершил мальчик? Он -- венеролог. Пролечил на дому двух курсантов из летного училища от гонореи, сходил с ними за это в ресторан, ну и пару бутылок коньяку от них поимел. Знаешь, сколько ему дали? На Женечку страшно смотреть, как она переживает. Ты ее увидишь -- не узнаешь, скажешь: "это не она".
   "Как я могу ее узнать, если я с ней не знаком? -- удивился Вадим, но из вежливости спросил: "Ну, и сколько ему дали?"
   "Девять лет! -- закричала Софочка, -- это же красный террор! Я -- таки уеду от такого правосудия!"
   Вадим пообещал зайти вечером, когда вернется Соломон, а сам поехал к брату. Брата на месте не оказалось, да и не мог он дома оказаться при всем желании потому, что Паша его уже посадил в отстойник, чтобы он с Вадимом не встретился и не договорился, как получше наврать следователю. А за стеной отстойника, в комнатке размером в один квадратный метр томился арестованный возле стомклиники Соломон. Вадим пришел в управление минут за пять до назначенного ему времени. Успел осмотреть доску почета областной прокуратуры и был вызван в кабинет. Он разволновался в самый последний момент от неопределенности положения, а главное оттого, что увидел, как из кабинета следователя вывели молодого человека в наручниках. "А, черт побери! Или "Х" пополам, или "П" вдребезги, -- подумал Вадим, -- лучшая защита -- это нападение".
   Он уселся на предложенный ему стул и спросил, сам, удивляясь своей развязности:
   "Я тут у вас доску почета просмотрел. Отчего это у всех без исключения прокуроров -- лица инквизиторов?"
   Доктор ожидал негативной реакции следователя на его хамское замечание. Но ничего такого не произошло. Хозяин кабинета приветливо улыбнулся. Он неукоснительно следовал твердому правилу: чем большую неприязнь вызывает подследственный, тем больше нужно ему улыбаться. Позиция, с точки зрения Паши, беспроигрышная. Ласковому следователю больше доверяют и порой рассказывают то, что и лучшему другу знать не надобно. А главное преимущество улыбчивых -- в неограниченных возможностях вариабельности неотвратимого наказания болвана за доверчивость. Наказания запланированного на самый конец допроса. Только расслабится прикупленный доброй улыбкой следователя допрашиваемый дурачок, только поверит, идиот, что перед ним такой же, как он сидит и что с ним фамильярничать можно, только намылится домой к жене, к детишкам, к уральским пельменям, а следователь кнопочку нажмет, конвой вызовет, из карманчиков все выложить на стол прикажет, и любо-дорого смотреть, как преступничек масть меняет: вот и красочки с личика куда-то ушли -- побледнел, как покойник, вот и ротик со страху перекосился, вот и с язычком что-то неладное происходит -- высох весь аж небо как рашпилем царапает.
   А самое большое удовольствие -- это наблюдать, как спесь с гонорового сходит, достоинство, куда-то улетучивается, и вместо уверенного в себе, самодовольного кретина, оказывается на привинченном стульчике жалкий, испуганный, потный от ужаса перед отличником прокуратуры слизняк.
   Так вот, улыбнулся ласково так Паша и ответил без всякого раздражения:
   "Эти заслуженные работники прокуратуры являются представителями закона, а у закона и должно быть суровое лицо".
   Потом представился: Павел Георгиевич Бобков, потом заполнил анкетные данные Вадима и пошутить при этом не преминул, дескать, какая неосмотрительность со стороны дедушки вашего, сына своего, то есть папеньку вашего Славиком назвать. А теперь мучайся, выговаривая ваше отчество: Вадим Вячеславович! Язык сломать можно! Он и дальше шутил в том же роде, по поводу рождения Гриднева, в какой-то Енотаевке Енотаевского района, а Вадим, тем временем, мучительно вспоминал, где это он такую фамилию "Бобков" слышал? И даже когда следователь спросил, что сделал доктор с бутылкой коньяка, презентованной ему наркоманом Левоном за ампулу омнопона, он думал об этой ненавистной почему-то фамилии и ответил, не задумываясь, что сделал с коньяком то, что и следует делать со спиртным: "Выпил бутылку с приятелем, и все". А Паша после этого совсем развеселился и задал совсем уж глупый с точки зрения Вадима вопрос о том, как красятся мазки, взятые с половых органов. Услышав, что для этого требуется спирт, генцианвиолет, фуксин и другие препараты, спросил, где брал их доктор, когда красил контрольные мазки главному инженеру Сычеву и его любовнице. Вадим удивился информированности следователя и сообщил, что взял препараты у лаборантки.
   -- Лаборантка видела факт использования вами препаратов?
   -- Нет.
   -- Очень хорошо, -- похвалил неизвестно кого и почему Паша и продолжил. -- А я вот тоже на доктора выучиться хотел, да не получилось, а жаль! Как врачам-то хорошо. Сам заболел, сам и вылечился, а то вот я, как приезжаю с курорта, так на свой карандаш заглядываю -- не поймал ли чего? Не монах ведь. Ха-ха!
   Он подмигнул заговорщически, спросил, что подавали, когда Сычев с доктором за лечение расплачивался, нижайше попросил вспомнить очень подробно, что ели-пили, еще раз уточнил, кто счет оплатил, а главное, умолял вспомнить дату посещения ресторана. Расспрашивая про сражение в доме скотника Глухова, смеялся до слез над тем, в частности, как они там, отравленные аминазином, засыпали среди бела дня; сказал, что на месте доктора он поступил бы точно так же: "защищаться-то надо". Потом сделал внезапно серьезное лицо и спросил тревожно, зачем-то испуганно оглянувшись: а не опасно ли для жизни аминазин с водкой мешать? Услышав ответ, что все зависит от дозировки, успокоился сразу и объяснил причину его беспокойства: "А то, знаете, в Москве зафиксированы случаи дерзких ограблений. Угощают в такси пассажира пивом или минералкой, а потом тот просыпается на пустыре без денег, без документов, но зато с незапланированной беременностью, если пассажир был женского рода. Ужас просто! Я бы этих подонков расстреливал без суда и следствия, у нас же у всех жены и дочери есть. Так вот я все гадаю, что это за препарат эти негодяи в напитки подмешивают. Не аминазин ли?"
   Потом следователь спросил про нормы расхода спирта на одного больного, удивился, как это доноры ухитрились в жару ведро спирта вылакать. Опять посмеялся, восхитившись здоровьем сельских мужиков.
   "Откуда он про аминазин знает, -- ломал себе голову Вадим, -- ну, хорошо, предположим, что Сычев мог недолечиться, к другому доктору пошел, тот собрал анамнез1 и стукнул на меня в органы. Стали интересоваться моим моральным обликом, и вышли на Глухова -- там же дело было заведено. Про спирт могли проговориться сотрудники, при них же зелье черпаком донорам разливал, но откуда он про аминазин-то знает, и где это я фамилию эту собачью слышал? Убей, не помню, но что-то важное, а главное, мерзкое с этим бобиком связано.
   -- А где ваш перстенек? Дома забыли? -- елейно улыбаясь, спросил Паша.
   -- А откуда вы знаете, что он у меня есть?
   -- Наблюдательность, мой дорогой доктор, и еще раз наблюдательность! Я даже точно могу сказать, что колечко вам жмет, только для кольца вмятина слишком широкая, значит, это не кольцо, а перстень должен быть. Ну, так почему вы его сегодня не одели? Забыли впопыхах?
   Вадим уже открыл рот, чтобы сообщить следователю местонахождение перстня, как вдруг что-то связалось в мозгу с ненавистной фамилией.
   "Тина! Вот от кого я слышал про этого шакала, -- вспомнил доктор. -- Ах ты сучонок мой ласковый!"
   Примерно полгода тому назад, где-то осенью, подошла к нему Тина, сложила губы в виноватую улыбку и сказала дословно: "Доктор, я сегодня умру после обеда, отвезите меня домой, может, Ваню моего успею в последний раз увидеть".
   Вадим хотел, было, ответить принятой в таких случаях дежурной ересью: "Ну, что Вы такое говорите, Вы еще на моих похоронах простуду схватите", но взглянул в синие Тинины глаза и понял, что любая подобная чушь прозвучала бы сейчас, как кощунство.
   Тина никогда, никого, ни о чем не просила, умереть при ее болячках должна была лет десять назад, но все жила, и непонятно было, откуда только силы брались принимать в день десятки уколов, раз в неделю выдерживать откачку экссудата из живота по поводу водянки, а главное удивление вызывало ангельское терпение и кротость больной, встречающаяся в наше время тотального обозления крайне редко. Создавалось впечатление, что она принимает боль и страдание не как наказание, а как искупление какого-то тяжкого греха.
   "Хорошо, -- Вадим взглянул украдкой на ноги больной. Ступни были, конечно, отечны, но не более, чем всегда. -- С чего она решила, что сегодня должна умереть? Ладно! Она -- святая, сейчас такие уже на встречаются. -- Садитесь в кабину. У меня шофер запил сегодня, я вас сам отвезу, мне все равно вакцину на фельдшерско-акушерский пункт отвезти надо".
   -- А можно я в салон сяду, там воздух чище, -- попросила Тина. Потом спохватилась, что доктор может неправильно истолковать ее слова, и добавила поспешно: "Я хотела сказать, что в салоне воздуха больше".
   Вадим подсадил больную в "скорую", предложил ей лечь на носилки, но Тина отказалась.
   -- Поехали доктор, а то я не успею.
   -- Успеем, Тина Яковлевна, на сто рядов успеем.
   "Двадцать километров при нормальной дороге -- это минут пятнадцать-двадцать, правда, по проселочной сильно не разгонишься, но все равно ехать недолго, довезу, -- успокоил себя доктор, -- буду с ней разговаривать, от мыслей о смерти буду отвлекать". Он показал рукой на участок дороги, где он зимой забуксовал с роженицей и чуть было не заморозил новорожденного, потом взглянул в зеркало заднего вида у себя над головой и увидел, что Тины нет на сиденье. Она лежала на полу, не мигая, смотрела в потолок, и голова ее безвольно билась о днище при каждом толчке машины. Вадим остановился, заскочил в салон и услышал.
   -- Не бойтесь, доктор, я не умерла, просто сил нет больше сидеть. Деревни еще не видно?
   -- Сейчас за поворотом должна показаться, вот мы вам только укольчик сделаем и через пять минут прямо к дому вас подвезем, -- говорил доктор, открывая сумку с медикаментами.
   -- Я ведь никогда раньше не болела, -- еле слышно сказала Тина, и когда Паша Бобков старшего брата арестовал, а я с младшеньким на руках осталась, тоже здоровая была, а вот после того... Ну, да ладно, Господь правильно меня наказывает за грехи мои тяжкие.
   -- Что вы такое говорите, -- удивился доктор, делая ей укол, -- если вы -- грешница, то кто же я, в таком случае?
   Тина, как будто не услышала вопрос и продолжала.
   -- Я же с Ваней обручена была, когда Паша младшенького избил и в тюрьму забрал. Пошла я к нему за маленького просить. Я же нянчила его, когда родители в трудармии погибли, а кого нянчишь, того и любишь, как своего ребенка. Господи! Покарай его! Он же мне клялся, что отпустит братика, когда на грех меня склонял, а братик уже умер к тому времени. А когда я от него вернулась, меня Ваня в губы мои грязные поцеловал. Почему ты не убил меня тогда за скверну мою, Господи! А к вечеру я слегла и больше ни одного дня здоровой не была. Поделом мне. Поехали, доктор, а то я в машине умру.
   Доктор въехал на широкий немецкий двор. Две овчарки ростом с теленка рвались на цепях, не давая возможности выйти из машины, а на дальнем конце огорода склонился над кучей картошки Иван. Вадим нажал на клаксон. Старенькая мембрана -- ровесница Октября издала еле слышный хрип. Доктор оглянулся на Тину. Она лежала на боку, шепча что-то посиневшими губами. Вадим врубил передний мост и, ломая забор между домом и сараем, погнал машину к Ивану. Затормозил на полном ходу, взрывая глубокую колею в мягком грунте огорода, извлек из машины легкую, как пушинку, Тину и понес ее к бегущему навстречу Ивану.
   "Не успел я", -- сказал Вадим, передавая мужу безжизненное тело и ошибся, потому что, как только взял Ваня подругу на испачканные землей руки, как только прижал ее к себе, целуя и шепча что-то на ухо, вздрогнула Тина, как бы просыпаясь, и обвила в последний раз худыми руками загорелую шею Ивана. Так и понес ее в дом Иван, не оглядываясь на доктора, бережно так понес, как носят уснувших от усталости детишек.
   -- Ну, так, где же мы перстенек забыли? -- тая от собственной доброжелательности, спросил Паша.
   -- А я его не забыл, -- демонстративно имитируя сладкую интонацию следователя, ответил Вадим. -- Я его, уважаемый Павел Георгиевич, потерял. Вот убей не помню, где потерял.
   Впервые в жизни хотелось не лечить, а калечить, но сейчас важней всего нужно было сунуть незаметно руку в карман брюк, смять квитанцию от ювелира в маленький комочек и, улучив момент, сунуть ее в рот. Что и сделал Вадим, когда Паша повернулся на мгновение к сейфу, чтобы достать оттуда фотографии.
   И понял сразу чуткий Бобков, что пора кончать ломать комедию. Показал снимок, спросил сухо, нужна ли экспертиза, или без нее подтверждает Гриднев факт полового сношения в момент съемки.
   -- Было дело, что уж тут темнить, давайте протокол подпишу.
   -- А вот с этим торопиться не надо, -- сказал Паша, выключая аппарат. -- Я совсем забыл сказать Вам, доктор, что у меня магнитофончик был включен. Виноват, каюсь! Обязан был по инструкции предупредить, что каждое ваше слово на пленочке фиксируется, но забыл, вот беда-то, ну, прямо точно так мне память отшибло, как и вам. Вы же тоже не помните, где перстенек потеряли. Ничего! Сейчас мы вас в КПЗ перепроводим. Доставайте-ка, что там у вас в карманчиках имеется. Три дня отдохнете, у нас, правда, белые простыни не полагаются, но ничего, и на досках полежите, не велик барин. А мы с помощью магнитофончика, не торопясь, протокольчик на вас и заполним. Вы там много чего на себя наговорили, почитай, на четыре статейки потянет, а вот, если ваш фокус с аминазином как медицинское преступление расценят, так глядишь, и на все пять насбирается. А через три дня с протоколом ознакомитесь, прокурор санкцию на содержание под стражей продлит, в этом вы даже и не сомневайтесь, и прямиком в следственный изолятор, а там и в исправительно-трудовой лагерь. Преступлений вы совершили много, в письмах все подробно описали, так что будем вас потихонечку исправлять.
   Он вызвал конвой, а когда дверь за Гридневым закрылась, забормотал мечтательно:
   "Бросить бы тебя, сволочь, в пресс-хату, сразу бы вспомнил, где ты перстенек заныкал. Только нам это теперь без надобности -- ты и так раскололся до жопы, а Соломона я и так прикуплю, хватит с него письма, в котором на него компромат содержится".
  
  

Часть четвертая

  
   "Дурак, я, дурак, -- корил себя, шедший под конвоем Вадим, -- как это я сразу не догадался: искали снимки -- нашли письма у брата. Как глупо залетел. Но все равно я -- молодец, догадался этому скоту про перстень соврать, а то бы спалился из-за меня Соломон. Напишу ему потом, нет, хватит с меня писем, лучше расскажу ему все подробно". Он был абсолютно уверен, что все обойдется, и до суда дело не дойдет.
   "А что там еще в письмах было? Убей не помню, но что бы ни было, -- утешал он себя, -- без доказательств дела не сошьют. Скажу, что врал все в письме, городил, так сказать, для красного словца, брата повеселить хотел".
   Какая наивность! Да кто ж тебе, доктор, поверит? Забыл, что ли, русскую пословицу:
   "Что написано пером, не вырубишь топором".
   Два письма будут аккуратно подшиты к делу, только одного послания не окажется на столе у прокурора, того, в котором на Соломона компромат содержится, что несказанно удивит и обрадует Вадима на суде. Обрадует тем, что учитель не пострадает по его вине, удивит неразрешимостью вопроса на весь срок тюремного заключения: "Откуда, в таком случае, следователь узнал про факт изготовления перстня-печатки?"
   А прокурор охотно поверит всему, что написано было в письмах, так и скажет на суде: "Каждая строка пошлых откровений доктора Гриднева -- это настоящее вещественное доказательство его вины".
   Такой вот доверчивый государственный обвинитель оказался. Странно только, что, инкриминируя доктору статью о нанесении тяжких телесных повреждений скотнику Глухову, он ни за что не поверит, что скотник первый доктора в живот пнул и что глаза ему выколоть вилкой пытался. Вот все в письме -- чистая правда, а то, что про Глухова с дружками написано -- наглая ложь, навет, лжесвидетельство этого оборотня. Прокурор так и скажет, изобличая доктора: "Этот оборотень в медицинском халате".
   Он вообще, этот борец с преступностью, велеречивым окажется.
   "Удивляет, -- будет говорить он на суде, -- неприкрытый цинизм человека, принявшего клятву Гиппократа, -- и зачитает место из письма: "Будь моя воля, я бы издал приказ, строжайше запрещающий прием пищи умирающим больным".
   А еще процитирует прокурор про Тину: "интереснейшая смерть".
   "Родственникам горе, -- возопит обвинитель, -- государству урон, а ему садистский, животный интерес". А больше всего возмутит обвинителя вопиющая безнравственность доктора Гриднева, которую и расценить-то иначе нельзя, кроме как половую распущенность, как наглый вызов нашему обществу.
   "Ну, представьте себе, -- будет взывать прокурор, -- главный врач больницы, целует, истекая похотью, красавицу доярку Глухову на глазах у мужа, а потом пытается отравить супруга аминазином с целью физического устранения соперника".
   На алчности и моральной нечистоплотности подсудимого прокурор заострит внимание суда особо.
   "Воровать химические препараты для изготовления мазков с целью использования их в дальнейшем в корыстных интересах, продавать наркотики за бутылку коньяка, -- тут прокурор почему-то сглотнет слюну и прокашляется, -- лечить подпольно больных венерическими заболеваниями украденными медикаментами из участковой больницы; медикаментами, бесплатно отпускаемыми нашим гуманным государством для оздоровления честных граждан: скотников, механизаторов, ветеранов войны и труда, и все это для личного обогащения, для получения возможности прожигания жизни в ресторанах за счет больных?! Такие деяния заслуживают самого сурового наказания!"
   И запросит обвинитель шесть лет за получение взятки как вознаграждения за незаконное лечение инженера Сычева с любовницей, четыре года за нанесение тяжких телесных повреждений скотнику Глухову, три года за торговлю наркотиками, два года за изготовление и распространение порнографических снимков.
   Суд применит по отношению к обвиняемому статью 40 УК РСФСР, предусматривающую поглощение менее строгого наказания более строгим и приговорит Гриднева к пяти годам лишения свободы с условием отбывания наказания в исправительно-трудовой колонии усиленного режима.
   По поводу изготовления оригинального успокоительного коктейля из водки с аминазином судья и народные заседатели не придут, к общему мнению и ограничатся вынесением частного определения: "Запретить доктору Гридневу занятия врачебной деятельностью сроком на пять лет".
   Но все это будет потом, а пока Вадима завели в "предбанник", раздели догола, заставили пройти в другую половину комнаты, приказали наклониться, раздвинуть ягодицы, осмотрели рот, конфисковали шнурки от ботинок, забрали брючный ремень, снова одели и запихнули в камеру. А за стеной томилась Вера Злотникова и ни сном, ни духом не подозревала, что один из лучших ее любовников пребывает по соседству.
   Всю ночь просидела красавица в камере предварительного за-ключения. Просидела, арестованная накануне вечером, не шелохнувшись, боясь дотронуться нечаянно до храпевшей рядом, грязной уличной проститутки. И если бы сказали Вере в тот момент: "Мы тебя отпустим тотчас же, но ты за свое освобождение заплатишь тем, что проживешь на пять лет меньше отпущенного тебе судьбой срока", -- она бы не задумываясь, согласилась, потому что век укоротят еще неизвестно когда, а выйти из камеры нужно было сейчас же, сию минуту, незамедлительно. У нее лопался мочевой пузырь, но она стеснялась сесть при всех на парашу. Да что там стеснялась? Она просто физически не могла сделать это под пристальными взглядами обитателей камеры. Вот так сидела и молилась, чтобы они уснули, наконец.
   На допрос ее вызвали только после обеда. Паша был в игривом настроении и можно сказать, что пребывал он в состоянии куража. Еще бы! Сейчас введут предмет его вожделения, и начнется психологический поединок, который должен будет закончиться полным поражением арестованной. Да и как красавица может не проиграть, если на кон поставлена свобода, а Паша в настоящий момент облачен властью, позволяющей ему самолично распоряжаться этой самой главной ценностью на земле.
   Паша усадил Веру на привинченный к полу стул, задал вопросы, необходимые для заполнения анкетных данных протокола допроса, взял в руки фотографию и как бы задумался. Выдержал мхатовскую паузу и изобразил улыбочку:
   -- Что же Вы, Вера Сергеевна, ножки так высоко подняли?
   -- Я вообще не знала, что меня фотографируют.
   -- А что? У будущих врачей принято совокупляться при аудитории?
   -- Я пьяная была. Новый год все-таки.
   -- А состояние опьянения, как и незнание закона, -- погасил улыбку Паша, -- не освобождают от уголовной ответственности за совершенные преступления. Это, во-первых, а во-вторых, почему Вы не потребовали объяснений у фотографа на другой день, вы же были трезвые уже или Вы, вообще, не просыхаете? Почему не потребовали негатив, почему не уничтожили фотографии, а держали их дома? Показывали знакомым, вероятней всего? Это мы можем выяснить без труда. Значит, позирование перед камерой и дальнейшую демонстрацию порноснимков Вы не сможете отрицать при всем желании.
   -- А разве это порноснимок? Может быть, мы просто целовались, и все. Как можно доказать, что это был половой акт? -- спросила Вера, прекрасно зная, какой контраргумент выдвинет следователь.
   -- А вот поэтому, дорогая моя Вера, я и спросил тебя вначале, -- перешел на "ты" Паша, -- зачем нужно было так высоко ноги задирать? Вот держала бы их в горизонтальном положении, тогда можно было бы и подискутировать, а вот в такой позиции, как у Вас на снимке, открываются детали, исключающие всякие сомнения в сущности совершаемого действия. Поэтому, как это ни печально констатировать, но попадаете Вы под действие статьи 228 уголовного кодекса. Вам зачитать? Ну, так слушайте: изготовление и распространение фотографий с изображением полового акта в особо циничной форме карается лишением свободы на срок от одного года до трех лет. Следователь умышленно не сказал про существование наказания в виде денежного штрафа, чтобы напугать студентку посильнее. Он зачем-то встал, обошел сидящую Веру сзади и продолжил:
   -- Сколько лет проучились?
   -- Шесть почти, скоро госэкзамен.
   -- Жалко, очень жалко выбрасывать из жизни эти шесть лет.
   -- Почему же выбрасывать?
   -- А потому, что институт вы теперь не закончите. В тюрьме ведь не предусмотрено заочное обучение в мединституте. Ты мне не поверишь, Вера, но чисто по-человечески мне тебя искренне жаль. Молодая, красивая, и вся жизнь покалечена. Я даже не знаю, как тебе помочь в такой ситуации.
   Паша сел на стол напротив ее и поставил ногу на стул допрашиваемой, раздвинув ей бедра носком начищенного сапога. Это был тест: если промолчит, не возмутится -- значит, можно смело продолжать атаку.
   -- Если будешь себя разумно вести, я постараюсь тебе помочь.
   Он встал так близко от ее лица, что Вера почувствовала сундучный запах его брюк и все поняла.
   "Ой, мамочка! Противный какой! На Берию похож", -- подумала она. Выслушала его вариант вызволения ее из-под стражи и "склонилась", приятно удивленная тем, что все закончилось, почти не начавшись.
   Взопревший от стыда за очередную демонстрацию своей половой несостоятельности, Паша выписал Вере пропуск и, чтобы как-то замять возникшую неловкость, сказал первое, что пришло в голову:
   -- А почему именно, с Гридневым, там что, лучшего не было?
   -- Потому что я его любила, -- объяснила Вера, покидая кабинет.
   "И эта туда же. Повариха его соблазняет, аптекарша в машине "скорой" отдается, -- в бессильной злобе шевелил губами Паша. Он уже пожалел, что освободил Злотникову. -- Кинуть сучку на нары, чтоб знала", -- бормотал он, понимая, что теперь он уже вынужден отмазывать ее. Долг чести! Проиграл -- плати! В чем, в чем, а в том, что он человек честный, Паша не сомневался ни на секунду и внутренне даже гордился этим качеством.
   "Вот и с учителем у него просто трогательные отношения, -- разговаривал Паша сам с собой, перечитывая письма, -- а вот мы сейчас кое-что тут исправим и такую распердиху вам устроим, что до конца жизни не помиритесь, голуби вы мои".
   Когда-то в школе Паша считался лучшим специалистом по подделыванию подписи классного руководителя в дневнике.
   -- "Эх, тряхнем стариной", -- хихикал Паша, подбирая ручку с подходящими чернилами.
   Он остановился на фразе: "Знаешь, откуда у Соломона деньги? Потому что он, как и все его единоверцы, любую работу выполняет мастерски".
   Лихо, орудуя лезвием и резинкой, Паша переделал "знаешь" на "знаете", а Соломона превратил в Соломонов. Теперь нужно было стереть букву "у" и написать точно такую же, но очень близко к слову "откуда". Но и тогда никак не умещалось, столь необходимое для усиления достоверности, слово "этих". Тогда Паша уничтожил и "откуда". Затем, потренировавшись в написании слов: "откуда у этих" и добившись максимального сходства почерков, он втиснул подделку между "Знаете" и "Соломонов".
   "Так, что мы имеем? -- спрашивал сам себя Паша, любуясь на проделанную работу, -- а имеем мы вот, что: "Знаете, откуда у этих Соломонов деньги?". Замечательно! Я закрою чистыми листочками всю эту писанину, оставлю только эту строчку и покажу ее дантисту. Не подох бы только от огорчения специалист пархатый прямо у меня в кабинете" -- подумал Паша, вызывая арестованного на допрос.
   Ввели Соломона, Он сел, вопросительно глядя на следователя. Он был немолод и неглуп. Он точно знал, как нужно вести себя в подобных заведениях. Нужно экономить на словах. "Чем меньше скажешь, тем меньше запишут, чем меньше запишут, тем меньше накрутят. Кратко, односложно, очень продуманно и вежливо нужно отвечать на поставленные вопросы, и тогда сам мент разговорится, пытаясь выведать сведения. А ты тем временем сориентируешься, что и как", -- так думал Соломон, отвечая на ничего не значащие вопросы о месте и дате рождения, и вдруг как обухом по голове:
   -- За что это вашу нацию Гриднев так не любит? Он -- антисемит, что ли?
   -- Вадим? -- удивился Соломон, -- Ну что вы! Это мой лучший ученик. Он мне как сын.
   Паша вздохнул:
   -- Вы меня извините. Я знаю, что неприятно разочаровываться в тех, кому доверял, но дело в том, что мы получили от Гриднева заявление. Вы знаете, я надеюсь, его почерк. Я, в интересах следствия, все заявление вам показать не смогу, но вот, взгляните на это.
   Следователь накрыл сверху и снизу письмо, оставив свободной только строчку: "Знаете, откуда у этих Соломонов деньги?"
   Соломон достал очки, подошел к столу, прочитал написанное и постарел на десять лет.
   Он успел заметить, что в тексте что-то исправляли, но это не меняло сути произошедшего. Главное было очевидно и убивало своей ясностью, а также абсолютным отсутствием даже малейшей лазейки для оправдания ученика -- заявление писал Вадим.
   -- А вот это местечко не желаете прочитать? -- предложил Паша и показал еще три строчки: "Соломон мне отлил перстень-печатку, кольцо золотое, печатка платиновая. Ему золотой песок в спичечном коробке при мне один гонец из Чусового передал. Он ему регулярно товар поставляет".
   -- Показать еще что-нибудь?
   -- Не надо больше, читайте вы, я вам верю, это его почерк, -- обреченно сказал старик, отходя от стола.
   -- Ну, тут я пропущу кое-что, деловито водя ручкой по "заявлению", -- сопел от усердия Паша, -- вот только это местечко зачитаю, так сказать для ясности: "Я дал ему за перстень сто пятьдесят рублей".
   "Подохнет счас учитель от разочарования в жизни, позеленел, как лягушка, от расстройства чувств", -- любовался Паша, произведенным эффектом.
   Он налил Соломону воды и вздохнул участливо: "Вы знаете, я, конечно, по долгу службы, вынужден общаться со всяким отребьем, но такого, он хотел сказать "иуду", но вовремя спохватился: "еще обидится, жидок", но такое предательство я вижу впервые. Мы ваш перстень на анализ сдали, но я думаю, что вы и так согласитесь под тяжестью улик, что из песка его отлили, а подобное деяние квалифицируется как незаконная валютная операция. Статья тяжелая, не буду от вас скрывать. Срок за нее дают немалый потому, что вы не у частника из кармана украли, а из закромов государства".
   Произнеся последнее слово, Паша сделал строгое лицо.
   Соломон был похож на умирающего. Он не просто обмяк, он как-то расползся по сидению стула. Он понимал, что выглядит непрезентабельно. Но не было сил распрямиться. И не предательство Вадима, которого он любил, как родного, потрясло его, а вот эта фраза: "у этих Соломонов". Не хотелось жить, тем более не хотелось лгать и изворачиваться. Все бесполезно -- слишком много улик.
   -- Сколько лет дают по этой статье? -- попытался взять себя в руки Соломон.
   -- Ну, я, конечно, не судья, но по закону: от шести лет до расстрела. Все зависит от конечной формулировки статьи и от степени нанесенного вами ущерба государству. Главное значение имеет, какая часть статьи будет вам инкриминирована. Если...
   Соломон не слушал дальше, он прикинул, что если даже он получит минимальный срок, ну, скажем, шесть лет, то и тогда он, скорее всего, умрет в тюрьме, а если и выйдет на свободу, то дряхлым стариком. Жизнь, в сущности, окончилась, а как же Софочка?
   Ее было жальче всего. Себя он не жалел, вообще.
   "Дураки не должны жить долго, -- печально рассуждал Соломон, -- а я самый глупый человек на земле, если не смог распознать в этом мальчике своего убийцу".
   -- А вот мне тоже нужно протезироваться, взгляните, сколько будет стоить работа, не стальная, разумеется, -- перегнулся Паша через стол, разевая рот. -- Интересно будет услышать настоящую цену от профессионала, а то попадешь на шарлатана, а он такое фуфло замастырит, что жевать не сможешь, да еще и обдерет, как липку.
   Соломон осмотрел рот. Написал на листочке зубную формулу. Над недостающими зубами поставил нолики, над будущими опорными пунктами поставил буквочки "К", потом суммировал количество литых зубов и коронок, потом вычислил общий вес металла, потом прибавил стоимость бюгельного протеза на верхнюю челюсть и уже хотел назвать цену, но взглянул в насмешливое лицо следователя и смял листок: "Все! Мой разум не служит мне больше! Это же спасение. Ему же зубы нужны!"
   Он откашлялся и сказал тихо, но очень отчетливо:
   -- Это очень дорогая работа, но я сделаю ее вам бесплатно.
   -- А я зубы обтачивать боюсь, вы знаете, я ужасный трус в кресле, -- сознался Паша.
   -- Вам будет сделана очень хорошая проводниковая анестезия, уверяю вас -- вы ничего не почувствуете.
   -- Когда начнем?
   -- Завтра, -- ответил Соломон, -- у меня дома.
   Он хотел спросить: "А что же будет с этим заявлением? Я вам поставлю зубы, а вы потом меня в любой момент загребете", но промолчал, боясь вспугнуть свое счастье.
   И правильно сделал, что промолчал, потому что в следующую секунду услышал:
   "Как только вы закончите протезирование, я сожгу это заявление в вашем присутствии".
   Соломон вернулся домой. Софочка открыла дверь, стала рассказывать, как она кормила Вадима, но взглянула в лицо мужа и остановилась.
   -- Что такое? Ты заболел? Пациент подавился твоей коронкой? Что ты молчишь? Давай уже говори!
   -- Я не заболел, я умер. Он, оказывается, успел подкрепиться перед предательством.
   -- Не морочь мне голову! Что он такое сказал?
   -- Дай мне нитроглицерин, -- попросил Соломон, бессильно падая на диван, -- он сказал: "у этих Соломонов".
   Соломон Израилевич Рувинский не умер в тот раз. Он еще успел сделать замечательную работу следователю областной прокуратуры Бобкову Павлу Георгиевичу, но чувствовал себя после случившегося плохо -- одолевала и раздражала непонятная слабость. Сделал электрокардиограмму, оказалось, что перенес на ногах микроинфаркт. Терапевты выписали сустак, настоятельно рекомендовали принимать лекарство ежедневно, а в целях предупреждения рецидива посоветовали уйти на пенсию. Работа, дескать, у стоматологов нервная, по статистике самая высокая смертность среди врачей от инфарктов -- у дантистов. Так что лучше поберечься, чем черт не шутит...
   Соломон взял лекарство и укатил в деревню дураковТупицино, доделывать работу тем, кому он уже обточил зубы. Больше всего он боялся встретиться с Вадимом, но, как сами понимаете, не встретился, конечно, а узнав, что доктор Гриднев арестован, встревожился не на шутку, заподозрив Бобкова в каком-то пока неясном, но, по всей видимости, страшном злодеянии. Соломон пообещал больным вернуться через день, а сам поехал в город искать брата Вадима. Он слышал от него, что родственник поступил на стомфак и что живет он где-то в общежитии института.
   "Это я виноват, -- сказал брат Вадима. -- Письма нужно уничтожать, а не хранить. У меня Бобков фотографии искал, а нашел письма. А Вадим -- молодец, успел все-таки ваш перстень выкинуть, чтобы не было против вас вещественных доказательств. Он мне про это, выходя от прокурора, сообщил. Он мне про вас много хорошего рассказывал, познакомить обещал".
   "Только не волноваться, только не волноваться, -- пытался успокоить себя Соломон, -- я должен успеть сообщить Софочке, что Вадька не предатель. Хорошенькое дело, легко сказать: "не волнуйтесь", попробовали бы сами". Он вышел из общежития, пошел было к трамвайной остановке, но передумал и решил поймать такси. Увидел на противоположной стороне зеленый огонек, махнул рукой, пытаясь остановить машину. Что-то кольнуло в груди, как кинжалом.
   "Нельзя мне бежать", -- подумал Соломон, шаря по карманам, пытаясь найти таблетку сустака. Он зашатался, сделал еще несколько неверных шагов и упал на спину, удивляясь тому, что лампочка такси вдруг резко увеличилась в размере, поплыла к нему, вспыхнула в глазах ослепительно зеленым светом и потухла. Потухла навсегда.
  

Часть пятая

  
   Через четыре года после описываемых событий, похудевший и посеревший от скудного лагерного питания, Вадим Гриднев нажал на кнопку звонка в квартире Соломона. Он был досрочно освобожден за примерное поведение и всю дорогу репетировал, как он будет развлекать Софочку и учителя рассказами из лагерной жизни, о том, как он догадался наврать следователю про потерю перстня и тем самым лишил Бобкова возможности завести на Соломона дело, он вообще страшно соскучился по этой семье, потому что ближе этих людей у него, в сущности, никого не было. Дверь открылась. На пороге стояла седая женщина, в которой с трудом можно было отыскать прежние черты жизнерадостной и неисправимо ироничной Софочки. Она не просто постарела, а как-то усохла, стала меньше ростом, утратила блеск в глазах, словом, поблекла.
   -- Что Вам угодно? -- спросила она так устало, как будто ей сто раз в день звонили, и ей надоело до смерти открывать двери.
   -- Она что же? Не узнает меня, что ли? -- поразился Вадим и еще это "Вам" резануло слух. Окатило холодом прозрение: "Она не хочет меня узнавать". Он так растерялся, что не придумал ничего лучшего, кроме как спросить: "А Соломон?"
   -- Нет его больше, четыре года, как нет, -- сказала Софочка и, торопясь упредить следующие вопросы, добавила с горечью, -- видите ли, есть люди совершенно не переносящие предательства. Это, наверное, не самое лучшее качество их натуры, но они так огорчаются, что от этого умирают.
   Она повернулась, зашаркала по-старушечьи по паркету, и дверь с дорогим английским амортизатором плавно закрылась за ней.
   Вадим вышел на оживленный Комсомольский проспект. Люди двумя потоками огибали его, спешили по своим делам, но ему спешить было некогда, да и идти тоже. Родителей давно не было в живых. Брат, как только что ему сообщили в общежитии, уехал в стройотряд и должен был вернуться через неделю. Возвращаться в деревню дураков не имело смысла, потому что он еще год не имел права заниматься врачебной деятельностью, а кроме того, сам судебный процесс был обставлен с помощью Паши таким образом, что ни у кого не оставалось сомнений в том, что доктор -- глупый, трусливый и продажный дурачок, добровольно всех заложивший и испортивший жизнь или, по крайней мере, репутацию как минимум пяти односельчанам.
   Вылечил Сычева с любовницей от гонореи, но врачебной тайны не сохранил, а сдал всех с потрохами и ославил на весь район, а ведь у него жена, взрослые дети, да и любовница тоже ведь замужем. Подлость непростительная.
   Нину Андреевну, презентовавшую ему по доброте душевной спирт, вообще подвел под монастырь. Ей дали два года условно за разбазаривание народных средств, уволили с работы, а самое ужасное -- муж узнал про аморалку в машине "скорой помощи". Паша лично ему это место в письме зачитал конфидециально по долгу службы.
   Повариха опозорена на всю жизнь. Паша так постарался оформить протокол допроса, что у суда возникла необходимость вызвать несчастную женщину в суд для дачи свидетельских показаний. Ведь ночевал-то доктор у нее после избиения скотника Глухова. Может, в крови был или рассказывал, возможно, про свои подвиги, лежа с ней в постели? И заговорили в деревне, засплетничали, мужу донести не позабыли, не удавил, к счастью, но бил смертным боем всю жизнь по пьяни. Почему Паша так жестоко с ней поступил, можно догадаться -- "не склонилась", дурочка.
   Наркоман Левон был отправлен на принудительное лечение, а семья осталась без средств к существованию. Он хоть и был кайфушник, но зарабатывал неплохо, когда заведовал строительной бригадой. Обещал после освобождения зарезать этого шакала Гриднева, как барана, за предательство.
   Как объяснить всем от него пострадавшим, что сделал он это без злого умысла, а из вечного желания всех пишущих выглядеть интереснее, остроумнее, чем они на самом деле есть. Как оправдаться перед Ниной Андреевной, перед поварихой? Поверят ли они, что доктор никогда козлом не был и о своих амурных делах старался не распространяться? Не поверят, как не поверит и Софочка, и это обстоятельство било больнее всего. Конечно, это не совсем этично -- писать брату о своих похождениях, но брат ведь не был знаком с персонажами его писем, и, следовательно, никогда бы не проболтался, не попади эта писанина в руки следователя Бобкова. В сущности, эти письма -- это как откровения в поезде: выговорились, вывернулись друг перед другом наизнанку, может быть, даже и покаялись кое в чем, а потом расстались, уверенные, что никогда больше не увидятся и, следовательно, все разговоры останутся без последствий и уж, по крайней мере, вреда никому не принесут. В последнем слове Гриднев так и сказал на суде: "Если бы я знал, что эти письма будет читать еще кто-нибудь, кроме брата, я бы повесился". Вот только это и сказал, может, потому и прозвучала фраза убедительно, что лишнего не болтал и снисхождения у суда не просил. Все-таки дал судья на год меньше, чем запрашивал прокурор.
   "А почему Софочка сказала про предательство, -- мучительно размышлял Вадим, -- и где это письмо про печатку?"
   Он остановился у рекламного щита. Белозубая стюардесса рекомендовала всем гражданам без исключения, воспользоваться услугами Аэрофлота. Стоп! У Паши не было боковых зубов. Вадим как стоматолог обратил внимание во время допроса, на редкие, как частокол зубы, следователя. Он еще подумал тогда: "Что ж он зубы-то себе не вставит? Всех ортопедов пересадил, что ли?"
   Вадим добежал до телефонного аппарата, набрал знакомый номер.
   "Умоляю! Не бросайте трубку, Софья Моисеевна. Мне не в чем оправдываться, и я не буду надоедать вам звонками, все это не имеет теперь смысла. Скажите мне только: Соломон Израилевич протезировал следователя Бобкова или нет? Вы себе не представляете, как это важно для меня, а может быть, и для вас. Одно слово: да или нет?"
   На том конце провода молчали так долго, что Гриднев хотел, было уже положить трубку, как вдруг он услышал: "Вы помните, как Соломон говорил однажды за ужином: "никогда не делайте зубы бесплатно". Так вот, представьте себе, что он сам нарушил перед смертью свою заповедь. Он сделал следователю Бобкову очень сложную и дорогую работу. Такую дорогую, что не доверил мне даже полировку, и не взял с него ни копейки". Вадим дождался длинных гудков и только потом положил трубку.
   Теперь все ясно. Паша шантажировал Соломона при помощи письма и за обещание замять дело получил полный рот золотых зубов, не позабыв при этом представить Вадима доносчиком, что и послужило причиной преждевременной смерти учителя.
   "Как убедить Софочку, что я не предатель? -- ломал голову Вадим. -- Да никак! Практически это невозможно. Все против меня, но попытаться реабилитироваться нужно, иначе не стоит жить".
   "Хорошо, Павел Георгиевич, -- тихо сказал Гриднев. Он так это произнес, как будто бы Паша стоял рядом и слышал его. -- Я эту войну не начинал. Ты украл у меня четыре года жизни, ты способствовал смерти старшего брата Тины, потом забил насмерть младшего, потом обрек и ее на мучительную смерть, ты спровоцировал инфаркт у Соломона; во сколько обошлась Софочке утрата веры в человечество, определить не представляется возможным. Все мог бы я тебе простить, все, кроме одного, и имя этого одного -- Соломон!"
   Вадим поймал такси, погнал на кладбище, что на Мичуринских садах, без труда нашел могилу учителя. Безукоризненный вкус не изменил Софочке и на этот раз. Никаких излишеств. Гранитная глыба с полированной поверхностью, обращенной к могиле. Под едва просматриваемым контуром звезды Давида небольшая овальная фотография учителя, впаянная заподлицо в камень. Вадим, чуть было не сказал: "Ну, здравствуй, Соломон", но спохватился. Уместно ли желать здравия тому, кто уже не живет? Он постоял немного, разглядывая фотографию. Ему показалось, что во взгляде учителя застыл мучительный вопрос. Вадим дотронулся до лба учителя и молча пошел по кладбищенской аллее. Он знал по опыту: нужно беречь слова -- они нейтрализуют злость. Надо молчать, если очень хочешь выполнить задуманное. Впрочем, был в городе один человек, посоветоваться с которым было просто необходимо, но сначала нужно было доехать до ювелира. Шансы заполучить обратно перстень без квитанции практически равнялись нулю. Ювелир мог продать изделие, прождав клиента определенный отрезок времени, мог уволиться с работы, мог разориться, в конце концов, да мало ли чего могло произойти за эти четыре года? Вадим вошел в универмаг. Ювелир сидел на своем месте. Создавалось впечатление, что он вообще никуда не выходил все это время. Вадим подошел к окошечку. Мастер рассматривал через лупу, сломанный замок цепочки. На безымянном пальце его правой руки отлитая Соломоном Фемида определяла на вес тяжесть совершенного кем-то преступления.
   Гриднев совершенно отчетливо ощутил аритмичную пульсацию яремных вен. Так всегда происходило с ним в минуты наивысшего волнения. Это было не просто везение, это была такая удача, как если бы он выиграл в лотерею миллион.
   -- Могу я купить такой же перстень, как у вас?
   -- К сожалению, нет, -- ответил, не поднимая головы, ювелир, -- это штучный вариант, изготовлен в одном экземпляре.
   -- Но Вы уже раскатали мне его? -- просунул Вадим палец в окошко.
   Золотых дел мастер сдвинул лупу на лоб и стал похож на циклопа.
   -- Раскатать-то я раскатал, только теперь он будет вам великоват -- пальчик-то похудел. Где Вы были все это время?
   -- Я был вынужден срочно уехать в командировку.
   Мастер внимательно посмотрел на Вадима.
   -- Только вместо командировочного удостоверения Вы получили справку об освобождении? Не так ли?
   -- Как Вы догадались?
   -- По шинельному цвету вашего лица, -- объяснил умный мастер, -- ничего, Вы -- молодой, быстро отъедитесь. А знаете, -- продолжал он, -- у меня даже мысли не появлялось продать перстень. Уж больно работа хороша, и потом я почему-то был уверен, что Вы рано или поздно придете за ним, не знаю почему, но я ждал Вас.
   -- Я куплю у Вас этот перстень, но с одним условием: не могли ли Вы выписать мне квитанцию задним числом?
   -- Нет проблем, но я забыл число. Это было где-то в конце апреля?
   -- Да, -- подтвердил Вадим, -- если точнее, то двадцатого числа.
   Он подал ювелиру три крупных купюры, существенно уменьшив тем самым, количество денег, честно заработанных у "хозяина", надел перстень на палец. Мастер оказался прав -- кольцо болталось на пальце, как хула-хуп вокруг талии.
   -- Если мне все клиенты будут платить за ремонтные работы покупную стоимость изделия, знаете, кем я буду? -- спросил ювелир.
   -- Знаю! Рокфеллером! -- радостно сообщил Вадим, направляясь к дому Соломона.
   Он хотел оставить перстень с квитанцией в почтовом ящике, но потом передумал. Вдруг украдут? Чем черт не шутит? Он не имел права на риск. Поэтому он положил конверт с печаткой и квитанцией на коврик у двери, позвонил и вбежал на второй этаж.
   Дабы не быть замеченным, он стал так, чтобы можно было видеть ноги выходящих из квартиры, заглядывая сверху через перила. Софочка подняла конверт, и, судя по тому, как долго носки ее тапочек, видимые доктору сверху, оставались без движения, можно было предположить, что она вскрыла конверт прямо на площадке, долго и мучительно рассматривала знакомый до боли предмет и, наконец, вошла в квартиру, так и не решив одну из важнейших проблем ее жизни.
   А Вадим уже через полчаса открывал тяжелую, мореного дуба дверь драмтеатра. Шел модный в то время спектакль "Жаркое лето в Берлине", но самого Гриднева театральные страсти интересовали меньше всего. Они считал себя абсолютным и законченным болваном в области искусств, иногда, правда, пытался смягчить жесткую формулировку более обтекаемым определением -- "дилетант", но понимал, что последний хоть что-нибудь знает понемножку из разных областей, он же, вследствие своей эстетической убогости, ни одной из муз не был ни пленен, ни обласкан, а потому не мог пополнить собой ряды поклонников Мельпомены.
   Скажем больше, но это между нами: он не выносил Джоконду Леонардо да Винчи, вернее не то чтобы ненавидел, а просто не мог заставить себя считать красавицей лунолицую, лобастую, как теленок, средневековую барышню. Ну, и как подтверждение его феноменальной некомпетентности в вопросах живописи, откроем еще одну тайну. Он смел утверждать, что она вообще не улыбается. Стыдно, разумеется, за свой дебилизм: вот все без исключения видят загадочную улыбку Моны Лизы, а он -- нет!
   Такого же быть не может, чтобы все ошибались, а он один прав оказался. Ну, да ладно! Не дал господь таланта, что уж тут?
   "Вот если бы ее в Лувре посмотреть, -- мечтал Вадим, -- может быть, на оригинале удалось бы хоть какие-то признаки улыбки обнаружить". А вот на репродукциях ничего такого доктор не замечал, даже намека на напряжение мимических мышц, формирующих улыбку, не усматривал.
   Ну, а уж что касалось его суждений о театре, тут вообще его уровень понимания высокого искусства был ниже всякой критики. Он до того договорился, до того закостенел в своем невежестве, что осмелился утверждать, будто бы кинематограф имеет больше возможностей для раскрытия образа, чем театр. В качестве аргумента приводил пример, как обожаемый им Владислав Дворжецкий разочаровал его раз и навсегда при попытке сыграть роль гвардии поручика Говорухи-Отрока из пьесы Бориса Лавренева "Сорок первый".
   Выскочил на сцену Дома учителя (там давали представление) любимый актер, топнул капризно ножкой в лакированном сапожке, видимо, в знак протеста на невежливое обращение со стороны неграмотной конвоирши и заорал фальцетом, да если бы, а то ведь петуха пустил, единственный и неповторимый. И дальше весь спектакль играл так отвратительно, что об этом вспоминать неприятно. Спрашивается, а как это он ухитрился, так замечательно генерала Хлудова сыграть? А все очень просто, по теории Гриднева.
   Кинолента -- это бегущая фотография, следовательно, хороший объектив может такие детали зрителю преподнести, какие театралам и не снились.
   Глаза, крупно! Со слезой, с тоской, со страстью, с поволокой, с волокитой! Глаза на весь экран! Умные! Такие умные, что и говорить ничего не надобно -- только молчать. Зрители сами все додумают, и все поймут, ты им только своими воплями не мешай.
   В кино можно и шепотом сказать, считал он, все равно услышат, а в театре актер просто вынужден кричать, чтобы на задних рядах не уснули, поэтому самый проникновенный диалог неминуемо опошляется, опускается до уровня дешевой декламации, переносить которую в больших дозах невозможно. Поэтому Вадим и не мог высидеть ни одного спектакля до конца и всегда испытывал мучительный стыд, как будто не они там, на сцене халтурят, а он говорит неестественным голосом, манерно повторяет одну и ту же настобрыдлевшую фразу, в тысячный раз обращаясь к неодушевленному предмету: "Глубокоуважаемый шкаф!", ожидая за эту ахинею, благодарных и неистовых аплодисментов. Огорчался доктор в провинциальном театре, расстраивался всегда ужасно, как будто бы не они, а он создает на сцене несуществующие в жизни ситуации, придумывает нереальных героев, и как будто бы не они, а он -- Вадим Гриднев, занявшись не своим делом -- лицедейством, играет тупо, бездарно и позорно. Ну, так, как и большинство из них.
   Доктор Гриднев прошел через вестибюль драмтеатра, нырнул под лестничный пролет и вошел в маленькую комнатку, сработанную из симпатичной доски-вагонки предприимчивым кооператором из Латвии. Войти-то, он вошел, но обратно выходить явно не торопился. Если бы, кто-нибудь обратил внимание на молодого человека, вошедшего в каморку с надписью: "Парики, бороды, усы", он был бы немало удивлен тем обстоятельством, что спектакль уже закончился и продавец уже закрыл магазинчик на замок, а молодой человек так и не вышел из помещения. Зато вместо него вышел длинноволосый хиппарь в первобытной бороде до самых глаз и в темных очках, который растворился в толпе выходящих из зала зрителей. В тот же вечер хиппарь подождал, когда следователь областной прокуратуры Бобков закончит работу, и проводил его до самого дома. Паша жил в частном доме на Разгуляе, совсем недалеко от управления внутренних дел и на работу ходил пешком. А еще через час бородач шел к человеку, к которому он бы ни за что не пошел, если бы был жив Соломон.
  

* * *

   Познакомились они в камере следственного изолятора, но сначала была камера предварительного заключения. Вадиму повезло, в камере было всего четыре человека. Татуированный от пяток до горла старый зэк, взятый под стражу "ни за что" -- метнул в "баушку" (так называл он свою законную супругу) напильник в сердцах: "будет знать, как в водку рвотный порошок подсыпать", а инструмент возьми да и воткнись в легкое. Томились за решеткой еще два бомжа и злостный неплательщик алиментов -- инженер из Харькова.
   Только сейчас, когда за ним закрылась железная дверь, понял Вадим, что случилось в его жизни самое страшное: он был лишен свободы! Еще пять минут назад он шел под конвоем и все репетировал, как он будет рассказывать Соломону про оригинальный метод уничтожения квитанции от ювелира. Он даже термин придумал -- "квиткоглотатель", но затем решил изобретение нового слова упразднить ввиду его неблагозвучности. Он вообще находился в состоянии человека, который хоть и попал в неприятную ситуацию, но тем не менее твердо знает, что все должно закончиться благополучно. Он никого не ограбил, не убил, не изнасиловал. Разберутся, надо полагать. Ну, пожурят, ну, пригрозят, а потом возьмут с него обещание никогда впредь ничего подобного не совершать и отпустят с миром. И только теперь, когда за его спиной щелкнул язычок замка, он осознал, что кто-то очень несправедливый, глупый и безжалостный решает за него, когда можно открыть дверь и выпустить его на волю, а когда нужно захлопнуть ее, как мышеловку. Ужас от сознания того, что он лишен свободы передвижения, был сравним, пожалуй, с тем животным, патологическим страхом, который испытывают невротики, боящиеся замкнутого пространства.
   "Кажется, подобное состояние называется "клаустрофобия" -- думал Вадим, -- а может быть, "агорафобия", убей не помню. Нужно будет заглянуть в психиатрию".
   Он осмотрел решетку окна -- прутья арматурной стали в палец толщиной.
   "Почему я не взял с собой пилочку, ее же можно засунуть в ботинок вместо "ступинатора". Черт! Я схожу с ума! Кажется, эта штуковина называется супинатор. Нет. Супинатор -- это отводящая мышца предплечья, а может быть, приводящая? Нужно будет уточнить, когда отпустят. А когда отпустят? -- задал он немой вопрос кому-то там, на воле, тому, кто будет решать его судьбу.
   Он подергал решетку -- ни малейшего колебания, края прутьев надежно утоплены в кирпичную стену.
   "Нужно будет обязательно в будущем иметь с собой пилочку, чтобы чуть чего, можно было ночью перепилить прутья и убежать", -- решил Вадим.
   -- Там внизу два ряда колючей проволоки, а между ними собаки, -- тихо сказал старый зэк. Он сам когда-то пережил подобное потрясение после первого ареста и запомнил это состояние эмоционального шока на всю жизнь.
   Вадим осмотрелся. Камера размером три на три. В углу параша. В метре от входа, параллельно двери, деревянный лежак от стены до стены, окантованный металлическим уголком. Там, где должна быть подушка, -- косо прибита доска. Вадим потрогал острый край уголка. И этот жест не прошел мимо внимания того, кто метнул напильник в "баушку".
   -- Об него руки удобно ломать, -- пояснил он, -- мне нужно было позарез в больничку попасть, когда по третьей ходке шел. Я размахнулся, -- тут он показал, сжатой в кулак, мускулистой, черной от наколок рукой, как он ударил со всей силы серединой предплечья об уголок, -- и две кости пополам!
   Странно, но этот рассказ каким-то образом успокоил Вадима. Он не мог объяснить себе причину некоторого прояснения сознания, но тем не менее это было так. Может быть, он начал успокаиваться от сознания того, что ему-то в данный момент, не нужно было, по крайней мере, ломать руки, для того, чтобы в попасть в больничку. Он лег на голые доски и уснул так крепко, как если бы он лежал на пуховой перине.
   Через три дня, как и было, обещано, Паша вызвал Вадима для ознакомления с протоколом допроса, и после того, как Гриднев расписался под строкой: "записано с моих слов верно", два конвоира повели его к прокурору для получения санкции на дальнейшее пребывание подследственного под стражей.
   Почему не догадались организовать комнатку для прокурора прямо в здании отдела дознания -- одному богу известно, но до сих пор водят арестантов с улицы Ленина через скверик оперного театра, мимо административного здания мединститута, а затем вниз метров двести по улице Восьмого марта, где и располагается прокуратура. Конвоиры оказались студентами-практикантами из высшей школы милиции и в нарушение всех инструкций не только разрешили Гридневу позвонить брату, но и опустили за него двушку в прорезь телефона-автомата. Дипломированных докторов водить в наручниках им еще не приходилось.
   А прокурор горластый попался с лицом красным, как жопа у павиана.
   -- Врач называется, -- гремел он на всю комнату, тыкая пальцем в фотографию, -- и такой пакостью занимается. Да Вас за такие упражнения нужно дипломов лишать!
   -- Во-первых, не Вы мне диплом выдавали и не вам его забирать, а во-вторых, Вы же не хуже меня знаете, что человек может быть признан виновным только по приговору суда и в соответствии с законом. Это же на стене за вашей спиной крупными буквами написано. Почему же Вы на меня, в таком случае, кричите? Я же еще не осужден. А в-третьих, существует интересное наблюдение: святошами тогда становятся, когда уже сподручнее молиться, чем грешить, -- очень спокойно сказал Вадим.
   Он уже понял, что пощады ждать не от кого и, кроме того, он знал, что судебное заседание будет происходить в районе и государственным обвинителем будет, кто угодно, только не этот мерин. Так зачем же отказывать себе в удовольствии подпортить настроение хотя бы одному козлу в прокурорском мундире. С ним произошло то, что происходит практически со всеми попавшими за решетку. Он стал ненавидеть, люто ненавидеть всех этих бездушных тварей, лишивших его свободы.
   Когда он вышел от прокурора, на улице уже томился брат с бумажным пакетом в руках.
   "Там жратва и блок сигарет "Плиска", -- объяснил он, вопросительно взглянув на конвоиров.
   Те молча кивнули в знак согласия: "Только чтоб не больше пяти килограммов было".
   -- Я же не курю.
   -- Угостишь, кого надо.
   "Молодые-то, пожалуй, попрактичнее нас будут", -- подумал Вадим, принимая передачу.
   "А перстень я потерял, понял? Потом скажу, где", -- сообщил он брату, понизив голос до шепота.
   На том и расстались. Когда Вадима привели обратно, их уже ждал "Воронок" плотно набитый арестантами. Не успел Вадим рассмотреть присутствующих, как машина въехала на тюремный двор. Со времен Екатерины здание из каленого кирпича называлось тюрьмой, а вот теперь стало почему-то называться следственным изолятором. Поговаривали, что если посмотреть на заведение сверху, ну скажем, с высоты птичьего полета, то выяснится, что корпуса казенного дома образуют собой замысловатую букву "Е". Во как зодчие старались. Угодить императрице хотели.
   Опять раздели Вадима догола, разрезали на части колбасу, проткнули грязной вилкой ветчину во многих местах, вытрясли сигареты из пачек, разломали их с особым сладострастием, потом ссыпали все вместе в пакет, вернули продукт Вадиму и втолкнули его в камеру. В помещении, рассчитанном на двадцать человек, размещалось сорок подследственных. Направо длинный стол, за которым сидели игроки в домино, налево -- "светланка". В углу, рядом с туалетом, жгли каблук от ботинка -- готовили сырье для приготовления туши. Без нее нельзя было производить татуировочные мероприятия. Самодельный краситель приготавливается следующим образом. Над горящей резиной устанавливается обыкновенная тюремная миска. Через некоторое время на стенках посуды образуется толстый слой копоти. Затем сажа ложкой соскребается в кучу и к ней добавляется вода и сахар. Считается, что от туши с сахаром меньше опухает кожа в месте наколки. Свет из двух прикрытых козырьками окон с трудом пробивался через прутья решетки, дым от горящих подошв и толстых самокруток с махоркой тоже улучшению освещения не способствовал. Жара стояла страшная, поэтому лучшими местами считались шконки у окна. Когда глаза немного привыкли к полумраку, Вадим спросил у зэка за столом, какие нары можно занять.
   "А вот там, у "светланки", -- не очень вежливо ответил арестант, плотоядно оглядывая пакет с едой в руках у новичка. Шконки, они же нары располагались в два яруса по обеим сторонам прохода. Действительно, одна шконка рядом с клозетом была свободной. Все, что делал в дальнейшем Вадим, оказалось с точки зрения сокамерников, абсолютно верным, хотя никто не учил доктора правилам камерного поведения. Вадим не пошел к указанной шконке. Он положил на середину стола пакет с едой и куревом и сел молча на лавку. "Возьмите там", -- показал он рукой на презент.
   Второй раз напоминать не пришлось. Бумажный мешок был мгновенно разорван, колбаса и ветчина заботливо очищена от табачных крошек, а тот факт, что сигареты были сломаны, казалось, никого не огорчил. Фильтры были выброшены, а сигареты были растерты в однородную табачную массу. Колбаса с ветчиной была разрезана и поделена между несколькими и без того упитанными арестантами, из чего доктор заключил, что в камере существуют патриции, которым жизненно необходим полезный животный белок, и плебеи, вполне довольствующиеся тюремной баландой. Мысль о том, что камера -- это, в сущности, микромодель общества, будет посещать в дальнейшем доктора еще не раз. Прежде чем начать трапезу, один из приближенных к камерной элите подбежал к окну, передал пару кусков сырокопченой вкуснятины широкоплечему малому, переговорил коротко о чем-то с ним, а вернувшись, спросил у Вадима:
   -- А ты?
   -- С осени закормлен, -- отрезал доктор, сам, удивляясь, как эта фраза чисто сельского происхождения пришла ему на ум.
   Вот уже несколько часов Вадим сидел на лавке, наблюдая за игроками в домино, интуитивно чувствуя, что ложиться на шконку рядом со "светланкой" не следует.
   И правильно сделал, что не лег, потому что лечь рядом с клозетом -- значит добровольно занять нижайшее место в трудно понимаемой посторонним человеком тюремной иерархии. Под вечер дежурный просунул голову в кормушку и выкрикнул пару фамилий, добавив в конце: "с вещами".
   Освободились две шконки напротив дверей, Вадим занял верхнюю. Тоже не бог весть что, прямо скажем, плохое место потому, что дежурный, заглядывая в глазок, видит лежащего рядом зэка, как на ладони, а это крайне нежелательно. Мало ли что? Захотел вздремнуть днем, а это запрещено. Те, которые подальше от глазка лежат себе целый день, а ты не моги. Конечно, в каждой тюрьме свои законы, может быть, в других заведениях подобного типа можно валяться себе на здоровье, но в том изоляторе, куда попал Вадим, это было строго запрещено. Опять же все зависит от дежурных, среди которых есть как либералы, так и консерваторы. Вадиму не повезло -- дежурил ортодокс. Не успел он прилечь, как кормушка открылась, вахтер сначала сделал указующий жест, а потом поманил пальцем. Вадим подошел к двери, и его выпустили из камеры. Трое вахтеров курили в коридоре.
   "Новенький, что ли? -- дохнул перегаром один из них. -- Почему лежим?"
   Вадим хотел сказать, что он не знал, что это запрещено, но не успел.
   "Лицом к стене", -- беззлобно приказал тот, который заглядывал в кормушку, а когда Вадим послушно повернулся, он крякнул натужно и со всей силы пнул его кованым сапогом. Удар прошелся в бедро, чуть пониже ягодицы, и доктор едва устоял на ногах. Если бы не стенка, он бы упал, пожалуй. Когда его снова втолкнули в камеру, и он пошел, прихрамывая к столу, один из подследственных хотел было засмеяться эдак понимающе, ведь через эту воспитательную процедуру проходили многие, но только он пасть раскрыл, чтобы поржать от удовольствия, что кого-то другого били, а не его, как взглянул на человека у окна и передумал смеяться. Так, хихикнул тихонечко и замолк. Видимо, там, у окна не дали санкции на осмеяние. Только присел Вадим на скамейку, как подошел к нему некто Рыжий и не хилый, потрогал оценивающе его синий китайский свитер и предложил:
   -- Жухнемся свитерками, мне скоро на суд. Судя по раскладу, мне условно дадут, а ты себе дернешь потом у кого-нибудь. Тебе же нескоро еще выходить?
   -- Вадим посмотрел на подержанный вигоневый пуловер Рыжего и жухнуться не захотел.
   -- А зачем мне у кого-то дергать? Мне чужого не надо.
   Рыжий сказал что-то вполголоса, доктор не расслышал, что конкретно, и отошел. Вадим пошел по проходу. На одной из нижних шконок метался в жару ворюга по кличке "Донбасс". Ему уже неделю делали татуировку на спине. В конечном варианте должен был получиться фрегат, то ли "Паллада", то ли "Летучий голландец", парусник, в общем. По существующей негласной инструкции, накалывать нужно понемножку, во избежание нежелательной припухлости, но Донбасс торопился заполучить судно на спину в предельно короткие сроки, потому что через пару дней его должны были выдернуть на суд. Вот и накололи ему за один день всякие там недостающие нок-реи и фок-мачты, и плыл теперь корабль не по синему морю, а по багрово-красной, чудовищно опухшей коже спины. Вадим посмотрел на потрескавшиеся от высокой температуры губы, потрогал лоб, пропальпировал подмышечные лимфоузлы и заключил, что больного нужно срочно госпитализировать.
   -- Мы ему предлагали к лепилам пойти, а он мандражит, говорит, что после больнички за такую наколку в ШИЗО могут определить, если не вложит того, кто накалывал.
   -- Но у него же может сепсис развиться, если он не будет антибиотики или, на худой конец, бактериостатики принимать.
   -- Что это за бактериостатики такие? Ты доктор, что ли? -- поинтересовались уголовнички и сразу же зауважали. Все зауважали, кроме Рыжего. Он занимал шконку у окна, ежеминутно набивал махоркой толстенные козьи ножки и дымил ими нещадно, а у другого окна сидел некурящий, тот, которому шнырь относил колбасу и который вообще питался отдельно. Все хлебали баланду за столом, а ему приносили еду на маленькую тумбочку. Берегущий свое здоровье был одет в затейливо вышитую крестом тончайшего полотна гуцульскую рубаху, готовую лопнуть на его широких плечах. Он полулежал, читая свежий номер "Литературной газеты".
   "Откуда в камере "Литературка"?" -- удивился Вадим, незаметно оглядывая гуцула.
   После ужина в камеру втолкнули маленького, похожего на черного паучка человечка с кривыми ручками и ножками. Пришел этап с Куединского района. Человечек занял нижнюю шконку под Вадимом. Он достал из полотняного сидора три громадных селедки, а когда набежавшие патриции нарезали ее отточенными ручками ложек на кусочки, он взял себе один, но есть не стал. Видимо, ему было не до еды. Он поднял грустные глаза наверх, увидел, что Вадим не подошел к столу, подумал немного и протянул доктору свой кусок. Описываемая селедка представляла собой непонятный для российского потребителя феномен. Уже давно уплыла куда-то далеко от берегов отчизны приличная сельдь, остались только хек серебристый и рыба с неприличным названием: бельдюга и простипома, уже давно вместо нормальной бочковой селедочки продавалась пересоленная постнятина в банках так называемого пряного посола, а в тюрьме презренным арестантам выдавалась на этап нежнейшая, малосольная, истекающая жирком сельдь атлантическая. Как удалось сохраниться рыбке в системе государственного управления лагерями -- непонятно, но именно ее выдавали преступникам в столыпинских вагонах в качестве сухого пайка. Практично -- товар не портящийся, вот только пить после нее хотелось. Но зато, как легко чистилась знаменитая дочь Атлантики. Подденешь ногтем на хребте у головы, и сползет шкурка целиком, как фильдеперсовый чулок с ноги прелестницы.
   Человечек, пожертвовавший обществу паек, совсем загрустил. Сидел, оцепенело глядя в одну точку, и такое горе написано было на его лице, что хотелось отпустить его тотчас же домой без суда и следствия. Видно же, что человек раскаялся. Жил себе тракторист, не тужил в глухой удмуртской деревушке Большой Гондырь, что в переводе на русский обозначает "Большой медведь", поехал как-то на мотоцикле по делам, а впереди старушка ковыляет, глухая, как пень. Только поравнялся с ней, а она возьми да и шагни под колесо и сразу наповал. Ну, в деревне все свои -- участковый, когда арестовывал, так не сразу в машину запихнул, а дал время сидор с продуктами и вещами собрать. Даже с матерью проститься разрешил. Отсидел убийца древней старушки несколько дней в местной кутузке, а вот сегодня был отправлен в область. Погоревал мужичок еще немного, а потом прилег на нары и сидор с собой рядом положил. А как пробудился, глядь! А сидора и след простыл. Как же так? Он же не шпаровал продукты, он же честно поделился. Неужели украли? Покрутился, осмотрел все вокруг себя, даже под шконку заглянул -- пропал мешок. Пошел по рядам, смотрит, а носки, которые ему матушка в дорогу положила, на ногах у Рыжего. Как он только их на свой сорок последний размер натянуть ухитрился? Подошел человечек, показал рукой:
   -- Мой носки, -- говорит.
   -- А на них написано, что ли? Шлепай отсюда, татарская морда!
   -- Я не татарин, я -- удмурт, а ты -- шакал, -- сказал паучок.
   Пошел он к себе, сел на шконку и еще больше загрустил. А Рыжий и впрямь снял носки, теплые такие, из овечьей шерсти связанные. Наверное, вернуть их решил. Да нет! Просто на толстые носки ботинки не налазили. Обулся он, старательно обувь зашнуровал, как будто на прогулку собрался. Подошел к им же обворованному, взялся левой рукой за верхнюю шконку, чтобы, стоя на одной ноге, не упасть, и страшным ударом в лицо концом тупоносого ботинка опрокинул удмурта. Не успел еще, бедняга, схватиться за сломанную переносицу, а уже две алые струи залили рубаху. Хлестала кровь из ноздрей, как из шланга.
   "Сейчас я отдохну маненько, -- ласково пообещал Рыжий, -- а потом из тебя Машеньку сделаю, и будем мы с тобой баиньки".
   "Один раз ударил и уже задохнулся -- курит много. Если с первых ударов не завалит меня -- сам сдохнет через минуту от усталости", -- думал Вадим, спускаясь вниз.
   Он еще не составил для себя четкого плана действий, но знал точно, что чужие носки Рыжий носить не будет. Вадим никогда не был хулиганом. На этот счет он имел свое, отличное от других мнение. Безмерно удивляли интервьюируемые известные в отечестве люди, актеры особливо. Все дамы дружили в детстве только с мальчиками и лазали, как макаки, по деревьям, а все мальчики, ну все без исключения в детстве были хулиганами. Даже те, которых маменька за руку в школу водила, а потом встречала сына, чтобы товарищи за сексотство не поколотили. Прямо гордятся артисты своим хулиганским прошлым, а между тем, хулиганы, по мнению Вадима, -- самая мерзкая прослойка преступного мира. Они хуже воров и разбойников, потому что те преступают закон из корыстного интереса, а хулиганы -- исключительно из любви к искусству. Ведь если вор украл кошелек, он тебя не унизил, а хулиган именно этого и добивается. Он сквернословит, унижает кавалера на глазах у возлюбленной и чем покорнее ведет себя жертва, тем больше борзеет хам. Ему же в кайф окружающих его трусов унизить и морально растоптать. Не было бы робких, вымерли бы хулиганы, как динозавры. Может быть, те люди искусства, которые себя к этой позорной когорте причисляют, не ведают просто, о чем говорят? Разбил окно в школе? Дак это не хулиганство, а шалость или, если угодно, озорство. Обменялся ударами с приятелем из-за предмета общего обожания? Так это мужское выяснение отношений и не более того. Именно, так все конфликты в Енотаевке и разрешали. И всегда один на один. А струсить не смей! Позор это! И Вадим не был исключением, сам никого не задирал, но и не уступал никогда.
   Он подошел к Рыжему и сразу же допустил грубую ошибку -- взялся обеими руками за стояки нар. Так и стоял, раскинув руки по обоим сторонам прохода, не зная, с чего начать. А Рыжий точно знал, что нужно делать. Он затаил падло на фраера, не пожелавшего обменяться свитерами, и догадался, что этот гнилой интеллигент решил заступиться за удмурта. Рыжий обратил внимание, что этот дурачок зацепился за стояки, значит, даже руки не сможет поднять для защиты, и ударил резко и точно по бровям. Вспыхнуло искрами у Вадима под веками, он ухватился крепко за одежду Рыжего, прижался лицом к прокуренному пуловеру и не отпускал его, ожидая пока прояснится зрение. А Рыжий молотил лихорадочно по затылку Вадима, бил, не целясь, по твердому загривку, вывихивая себе пальцы и стал выдыхаться. Когда Вадим почувствовал, что интенсивность ударов резко пошла на убыль, он оттолкнул от себя противника и с изумлением услышал, как Рыжий предложил, задыхаясь: "Ну что? Может, хватит?"
   Вроде бы он уханькал до полусмерти этого лоха, а теперь сжалился над слабаком.
   -- А я еще и не начинал, -- сказал Вадим, с такой силой беря Рыжего на "кумпол", (так назывался в Енотаевке удар головой), что собственным лбом почувствовал, как хрустнула носовая перегородка врага. Он бил его легко, без устали, без видимого напряжения, а главное -- без одышки. Так, как если бы он колол у себя на Волге в Енотаевке дрова. Если бы лингвисты позволили соединить два таких несовместимых на первый взгляд понятия, как злоба и веселье, тогда бы душевное состояние Вадима можно было бы охарактеризовать, как злобное веселье. Негативные эмоции, накопленные за эти четыре кошмарных дня, находили выход в физических упражнениях.. Никогда раньше не бил Вадим лежачего, а теперь пинал в конопатую харю Рыжего, с каждым ударом все глубже загоняя его под нары, и никогда, ни в тот момент, ни после, не пожалел он об этом потому, что знал наверняка: окажись этот скот сильнее, он не только не пощадил бы его, но постарался бы так бить, чтобы максимально продлить удовольствие, безмерно унижая, издеваясь и делая передышки. Короче, убивал бы с наслаждением. Раз и навсегда усвоил тогда Вадим для себя правило: "Если на тебя идет дикарь с дубиной, неразумно читать ему проповедь. Для дальнейшего взаимопонимания нужно тоже взять в руки дубину". Рыжий отмыл морду, хотел прилечь на спину, чтобы остановить кровь из носа, а тот, который большой и некурящий в гуцульской рубахе, тихо так: "К дверям ложись. Сюда он ляжет" -- и на Вадима пальцем показал.
   -- Ты сегодня не спи, -- шепнул один из сокамерников, -- а то полоснет тебя Рыжий по соннику.
   "Сонник -- это сонная артерия, что ли? -- думал, лежа с открытыми глазами, Вадим. -- Сколько же я могу без сна вытерпеть? Может быть, на живот лечь? Но тогда он в ухо ударит -- были такие случаи: наставит гвоздь в ушной проход и одним ударом в мозг по самую шляпку".
   Полночи так лежал, маялся, пока спящий справа не успокоил тихонько:
   -- Спи, доктор, он не придет. Его Племянник сразу кончит.
   "Ах, вот оно что, -- удивился Вадим, -- значит, отдельно питающийся, здоровенный гуцул с "Литературкой" в руках и есть легендарный Племянник".
  
  

Часть шестая

  
   История жизни Племянника не типична и должна, по всей видимости, представлять собой узко профессиональный интерес не только для отечественных, но и для зарубежных врачей-психиатров. Эти знатоки человеческих душ давно уже описали интересный синдром, когда человек, получивший тяжелую черепно-мозговую травму, вдруг резко меняет свои поведенческие характеристики. Синдром этот не надо путать с психическими заболеваниями, ибо последние в большинстве случаев сопровождаются нарушением восприятия окружающей действительности, всякими там галлюцинациями, иллюзиями, раздвоениями личности и многими другими милыми симптомчиками; эти же, в голову травмированные, меняют свое поведение, оставаясь внешне как бы нормальными людьми. В качестве примера описывается случай, произошедший с мастером спорта по велогонкам на треке. Образцовый семьянин, законченный подкаблучник, запуганный тещей и женой рогоносец упал с велосипеда и больно ушибся головой. Ровно через двадцать один день, а именно, столько времени рекомендуется соблюдать постельный режим во избежание рецидива головных болей в дальнейшем, господин Пенкин (такова была фамилия больного) вернулся домой. Он давно уже находился на положении изгоя в своей собственной ячейке общества, и на этот раз теща с женой не изменили себе. Они съели на обед хорошо прожаренную курочку, о чем свидетельствовала целая гора косточек и даже кусочек недоеденной румяной гузки, а возвратившемуся из больницы мужу подали дежурное семейное блюдо: заржавевшего от старости и заветренного от многократного оттаивания хека. По поводу этой океанической хековины, друзья не раз уже подначивали его и даже нарисовали в раздевалке тощую рыбину с надписью внизу: "От "Х" к "П" -- с любовью!"
   И вот кроткий в недавнем прошлом, послушный, как флюгер, и вежливый до отвращения супруг берет этого хека и фуяк! Жене по прическе. Хиздык! Теще пенделя, да такого, что она из тапочек выпрыгнула, и не успели дамы опомниться, как очутились на улице, а вслед им полетели шмотки и чемоданы. И пустился во все тяжкие спортсмен, и никогда больше не позволил сесть себе на шею ни одной стерве. До того исправился, что чуть было в тюрьму не угодил за многоженство, а уж каким компанейским товарищем стал, каким хозяином хлебосольным, любо-дорого смотреть. Нарадоваться не могли.
   Нечто подобное произошло и с Племянником. Он остался в раннем детстве без родителей, воспитывался дядей и когда на вопрос учительницы о том, кем работают родители, ответил, что дядя -- сварщик, а тетя -- буфетчица, стал незамедлительно называться Племянником. Цветы жизни -- дети в отношениях между собой злобны, безжалостны и не по-хорошему наблюдательны. Впоследствии эта кличка переросла автоматически в блатную кликуху и на фоне всяких там Быков, Кисок, Амбалов и Шаламов выглядела даже оригинально. Дядя пил запоем, бил пацана по пьяному делу так, как если бы хотел убить, а делать этого не следует потому, что вырастают из таких детей либо патологические трусы, либо злобные хорьки. Третьего не дано. Племянник вырастал трусом, вернее, не трусом, а как бы это поделикатнее выразиться? Ну, скажем так: он не был храбрецом, так будет ближе к истине. А ростом и комплекцией сверстников резко обогнал и смотрелся на их фоне, как бройлер среди беспородистых несушек. Не дрался никогда и даже вида крови не выносил -- плохо делалось. Выпивали однажды всем классом на пустыре за школой, открыли банку с килькой на закусь, махнула Наташа Меленьева рукой и по самую надкостницу насадила средний пальчик на зазубренную крышку. Отдернула руку, брызнула кровь на серебристую рыбку, и грохнулся Племянник во весь рост -- обморок случился. Так стыдно было после этого случая -- чуть школу не бросил. Решил он тогда волю закалять, но сначала необходимо было закалить себя физически. Повесил в сарае мешок с песком и бил его ежедневно, да так, что потолочная балка сотрясалась. И ведь не зря! Пришел, как-то дядя поддатенький, стал по своему обыкновению супругу гонять, Племянник заступился, а тот с горлышком от бутылки буром на него. Стукнул парнишка родственничка легонько совсем, не размахиваясь, а дядя брык с копыт и лег на спину. Посинел, как баклажан почему-то, охладился отчего-то, как холодильник, -- еле откачали. А смелости все равно не прибавилось. Племянник от этого страдал и кавказцам по-хорошему завидовал. В раннем детстве подсмотрел он драку между осетинами. На Урале много было их, ни за что ни про что высланных. Ну, так вот, ударил Цгоев Мамиева перочинным ножом, тот подставил руку, защищаясь, тонкое лезвие пробило предплечье насквозь и обломилось. Подбежали земляки, разняли бойцов, и вот какая картина на всю жизнь Племяннику запомнилась. Стоит Мамиев, объясняет что-то вежливо старику-горцу, а у него между лучевой и локтевой костью, кусок лезвия торчит. Кровь по пальцам стекает, уже лужица возле ботинка, а он вроде как и не замечает ничего. И влюбился тогда русский мальчик в горцев и считал их почему-то всех грузинами. Так влюбился, что даже "Витязя в тигровой шкуре" Шота Руставели чуть не наизусть выучил. Прямо бредил Тариэлем этим и считал всех кавказцев благородными, отважными, гостеприимными и великодушными; такими, какими и должны быть настоящие горцы.
   Племянник знал названия грузинских вин, хотя не пил их ни разу. Бравировал упоминанием всяких там Цинандали, Саперави, Мукузани, Гурджаани, Киндзмараули, Ркацители, и даже знал, что самое сладкое и вкусное вино в мире -- Салхино. Он выучил по-грузински "моды як", что в переводе обозначает "иди сюда" и модыякал в присутствии кавказцев где надо и не надо, чаще всего не к месту. Степень обожания горцев была столь велика, что когда он увидел в саду Горького, как какой-то подонок пырнул ножом мужика в ягодицу и забежал в женский туалет, спасаясь от милиции, он не сдал его потому, что беглец был грузин. Так по крайней мере ему показалось. И вот однажды стоял он в очереди на колхозном рынке -- дядя попросил фруктов купить, а впереди его ветеран войны на трость оперся, весь в орденах и медалях. И видимо, этот защитник родины тоже в генацвале был влюблен, а может быть, просто, подлащить хотел, чтобы тот товар подешевле продал.
   -- Гомар джобе, -- поздоровался старик.
   -- Комар в жопе, -- ответил продавец.
   Он крепко пил этот грузин, что редкость среди кавказцев, и был то ли с похмелья, то ли просто не в духе, а может быть, его вывело из себя неправильное произношение грузинского слова.
   -- Что ви хотели, четлах? -- с издевательской вежливостью спросил он ветерана.
   Племянник не мог перевести на русский слово "четлах", но точно знал, что употребляют его в значении уничижительном.
   -- Что это вы? -- изумился он. Человек старше вас, а вы его обзываете.
   -- Послюшай, сивинья! Ыды отсюда!
   -- Сами вы свинья, -- осмелился сказать Племянник, и тут же спелая груша взорвалась у него на лбу, как граната. Хотел он схватить этого хама через прилавок, но не успел. Набежали, уронили, напинали, вынесли на ногах с рынка любимые им кавказцы. Видел Племянник боковым зрением, как ухмыляется прикормленный торгашами мент, но то, что произошло дальше, он даже представить себе не мог. Подошел к менту грузин, сунул ему денежку в карман, не скрываясь, и только собрался Племянник лицо под краном обмыть, как был арестован за оскорбление национальных чувств наших друзей с Кавказа. "Ты почему продавца четлахом обозвал? А ты знаешь, сколько за разжигание национальной розни дают?"
   Спасибо, что этот мент хорошим оказался, пожурил только, но на пятнадцать суток не определил -- отпустил с миром.
   Племянник вернулся домой, посмотрел на себя в зеркало и остался доволен. Есть, конечно, фонари и кровоподтеки, губы разбиты тоже, но ведь зубы и нос, слава богу, целые, и на том спасибо. Вот только мушки все время перед глазами мелькали, и тошнота появилась. Но все это -- ерунда, главное страдание доставляли душевные муки, он ведь их так любил -- этих детей гор. Вскоре к состоянию душевного дискомфорта, прибавились еще кой-какие симптомы: усилилась головная боль, появилась тошнота, рвота, а потом вроде как воздуха стало не хватать. Вышел на улицу и упал. Это его и спасло. Потому что упади он дома, полежи пару часиков без медицинской помощи, и уже не спасли бы, пожалуй. А так был доставлен в отделение нейрохирургии с диагнозом: "Закрытая черепно-мозговая травма, субарахноидальная гематома". Объяснили потом доктора, что лопнул махонький сосудик в голове, стал кровить, а крови вытекать некуда. Начинается давление на мозг, и как только продолговатый мозг ущемится, дыхательные центры заинтересуются, так и умрет травмированный, и не оттого, что по морде били, а от дыхательной недостаточности скончается. Племянник не умер, но что-то замкнуло в голове после трепанации черепа, и вернулся он домой другим человеком.
   В первый же вечер поехал в центр, жил он вообще-то в поселке "Шпальный", посетил ресторан и покалечил знаменитого в городе бандита по кличке Дюля.
   Они его первые зацепили. Ну, представьте, какой-то незнакомый амбал приглашает центровую красавицу на танец, не зная и не ведая, что на нее сам Дюля глаз положил. А это означало, что должна теперь милочка сиднем сидеть, одна-одинешенька, всем кавалерам отказывать, ждать и радоваться до слез, когда ее сам Дюля на танец пригласит. Он здесь мазу держал, авторитет имел непререкаемый и непонятливых ставил на место незамедлительно. Так случилось и на этот раз. Толкнули вроде ненароком раз, потом другой, а когда Племянник возбух, щелкнул кнопкой ножа-выкидухи один из Дюлиных шестерок, оттянул у парня рубаху на животе и одним ударом острого, как бритва, лезвия, располосовал ткань до самых брюк. Знай, мол, наших и не высовывайся, а то следующим ударом не рубаху, а требуху вскроем.
   Повернулся резко Племянник, и так быстро пошел к выходу, что создалось впечатление, будто бы он пера испугался. С кем не бывает. Мало ли, что ростом велик -- против лома нет приема. Один пьяненький говноед даже огурцом хотел в спину кинуть, да передумал и правильно сделал, потому что после этого броска он не только швыряться овощами, но и есть бы их до конца жизни не смог, по причине неминуемого разрушения жевательного аппарата.
   "Барышню-то на место поставь, куда побежал, джентельмен сраный!" -- крикнул тот, который рубашку испортил. С издевкой фразу произнес, от собственной безнаказанности кочевряжась и борзея.
   А Племянник и не думал убегать. Он подошел к ящику, висевшему над гидрантом, с надписью "ПК", что должно было, по всей вероятности, обозначать -- пожарный кран, отщипнул, как травинку, повешенный для блезиру замок, достал брансбойт и пошел с ним назад, не чувствуя, что прорезиновый шланг змеей волочится за ним по полу. Заметил. Отстегнул, не суетясь, наконечник от пожарной кишки и вбежал в банкетный зальчик, где гуляло фартовое ворье.
   "Русских кабаков без драк не сыщешь", -- это верно, но такого побоища не помнили ни официанты, ни постоянные посетители ресторана. Визжали приблатненные мурки, в панике покидавшие банкет, разбегалось и расползалось по углам непочтенное криминальное собрание, вот только Дюля не мог уже передвигаться, сраженный первым, чудовищной силы ударом, а рядом мычал, пытаясь поднять окровавленную голову тот, который грозился кишки выпустить и джентельменом Племянника обозвал.
   Сыпанула обезумевшая публика на эстраду, сбивая с ног оркестрантов и топча дорогие инструменты, а за всей этой шоблой резво бегал очень большой человек в разрезанной рубахе, крушил все на своем пути, опрокидывал накрытые столы, размахивал орудием, как Илья Муромец палицей, только на палице должны торчать для усиления убойности шипы, а на брансбойте сверкали острыми углами цапфы, при помощи которых должно осуществляться крепление наконечника с замком шланга.
   И потешился на славу и успел уехать на такси за минуту до приезда милиции Племянник, да его и искать не стали. Подумаешь, горе-то какое? Бандит бандиту череп проломил. Обыкновенная воровская разборка, а Дюля этот уже всю плешь правоохранительным органам переел, его если бы даже и вовсе замочили на глушняк, то и тогда бы никто не вскручинился.
   А Племянник уехал наутро в веселый до ужаса город Кунгур, на территории которого располагались две зоны: общего и усиленного режима, где жизнь человеческая стоила не дороже бутылки водки, где будущие конвоиры и потенциальные обитатели камер играли в одной футбольной команде, где он рос когда-то и проводил на берегу Сылвы с детьми потомственных каторжан больше времени, чем дома или за школьной партой.
   Через несколько дней к центральному рынку подъехал заказной автобус, то ли "Пазик" то ли "Лазик", черт их разберет, этих ублюдочных представителей родной автомобильной промышленности. Только идиот мог придумать конструкцию машины, при которой даже в адскую жару, невозможно отключить отопление в салоне. Однако молодые люди спортивно-бандитского вида, просидев в этом пекле часа три, судя по всему, чувствовали себя комфортно, а главное, как-то больно уж уверенно. Они надели не спеша капроновые чулки на головы, взяли в руки металлические прутья; а покинув автобус, разделились на две группы: одна ворвалась в помещение рынка через настежь открытые двери с надписью "Вход", другая блокировала пути к отступлению.
   Били всех подряд. Всех смуглых и усатых. Попало ни за что ни про что и азиатам. Разбираться с национальной принадлежностью было некогда. Русских не трогали. Свистели прутья, опускаясь на тела и головы, летели в разные стороны плоские, как блины, грузинские фуражки и различных фасонов тюбетейки, смачно лопались под ногами мандарины, апельсины и другие дары южной природы, опрокидывались весы и падали под ударами торговцы, а особо выделялся яростью и силой, самый большой из нападавших и не по комплекции проворный. И хоть превосходили южане числом уральских ребят, а убегали, пытались спрятаться под прилавками. Рассказывали очевидцы, как один малюсенький продавец тюльпанов залез под широкую юбку пышнотелой торговки из Краснодара и там пересидел экзекуцию. Безотказно сработал один из законов поведения толпы в экстремальной ситуации: "Все бегут, и я побегу от греха подальше". Храбрые гугеноты тоже в основном спасались бегством в Варфоломеевскую ночь, но они отмстили своим гонителям, пусть не на поле брани, но весьма оригинальным способом. Они заслали своего лазутчика протестанта Генриха Наваррского во вражеский стан Екатерины Медичи в качестве официального жениха для королевы Марго, и наслаждались впоследствии самим сознанием того факта, что их ставленник находился по ночам сверху поверженного им врага, да и днем мог задрать ей подол, как какой-нибудь кухарке, и отомстить ей за всех убиенных гугенотов, всяко разно, в любую минуту и в любую часть ее католического тела.
   Избитым на рынке торговцам отомстить погромщикам не удалось. Наоборот! К перенесенным ими страданиям физическим прибавились еще и моральные, потому что на следующий день снова заявился Племянник и обложил всех данью. Тот, который разбил о его лоб грушу, должен был платить больше всех. Слово "рэкет" появится гораздо позже, но можно смело утверждать, что Племянник был одним из первых рэкетиров, ибо первый заложил основы нецивилизованного сбора налогов с торгующих на рынках южан. Его ненависть к грузинам пугала и была на уровне патологии. Он ненавидел кожей, сердцем, мозгом, ненавидел слепо и бездоказательно.
   -- А вот Вахтанг Кикабидзе тоже плохой? -- спрашивали его те, кто отваживался быть любопытным.
   -- Нет, -- отвечал Племянник. -- Буба хороший, и я его люблю, но это только до тех пор, пока я не пойду покупать у него груши.
   Одно из лиц, приближенных к Племяннику, -- доктор, оказывающий нелегальную хирургическую помощь его бойцам, получивших ранения "на работе", наблюдая симптом зоологической ненависти патрона к целому народу, спровоцированной знакомством с одним из худших его представителей, говаривал полушутя, полусерьезно за рюмкой водки знакомому психиатру, о том, что любой агрессивно настроенный националист надлежит немедленному и принудительному медицинскому обследованию на предмет обнаружения у последнего так называемого "посттравматического синдрома Племянника". И главным вопросом при заполнении истории болезни должен быть следующий: "А не ударялся ли пациент в детстве головенкой о твердые предметы и не проламывали ли ему черепушку в более зрелом возрасте?"
   Самое интересное в этой истории то, что вскоре у Племянника появились помощники, да такие ретивые и добросовестные, что ему бы позавидовал сам налоговый инспектор.
   А знаете, какую национальность имел самый усердный из них? Никогда не догадаетесь. Он был грузин. Этот кацо не только собирал оброк с земляков, но еще и помогал Племяннику избавляться от конкурентов. Так что вскоре Племянник совсем забурел, на рынок не ходил -- ему и так регулярно мзду отстегивали, и жил бы он так и дальше припеваючи, не пожелай Паша "склонить" его пассию. Кстати сказать: успела-таки симпатичная бандерша сообщить другу об интересных притязаниях следователя.
   Племянник не поверил: мало ли что вздорной бабенке покажется? Вернее, он сделал вид, что не поверил, а то ведь тогда пришлось бы охальника наказывать, дабы себя в глазах подруги не уронить. Теперь же, после рассказа Вадима о его злоключениях, сомнений больше быть не могло. Паша не только мент поганый, но он еще и свободой подторговывает, жертву тем самым в угол загоняет, а потом с ними блуд свой чешет.
   История с Тиной являлась тому подтверждением. И стал Племянник с доктором неразлучен -- водой не разольешь, ну прямо, как гайдаровские Чук и Гек. Да и как не задружить, когда нашлась общая точка соприкосновения -- общая цель в жизни: Пашу наказать. Какие только козни не придумывали. Чрезвычайно заманчивой казалась идея разоблачения Паши с помощью подсадной утки. Написать, например, следователю Бобкову анонимку о том, что аппетитнейшая официантка сделала из школьной резинки для стирания двоек ресторанную печать, и стала якобы покупать водку "Московскую" по госцене, штемпелевать ее втихую и продавать потом родимую по ресторанной цене ящиками. Заарестует ее Паша и только начнет "склонять", а она его цап за инструмент и будет держать его в зубах до тех пор, пока сослуживцы на крик не сбегутся. Ну, конечно, девушку хорошо подогреть придется -- за бесплатно кто на такой подвиг согласится. А Павла Георгиевича за изнасилование подследственной в извращенной форме в кондей! Потом эту идею заговорщики отмели как несостоятельную потому, что Пашу пошлют непременно на специальную ментовскую зону, где, разумеется, тоже не курорт, но где насильников, к большому сожалению, не насилуют. Как врач, а следовательно, как представитель гуманнейшей профессии, Вадим предлагал осчастливить судебную медицину изобретением нового диагноза: "Публичная кастрация отличника областной прокуратуры с последующим летальным исходом".
   Он вообще был настроен на более радикальные методы избавления человечества от этого козла, но Племянник обсасывал эту тему без особого энтузиазма. Если сказать точнее, он слушал, но почему-то молчал, что было удивительно потому, что о любых других вещах он говорил охотно, суждения имел независимые и чаще всего -- неординарные. Возможно, трепанация черепа не только пробудила в нем дремавшую до травмы агрессию, но и каким-то чудесным образом способствовала стимуляции его интеллектуальных способностей.
   "Все зло на земле, -- говорил Племянник, -- от чрезмерной забывчивости. Некоторые умники рекомендуют дифференцировать злопамятство от мстительности. Зло якобы можно помнить, но мстить при этом не желать. Чушь это! Не мстишь, значит, и зло тебе причиненное, забыл. Отсюда и выражение: "зла не помню". Но если человек оставляет без последствий, умышленно причиненный ему вред, значит, он косвенно потворствует злодейству. Забыл, значит, предал себя. Вот ты сидишь, мечтаешь Паше отомстить, а я скажу тебе, как все будет. Будешь мечтать и в мыслях сто раз его убьешь, а как освободишься, выйдешь в город, а там солнышко, мамзели на любой вкус, мини-юбки на упругих местах прямо по швам рвутся. Не устою, Господи! И подумаешь ты тогда: "А ведь за мента-то вышак дают, вот если бы была гарантия, что не разоблачат, тогда бы..." А вот гарантии-то, мой дорогой доктор, как раз и нету, потому что у человека есть только одна гарантия, что рано или поздно он копыта откинет, а больше, уважаемый эскулап, гарантий-то и нету. Вот и появится мыслишка: "Да ну его к лешему, сидеть еще за козла". И забудешь, а значит, простишь, и не только не отомстишь за выброшенные из жизни годы, но, если встретишь его в городе, то поздороваешься с ним, скорее всего, трусливо сообразив: "Поприветствую-ка я его, голова не отвалится, а то, неровен час, опять посадит". И так думают и поступают почти все, а если бы они думали иначе, то места злобно-дебильных следователей, иезуитов-прокуроров и коррупированых судей вечно бы были вакантны из-за отсутствия кадров. Представь: миллиончиков двадцать по статье 58, за всякую там террористическую деятельность, всевозможное вредительство к стенке поставили, другие сами от голода и цинги в лагере околели, а теперь скажи мне: слышал ли ты хоть раз, чтобы какого-нибудь представителя наших судебных органов за несправедливо вынесенный приговор наказали? Не застрелили, не зарезали, а хотя бы за решетку бросили? Не слышал? И я не упомню, а что тому виной? Забывчивость! Вот так и ты струсишь, не обижайся, но забудешь, вернее, заставишь себя забыть, зла не держать -- так-то оно спокойнее.
   -- А ты?
   -- А я нет, -- заиграл желваками Племянник, -- и объясню, почему, все равно ведь спросишь. Общеизвестно, что существует четыре типа психической организации индивидуумов. Кстати, это твой коллега Гиппократ первый подобную классификацию предложил: сангвиники, холерики, меланхолики и флегматики. Так вот знай, что существует еще одна неофициальная градация. Вот она: "Все люди делятся на две категории: шустрики и мямлики". Вот я, например, шустрик
   -- А я мямлик, что ли? -- обиделся Вадим.
   -- А вот это, дорогой доктор, мы выясним после того, как ты от хозяина откинешься.
   Интересно было общаться с этим рэкетиром.
   "А что тут удивительного? -- частенько прокручивал Вадим, все от него услышанное. -- Остап Бендер к гражданину Корейко, тоже в этом же качестве подъезжал, а какой милый был человек, этот незаконнорожденный сын турецкого верноподданного. И с Беней Криком тоже не соскучился бы, появись он на соседних нарах". Не скучно было с Племянником, жаль, что недолго общались. После суда их бросили в разные кассационные камеры, а потом Племянник пошел на четыре года в Соликамск, а Вадим был этапирован в Ныроб. Судьба, однако, так распорядилась, что однажды Племянник дал о себе знать, и не просто там весточку прислал, а прямо-таки выручил.
   Случилось сидеть Вадиму в штрафном изоляторе, и вот за что. Дежурный, он же вахтер, он же вертухай, вел себя с обитателями кассационной камеры не просто некорректно, а прямо скажем, -- оскорбительно. То ли он любил Хазанова, то ли спецом хотел побольней уесть, раздраконить -- сие неизвестно, но так или иначе, обращаясь к осужденному, он всегда заканчивал речь словами: "Ух ты, какая!" Скажем, просит зэк лист бумаги, чтобы жалобу в вышестоящие инстанции написать, а он в ответ ему: "Ух ты, какая!" Или застанет, кого-нибудь днем, лежащим на нарах, откроет кормушку, фамилию спросит и обязательно: "Ух ты, какая!" Нет нужды объяснять, что называть мужика женским родом -- оскорбление, а в тюрьме -- особенно. Заметили как-то на прогулочном дворике, что из бетонной стены кусок медной проволоки торчит. Собственно, это даже не проволока была, а кусок троллея, ну, от которого ток трамваи и троллейбусы для движка получают. Раскачали, отломили, загнули в пульку, заточили о цементный пол передний изгиб, чтобы посильней травмировать, надергали из трусов резинок, свернули в толстый жгут, накрыли рубахой решетку над чахоточной лампочкой и тем самым свет приглушили, заорали дурным голосом в ночи, что, мол, убивают, забили ногами в дверь, и только, гад, кормушку приоткрыл, засветили из рогатки в лобешник, аж кожа лопнула. Ну, крик, шум, шмон, и случилась вещь для тюрьмы невероятная. Даже после персонального собеседования опера с каждым зэком в отдельности никто не продал стреляющего. Вот как достал камеру, козел! Ну, а сексоты и наседки в кассационной камере не предусмотрены. Что уж там вынюхивать, когда суд уже прошел и срок получен. Только не думайте, что вели себя допрашиваемые, как Олег Кошевой: "Знаю, мол, но не скажу", а если вам кто-нибудь такое расскажет, то не верьте, ибо как только этот сумасшедший произнесет: "Знаю, но не скажу", его смело можно в психушку отправлять без предварительного консилиума докторов с диагнозом: суицидальная попытка. Поэтому все говорили примерно так: "Спал я, начальник, ну, че в натуре? Ну, че бы я скрывал? Только уснул -- крик! Глаза открыл -- не видно ни хрена".
   Точно такие же показания давал и Вадим, но почему-то именно его с мошенником по кличке "Гусь" определили в ШИЗО. А дальше все по отработанной схеме, только с той разницей, что обычно после шмона можно одеваться, а тут -- нет. Одежду и обувь забрали, а выдали на босу ногу коцы -- арестантские ботинки с заклепками по бокам, брюки еще дали и китель. Маечку тоже конфисковать не забыли на пятнадцать суток. Запихнули в одиночку. Полумрак. Через замерзшее окно едва пробивается свет. Форточка приоткрыта, на улице мороз градусов двадцать, а в камере градусов примерно восемь-девять тепла, но главное неудобство, что пол суриком выкрашен.
   "Они что? Совсем тут обалдели? -- возмутился Вадим. -- Ремонт среди зимы затеяли? Когда же при такой температуре это высохнет?"
   Сделал два шага -- что-то хлюпает под ногами. Присмотрелся. Принюхался: "Твою мать! Это же кровь на полу, а не сурик. Значит, предшественник себе вены вскрыл, но чем?"
   Искал, искал и нашел-таки между досками шконки заточенную, как бритва, пряжку от кителя. На кителе этом сзади хлястик имеется, а на нем хреновинка такая металлическая приспособлена, чтобы одежку по талии подгонять. Постучал дежурному, кинули через кормушку тряпку, а дальше как в таком холоде пребывать? Как спать при таком климате? Знают зэки как. Больше всего мерзнут ноги. Значит, опускаются брюки так низко, чтобы штанины закрыли ступни, как носки. Потом ткань подворачивается на подошве, и сверху надеваются коцы. Если сможешь надеть полностью -- хорошо, если нет, то хоть пальцы ног внутрь засунуть -- все-таки теплее, чем совсем разутым. Теперь нужно решить проблему спанья на голых досках шконки. Ее днем пристегивают к стене на замок, а ночью опускают на шарнирах до горизонтального положения. Далее следует поступить следующим образом. Снимаешь китель, ложишься голым телом на ледяные доски шконки, максимально скручиваешься калачиком -- чем меньший объем занимает тело, тем оно лучше сохраняет тепло. Сверху укрываешься кителем, тут тоже тонкость: нужно лечь плечом на один рукав, а все остальное плотно натягиваешь на скрюченное, как у эмбриона, тело. Сначала от досок холодно, но потом -- терпимо. По крайней мере, так намного теплее, чем спать просто одетым. Кормежка продумана так, чтобы с голоду не умер, но и сильно с нее не разогрелся. Полбуханки черняшки ежедневно и через день в обед -- баланда. К десятому дню Вадим так оголодал, что кошмары начали преследовать. Спасение во сне, а как уснешь, когда колотун, голод, да еще и сосед за стеной умом двинулся. Каждую ночь постучит в дверь, часа эдак, в два и хорошо поставленным баритоном, по-барски так, вальяжно:
   -- Бармен! Кофе!
   -- Еще раз крикнешь, я тебе кофе в жопу налью, -- пообещал, разбуженный гурманом вертухай.
   Только он от камеры отошел, а барин уже истошно, криком, переходя на сомнительное бельканто: "Бармен! Кофе!" и забил ногами по кованой двери, бешено так заколотил, истерично, с вызовом и отчаяньем обреченного.
   Ну, били дурака с уханьем и придыханием для усиления пинка, старательно топтали, в назидание. Замолкал сосед до утра, а на следующую ночь снова даладом. То ли мазохист, то ли просто -- душевнобольной, только когда его увели куда-то, скучно стало. А тут еще одно несчастье: баланду нечаянно пролил. Чашка жирная попалась, кто их там намывает? Взялся за скользкие края непослушными от холода пальцами, а она возьми и выскользни из рук. Это значит: три дня теперь без теплого пойла. Хоть ложись и умирай. И вдруг, ночью открывается кормушка, вахтер голову в камеру просовывает и шепотом:
   -- Ты, что ли, доктор, который Племяннику корефан?
   -- Ну, я.
   -- Возьми, и чтоб быстро схавал, а то мне кранты. Я счас тебе кипятку принесу.
   И подает батон, разрезанный напополам, а в нем кусок вареной колбасы в два пальца толщиной. Каким образом Племянник ухитрился узнать, что Вадима в ШИЗО определили, в главное, где он жратву раздобыл -- уму непостижимо, только вертухай зря предупреждение делал, чтобы Вадим с едой поторопился. За пять минут доктор управился, горячей водичкой запил и уснул, наконец. И никогда, ни до, ни после не ел он ничего вкуснее, чем тот кусок суперкрахмальной, с кусками желтого, несвежего жира, колбасы.
   И ведь прав оказался Племянник. Настоящий провидец. Четыре года мечтал Вадим, как он с Пашей разбираться будет, а как вышел на освещенный солнцем перрон, поймал многообещающий взгляд в газетном киоске, позвонил Верке Злотниковой, услышал ее голосок с хохотиночкой и сразу же мстить негодяю передумал. Стыдно было немножко перед Племянником, даже не столько стыдно, сколько досадно, что все-таки мямликом оказался, а потом подумал -- подумал, да и успокоил себя мыслью Вадим, что, дескать, мне с ним детей не крестить, я вообще, может быть, его больше никогда не увижу, а если и увижу, то общаться с ним, скорей всего, что не буду.
   И не общался бы и гонителя своего наверняка бы простил, если бы Соломон от него тоже не пострадал, и если бы Софочка, опять же в результате Пашиной интриги, презирать бы его как предателя не стала. Воскресни Соломон, и не шел бы доктор на свидание к сокамернику, а так он не просто шел, а рыскал волком по городу, пытаясь отыскать его, нещадно потея в парике и не обращая ни малейшего внимания на это неприятное обстоятельство. Вадим подсчитал, что Племянник должен был освободиться где-то около недели назад. Дома его не было, пришлось взять такси и проехаться по всем злачным местам. Гриднев зашел в ресторан "Кама". За столиком у окна сидел Племянник.
   -- Угости, братан, сигареткой, -- прохрипел Вадим.
   -- Не курю, -- бросил Племянник и хотел добавить: "И тебе не советую", но промолчал.
   А длинноволосый бородач уселся за столик без разрешения и принялся изучать меню.
   "Вот так масть и теряют, -- с горечью подумал Племянник, -- разве осмелился бы кто-нибудь подсесть ко мне за столик без спроса четыре года назад?"
   -- Занято, -- процедил он, не глядя на хиппарика.
   -- А Вы, что же, столик заранее заказывали?
   Вадим хотел продолжить розыгрыш, но Племянник поднял глаза и узнал его.
   -- А я думал, что ты не придешь, голову бы дал на отсечение, что передумаешь. Браво, доктор, снимаю шляпу. Давай-ка мы с тобой плотненько поужинаем, а о делах на улочке поговорим. Они тут все на ментов работают, -- кивнул он на официантов, -- не удивлюсь, если в эскалоп подслушивающий аппарат заряжен.
   "Время нашего беспредела закончилось, -- говорил Племянник, удобно усаживаясь на скамейку в театральном скверике, -- грядет эра беспредела ментовского. Он уже начался четыре года назад, и мы с тобой первые его жертвы. Не знаю, как тебе, а мне туда больше не хочется, поэтому нужно легализоваться. Полояльнее, мой дорогой доктор, и по возможности демонстративно поверноподданей. Никакой оппозиции властям, если не хочешь, чтобы у тебя в кармане пакетик с дурью оказался. Сейчас лицензии на любой вид предпринимательской деятельности дают, видел, сколько кооперативов в городе? Только уверяю тебя, что это все -- мура. Будешь ли ты рога и копыта заготавливать или мешки полиэтиленовые шить -- тебя налогами задавят. Начнешь шпаровать -- пойдешь баланду хлебать. Самое неуязвимое предприятие -- это посредническая фирма. Объясняю: Ты захотел для нужд кооператива помещение купить, а тебе цену заломили до потолка или людоедский процент, если в рассрочку, вот ты и идешь к нам в фирму за помощью. Мои сотрудники проводят определенную работу с владельцем помещения, и он уступает цену, ну, непременно уступает -- кому гореть хочется? А нам от покупателя комиссионные. Так что по своей специальности работать буду, но преимущественно руководить собираюсь. Самое интересное, что мы никого ни поджигать, ни пытать утюгом не собираемся. Имя будет на нас работать, так сказать, репутация. Ну, а если и заартачится клиент, ну и бог с ним, мы же деньги еще с заказчика не взяли. Так что позиция беспроигрышная. Думаю, что строптивых будет меньше, чем сговорчивых. Уверен. Единственно, с кем придется разбираться -- это с конкурентами, а они появятся непременно. Да вот еще ментам придется отстегивать за крышу. Противно это. Но выхода нет. Но сначала один из них с нами должен расплатиться. Ты где этот реквизит купил?
   -- У нас в драме.
   -- Плохо, -- заметил Племянник, -- нужно исключить всякую возможность засвечивания. Нужно было в другом городе приобрести. Ты же знаешь, как Пашки работают? Возьмут продавца за жабры -- он живо покупателя вспомнит. Больше это не надевай, выброси сегодня же. Завтра поедешь в Тагил, возьмешь несколько штук, мне этот камуфляж тоже пригодится. Скажешь продавцу, что все эти бороды, усы и парики закупаешь для сельского драмкружка. Потом зайдешь в магазин "Военторг", купишь два артиллерийских бинокля -- пригодятся. Наказывать козла будем при условии макимального соблюдения собственной безопасности. Никаких эффектных мокрух.
   Это должен быть хорошо спланированный, абсолютно достоверный несчастный случай. Далее: до окончания операции встречаемся только после наступления темноты здесь, в скверике. Нас никто не должен видеть вместе, по крайней мере, до появлении некролога. Никаких телефонных звонков. Ты где будешь жить?
   -- У Верки пока. А там брат вернется, может быть, с ним на квартиру уйдем.
   -- Хорошо, этот вопрос мы после дела провентилируем, да, чуть было не забыл: не пей -- пьянство упражнение в безумии. Если бы немцы знали особенности русской натуры, они не стали бы пытать Зою Космодемьянскую, а налили бы ей грамм триста, и она бы им сама все рассказала, все секреты военные бы выдала. Правда, тогда бы и в историю за свой подвиг не попала, хотя какой это подвиг? Скорее -- преступление. Это как озлобиться нужно, чтобы лошадок живьем сжечь? Коняшки ведь национальности не имеют. Далее: имя мое всуе не произноси, я твое тоже не буду. Все. Встречаемся на этом месте через три дня. Бабки есть?
   -- Есть немного.
   -- Возьми, -- хрустнул тугой пачкой Племянник, -- знаешь, как один мой знакомый монгол говорил, когда сыну на свадьбе тугрики дарил: "А без денег куда пойдешь?"
  
  

Часть седьмая

  
   Вот уже две недели следили сообщники за каждым Пашиным шагом, но ничего интересного для себя в его поведении не нашли. Паша жил, как робот. Работа -- дом, дом -- работа. Заходил в магазин, затаривался и снова сиднем сидел дома. Он располнел, получил еще одну звездочку на погоны, был переведен начальником в отдел борьбы с хищениями социалистической собственности, а там бабенок смазливых, за прилавком проворовавшихся, пруд пруди, "склонять" не успеваешь. Так что намается Паша на службе, справит себе удовольствие в кабинете и в постельку.
   "Так дело не пойдет, таким манером мы его еще год пасти будем. Его нужно вспугнуть, нужно, чтобы он занервничал, -- сказал Вадим, -- придется тебе лориком поработать. Я бы сам поехал, да боюсь -- меня Ваня узнает".
   Лориками называли на Урале мобильных фотографов. Тысячами шлялись они по городам и весям, предлагая из самой малюсенькой фотографии сделать портрет. И делали "патретики" порой очень неплохого качества, даже цветные копии из черно-белого оригинала ухитрялись изготавливать. Портреты с часами стоили дороже. Так и спрашивали: "С часами будете заказывать или без?" И подрисовывали руку с часами марки "Победа" или "Заря". О! Это был особый шик. Заходит в дом сосед и сразу видит по портрету, что хозяин был в молодости не какая нибудь там голь-шмоль, а владел часами, значит, был не бедный. Договорились так: если Ваня Шмидт уже портрет Тины сделал, тогда нужно, хотя бы памятник на кладбище сфотографировать.
  
   * * *
   Через пару дней огромный лорик в кержацкой каштановой бороде предложил Ване сделать портрет жены. Ваня еще портрет жены не заказывал, может быть, потому еще не заказал, что лорики в его деревню не заходили. Ко времени, описываемых событий этот бизнес практически себя исчерпал. Каштановобородый не обманул. Ровно через неделю Ваня получил портрет и остался доволен, а вот Пашу получение большого конверта взволновало до невозможности, можно сказать, выбило из колеи. У него и так начались неприятности на амурной почве. Понравилась ему одна ментовочка, ну, а что тут такого? Он что? Влюбиться не имел права, что ли? Импотенты тоже влюбляются, только они от этого еще больше мучаются. Он же знал, каким позором должен был этот роман закончиться, но вел себя паскудно: намеки ей разные на всякий случай подавал, а наедине с ней остаться боялся. И не остался бы и не вступил бы в отношения, не перепей он в День милиции. Ну, с кем не бывает, ну, перебрал маленько, профессиональный праздник все-таки. Отвезли его коллеги на служебной машине, а ментовочка возьми да останься. Что делать? Он же нормально не может, а предложить ей "склониться" боится. А зря! Нисколько не удивилась, все исполнила от нежности чувств, а потом и говорит: "А теперь, давай-ка, Пашенька, возьми меня, как положено. Вся твоя, люблю тебя по гроб жизни, поэтому и отдаюсь без остатка. Давай будем любить друг друга, как все люди".
   Легко сказать: "как все люди", да он же нелюдь и поганец первостатейный, но она же не знала.
   "У меня, -- говорит Паша, -- голова что-то разламывается и тошнит страшно".
   Всю ночь в сортир бегал для понта, неукротимую рвоту изображал. Вроде бы сумел обмануть дамочку, а на другой день идет он домой, а она его у калитки дожидается. Паша аж холодным потом покрылся.
   "Ко мне, -- бормочет, -- тетка с внуками приехала, давай как-нибудь попозже встретимся".
   И стал после этого Паша прятаться, свет по вечерам в доме не зажигать, а вскоре нехорошие слухи по управлению поползли, стали коллеги тонкие вопросики с намеком на толстые обстоятельства задавать: "Что это ты, Павел Георгиевич, не женишься? Мужчина на вид хоть куда" -- и с насмешливым сочувствием, в шутку вроде: "Аль женилка не работает?"
   И правда, почему он таким анахоретом живет? Вчера опять встретил ментовочку ту в коридоре, нос в нос, а она спела тихонько вроде, но с издевочкой и так, чтобы он слышал: "А я невеста, хоть бы что! Было б чем, а есть во что!"
   В общем, неприятно все это, а тут еще кто-то конверт на крыльцо подкинул. Занес его Паша в дом, открыл и холод по спине. Тина! Молодая и очень красивая смотрела на него с фотографии, а на другом снимке памятник, сельским умельцем сваренный ей из железа. На нем все, как положено: дата рождения и смерти, а рядом другой памятник стоит, правда, без фотографии, но с такой же фамилией, как у нее в молодости. Присмотрелся Паша и вспомнил, как звали брата Тины, которого он с Лобковым до смерти ногами забил. Это же он! Но почему, а главное, кто эти напоминания о его паскудном прошлом ему прислал. За всю свою жизнь только раз испугался Паша чуть не до обморока. И кого испугался-то? Котенка! Залез с пацанами под тракторные сани с соломой. Ползет в темноте и вдруг лицом во что-то мягкое уткнулся. Казалось бы, ну что тут страшного? Не на ежа ведь напоролся, но так почему-то испугался, что отдернул в ужасе голову и затылком о железный швеллер до крови. А что, собственно, испугало? Неизвестность! Вот так и сейчас, если бы он знал, откуда ветер дует, от кого опасность исходит, он попытался бы как-то защититься, удар упредить. В данном же случае он вынужден был покорно ожидать дальнейшего развития событий, а события, по Пашиному разумению, произойти должны были всенепременно. Раз напомнили ему про его темное прошлое, значит, кому-то это было нужно. Но кому? Как ни был хитер Паша, как ни был сообразителен, а не допер, что Гриднев в дурацком письме именно эту Тину упоминал. А почему не врубился? Да потому, что там какая-то хронически больная развалина Тина Шмидт упоминалась, а он знал молодую, здоровую, что называется, "кровь с молоком" девушку по фамилии Тиссен.
   И Паша запсиховал. Сначала пропал сон. Ну, начисто! А это главный клинический признак начинающейся депрессии. Стал следователь для улучшения сна микстуру на ночь принимать -- портвейн "Три семерки". Сначала стакана было достаточно, а потом и бутылки стало не хватать. Приспособился Паша закупать микстуру впрок. В будние дни еще как-то держался, а с субботы на воскресенье пил до упора.
   "Клиент занервничал, -- сообщил Вадим, -- квасит краснуху по-черному. Дело тронулось с места, не такой он дурак, чтобы алкоголиком стать. Спиваются, как правило, люди не злые, с тонкой нервной организацией, с отягощенной наследственностью тоже быстро на дно идут, многие с горя пьют, мастера классные часто пьяницами бывают, так это оттого, что им часто подносят из благодарности за хорошую работу. Ни под одну из вышеперечисленных категорий Паша не подходит. Слишком любит себя стервец, чтобы спиться окончательно. Нет! Он обязательно предпримет что-нибудь для спасения".
   И точно! Через некоторое время однажды утром Паша пошел не на работу, а в нервную клинику. Он вообще-то к сексопатологу хотел обратиться, но специального такого врача в городе не было, в то время этим щекотливым вопросом занимались по совместительству на полставочки, или, как шутили врачи, "на полвставочки", либо урологи, либо кожновенерологи. Ни к первым, ни ко вторым Паша идти не решился.
   Знал наверняка, что увидят его люди входящим к дерматологу, и ни в жизнь не поверят, что у него кожное заболевание, а обязательно дурную болезнь заподозрят. Заметят, что уролога посетил, про какой-нибудь простатит сплетничать начнут. Поэтому решил он обратиться к невропатологу. И правильно сделал потому, что такой душевный доктор оказался, просто прелесть. Расспросил про бессонницу, про наличие припадков почему-то поинтересовался, рефлексы сухожильные простучал и прямо в лоб:
   -- А как у вас с половой жизнью? Все в порядке?
   -- Да как вам сказать, -- замялся Паша, -- если честно, то рановато все кончается. "Так рановато, -- подсказали бы его подследственные курочки, -- что и начаться не успевает".
   -- Давно это у вас?
   -- Да недельки две, -- пошевелил губами Паша, как бы подсчитывая в уме, когда эта неприятность у него началась.
   -- Ну, это, батенька, излечимо, -- заворковал доктор, -- элеуторококк, заманиха, китайский лимонник, в общем, тонизирующие средства, "сулико" -- так мы -- профессионалы массаж простаты называем, обливание холодной водой тоже рекомендуем, а еще лучше душ Шарко -- чудесно помогает, хорошо бы качественную импортную порнографию посмотреть -- весьма способствует. Жаль, что у нас это запрещено, прямо каменный век какой-то, а ведь на Западе коллеги широко этим методом пользуются.
   -- А что такое душ Шарко?
   -- Ну, это такой постепенно восходящий душ сильной струей воды. Очень эффективная процедура -- у мертвого зашевелится.
   -- А где можно принять эту процедуру? -- старательно прятал Паша равнодушным видочком большой интерес.
   -- Да в любом областном физиопроцедурном кабинете, но это примитив. Лучше всего в специальной водолечебнице, где-нибудь в санатории. А поезжайте-ка вы, голубчик, на курорт, куда-нибудь на юга. Там фрукты, молодое вино и молодые курортницы. Они же там все незамужние, все до одной -- холостячки, хи-хи-хи, раз муж дома остался, ха-ха-ха.
   "А что? -- думал Паша, выходя от специалиста, -- ишачу, ишачу, а когда отдыхать-то буду? Поеду-ка я дикарем на море, там, я слышал, на курортах любые процедуры для неорганизованных отдыхающих имеются и стоят недорого. Нужно только билет заранее купить, а то летом, я слышал, с ними проблема".
  

* * *

   "Был у невропатолога, -- сделал донесение Вадим, -- теперь его нужно пасти двадцать четыре часа в сутки".
   Через пару дней, объект зашел в кассу предварительной продажи билетов, что на речном вокзале. Вадим чуть было не завалил операцию. В полупустом зале нельзя было подойти к Паше близко. Он же, змей, мог и в парике его опознать, память-то профессиональная. А узнать, куда он будет билет покупать, нужно было обязательно. Это был шанс, упустить, который было непозволительно. Вот когда в полной мере оправдался тезис Племянника: "А без денег куда пойдешь?" Вадим заметался по привокзальной площади, подбежал к первому же попавшемуся алкашу, сунул ему сотенную и дал задание стать в очередь за ментом и подслушать маршрут и дату вылета. Ханыга выполнил задание блестяще. Паша вылетал через неделю утренним рейсом на Симферополь.
   -- А ты зачем мента пасешь? -- подозрительно щурился ханыга, сжимая вспотевшей от счастья рукой хрустящую купюру (в период описываемых событий оперирующий хирург получал на ставку сто двадцать рублей).
   -- А он к моей жене подкрадывается, на курорт собрались втихаря от меня вместе слетать. Ты бы как поступил на моем месте?
   -- Утопил бы обоих, -- убежденно сказал ханыга, пытаясь угодить благодетелю.
  
   * * *
   -- Нужно срочно выезжать и там, в аэропорту его встретить, -- оживился Племянник, -- завтра же первым поездом отправляемся.
   -- А почему не на самолете? Дорого?
   -- Дорогой доктор. На поезд билеты без предъявления ксивы продают, а покупая билет на самолет, непременно паспорт предъявить нужно, а это чем чревато? Не приведи господи, нечисто сработаем, у ментов подозрения появятся -- они как поступят? Сначала проверят по картотеке, кто из Пашиных крестников недавно от хозяина откинулся. Потом из кассы Аэрофлота ведомости затребуют, а там что? Летит в Симферополь следователь, а за ним парочка его бывших подследственных отправилась. А в какой камере они сидели? Ах, в одной? Значит, знакомы были? Не много ли совпадений? Ну, что тебе объяснять? Едем в поезде, в париках, в бородах и в разных вагонах. Вперед! Бинокли взять не забудь.
   Ему бы сыскарем работать, рэкетиру этому. Как в воду смотрел, когда бинокли захватить приказал. Все, казалось бы, предусмотрели, а не будь оптического прибора, упустили бы Пашу. Знали, что объект в Симферополе не останется -- ему же на море надо. Значит, поедет к морю на автобусе или на троллейбусе. Ходил в свое время троллейбус до Ялты, целых два часа телепался. В общественном транспорте ехать вместе с Пашей категорически возбранялось. Поэтому взяли такси и стали ждать. Думали, что Паша будет багаж получать, а он вышел с легким чемоданчиком, прыг в первый же попавшийся автобус и покатил. Ну, буквально, вот только на подножку ступил, и за ним дверь тут же захлопнулась. А куда поехал? Таксист, как назло, за сигаретами в ларек отлучился. Выскочили из автомобиля, спросили у аборигена, тот сказал, чтоб не беспокоились, дескать, все они к морю идут. Утешил, называется! Он же, стервец, может в Мисхор, и в Кореиз, и в Гаспру, и в Евпаторию укатить. Где его потом искать? Даже номер машины не запомнили. Вадим в растерянности обернулся и с удивлением обнаружил, что его спутника нет рядом. Гигантскими прыжками, перескакивая через баулы и чемоданы, разбрасывая, как котят, мешающихся ему встречных пассажиров, Племянник бежал к такси. Рванул дверцу, чуть не сорвав ее с петель, схватил бинокль и приставил его к глазам. Автобус уже проехал привокзальную площадь, и чуть было не завернул за угол, угрожая исчезнуть из поля зрения, да он и исчез через мгновение, но Племянник все же успел засечь номер. Догнали автобус и ехали за ним потихоньку до самой Ялты. Таксист психовал поначалу: "почему плетемся, как черепахи?"
   Пришлось наврать, что выслеживают изменщицу-жену . Водитель поверил и вроде сам в охотничий азарт вошел:
   "Я ведь тоже в ночные смены работаю. Подкатится какой-нибудь гад к молодой жене, что тогда делать. Тут грузины с такими бабками приезжают -- ни одна не устоит перед мандаринщиками этими".
   Племянник достал денежку, протянул ее таксисту:
   -- Это тебе сверх обещанного.
   -- За что, командир?
   -- За грузина, -- объяснил Племянник и похлопал водителя по плечу. Прямо как лучшего друга, приласкал.
   Паша доехал до центрального вокзала, дошел до Ариадны, где и был окружен толпой квартиросдатчиц. Он сговорился с черной, как мулатка, старухой и пошел с ней в гору по направлению к Ласточкину гнезду. Он мог, конечно, купить путевку с санаторий, да ему, пожалуй, и бесплатно бы профсоюз путевку выделил. Мог, конечно, если бы не половое бессилие. Паша представил себе, как его поселят в номере с каким-нибудь бычком. Тот будет телок таскать, телочка может с собой подружку захватить; коллега будет свою всю ночь пластать, а он, Паша, что должен будет делать? Неукротимую рвоту изображать?
   -- Нет, -- решил Бобков, -- ни грамма алкоголя, никаких попыток совершения аморалки. Все равно это мне ничего, кроме как позора, не дает. Лечиться буду!
   А мулатка тем временем свернула налево и начала спускаться по каменным ступенькам к морю. Место досталось Паше чудесное. Дом стоял буквально в двухстах метрах от воды. Кровать ему поставили на террасе и запросили недорого, а главное преимущество -- в том, что, кроме него, ни одного квартиранта не было. Видели преследователи в бинокль, как Паша хозяйке на веранде отдавал паспорт. Тогда с этим было строго. Не пропишешь гостя -- оштрафуют, да еще и на постой гостей брать запретят.
   "Сейчас искупнусь, -- думал Паша, спускаясь по тропинку к морю, -- потом запишусь на душ Шарко, а вечером опять окунусь -- морские ванны очень полезны для здоровья".
   -- Давай, Вадим, бегом за волнорез, разденься там, в сторонке, потом возвращайся сюда и плыви до буя, -- сказал Племянник и впервые, за все время их совместного путешествия, в его голосе прозвучали командирские нотки, -- я тоже разденусь подальше отсюда. Возвращаться на этот участок нам нельзя. Теперь слушай внимательно: после дела поплывешь вдоль волнореза. Как только завернешь за угол: осмотрись. Если никто нас не пасет, снимешь бороду и парик и выплывешь на берег с противоположной стороны.
   -- А вдруг он до буя не поплывет?
   -- Обязательно поплывет, -- убежденно сказал Племянник, -- потому что самый хилый, самый трусливый и гнусный мужичок самоутвердиться желает. Поставит себе цель, выполнит задачу и хоть на пять минут себя героем почувствует.
   -- А ты куда?
   -- А я на правый волнорез, там солнце мне в спину будет. Удобнее за пловцами наблюдать, когда вода не слепит.
   -- Ты хорошо плаваешь?
   -- Обижаете, доктор, я Сылву на спор три раза туда-сюда-обратно без отдыха переплывал. Вот только в воде глаза открывать не умею -- режет веки, как будто песок попал.
   -- Это у всех так в пресной воде, -- стараясь отвлечься от тревожных мыслей, объяснил Вадим, -- все дело в разнице осмотического давления. В соленой воде глаза можно смело открывать -- резать не будет.
   Он хотел спросить, кто же будет Пашу наказывать, но только успел произнести: "А кто?", как Племянник перебил его.
   -- Оба и только оба, -- потому что про себя человек, может быть, и промолчит из чувства самосохранения, а вот про другого по пьянке -- куда с добром. Так что непременно должен участие принять.
   Вадим доплыл до буя, ухватился за него, думая не о предстоящем убийстве, а о какой-то чепухе. Наверное, природа предусмотрела подобный поворот мыслей как средство от чрезмерного волнения.
   "Этот буй похож на Сатурн, точно так же шар, а вокруг тонкий ободок, так, по крайней мере, было в учебнике астрономии нарисовано. Но в воде половина шара не видна, и поэтому можно найти сходство с сомбреро. Где это я читал? "Снимает сомбреро Сатурн", кажется, у Смородинова. Что-то меня на букву "с" потянуло -- из пяти слов предложения, четыре начинаются на "с", чушь какая-то.
   Гриднев не мог видеть людей на берегу, вернее, он видел их урывками. Волна, которая казалась с берега несущественной, на самом деле оказалась довольно сильной, и поэтому головы редких в то утро пловцов выныривали и пропадали из поля зрения, как поплавки. Племянник оказался прав: с его волнореза плавающие были видны как на ладони. Вот он быстро разделся, нырнул с разбега и так долго шел под водой, что Вадим уже начал волноваться. Наконец его голова появилась над волной, и через мгновение он был уже рядом.
   -- У тебя борода намокла и растет теперь, как на дамском месте, -- указал он Вадиму.
   -- А у тебя вообще она отклеилась с одной щеки, выброси ее на хер.
   -- Не выброшу, а в плавки засуну, не хватало мне только тут вещдоки оставлять. Значит так. Берешь его за левую руку, как можно крепче, так крепко, как если бы от этого зависело: жить тебе или умереть. Ну, а я его по тыкве слегка приглажу -- он под воду штопором уйдет. Там мы его и придержим. Это только в передаче про Жака Кусто ныряльщики по пять минут не дышат. Но это потому, что они, во-первых, вдох делают до самой задницы, во-вторых, они не волнуются, а в третьих -- чрезмерных усилий не делают. Так что наш больших хлопот нам не доставит.
   Паша доплыл до середины расстояния от берега до буя. Он уже хотел повернуть назад, но оглянулся, и ему показалось, что буй гораздо ближе берега.
   "Доплыву до поплавка, -- решил он, -- там отдохну, а уж потом -- назад. Если сильно устану, то до волнореза доберусь -- туда поближе будет, только как на него залезть? Там же ухватиться не за что. Жрать что-то захотелось, наверное, выздоравливаю. Если подлечусь, первым делом перед ментовочкой реабилитируюсь, а потом женюсь. Пусть потом попробуют суки-коллеги меня подье...ть".
   Он увидел, что за буй уже держатся двое, и это его обрадовало. Значит, они тоже решили отдохнуть, а потом плыть назад. Значит, и он все правильно сделал. Когда он уже почти подплыл к бую, те двое почему-то переместились на противоположную сторону.
   "Вежливые люди, -- подумал Паша, хватаясь за ободок, -- место мне уступили".
   Поэтому он удивился, когда один из пловцов, тот, который с бычьей шеей, вдруг подплыл к нему вплотную, так что совсем уж не вежливо коснулся его плеча.
   "Где-то я видел этого бугая", -- подумал Паша, и в это мгновенье, его цепко, как клешнями ухватил второй пловец. Но не это потрясло сознание, а чудовищный страх осмысления близкой и неминуемой гибели. Он узнал своих подопечных. Паша хотел крикнуть, но страх парализовал гортань, а в следующую секунду Племянник коротким, мощным ударом в голову, как кувалдой, забил его в воду. Паша не сделал ни одной попытки освободиться от рук, державших его под водой. Он умер от ужаса раньше, чем успел захлебнуться. Так приговоренные к смертной казни через отрубание головы, умирают от резкого удара мокрой тряпкой, думая, что на шею опустилось холодное лезвие топора. Ожидание предстоящей смертельной пытки разрывает сердце.
   "Сваливаем", -- одними губами прошептал Племянник и поплыл к волнорезу, энергично загребая волну широкими, как лопата, ладонями. Через несколько метров он обернулся и с удивлением обнаружил, что на поверхности воды нет Вадима.
   "Наверное, из-за буя не видно", -- успокоил он себя. Когда Племянник обернулся еще раз, он увидел, как Вадим вынырнул из воды и поплыл прочь от поплавка.
   "Вот доктор так доктор, -- восхитился Племянник, -- пока лично в смерти не удостоверился, не успокоился. Поди, пульс у Паши щупал".
   Вадим не щупал пульс. Он нырнул под воду, приоткрыл осторожно веки. Паша стоял в воде с открытыми глазами и медленно, невероятно медленно опускался на дно. Ни ужаса, ни муки на лице -- только удивление. Доктор Гриднев засунул пальцы в полуоткрытый рот, привычным движением надавил на удерживающие кламмеры и извлек то, что изготовил учитель последний раз в жизни.
   Изумительно тонкой работы бюгельный протез золотым пауком лег на ладонь, почти не отягощая ее в соленой воде Черного моря.
   -- Ты че там нырял? -- спросил потом Племянник, -- я думал, что он там оклемался и тебя за келдыш ухватил. Смерть констатировал, что ли?
   -- Ты знаешь, из кого получаются лучшие в мире стоматологи, -- спросил не в тему Вадим, поглаживая в кармане бюгелек, -- ну так знай! Лучшие в мире стоматологи получаются из зубных техников, окончивших впоследствии мединститут.
   "Не свихнулся бы доктор от потрясения", -- испугался Племянник, с тревогой оглядывая Вадима:
   -- Обратно добираемся врозь. Встречаемся после появления некролога. Вот тогда мы с тобой вздрогнем, вот тогда расслабимся, вот тогда мы погарцуем.
   И некролог не заставил себя ждать, да какой! Вся прокурорская рать содрогалась от слез, и всем с прискорбием сообщала, что погиб в результате несчастного случая неподкупный и несгибаемый борец с организованной преступностью. Что, мол, не выдержало благородное сердце сверхчеловеческих усилий и остановилось прямо в воде, так некстати, и что всю жизнь работал на благо, и что был отличник и ударник, и страшно самоотверженный, и пример для подражания, и что вечная память, и что болью в сердцах. В общем, все, как положено: осанна, аллилуйя и аминь.
  

Эпилог

  
   На другой день, Вадим нажал на кнопку звонка в квартире Соломона. Софья Моисеевна вышла на лестничную площадку, всем своим видом показывая, что она не намерена впускать в дом непрошеного визитера.
   -- Слышали про Бобкова?
   -- Или, -- ответила Софья Моисеевна, нажимая на первую гласную неуместного, как многим показалось бы, предлога.
   "Все-таки евреи -- это не национальность -- это образ мышления, -- подумал Вадим, -- она же бухарка, а излагает, как одесситка. Конечно, можно было вместо этого малопонятного для непосвященных "или" употребить другие слова для утвердительного ответа на поставленный вопрос, и если бы она сказала: "Да, конечно, слышала, и теперь я плачу и рыдаю" -- доктор вполне бы удовлетворился понятным и в достаточной степени ироничным ответом, но тогда бы эта фраза принадлежала любой другой женщине, только не спутнице жизни Соломона".
   -- Вам передали перстень?
   -- Да, и с тех пор я не сплю потому, что меня мучает вопрос: "Если квитанция выписана четыре года назад то, почему она выглядит, как новая?"
   -- А она и есть новая, -- объяснил Вадим, -- потому что старую я съел во время допроса, а теперь попросил выписать дубликат, чтобы вы точно знали дату сдачи перстня ювелиру.
   -- Хорошо, тогда объясните мне старой дуре, зачем было писать на Соломона заявление, если вы утаили от следствия главное вещественное доказательство?
   -- Я в жизни своей, -- торжественно произнес Вадим, -- не написал ни на кого ни одного заявления, но зато я писал дурацкие письма брату. Ну, а у него сделали обыск, и письма эти проклятые нашли.
   У Софьи Моисеевны начало меняться выражение лица. Исчезло недоверие во взгляде и только, где-то в уголках губ еще пряталось огорчение.
   -- Жаль, что Соломон ушел, так и не узнав правды.
   -- Он все узнал. Он был за пять минут до смерти у брата и побежал к вам от него сообщить новость.
   -- Откуда вы знаете? Жена Соломона строго следовала принципу: "Но от куриной шейки до талмуда мы ничего на веру не берем".
   -- Откуда я знаю? -- переспросил Вадим. -- Мне брат неделю назад рассказал.
   -- Хорошо, а он откуда узнал, что Соломон умер в тот день?
   -- Брат узнал о его смерти из газеты.
   -- Что же он ко мне не пришел?
   -- Но я же не успел его с вами познакомить.
   -- А вам почему он про Соломона не написал?
   -- Потому что я сказал ему после суда, что больше никогда, никому никаких писем. Вернусь, все сам расскажу. Он даже не знал, где я сидел.
   -- Тогда последний вопрос. Где жил ваш брат?
   -- В третьем общежитии на улице Попова.
   -- Все верно, -- печально подтвердила Софья Моисеевна, -- именно, там его и нашли. И все эти годы я пыталась узнать, что он там делал? Я же точно знала, что в том районе у него не было пациентов.
   Доктор Гриднев вынул из кармана золотой Пашин протез, молча протянул его Софье Моисеевне и пошел к выходу. Он уже взялся за ручку входной двери, когда за его спиной раздался голос. Только теперь он принадлежал не постаревшей от горя женщине, а той жизнерадостной, уверенной в себе и неисправимо праздничной Софочке, у которой он ел безумно вкусный лагман в день ареста.
   "А знаешь, Вадим, -- крикнула она звонко и радостно, -- ты знаешь, что опять натворил этот подлец Ромка? Он устроил своей истеричке такую семейную сцену, что у нее теперь не хватает перьев на голове. Пойдем, покажу".
   Софочка догнала Вадима, взяла его за руку и повела в дом. Он споткнулся о порожек, и чуть было не упал, потому что, когда человек пытается незаметно смахнуть слезу, у него на какой-то момент, притупляется зрение.
  
   Интервью Георгия Петровича на радио "Эхо Москвы в Омске"
   Тема: "Криминальный жанр в современной литературе"
  
   Вячеслав Суриков Георгий, почему вы обратились к жанру криминальной прозы, я имею в виду вашу повесть "Шустрики и мямлики"?
   Георгий Петрович Я думаю, что "Шустрики и мямлики" нельзя на сто процентов отнести к классическому детективному жанру. Потому что детективный жанр предполагает разоблачение преступления. А в моей повести разоблачаются не люди, совершившие преступление, а те, кого сейчас называют оборотнями в погонах. Я не знаю, имеет ли смысл говорить о той, истории, которую слушатели не читали, но она такова. Однажды я услышал поразившую меня цинизмом фразу: "То, что вы еще на свободе, это не ваша заслуга, это наша недоработка". Это сказал тот, кто должен иметь холодную голову, горячее сердце и чистые руки - один из крупных чиновников. Несмотря на весь цинизм этой фразы, в тот момент, когда я ее услышал в первый раз она меня сильно не поразила. Но, вскоре, моему очень близкому знакомому жизнь предоставила случай на своей шкуре испытать все прелести родного правосудия. А когда я имел абсолютно достоверный факт, и все время у меня в подсознании была вот эта фраза. И плюс к тому, я был воспитан на фильмах "Следствие ведут знатоки", где следствие ведут умные, благородные, несгибаемы борцы с преступностью, то я посчитал своим долгом описать то, что я знал. Получился рассказ, который в первоначальном варианте назывался "Такие дурацкие письма". Скучающему и сексуально неудовлетворенному следователю его осведомитель приносит очень интересную фотографию. На ней под новогодней елкой разнополые молодые люди в неглиже, а на заднем плане на диване вообще парочка раздетых людей. Следователь смотрит фотографию как профессионал довольно высокого уровня, зная, что здесь практически нет криминала. То есть при всем желании, здесь нельзя подвести молодых людей под статью 228, в старом уголовном кодексе, это статья обозначала порнографию. Но как следователь опытный он знал, что нужно сделать обыск у людей, которые изображены на фотографии. Он добился санкции прокурора, сделал обыск. И находит у одного фашистский кастет, у другого нож шире спины, что сразу гарантирует последнему инкриминирование статьи "за незаконное хранение и изготовление холодного оружия", а у третьего находит письма. А письма пишет доктор из деревни брату, а человек так устроен, что когда он пишет письма, он хочет быть чуточку остроумнее и чуточку интереснее, чем он бывает в жизни. А там ко всему прочему был и быт. Человек пишет: "Ко мне пришел главный инженер, я его пролечил от гонореи. Он мне предлагал деньги, я отказался, но зато сходил с ним в ресторан" - статья N1. Он пишет: "Приходил наркоман Леон, попросил у меня наркотик. Ну, пристал - не мог отказать. Дал ему одну ампулу омнопона. А потом оказалось, что омнопон списывать надо каждую ампулку. Он мне деньги совал, а я не взял их. Он оставил бутылку коньяка и убежал" - статья N2, следователь же читает это письмо. Он пишет: "Был на вызове. Нужна кровь. Никто кровь не сдает. Пришлось выставить местным пьяницам ведро спирту". Где ты взял спирт - спирт дали знакомая его аптекарша, которая в виду перевыполнения плана койко-дней, выдала ведро спирта - статья N3. Все это записывается. И вот на основании этих писем дурацких человек получает четыре статьи. Мало этого! Он пишет, что в качестве подарка его учитель делает ему подарок: перстень-печатку и что песок, золотой песок, привезен из города Чусового, привезен в спичечном коробке, тем самым, подставляя своего учителя, причем совершенно неумышленно подставляя. Так развиваются события. Но думаю, что это неблагодарное дело рассказывать книги тем, кто их не читал.
   Вячеслав Суриков Но, по крайней мере, вы подтвердили, принадлежность ваших произведений к криминальному жанру, к которому мы отнесем не только сочинения, где есть разоблачение преступлений, где есть загадка, но все которые так или иначе затрагивают криминальную сферу жизни.
   Мария Камнева Входят ли детективы в круг вашего чтения?
   Георгий Петрович Современные практически не читаю. Крайне редко. Хотя, если утверждать, что в детективах разоблачается преступление, то кем является Достоевский? Достоевский является мастером детективного жанра. Потому что в "Преступлении и наказании" Раскольников убивает старушку, и его ловят, потому что в "Братьях Карамазовых" есть явный криминал - их ловят, потому что в "Бесах" революционеры убивают своего товарища - их ловят.
   Мария Камнева А как вы оцениваете творчество Марининой, Донцовой?
   Георгий Петрович Дашковой, Устиновой, список этот можно продолжать. У меня нет статистики, и я не претендую на знание истины в первой инстанции. Но мы заговорили о Достоевском, и в сравнении с этой массой детективной литературы, которая выплеснулась сейчас на прилавки, я не могу сказать, что жанр детективный деградировал, но он мягко выражаясь облегчился, а главное он эротизировался. Ни у Достоевского, ни у Агаты Кристи ни одной постельной сцены. Сейчас такой детектив никто читать не будет. Почему вообще детективный жанр интересен, на это, на мой взгляд, есть четыре причины. Во-первых, это массовая публика. А продукт массовой культуры он легко потребляется и легко усваивается. Это первое, второе: детектив это сказка для взрослых. Потому что у любой сказки бывает хороший конец за исключением идиотской сказки про курочку-Рябу, где били яйцо, когда, наконец, разбили, плакала вся семья. Во всех остальных есть хэппиэнд. В любом детективе тоже есть хэппиэнд: преступник пойман, наказан, добро торжествует над злом. Третье: при чтении или просмотре детектива, читатель имеет возможность солидаризироваться с силами добра, потому что даже самый плохой человек, или равнодушный или посредственный в своих моральных устоях, как бы он не относился к милиции, к органам правосудия, к органам насилия, неважно, все равно хотел бы, чтобы преступник был пойман, убийца был разоблачен, и чтобы правда восторжествовала. Четвертое: в детективном жанре существует так называемый элемент игры. Детектив это ребус, вот только если ребус я беру в газете читаю, я там половину не могу отгадать, и не получаю чувство самоудовлетворения, а когда человек читает детектив, он почти всегда угадывает, в большинстве случаев угадывает, кто преступник и чем это все дело закончится. А если человек угадал, то он получил удовольствие от чтения. И последнее: детектив это приключение, это какое-то событие. Ведь человек как устроен: люди такие милые существа, что когда они включают телевизор и смотрят последние известия, то если никого не арестовали, не разоблачили, не изнасиловали в подъезде, не убили, то он выключает: ничего нового нет. Неинтересно, нет события. Детектив, а там такое. Чтение совершенно не утруждающее мозг. Оно приятно, поэтому детективы популярны.
   Вячеслав Суриков Когда мы называли современных авторов детективных жанров, то в списке звучали только женские фамилии. Почему с вашей точки зрения женщины сегодня доминируют в детективном жанре?
   Георгий Петрович Я бы дополнил: почему, наконец, доминируют? Это совершенно закономерно. И не только в детективной литературе, лучшие образцы эротической литературы написаны тоже женщинами. Та же Мария Козасенд, которая пишет под псевдонимом Эммануэль Арсан, автор бестселлера, и лучше никто ничего не написал, из наших соотечественниц та же Елена Чернякова написала вещь под названием "Золотая ослица", которая конечно же забила "Золотой осел" Апулея. Что же касается детективного жанра. На это есть много причин, но начнем от печки: почему женщины? Кто-нибудь встречал самолет в названии которого была аббревиатура женской фамилии? Нет: Туполев, Илюшин, Микоян. Чего нет, того нет! Женщин среди авиаконструкторов. Назовет ли мне кто-нибудь известную женщину-портретиста на уровне Шилова, или Никаса Сафронова, или Глазунова? Нету! Я вовсе не дамоненавистник, наоборот дамский угодник, я просто оперирую фактами. Чем и как объяснить двух разрядов по шахматам: женского и мужского. С этим вопросом можно обратиться к нашей известной феминистке Марии Арбатовой. Казалось бы, женщины выглядят глупее мужчин - ни в коем случае! Мы просто разные существа. Есть вещи, которые женщины делают гораздо лучше. Зачем далеко ходить? Среди мужчин есть масса хороших закройщиков и очень часто они лучше женщин, но мужчина никогда не научиться вышивать гладью как это делает женщина, а если он это умеет, то нужно его очень внимательно его рассмотреть, нет ли у него дамской хромосомы. Ученые сделали наблюдение: женщины любой национальности в единицу времени произносят гораздо больше слов, чем мужчины. А теперь, внимание! Вы видели, что человек, который пишет, часто шевелит губами. Отчего это? Он в уме проговаривает фразы, которые пишет. Текст это написанная на бумаге фраза, неважно, монолог или диалог, или описание. А если это разговор, записанный на бумаге, то женщины могут лучше говорить, чем мужчины. Куда с добром? То, что женщины стали лучше писать, меня это не удивляет. Вопрос в другом: почему именно сейчас?
   Мария Камнева Не кажется ли вам, что большинство читающей публики сейчас женщины, и именно этим обусловлена популярность писателей-женщин?
   Георгий Петрович Вы просто опережаете мою мысль. Конечно, кажется. Но почему именно сейчас, не раньше. Ведь традиционно детективный жанр был окуппирован мужчинами. Это Юлиан Семенов, это братья Вайнеры. Что произошло? Произошел слом системы в 80-х взаимоотношений между автором, издателем и читателем. После разрушения тоталитарного режима ушли в небытие политически ангажированные вещи. Например, миллионным тиражом издавалась "Малая Земля". Ее никто не читали, и никто не покупал, а автор получал гонорары, и они издавались. В новых условиях издается только то, что читается, только то, что читабельно, что можно продать. А раз ничего не запрещено, то валом пошли кровь, насилие, секс. А человек так устроен, когда нет прелести новизны, то его все начинает утомлять. И само время потребовало нового положительного героя. А им не мог быть удачливый бандюган, ни беспощадный мститель, даже если он положительный герой, им не мог быть супермен-следователь, который выбивает показания и подозреваемых методами, заимствованными у его клиентов. Вы меня подвели к Марининой. И вот появляется первая леди российского детективного жанра Александра Алексеева, впоследствии Маринина и предлагает в качестве положительного героя женщину Настю Каменскую. А кто такая к тому времени была Маринина? У нее в кармане был диплом о высшем юридическом образовании в московском университете, а за плечами двадцать лет работы. А на плечах у нее погоны подполковника и полный, что самое главное, сейф и голова криминальных сюжетов. Все карты в руки! А теперь, почему все-таки пришлась ко двору Каменская? Тут вы меня немножко опередили: женщины главные читательницы. Смотрим на Каменскую с позиции женщины: она не вызывающе красива. Если бы она была бы красавицей, то подавляющая часть дамского электората видели бы в ней соперницу. Это раз. Она не богата. Это два. Богатых не любит нигде, никто, ни женщины и не мужчины. Настя Каменская пренебрежительно относится к одежде, к быту, а главное к еде. Это тоже привлекает определенную часть женщин. Потому что большинство женщин, как ни странно, ненавидят стоять у плиты. Это же оброк кормить этого господина! Настя любит своего мужа, но любовные отношения мягко трансформировались в партнерские. Для нее он не только любимый человек, но и партнер. Ну, здесь полстраны за нее. Потому что, чтобы мы не говорили, Россия это страна с патриархальным менталитетом. Вдруг появляется женщина, у которой муж не господин, а друг, товарищ, корифан, партнер. А если завоевана женская аудитория, что там остается? Остались мужчины. Очень маленький процент мужчин не воспринимают Каменскую, и это те, кто работает в системе, потому что вот это постоянное педалирование незаурядных умственных способностей женщины, с представления их все-таки патриархального менталитета, немножко раздражает. Мы еще не сказали о самом главном после женщин контингенте. Это пенсионеры. Человек преклонного возраста освобожден от половых проблем. И они любят Настю за то, что она всегда своим поведением доказывает, что можно сохранять достоинство и честность в тех условиях, когда вокруг тебя ложь, насилие и предательство.
   Мария Камнева Если говорить про Настю Каменскую, насколько для читателей интересны описания бытовых сцен. Захватывают ли они читателей?
   Георгий Петрович Тут захватывает узнаваемость. Из книги в книгу переходит один и тот же персонаж, в которого читатель влюблен, а он априори относится к нему положительно. Кстати, тем же приемом пользуется Акунин, когда пишет про Фандорина, а потом про его внуков и правнуков. Что касается Марининой, чтобы закончить мысль скажу следующую мысль, не знаю согласиться ли с ней аудитория, согласитесь ли с нею вы: не читатель подрос до уровня автора, а детективный жанр опустился до уровня читателя. Именно в этих условиях, когда есть эффект узнаваемости, и читатель интересуется не развитием криминального сюжета, а в этих условиях читатель интересуется и бытовыми подробностями, и семейными отношениями. Кто такой писатель нашего времени? Если бы мы задали такой вопрос сто лет назад, то ответ был бы примерно такой: "Писатель это властитель дум, и его не интересует тираж". А кто такой писатель нашего времени, когда опустилась планка престижности? Писатель это человек, который разменивает слова на деньги, или хотел бы разменять. Маринина делает это блестяще - тираж громадный. В Италии - от восьмисот тысяч экземпляров, это в маленькой Италии, до миллиона. Вот ее последняя книга "Борющийся с одиночеством", я спросил у девочки в библиотеке: "Скажите, пожалуйста, какой там тираж?". Она отвечает: "Не могу рассмотреть, но, кажется, 120 тысяч. - Так это очень маленький! - А тут написано, что это дополнительный". И представьте себе, какой основной! Итак, критерий успеха это тираж. И она успешна Маринина, естественно. Даже кулинарные изыски Петра Вайля являются большей литературой, чем то, что делает Маринина. И когда Петр Вайль пишет о языке, который надо варить до тех пор, пока шкурка не будет с него сниматься как фильгеперсовый чулок с ноги прелестницы для меня это больший образец, чем то, что делает Маринина, ноя не вправе судить ее. Язык ее неплох, стиль Марининой нейтрален и это хорошо. Он устраивает всех, раз он нейтрален. И, конечно, он освобождает очень многих людей от житейских забот в какой-то степени, он же читает, он же следит за ее судьбой, как в телесериале. И раз есть тираж, там, где пахнет деньгами, там есть последователи. Пошла Дашкова, Серова, Устинова, Донцова и прочие.
   Старший преподаватель кафедры общественных дисциплин ОмГУ Лариса Ханжарова Если верить словарю Сергея Ивановича Ожегова, то слово популярный имеет два значения, с одной стороны общедоступный, общепонятный по простоте. Второе значение слова популярный - пользующийся широкой известностью. Обозначение этого слова в современной читающей России, подходит к криминальным романам. "Российская газета" опубликовала очень интересный материал о кризисе чтения в России. Статистические данные опросов свидетельствуют о том, что доля читающей публики и доля чтения у Россиян значительно уменьшилась. Читающая публика отдает предпочтение так называемому криминальному чтиву. Но нужно разделять литературу на уровне "из унитаза посмотрели голубые глаза майора Пронина" или литература психологическая, переводные романы, например Себастьяна Жапризо, которые привлекают читателя, прежде всего, психологией создания образа, мотивацией поведения человека в той или иной ситуации. Если говорить о том, насколько сегодня популярны криминальные романы, то ответы опять же модно найти в журналах, в газете "Книжное обозрение", где публикуются рейтинги популярности. Да детективы популярны, читатель проголосовал за них своим кошельком. Романы Донцовой, Марининой по-прежнему занимают первые места в рейтинге продаж. Почему это происходит, почему именно в России сложилась такая ситуация? Есть версия, что это замещающее чтение взамен того, чего человеку не хватает в окружающей жизни. Женщина ищет умную, сильную, победившую героиню. Мужчина находит себя и утверждает себя как сильная личность, чего в сегодняшней ситуации не позволяет сделать экономическая ситуация в стране. Да это литература в кавычках, это чтиво. Но оно популярно. Но это нельзя отнести к искусству.
   Мария Камнева Можно ли назвать чтение романов своего рода психотерапией?
   Георгий Петрович Можно. Должен по этому поводу зачитать один отрывок. Дама собирала 40 лет детективную библиотеку. Случился пожар и ее дочка поднимает то, что осталось целым. Она доходит до Татьяны Устиновой и дословно говорит вот что: "О, скучная вы наша Татьяна вы очень забавны, игривы, но у вас на фоне неоправданно ярких постельных сцен совершенно закономерно блекнет интрига. Зачем дразнить малообеспеченных граждан эти вымышленным и вожделенным мирком? Где не просто ужин, а "лукуллов пир", где не просто совокупление а "звериный рык", если вещь то непременно от Версаче. Все при этом взаимно переспали друг с другом. Все после этого безумного коитуса забыли кто, кого и когда должен замочить. Это какая-то "Камасутра с пистолетом". Я не могу полностью присоединиться к этому мнению. Люди же читают гламурный журнал. Потому что человек хотел бы жить, лучше, чем он живет сейчас. Если у той же Устиновой есть приукрашивание действительности, то человек с удовольствием поглощает ее продукцию. Тем более, что Устинова стилистически переигрывает Маринину. Это мое субъективное мнение.
   Вячеслав Суриков А как вы относитесь к экранизациям детективов. Что вам интереснее читать про Турецкого, или смотреть про него, то же самое про Каменскую?
   Георгий Петрович Если дело касается Акунина, то его интереснее читать. А что касается Каменской, то уж извините меня, приятней смотреть. Что касается экранизаций детективных произведений, то она имеет один негативный эффект. Происходит некая романтизация криминала. Берем фильм "Бригада". Очень симпатичный Сергей Беруков играет нехорошего человека, а его все любят, потому что он Робин Гуд такой. Он же бедных не грабит. Если он наезжает в качестве рэкетира, то он наезжает на богатых людей. И вот эта романтизация криминала оказывает негативное действие на формирование молодых людей в обществе в целом. То вот эти молодые люди, то они хотели быть вот таким хороши бандитом, а хорошие они не бывают.
   Мария Камнева Но с другой стороны идеализируется и противоположная сторона, та же Каменская, на нее тоже хочется быть похожим.
   Георгий Петрович Полностью согласен с вами!
   Мария Камнева Можно ли сказать, что экранизация усиливает идеализацию героев литературного произведения, будь преступники или следователи и это привлекает к нему читающую публику?
   Георгий Петрович Мне кажется, режиссеры облагораживают героев детективов.
   Мария Камнева То есть очень важную роль играют режиссеры и актеры.
   Георгий Петрович Конечно.
   Вячеслав Суриков Можно говорить, что при экранизации происходит своеобразная шлифовка пока идет работа над сценарием, репетиции с актерами и получается более качественный продукт, чем первоначальный источник.
   Георгий Петрович Кроме Акунина, которого и читать приятно. У него язык великолепный.
   Мария Камнева Как вы считаете, не оказывает ли негативное воздействие на аудиторию показ в детективах технологии преступления?
   Георгий Петрович Моя дочь заканчивает юридический факультет в университете имени Гутенберга. Когда она проходила криминалистику, придя на первую лекцию, она услышала - "Поднимите руки те, кто не желал смерти своему врагу!". Несколько человек подняли руки все-таки. Но вас можно в этой жизни канонизировать и причислить к лику святых как мать Терезу, потому что любой нормальный человек мысленно когда-то совершал преступление. А теперь, представьте себе, что я иду либо на воровство, либо на убийство. Возьму ли я перчатки? Конечно! Потому что я знаю, что существует дактилоскопия. Я возьму перчатки, клей БФ, намажу им подушечки пальцев, чтобы не оставить отпечатков. Где я это узнал? В фильме "Гражданин начальник" Развращающее действие детективов в данной ситуации, несомненно. Я почти уверен, что очень многие люди из криминального мира, чтобы не быть разоблаченными они очень внимательно смотрят детективные сериалы а потом идут на преступление. Не говоря уж о том, что есть идиоты, писатели-психбольные, которые пишут сценарий, а потом его осуществляют.
   Вячеслав Суриков Надеюсь, что среди нашей аудитории были только, те кто читают детектив как приключение или как психотерапию.
  

МОЛОЧНАЯ СЕСТРА

  

"Вдруг долетит обрывок слова

Издалека, и я на миг

Замру. И проклинаю снова

Прошедшей жизни черновик"

Мальвина Зор

  
   Удобнее всего строить качели в тайге. Нужно только найти два подходящих рядом стоящих дерева. Такие две берёзы отец нашёл и не спилил, когда корчевали лес для огорода, а оставил их за сараем. На достаточной высоте, как раз там, где стволы делили крону надвое, приспособил в развилинах массивную поперечину, пропустил через неё канаты и подвесил на них старенькую лодочку-плоскодонку. Это были лучшие качели в мире. Мощные стволы, в отличие от закопанных в грунт столбов, никогда не расшатывались, а густая крона деревьев давала летом приятную тень. Ранней весной забивали в стволы остро заточенные с одного конца металлические уголки, ставили под них банки, и запивали берёзовым соком пахнущие счастливым детством слоёные булки. Главный пекарь был поволжский немец - дядя Густав. Специалист отменный. Не про него ли написано у классика:
   И хлебник, немец аккуратный
   В бумажном колпаке, не раз
   Уж отворял свой васиздас.
   Взлетали до неба качели. С крыльца дома было хорошо видно, как над крышей сарая появлялись и исчезали детские головки. Те, что постарше, раскачивали сидящую в середине мелюзгу. Малыши повизгивали от восхитительного страха, судорожно вцепившись в борта лодки. На перекладине сидел Рудольф Васильев и смотрел сверху на сестру. Она была мелюзга. В один из дней Рудольф сунул за пазуху большой острый нож и залез, как обычно, по высокой лестнице на перекладину. Ветер доносил из-за сарая слова песни Михаила Исаковского:
  
  
   Где ж вы, где ж вы, очи карие?
   Где ж ты, мой родимый край?
   Впереди - страна Болгария,
   Позади - река Дунай.
   Следующий куплет допеть не успели. Негодяй Рудольф незаметно водил ножом по канату. Со словами "хороша страна Болгария, а Россия лучше всех" туго натянутый канат лопнул с сухим треском. Оборвись верёвка на высоте взлёта - и не миновать бы беды. А так, шаркнула лодочка днищем по мощным корням, подпрыгнула и зарылась носом в землю. Горохом посыпались детишки на картофельную ботву огорода. Повезло. Полети они в сторону кирпичной стены сарая - ушибами бы не отделались. Намертво врезалось Алексею в память, что они со Снежаной, даже выпав из лодки, не расцепили крепко сжатые ручонки. И ещё одно последствие имело происшествие. В критические моменты жизни сами по себе возникали в голове слова недопетой при опасном падении песни: "хороша страна Болгария, а Россия лучше всех".
   - Я убью этого выблядка! - на весь посёлок кричала тётя Вера, гоняясь с хворостиной за Рудольфом.
   Тётя Вера Васильева привезла с острова Шпицберген две хозяйственные сумки денег, двухмесячную дочку и двухсторонний мастит. Застудилась на Севере. Пропало молоко. Коровами в таёжном посёлке высланные на поселение ещё не обзавелись. Положение было серьёзное. К счастью, у соседки тоже родился ребёнок. Молока было столько, что сердобольная женщина могла кормить сразу двух. Одну грудь опустошал сын, другую - соседская девочка.
   Тётя Вера была на Шпицбергене по вербовке. Работала в шахте. Хорошо запомнилось презрительное отношение местного населения к вербованным, хотя вербовки в то время были обычным делом. Чаще всего слово произносилось в сочетании с обидным определением "курва". Курва вербованная! А вербованная тётя Вера, как назло, ещё догадалась назвать детей интересными именами. Старшего звали Рудольфом, младшего - Вилли, а девочку назвали Снежаной. Рассказывали, как отец печально пошутил по этому поводу. Якобы он позвонил в роддом и спросил жену, каким именем она хотела бы назвать ребёнка?
   - Снежаной, - ответила мать.
   - Очень хорошо, - обречённо вздохнул на том конце провода отец, - если у нас родится ещё один сын, назовём его Южным берегом Крыма.
   Как можно было назвать сына Рудольфом, после того как весь мир узнал о злодеяниях рейхминистра без портфеля, полновластного представителя фюрера, заведующего канцелярией Гитлера, нациста "номер три" Рудольфа Гесса? Как вообще можно было дать сыновьям немецкие имена после войны?
   Когда Снежане исполнилось девять лет, Васильевы уехали из посёлка и увезли молочную сестру Алексея в областной город. С тех пор он её не видел.
  

* * *

   Проснулся рано из-за приятного напряжения внизу. "Индус палатку натянул" - шутили когда-то по этому поводу сослуживцы. Где солдаты видели индуса, таким необычным образом подпирающего жилище, непонятно. Обычный утренний подъём мужского гормона в крови.
   Алексей не видел сны. Он не грезил, он думал во сне, как наяву. Бодрствуя, он тоже не гнушался мыслительного процесса, но при этом он мог произвольно менять темы, а во сне - нет. Сегодня задремал только под утро, но ему показалось, что спал он долго и в похмельном забытьи всё время с мучительной навязчивостью обсасывал лошадиную тему. Размышлял об атласной гриве, об игривости, о чудесном цвете лошадиных глаз. Агатовый - это коричневый, или это - карий? Ну, конечно же, - карий. Коричневый - это так прозаично. А базальтовый? Это какой? А какое слово первым появилось в русском языке: игривый или гривастый? Сначала, надо полагать, появилось слово гривастый. Смотрели, любовались первобытные люди на красивого, резвого, с роскошной волнистой гривой дикого коня, а он скачет играючи. Грациозный, игривый такой, красавец. Но почему грива пахнет хорошим парфюмом? Этого не должно быть. Грива должна пахнуть ветром, солнцем, травой, влажной землёй, но уж никак не духами.
   Алексей открыл глаза. Она лежала к нему спиной. Крупные тёмные локоны по белым плечам. Гитарный контур от тонкой талии к волнительно гладкому, едва припышнённому бедру. Ноги полусогнуты в коленях. Поворачивать к себе не стал. Осторожно приблизился.
   Чуть поджал ноги, в точности повторяя изгиб её тела. Ощутил коленями тёплую нежность кожи. С замиранием сердца проник, втайне надеясь, что она позволяет ему осуществить желание, находясь во сне. Она ни единым движением не выдала себя, точно зная, что он находит в таком сближении особую прелесть.
   - А если у меня сифилис? - повернулась с интересом, когда он успокоился. Увидела, что он изменился в лице, добавила: - не бойся, я пошутила.
   Алексей встал, напевая "хороша страна Болгария", прошёл в ванную. Помочился и старательно с мылом помыл гонады. Взглянул на себя в зеркало. Промурлыкал: "а Россия лучше всех". Понимал, что мыться было уже бесполезно. Если поймал венерическую болезнь в виде гонореи или сифилиса, то интенсивное мочеиспускание с последующим мытьём могло снизить риск заболевания только в течение первых двух часов после контакта. Так, по крайней мере, утверждают специалисты. Легко сказать. А если контакты были не считаны и продолжались всю ночь? Вот ведь залетел.
   "А если у меня сифилис? - передразнил тихонько темноволосую. - А если, кроме люэса, там ещё и гонококки, как яйца Фаберже, трихомонадка размером с галошину?". Нужно срочно в профилактических целях засадить себе внутримышечно миллиончика полтора бициллина. Обязательно нужно, но где взять в воскресенье шприцы и антибиотик?
   "Вот, бля, залетел, - повторил в задумчивости, - а Россия лучше всех!" Нужно успокоиться и всё обдумать. Исключить подарочный букет нельзя, но непохоже на неё. Судя по всему, девочка тщательно следит за собой. Не могу объяснить, но чувствую. "Опыт - сын ошибок трудных". Живот - чистая белая чаша. Интимно упрятан эротически завязанный пупок. Целовал его ночью, проникая кончиком языка до донышка. Ей нравилось. Сказала, что это необычно, что ощущение непередаваемо. Просила сделать точно так же, но только пониже. Он поцеловал чуть ниже пупка. Ещё ниже! Ещё! Он делал вид, что не понимает, чего от него хотят, и нарочно медлил. Сама положила руки на его жёсткий затылок. Опустила голову ниже. Требовательно прижала к себе, и он охотно сдался в её благоуханный плен.
   Бельё безукоризненно. Лицо без малейшего намёка на злоупотребление алкоголем. Она даже не курит. Нет. Это исключено. Если бы она болела, то зачем ей нужно было бы в этом признаваться? Знала, но позволила и не предупредила? Но это же в чистом виде криминал. Она же не дура. Она, возможно, и не дура, а он?
  

* * *

   Его путешествие "по местам боевой славы", как он сам определил цель своего приезда, не сложилось с самого начала. Поздним вечером приехал в город. Безуспешно помозолил глаза администратору гостиницы "Урал". Свободных номеров, как и следовало ожидать, не имелось. Зашёл в ресторан, подогрел швейцара.
   Нарочито строгий швейцар носил пышные бакенбарды, за что был прозван студентами Бенкендорфом. Бенкендорф обрадовался старому знакомому чуть больше, чем ожидалось, но деньги взял с таким видом, будто бы он делал Алексею большое одолжение. Он прошёл через раздевалку в вестибюль, пошептался с администратором, и номер тут же нашёлся.
   Утром пошлялся по городу, зашёл в общежитие медицинского института на улице Попова. Ни одного знакомого лица. Даже комендант из новых. Заскучал. Прошёл на колхозный рынок - это рядом. Потом, сам не зная для чего, заглянул на "толкучку". На вещевом рынке тоже ни одного знакомого лица, но подошли трое с неприятными претензиями. Один из них утверждал, что накануне Алексей с кодлой избил и ограбил его брата. Теперь брат в больнице, а они ходят по рынку, хотят по вещам определить грабителей.
   - Я тебя, дятел, узнал по описанию.
   - Во сколько это случилось?
   - В девять часов вечера.
   Алексей достал из кармана железнодорожный билет и протянул его самому агрессивному.
   - Я не был в городе ровно год и приехал вчера поездом Владивосток - Москва в десять вечера. Вы меня с кем-то путаете.
   Всё обошлось, но осталось неприятное чувство. Его обозвали дятлом, а он не среагировал должным образом. Надо было ответить что-нибудь подходящее, а он не нашёл, что сказать. Билет им - жлобам - показал. А как ещё можно было доказать невиновность? Он один, их - трое. Разумеется, не имело смысла лезть в бутылку, но так беззубо вести себя тоже не следовало.
   Зашёл в Грачёвскую клинику, и там облом. Хотел поболтать с бывшими сокурсниками. Ни одного не застал на месте. Один в отпуске, другого убило током в бане, третий уволился, четвёртый эмигрировал в Америку.
   Праздник души был безнадёжно испорчен суровыми реалиями жизни. А тут ещё занозой в душе хамское: "Я тебя, дятел, узнал по описанию".
   Нужно было каким-то образом приглушить неотомщённую обиду. Лучшее средство от тоски - шумный кабак. Алексей знал по опыту, что уже на рассвете, когда сивушный яд отравит напоследок оглушённый мозг, приступ нереализованной злости трансформируется в смертельную похмельную тоску и станет почти непереносим на физическом уровне. Знал, но с присущим славянам презрением к любым последствиям предстоящей выпивки спустился из гостиничного номера в ресторан.
   Оглядел зал. С удовлетворением отметил присутствие завсегдатаев. Подсел к знакомой по студенческим годам официантке. Взглянул невнимательно в меню.
   - Бефстроганов не заказывай: говядину жёсткую завезли, - официантка изобразила доверительность, зная, что за неё накидывают чаевые.
   - Спасибо, Нинон. А знаешь что? - Алексей отодвинул от себя меню. - Принеси-ка ты мне хороший кусок мяса на твой вкус, салатик любой и водочки. Только не в графине, а в бутылке.
   - Не доверяешь? Правильно, доктор, делаешь. Я тебе парочку подсажу?
   - Барышня симпатичная?
   - Тебе понравится.
   - А жених, конечно же, ревнивец?
   - Коллега.
   - Мой?
   - Нет, мой. Халдей. Виталиком зовут. В "Горном хрустале" пашет.
   - Садись. Заинтриговала.
   Гремела музыка. Темнело за окном. Холодная водка согрела, взбодрила, настроила на флирт. Познакомились. Обменялись любезностями. Он не глуп и не зануден. Она - породиста и необыкновенно женственна. Чудные локоны. Узкое запястье. Чувственный рот. Строго дозирован и не вульгарен макияж. Говорит мало. Не кокетка, но и не пуританка. Выпивает с удовольствием. С аппетитом закусывает.
   Подошли двое. Алексей успел заметить, как женщина тревожно взглянула в их сторону. Остановилась рядом с подносом Нинон, пытаясь расслышать разговор.
   Один из них положил руку ему на плечо.
   - Потолковать надо. Тебя Катала зовёт.
   Хотел ответить: "Кто такой? Я с ним не пил на брудершафт. Почему я должен к нему идти? Если ему нужно - пусть сам подойдёт" или ещё что-нибудь в этом роде, но вспомнил фамилию, встретился глазами с Нинон и понял по выражению её лица, что нужно выбрать другой, более подходящий к моменту тон.
   - Нет проблем, а где он?
   Тот, который держал руку на плече, молча кивнул в сторону банкетного зала.
   Прошли в зал. За накрытым столом сидел коренастый, улыбчивый, чисто выбритый мужчина лет сорока.
   Показал рукой на стул. Достал из внутреннего кармана пиджака блокнот. Раскрыл, прочитал с нейтральным выражением лица:
   - Мальцев Алексей?
   - Да.
   - Каталов, - ткнул себе в грудь пальцем, - можешь звать меня Каталой, - кивнул на стоящих за спиной Алексея, - они меня так зовут. Слышал про меня?
   - Конечно.
   - Очень хорошо, - улыбнулся, - это облегчает задачу, а вот этих ты знаешь? - Снова заглянул в блокнот, - Дрогина, Паташова, Когана?
   - Да, это мои сокурсники. Мы с ними в одной комнате жили.
   - Знаю. Ну, и где они?
   - Паташова током убило. Дрогин где-то на Алтае. Коган в Америке.
   - Плохи твои дела, Алёшенька. Плохи. Один за всех ты, выходит, будешь ответ держать.
   - А что случилось? Что-то не везёт мне сегодня. Утром на рынке наехали ни за хрен собачий. Теперь вы.
   - Мы наехали? Ты, доктор, ещё не знаешь, как мы наезжаем.
   - Катала, дай я ему шнобель отрежу, - стоящий сзади щёлкнул лезвием ножа.
   Когда градус унижения зашкаливал и начинал превышать предельно допустимые нормы, Алексей переставал бояться. Повёл себя тактически правильно - не обернулся и не поднял руку для защиты лица. Проигнорировал угрозу.
   - Успеешь, - Катала улыбнулся, развёл беспомощно руками, - ну что мне с этими хамами делать? - покачал укоризненно головой. - Как ты думаешь, Алёшенька? - стёр улыбку с лица. - Ну-ка, вспомни. Дрогин привёл в общежитие пьяную бабу из кабака. Я тебе помогу, если память у тебя неважнецкая. Жёлтую майку лидера вспомни.
  

* * *

   ..."Жёлтую майку лидера" Алексей не забыл. Отмечали в ресторане "Кама" получение врачебного диплома. Дрогин привёл из ресторации задиристо пьяную, прехорошенькую мамзель. Доводили жертву до кондиции мадерой азербайджанского производства. Она выпила шесть раз по полстакана этой отравы, пошла вразнос. С хмельной откровенностью объявила, что поругалась с мужем - боксёром. Играли с ней в карты на раздевание. Безбожно мухлевали. Раздели догола. Танцевала на столе. Умаялась и легла с Дрогиным. На нём была жёлтая маечка. Далее всё происходило по сценарию, предложенному Коганом.
   Дрогин отметился у мадам. Вышел, как будто бы в туалет. В коридоре снял майку, отдал её Когану. Коган зашёл в комнату и прилёг в темноте рядом вместо Дрогина. Овладел, вышел, отдал маечку Паташову. Пошли по второму кругу.
   Хохот в коридоре. Студенты толпились у дверей, наблюдая представление. Алексей лежал в той же комнате с однокурсницей, всё видел, но в лицедействе не участвовал. Партнёрша давно уже наскучила ему, и он безумно завидовал тем, кто входил в очередной раз, надев для камуфляжа жёлтую майку.
   В конце концов мадам разоблачила обманщиков. Разгневалась. Обозвала всех сволочами и пообещала рассказать про всё мужу. Назвала фамилию. Успокоили, как могли. Поймали такси и отправили её домой от греха подальше.
   - Катала её убьёт, если узнает, - сказал на другой день студент Усольцев. Он тоже боксировал и знал предмет разговора непонаслышке.
  

* * *

   - Ну, что? Вспомнил? Вижу, что догнал, - на лице Каталы нельзя было прочесть даже намёка на раздражение.
   Показал рукой на коньяк.
   - Выпьешь?
   - Спасибо, - покрутил отрицательно головой.
   - Не уважаешь?
   - Мешать с водкой не хочу.
   - Докторам видней.
   Выпил.
   - Вот ты, как бы на моём месте поступил? Моя клянётся, божится, что это клевета. Она у меня по кабакам не ходит. Во всяком случае, без меня не ходит. Если бы мне сразу тему выдали - я бы разобрался. А когда через полгода информация поступает? Как тогда? А базар по городу идёт. Кого мне валить? Вас или её? - улыбнулся во весь рот.
   - Всех! - Алексей услышал возню сзади.
   Видимо, тот, который предлагал отрезать нос, попытался ударить его, но его остановили.
   "Хороша страна Болгария, а Россия лучше всех". - Заставил себя не обернуться и на этот раз. Сказал спокойно Катале:
   - Нельзя ли его успокоить? Думать мешает. Кем работает жена?
   - Я похож на фраера, который отправляет на заработки жену?
   - Та женщина работала в торговле. - Он точно знал, в каком отделе универмага работала женщина, но что-то ему подсказывало, что нужно не давать о ней точную информацию. - Точно не знаю, но где-то в универмаге. Лицо её хорошо помню.
   - Где, где? Это интересно. Сядь! - приказал он агрессивно настроенному, стоящему сзади. - А зачем тогда эта сучка назвала мою фамилию? Что-то я не въезжаю. Так-так-так. А почему бы, собственно, и нет? Она хляет за мою жену, её подбздёхивают и дают ей непыльную работёнку. Может быть, даже по службе повышают. Умно. Найти её сможешь?
   - Если она никуда не слиняла, то найду.
   - Ты уж постарайся. Убегать не советую. Куда ты без ксивы? - Он достал из кармана паспорт. Развернул. Поднёс поближе. - Тут и адресок твой прописан.
   Алексей увидел свою фотографию. Всё понял. Молча ждал продолжения.
   - Значит, так. Отдыхай сегодня. Завтра в двенадцать заедем за тобой. Поедем вместе искать. Никуда без нас не ходи. Веди себя хорошо. Зря не суетись. Найдёшь биксу, покажешь мне - получишь ксиву. Хорошенькая говоришь? Ну, вот мы ею сначала подзаймёмся, а потом я ей вот этой рукой матку вырву. - Он сжал кулак, и на мощном предплечье узлами вздулись вены. - Не найдёшь её, тогда зачем тебе паспорт? Он тогда тебе не понадобится. - Улыбнулся. - Хоронят и без документа. Ещё не один незакопанный лежать не остался, - взглянул ещё ласковее, - шучу.
   - Да он сам себе яму и выроет, - подсказали сзади, - лопату дадим.
   - Кровожадный ты, Гера. Я прямо боюсь за тебя.
   Улыбка добрая-добрая.
   - Отдыхай, доктор, до завтра. Не бздо. Никто тебя без моего ведома не тронет.
  

* * *

   Алексей вернулся к столу. Странно, но он совсем не испытывал волнения. Может быть, алкоголь нивелировал страх, а скорее всего причиной его спокойствия было другое. Перед ним поставили трудно разрешимую задачу, и он, как хирург перед операцией, думал не об опасности для жизни пациента, а больше размышлял о тактике оперативного вмешательства. Была ещё одна причина, не позволяющая ему полностью озаботиться спасением собственной шкуры. Его оскорбили, а он не имеет возможности ответить адекватно.
   С Каталой всё ясно. Личность известная. Боксёр-полутяж. Первая судимость из-за измены жены. Застал в постели с директором деревенского клуба. Супругу не бил. Вытащил за волосы голую на крыльцо. Под угрозой убийства приказал внимательно наблюдать экзекуцию.
   На глазах смертельно испуганной жены наглухо вырубил хиляка-блудодея. Ногами не топтал. Подтащил к крыльцу. Аккуратно установил пятки на первую ступеньку. Два раза всем весом прыгнул на ноги. Жуткий хруст костей. Звериный крик оклемавшегося от нокаута любовника. Обморок у жены. Открытый перелом обеих голеней у разрушителя семейного счастья.
   На судебном процессе спросил у председательствующего: "А если бы вашу супругу при вас дрючили? Вы бы как поступили? Заявление на него в профсоюз написали?" - и грустно улыбнулся. Судья не ответил, но учёл состояние аффекта и назначил минимальный срок заключения. Отсидел немного - попал под амнистию. Уехал в город. Продолжил занятия спортом. Добился больших успехов на ринге. Подмял под себя ворьё. Организовал преступное сообщество. Снова был арестован за нанесение тяжёлых телесных повреждений. Больше года находился под следствием, но дело развалилось - получил условное наказание. Поумнел. Стал прижимать только подпольных, а следовательно, покорных цеховиков. Пошла денежка. Стал отстёгивать крупным ментам за крышу.
   Состоит в гражданском браке, но обиду от первой супруги не забыл. Тайный женоненавистник. Любит привозить на блатхату одну на всех. Сам с ней в контакт не вступает, но с нескрываемым интересом наблюдает, как его бойцы развлекаются с одной всей бригадой. Требует при этом максимально яркого освещения комнаты.
   Очень хитёр и практически неуязвим. Неуязвим и безнаказан. История с паспортом - прямое тому подтверждение. Ну, пойди, пожалуйся в ментуру на администратора гостиницы. Скажи им, что она документы гостей уголовничкам отдаёт. А она, глазом не моргнув, наврёт им, что паспорт у неё из сейфа украли. А ночью она же ключ головорезам от его номера даст, чтобы разобрались с непонятливым клиентом. Вот ведь положеньице!
   Сдать им завтра ту, которую пользовали доктора всей комнатой, значит подписать ей смертный приговор. А как было весело тогда! Как было весело! Вот сейчас и повеселимся. А зачем нужно было разбалтывать тогда про "жёлтую майку лидера". Зачем? Да затем, что ни у кого даже в мыслях не было обвинить себя в принуждении к половой связи женщину, не способную адекватно оценить ситуацию и оказать сопротивление. Героями ходили по институту свежеиспечённые врачи. А главная несправедливость состоит в том, что он-то, он конкретно, в этом безобразии не участвовал и не надевал жёлтую майку лидера. Маечку не надевал, мамзель не имел, а отвечать должен он. Надо всё обдумать. Ночью всё хорошенько обмозговать. А сейчас нужно пригласить на танец вот эту с чувственным ртом.
   Они танцевали. Он слишком плотно прижимался к ней, шептал ей на ушко что-то не совсем приличное, а она улыбалась загадочной улыбкой и не отодвигалась от него. Скорей, наоборот.
   Окончился танец. Вернулись к столу.
   - А где мой кавалер? - показала рукой на пустой стул. - Сбежал, что ли?
   - Я этого не переживу. Да вот он идёт. Какое счастье! Но что у него с лицом? Такое впечатление, что с ним в туалете случилась неприятность.
   - А вы злюка.
   - Я не злюка, я в вас безумно влюблён и огорчён его возвращением.
   Поднялись в номер к Алексею втроём. Пили шампанское. Кавалер ушёл за сигаретами и не вернулся.
  

* * *

   Алексей стоял под душем. Он полностью восстановил события вчерашнего вечера. Взглянул на себя в зеркало. Затосковал. Плюс ко всему ему только венерического букета недоставало. Вышел из ванной.
   - Я думала, что ты там умер с похмелья.
   - Симона, ангел! Я действительно чуть не умер от огорчения.
   - Я тебя огорчила?
   - Нет. Меня огорчил своим уходом твой кавалер. И теперь меня терзают угрызения совести. Может быть, он, бедный, вернулся ночью, стучался, плакал, скулил под дверями, а мы, подлые, ему не открыли.
   -- Я же говорю, что ты злюка, - обняла за шею.
   Он вдохнул сладковатый невыразимо призывный запах её подмышек. Потянулся к ней. Увернулась, пошла в ванную комнату. Взглянул ей вслед. Какая - прелесть! Богиня! От такой и трепак поймать не обидно. Но почему, почему слинял кавалер? А не сутенёр ли он? А что? Очень оригинально. Не девушка предлагает себя, а он, лох, сам волочится за ней и думает, что, используя личное обаяние, отбивает её у самца-соперника. Вот такая многоходовая и беспроигрышная комбинация в системе обольщения. Ну, хорошо. Предположим, она - проститутка. В таком случае ей нужно уплатить за полученное удовольствие, а сколько за это берут? Какая у них сейчас такса? Спросить? А вдруг она не имеет никакого отношения к представительницам древнейшей профессии? Обидишь девушку смертельно.
   Достал из портмоне крупную купюру. Подумал, добавил ещё одну, пониже достоинством. Раскрыл её сумочку, увидел визитную карточку. Прочитал, пошёл красными пятнами от потрясения. Оглянулся. Спешно закрыл ридикюль. Спрятал деньги.
   Она вышла из ванной, обернув талию полотенцем. Коротко взглянула. Всё поняла.
   - Что-то случилось?
   - Ты считаешь, что имя - Симона менее претенциозно, чем Снежана?
   - Заглядывать в чужие сумки неприлично.
   - Ты не ответила на вопрос. Почему ты называешь себя Симоной? Почему не Светой, Серафимой, наконец? Продолжаешь семейную традицию? Предпочитаешь необычные имена?
   - Я нахожу вопиющее несоответствие между именем и моей внешностью. Снежана, как и Снегурочка, - это что-то чистое, светлое, праздничное, изящное, а я? Посмотри на меня?
   - Ты чище, светлее и изящнее всех Снегурочек на свете. Твоего старшего брата зовут Рудольфом?
   - Вопрос риторический?
   - Ты не против, если я буду называть тебя по-старому - Снежаной?
   - Мне понравилось, как ты назвал меня пять минут назад.
   - Симоной?
   - Ангелом. Меня так никто ещё не называл.
   - С твоими локонами тебе подойдёт имя Эсмеральда. А я буду Квазимодо.
   - Ты не тянешь на Квазимодо. Ты, скорее, Казанова.
   - Спасибо.
   - И тебе спасибо.
   - С ума можно сойти! Ты меня тоже не узнала? Впрочем, как меня можно узнать в усах и бороде?
   - Не узнала, но извини за банальность, как только увидела тебя, сложилось впечатление, что знаю тебя всю жизнь.
   - Поэтому и отшила кавалера?
   - Поэтому. Увидела тебя, и мне стало с ним скучно. Он мне вообще не кавалер. Мы с ним десять лет просидели за одной партой. Он в меня безнадёжно влюблён. И мне его жалко.
   - А что, интересно, можно сказать поклоннику, чтобы он безоговорочно слинял?
   - Не скажу.
   - Ну и не говори.
   Алексей в волнении прошёлся по комнате.
   - Это инцест?
   - Ну, какой это инцест? Кровь же не смешалась. Смешалось грудное молоко.
   - Нет, это какой-то индийский фильм!
   - Индийский фильм - это примитив. Тут бразильский сериал отдыхает.
   - А помнишь, как мы выпали с качелей?
   - Я даже песню помню. - Пропела на самых низах: "Хороша страна Болгария, а Россия лучше всех".
   Он стал на колени, охватил её ноги, уткнулся лицом.
   - Я извращенец. Как только я узнал, что ты моя молочная сестра, я хочу тебя ещё больше.
   Погрузила пальцы в волосы. Сделала почти больно. Отодвинула голову от себя, и когда он вопросительно взглянул на неё снизу вверх, - сбросила с бёдер полотенце.
   - Я тоже.
  

* * *

   По-домашнему тикали часы на стене. Большая стрелка одолела цифру девять и поползла дальше, а они всё ещё лежали в постели.
   - А что вчера от тебя хотели эти двое? Такие мерзавцы.
   - Знаешь их?
   - Не знаю, но увидела выражение лица нашей официантки и специально прошла вчера за тобой в банкетный зал. Наблюдала за вами через дверной проём. Главный - страшный человек. Ты его улыбочками не обольщайся. Судя по тому, как они обращаются с персоналом ресторана, у них тут всё схвачено. Когда ты отошёл от стола, он что-то приказал своим шнырям. Тоном, не терпящим возражений, приказал. Что им от тебя нужно?
   - Мне кажется, тебе лучше в это дело не соваться.
   - Говори, пока я тебя на правах старшей сестры не придушила.
   - Не знаю даже, с чего и начать.
   - А ты начни со слов: "Дело было так".
   - Хорошо. Дело было так...
   Она ни разу не перебила его. Повернулась, когда он замолчал.
   - Ты можешь мне поклясться, что не принимал участия в этой мерзости?
   - Ревнуешь?
   - Нет. Просто хочу прозондировать моральный облик моего молочного брата.
   - Чем поклясться?
   - Мной!
   - Клянусь!
   - В таком случае, надо тебя вытаскивать из этой задницы. Ты сам не понимаешь, насколько они опасны.
   - Именно поэтому тебе и не нужно лезть в это дело.
   - Молчи, брат. Мне нужно подумать. Ситуация почти неразрешимая. Если ты сбегаешь, ты обрекаешь на медленное умирание ни в чём не повинную жену этого бандита. Он - законченный семейный изувер. Я это бабским нутром чувствую. Он не поверит в её невиновность и найдёт способ, как укоротить ей жизнь. Если ты сдаёшь им изнасилованную девушку из универмага, не возражай мне - это не обман, это - изнасилование, то ты косвенно подписываешь ей смертельный приговор. Если ты не находишь её, тебя крадут, устраивают очную ставку с женой Каталы, калечат и насилуют на её глазах. В этом ты можешь не сомневаться. Кто из вас после этого остаётся жить, и остаётся ли вообще, не могу прогнозировать. Ситуация патовая.
   - Налево пойдёшь - коня потеряешь, направо пойдёшь... Забыл, как там в сказке.
   - Нет, тут больше подходит головоломка про то, как можно перевезти на другой берег козу, волка и капусту при условии, что в лодку можно брать по одному лишь из вышеперечисленных объектов. Ты лично кого бы первым повёз?
   - Козу.
   - Умница, братик.
   Чмокнула в щёку. Поднялась с постели. Осторожно выглянула в окно, не тревожа занавеску. Он подошёл сзади, сделал вид, что тоже смотрит в окно, а сам положил ладони на прохладные выпуклости.
   - Знаешь, почему у женщин попки и ступни всегда прохладные?
   - А в серединочке?
   - Распутница! Объясняю.
   - Большая практика?
   - Не практика, а теория. Для того чтобы плод развивался нормально, нужно, чтобы в том месте, которое ты называешь серединочкой, была константа - ровно 37 градусов.
   Больше можно, меньше - нельзя. Наплодишь уродов. Сперматозоид морозоустойчив, как эскимос, яйцеклетка - нежней мимозы. Ну и как поступает мудрый организм? Элементарно. Он за счёт локального расширения кровеносных сосудов забирает и концентрирует тепло в нужном месте, а в результате - ледяные ноги, но зато в знойные летние ночи - вот такие замечательные прохладные попки.
   Он начал сжимать пальцы, но она отстранила его.
   - Не мешай. Окно выходит во двор. Достаточно высоко, чтобы, выбросив тебя из окна, инсценировать твоё самоубийство, и слишком высоко, чтобы ты мог сбежать через окно. Значит, они должны ожидать твой потенциальный побег, сидя в вестибюле или в машине напротив входа в гостиницу. Дежурная по этажу тоже, конечно же, проинструктирована.
   - Это какой-то дешёвый детектив.
   - Детектив, может быть, и дешёвый, а вот криминал - серьёзный. Один цеховик по пошиву дамских сапог отказался им платить. Его вывезли за город, привязали к дереву и распилили мотопилой "Дружба". Исполнителей, конечно же, не нашли. Весь город знает организатора, а доказать ничего не могут. Когда тебе направят дуло в лоб или приставят нож к рёбрам - ты поймёшь всю серьёзность твоего положения. Если ты хочешь невредимым возвратиться к твоей жене, ты должен беспрекословно выполнять мои рекомендации.
   - Как ты отличаешь женатых мужиков от холостых? По запаху?
   - Господи! Ты можешь хоть на минуточку стать серьёзным.
   - Могу.
   - Очень хорошо. Тогда спустись вниз в буфет, купи сигарет и спички.
   - Я же не курю.
   - Ещё одна такая хохма с твоей стороны, и я ухожу.
   - Хорошо. Дальше.
   - Дальше осмотрись, пройдись в конец коридора и поднимись по боковому лестничному проходу на свой этаж. Осторожно выгляни, проверь, не видит ли тебя дежурная. Если - нет, возвращайся на цыпочках в номер. А я пока приведу себя в порядок и оденусь, наконец.
   - Последнее могла бы и не делать. Ангелы должны быть с крылышками и с прелестными голенькими попками.
   Когда Алексей возвратился, она уже успела одеться и навести макияж.
   - Дежурная сидит за столом в закутке, но наш номер не просматривается, - доложил Алексей, - коридор перед соседним номером загибается углом.
   - Чудесно. У тебя с собой сумка или чемодан.
   - Чемодан. Я хотел тут пару дней погарцевать, а потом к маме в район заехать. Подарки ей везу.
   - Собери чемодан. Я его вынесу сама. Телефон может прослушиваться. У них тут отдельный коммутатор. В этой гостинице одна часть обслуги работает на ментов, другая - на бандитов. Третья - на тех и других. Если увижу, что козлы сидят на стрёме, позвоню, попрошу к телефону Матрёну. Скажешь, что не знаешь никакой Матрёны, я извинюсь и скажу, что звоню в номер такой-то. Эта цифра будет обозначать номер ячейки в камере хранения на вокзале. Там будет лежать твой чемодан. Код - твой год рождения. Это на случай, если мы разминёмся. Зажги одну спичку. Потуши. Дай сюда. Дай ещё одну целую. После моего звонка сразу спускайся вниз. Жди их в вестибюле. Там всегда народ. У тебя будет два часа времени на раздумье. Решишь сбежать от них без паспорта - я тебе не судья. Если осмелишься сесть к ним в машину, то в универмаге, даже если узнаешь девушку, не показывай её, пока не увидишь меня в толпе рядом. Если я дотронусь до брови - можешь смело подводить их к её прилавку. Если её не будет, но ты захочешь спросить про неё в отделе, то тоже посмотри предварительно в мою сторону. Трону пальцем бровь - можешь спрашивать, нет - молчи. Я побежала на разведку. В каком отделе она работала?
   - Не в отделе, а в кафе на первом этаже.
   - Там два кафе.
   - В кафе, которое слева от входа.
   - Людмилой назвалась?
   - Да.
   Подошёл к ней. Хотел обнять. Она выставила вперёд руки, упёрлась ладонями в грудь.
   - Не прощаемся. Плохая примета. Слушайся меня. Всё должно быть о'кей. Пока. Обернулась на выходе, послала воздушный поцелуй, и у него защемило сердце от нехорошего предчувствия.
  

* * *

   Почти два часа Алексей просидел в вестибюле гостиницы. Он сразу же вычислил среди посетителей наблюдающего за ним молодого человека. Человек зевал и тёр красные от недосыпа глаза. Нужно было проверить красноглазого. Вышел на улицу, нарочно не торопясь. Встал так, чтобы через стеклянную дверь предполагаемый шпион мог видеть его спину. Помурыжил наблюдателя минут пять. Внезапно сорвался с места, забежал за угол, пересёк улицу Карла Маркса и спрятался за деревом в скверике оперного театра. Видел из укрытия, как молодой человек тотчас же вышел следом, но потерял его. Он пробежал вверх по улице до института, вернулся обратно, озабоченно заглянул в вестибюль и помчался вниз в сторону речного вокзала.
   Алексей вернулся в гостиницу. Через пять минут туда же зашёл встревоженный молодой человек. Начинали сбываться слова ангела-Снежаны о том, что всё происходящее - не дешёвый детектив, а серьёзный криминал. Но как они узнали о его появлении в городе? Неужели ровно год они ежедневно наведывались в облюбованный студентами-медиками ресторан? А зачем, собственно, наведываться? Это задание можно поручить официантам. Кому ещё? Как это кому? Да тому же Бенкендорфу. Алексей вспомнил не совсем адекватную реакцию швейцара на его появление. Как родному обрадовался вечно смурной и по-лакейски важный. С чего бы это? Ну конечно же, его подпас он - Бенкендорф. Клички просто так не даются. Алексей стал вспоминать всё, что он знал про графа Александра Христофоровича Бенкендорфа. Глава политического сыска, коварный и мстительный шеф жандармов, орудие борьбы самодержавия против декабристов и Пушкина.
   "Как за Пушкиным следят, - нескромно предположил Алексей, - но Россия лучше всех".
   Они заехали ровно в двенадцать. Алексей, выходя из гостиницы, нарочно обернулся. Красноглазый наблюдатель резво пошёл по лестнице наверх.
   "Сейчас он прикажет открыть мой номер и увидит, что там нет моих вещей, - с досадой сообразил Алексей, - надо было пожертвовать чемоданом и притупить их бдительность. Теперь они с меня глаз не спустят".
   Катала был весел и приветлив. Сказал, что в Балатово "закисает пиво". Что там к нему подают "охуенные" копчёные рёбрышки.
   - Без тебя пивбар открыли. Заедем после дела. Угощу.
   Сели в чёрную "волгу" вдвоём на заднее сиденье. Четверо других направились к бордовым "жигулям". Катала молча ткнул водителя пальцем. Тот послушно кивнул и завёл двигатель.
   Подъехали двумя машинами прямо к ступеням универмага. Нагло встали под знак "Стоянка запрещена". Пассажиры "жигулей" остались в машине. Алексей с Каталой вошли в помещение.
   Алексей скосил глаза, нашёл в толпе Снежану. Она дотронулась до брови. На всякий случай поводил Каталу по этажам, поспрашивал про Людмилу.
   Спустился на первый этаж, подошёл к правому кафе и только потом - к левому.
   - Скажите, пожалуйста, Людмила у вас работает?
   - Людмила Николаевна Катилина в воскресенье не приходит. Она у нас теперь заведующая. Её сегодня уже спрашивали.
   - Как вы сказали её фамилия? - Алексей уже всё понял, но переспросил специально, чтобы Катала хорошо расслышал фамилию.
   Катала расслышал. Трудно было определить по лицу: обрадован он таким финалом или нет? Одно было совершенно очевидно - он знал о существовании Катилина. Знал, но ему и в голову не приходило, что студент Усольцев, настучавший ему на жену, перепутал фамилии.
   Перепутать было несложно. У всех на слуху фамилия - Каталов. Мало кто знал год назад о том, что в город переехал на постоянное место жительства чемпион Удмуртии по боксу, мастер спорта в тяжёлом весе - Катилин.
   - Я полагаю, что конфликт исчерпан? Документик верните.
   - Когда обратно уезжаешь? - Катала явно не был готов к такому повороту событий. Он ещё не решил точно, как ему поступить дальше.
   - Завтра утром. Паспорт верните.
   - Паспорт в машине. - Катала не оглядываясь пошёл к выходу.
   Алексей встретился глазами со Снежаной. Ничего не смог прочитать во взгляде и пошёл вслед за Каталой. На улице их ждали четверо. Агрессивный Гера смотрел мимо. Скрывал ненависть.
   - Паспорт доктору верни.
   - А он у администратора, - Гера вопросительно взглянул на шефа и понял, что ответил правильно.
   - Ну и ладненько, завтра номер дежурной по этажу сдашь, - Катала повернулся к Алексею, - получишь документик, а то ведь "без бумажки я букашка, а с бумажкой - человек", - весело продекламировал Катала. - Ну, что? Ударим по пивцу? И копчёными рёбрышками закусим. Покатили в Балатово.
   - Спасибо, но нет времени, к сожалению. Много дел.
   - Спасибо скажешь потом. - Его плотно взяли с двух сторон за локти. Один встал сзади. Гера огляделся, отодвинул полу пиджака и показал пальцем на торчащую из-под ремня рукоять пистолета. - садись в машину. Тебе сказали, едем в пивбар, значит, поедешь. Базара нет.
   Алексей оглянулся в нерешительности.
   - Доктор Мальцев, - донёсся мужской голос со ступенек, - Алексей! Ну, сколько тебя можно ждать? Шампунь выдыхается! - добавила Снежана.
   Она стояла на ступеньках в окружении незнакомых мужчин и махала ему рукой.
   - Я же сказал, что нет времени. - Алексей рубящим движением предплечий энергично освободился от удерживающих его рук. - У нас тут в кафе встреча с коллегами назначена.
   Он пошёл навстречу Снежане, зная почти наверняка, что при таком скоплении людей его не посмеют силком усадить в машину. Силой быстро не смогут - не такой он слабак, а стрелять испугаются. Слишком много свидетелей.
   И не посмели.
   Алексей оглянулся. Катала сидел в "волге" и из машины что-то приказывал почтительно склонившимся к окну автомобиля подчинённым.
  

* * *

   - Быстро в отдел мужской одежды! - Снежана торопливо поднялась с ним по лестнице на четвёртый этаж. У окна стоял её вчерашний кавалер с вместительным пакетом в руках. Кавалер внимательно смотрел вниз.
   - Караулят?
   - Ждут. К ним ещё один бордовый "жигуль" подкатил. Любят понтиться. Машины яркие берут. Совещаются.
   Алексей посмотрел на улицу и узнал наблюдателя в гостинице.
   - Повезло. Подъехал бы шпион чуть раньше, сказал, что в номере нет моего чемодана, - меня бы так легко не отпустили. Следил за мной в вестибюле. Я не успел выйти - он рванул в номер. Увидел, что чемодана нет, - и сразу сюда.
   - Ничего он не увидел, - Снежана взяла у кавалера пакет. - Так, Виталик, глаз с них не спускай, а мы побежали в примерочную.
   Аккуратно задвинула за собой занавеску. Постелила на пол газету. Извлекла из пакета маленький свёрток для себя. Молниеносно сняла платье и переоделась в юбку с кофтой. Собрала волосы в тугой узел на затылке и стала неузнаваемой. Достала из пакета новенький станок для бритья и пачку лезвий "Жиллет".
   - Отечественной "Невой" на сухую не побриться. Разоришься с тобой. Значит так. Раздеваешься до пояса и максимально быстро сбриваешь усы и твою изумительную мушкетёрскую бородку. Постарайся, чтобы твой вторичный половой признак падал не на пол, а в газету. Не возражай. Самой жалко. Усы так мило щекочут, сам знаешь где. Но при целой голове отрастут новые, а вот при простреленной - никогда. Костюм в пакет. Вот эту битловку на себя. Какой у тебя размер?
   - Пятьдесят четвёртый.
   - Угадала. На цвет не обращай внимания. Специально купила блёклый, чтобы в глаза не бросался. Я побежала к Виталику.
   Через несколько минут Алексей подошёл к окну.
   - Ой, какой эмбриональненький! - погладила его по щеке. - Эмбриональненький, но зато похожий на того мальчика, с которым мы выпали из качелей.
   - Вот суки! - Виталий показал пальцем в окно. - Стоят под знаком, запрещающим стоянку, и с ними мирно перекуривает гаишник. Прямо на тротуар заехали, а он молчит. Всё схвачено. Ну как в такой стране жить? Жалко, что я не абрамчик и не немец, а то бы уехал к такой матери из этого бардака. Так, ребятки, внимание. Два козла пошли к левому входу. Один - через правый. Живо вниз! Встаньте за правым автоматом с газированной водой. Секите за входом в кафе. Он обязательно зайдёт. Увидит, что вас там нет, - рванёт наверх. Выходите по одному. Спускайтесь по лестнице, повернув морды в сторону проспекта. Там всегда тачки.
  

* * *

   - Знаешь, когда я по-настоящему испугался? - начал Алексей, когда они уселись в такси.
   Снежана кивнула в сторону водителя и приставила палец к губам.
   Молча докатили до вокзала. Получили в камере хранения чемодан. Нужно было где-то пересидеть до отхода поезда.
   - Теперь за мной. С этого момента я беру на себя ответственность за точность соблюдения конспирации, - Алексей взял Снежану за руку. - Есть идеальное место. Там Ленин мог бы смело выпускать свою большевистскую газету "Искру". Ни один филёр не догадался бы там искать типографию. Сегодня в медпункте дежурит Ванечка Белкин. Я с ним болтал позавчера, когда приехал. В одной группе шесть лет проучились. У него есть отдельная комнатка для отдыха персонала с топчаном. Окно, между прочим, выходит на перрон горнозаводской линии. То, что надо.
   Ваня Белкин не донимал расспросами. Всё понял. Провёл в тесную комнатку.
   - Воркуйте тут, у меня дел много. - Вышел и плотно закрыл за собой дверь.
   Огляделась по-хозяйски. Повернулась к нему спиной:
   - Распусти мне волосы. Ненавижу эту гулю на затылке.
   Алексей вынул шпильки, и блестящие локоны рассыпались по плечам. Опустил руку ниже.
   - Я просила распустить волосы, а не замок-молнию на юбке. Не надо. Я так не могу. Сюда могут войти. Ну подожди, ты порвешь всё. Сама сниму. Нет, только не на этом топчане. Я чувствую себя уличной девкой. Ну не надо. Мы так пропустим поезд. Давай, я сяду на подоконник, а ты будешь всё видеть в окно. Подсади меня. Не так. Так слишком далеко. Ой! Я так упаду! Ноги свисают. Если я их подниму - выдавлю спиной стекло. Так неудобно. Подставь мне под ноги стулья. Вот так. Так хорошо...
   Мимо проходили пассажиры. Многие их них видели в окне вокзала стройную женскую спину, чудные локоны и мужской лоб на её плече.
  

* * *

   Они сидели на топчане и запивали пивом бутерброды с розовой сёмгой.
   - Ну и когда ты больше всего испугался? Я не дала тебе договорить.
   - Я уже сказал. Когда я выходил из гостиницы, наблюдатель рванул вверх. Уже в машине я догадался, что он бежит к дежурной. Я испугался, что ему откроют номер и он увидит, что нет чемодана и вещей. Они бы меня из машины не выпустили.
   - Я предполагала такое развитие событий и сделала всё, чтобы они не смогли быстро открыть номер. Там новый английский замок. Его теперь менять надо. Я зачем у тебя спички брала?
   - Зачем?
   - Обгорелый конец я отломила и сунула в замочную скважину. Он тоненький конусный. А чтобы снаружи не было видно диверсию, я другой спичкой протолкнула его глубже. Ключ теперь не вставить. Подумают, что заело замок. Будут копошиться, потеряют время.
   - Сестра, не пугай меня. - Он наклонился, поцеловал ей ладонь. - Я чувствую себя таким глупым. Таким неразумным. Таким беспомощным. Ты кто?
   - Сам же сказал, что я твой ангел.
   - Скажи мне, ангел, а как тебе удалось так быстро насобирать в универмаге единомышленников.
   - Я никого не собирала. Я использовала тактические промахи твоих врагов. Наши враги назначили свидание в двенадцать часов дня в воскресенье. Ошибка номер один. Универмаг набит битком. На ступеньках толпа. В толпе легко незаметно сунуть в бок нож, но на глазах у многочисленных граждан неразумно пытаться силой затолкать в машину здорового мужика. Я увидела, что тебя взяли в кольцо, показала на вас рукой и громко сказала: "Смотрите, убивают человека". Все дружно обернулись. Виталий из-за их спин позвал тебя и убежал. Он здесь живёт. Ему светиться нельзя. Последнюю фразу произнесла уже я.
   - А ты где живёшь?
   - Не здесь. Не мешай. Сбиваешь с мысли. Гера показал тебе пистолет? Ошибка номер два. Человек не боится приклада ружья или рукояти пистолета. Он боится наведённого на него дула. Наводить ствол среди бела дня Гера не решился. Вот если бы он приставил к твоему животу острие кинжала, ты бы даже после нашего окрика побоялся сделать резкое движение и покорно сел бы с ними в машину. А почему этот отморозок не решился на вышеизложенный вариант? Потому что они обнаглели и подкатили к самому крыльцу. Это их третья и самая главная ошибка. Оставь они машины во дворе универмага, где практически нет людей, ты бы пошёл с ними за паспортом, и я не смогла бы тебе помочь.
   - Я одного не могу понять. Почему теперь-то они на меня наезжают? Всё же разъяснилось. Жена Каталы верна ему, как Пенелопа Одиссею. Люда невиновна. Кто-то из доносчиков перепутал фамилии? Ну так разбирайтесь с ними. Я тут при чём?
   - Знаешь, кто в стране недоразвитого социализма лучше всех осведомлён о тёмных делах дельцов, бандюганов, рэкетиров, воров, мошенников и прочей незаконопослушной публики? Думаешь - сыскари? А вот и нет. Халдеи! Почему? А потому, что официанты, в отличие от ментов, имеют дело с пьяными. Ну а что у трезвого на уме, то у пьяного где? Правильно - на языке. Виталик по моей просьбе покопал немножко. Пообщался с коллегами. Расклад в городе такой.
   Единственный человек, способный оказать достойное сопротивление оборзевшему Катале, - это тренер областной юношеской сборной по боксу Катилин.
   Если он науськает на Каталу своих подопечных (он их называет "индейцами"), Катала не устоит. У него бойцов мало. Всё хулиганьё и братки у Катилина боксом занимаются. Он им удар ставит. Плюху шлифует. Катилин уже однажды перехватил покровительство над заведующим крупной овощной базой. Тот больше Катале не платит. И Катала промолчал. Затаил подлость, но делает вид, что ничего не произошло. Боится открытой конфронтации.
   Супертяж Катилин - мужик серьёзный до свирепости. При этом пылко влюблён в собственную жену, что редкость. Он снисходителен к её слабостям и уроет за неё любого.
   Катала пальцем не тронет Люду. Он не самоубийца. Тогда зачем ты ему понадобился? Очень просто. Тебя уродуют, и ты окровавленным ртом наговариваешь в камеру, как вы развлекались с Людой. Под пытками ты и себя оговоришь, после чего тебя отвезут к Катилину и отдадут ему на растерзание. Сможешь ты доказать свою невиновность? Сомневаюсь.
   Итак, с одной стороны, они оказывают потенциальному врагу любезность и на какое-то время заручаются его благосклонностью. А с другой стороны, эту плёночку с твоим живописным рассказом размножают и показывают всем заинтересованным лицам. С какой целью? А вот с какой. Они не могут, выражаясь уголовным сленгом, "опустить" Катилина физически, но беспрепятственно смогут опустить его морально. В насквозь криминальном обществе, где каждый третий побывал в тюрьме, не смогут уважительно относиться к главарю, жена которого переспала с целой комнатой студентов. По уголовным законам Катилин должен всенепременно наказать жену по всей строгости. Если он этого не сделает, он утратит уважение и как следствие - власть. Катала год ходил запятнанный. Заполучить тебя - это чисто отмыться самому и одновременно извазюкать в дерьме противника. Катала - хороший психолог. Он всё верно рассчитал.
   - Но этот хороший психолог при свидетелях пообещал мне вернуть паспорт и не вернул. Уголовники слово не держат?
   - Держат, но только среди своих. Ты же не свой. Катала потому тебе и пообещал при них, что он - хороший психолог. Для того чтобы успешно руководить и держать подчинённую кодлу в страхе, пахан должен быть показательно вероломным, предельно жестоким и непредсказуемым. Вопросы будут?
   - Будут. Покупая мне битловку и лезвие, ты уже прогнозировала именно такое развитие событий?
   - После того как я узнала её фамилию, - да.
   - У меня нет слов. Ты кто?
   - Ты же заглянул в мою визитную карточку.
   - Я настолько обалдел, прочитав твоё имя и фамилию, что не обратил внимание на остальное.
   - Я выпускаю газету в маленьком городке - главный редактор, но в своё время у нас на журфаке был факультативный ликбез по криминалистике. Между прочим, на пятёрку экзамен сдала.
   - Это заметно. А помнишь слоёные булочки у дяди Густава?
   - Объеденье, но где я сейчас живу, не скажу. Ты ведь об этом хотел спросить?
   - Уже спрашиваю. Ты не свободна?
   - Свободна. Пока. Но хочу простого бабского счастья. Семейного уюта хочу. Девочку родить хочу. А ты уже занят. Впрочем, и от занятого, если повезёт, можно родить.
   - Как мне дальше жить?
   - А мне? Ты сейчас уедешь, а я останусь на перроне. Оставшимся на вокзале всегда труднее, чем уехавшим. Но я не жалею, что встретила тебя. Молчи, я сейчас разревусь. Молчи. Не надо слов. И хорошо, что ты уезжаешь. Лучше уже не будет. Лучшая ночь в нашей жизни уже прошла. Дай мне платочек. Туш потекла. Реву, как дура.
   Он просушил её мокрые ресницы губами.
   - Не целуй глаза, влюбишься.
   - Они тебя могут поймать. Я боюсь за тебя.
   - А зачем я им нужна?
   - Ты им спутала карты. Помешала осуществить задуманное. Они такое не прощают. И потом, он же обещал Людмиле вырвать матку, а теперь - не может. Он, судя по манерам, - утончённый садист. Он будет терзать не потому, что злой, а потому, что казнь ему доставляет удовольствие. Ну, кому я всё это говорю? Ты же всё понимаешь.
   - Я сама боюсь. Я такая трусиха.
   - Я никуда не уеду, пока ты не покинешь город.
   - Я не могу сегодня покинуть город. Завтра у нас конференция. Специально для главных редакторов. Раз в году проводят. Никак нельзя пропустить. Уеду завтра.
   - Тогда я тоже уеду завтра.
   - Хорошо, уговорил. Пропущу конференцию. Уезжаю сегодня. Но мой поезд уходит позже твоего. Всё будет нормально. Я быстренько смотаюсь за вещами к себе в отель и сразу же назад. Я буду осторожна.
  

* * *

   Он дождался, когда объявят отправление, и только тогда заскочил в вагон.
   Она махала ему, спрятавшись из соображений конспирации за ларьком. Солнце светило ей в лицо. Она прикрыла ладонью глаза, и он не смог определить, плачет она или улыбается.
   Из окна поезда, отходящего на север области, хорошо просматривалась привокзальная площадь. Горнозаводская линия проходила по мосту, и с высоты как на ладони видно было площадь, трамвайную линию и стоянку машин.
   Алексей окинул взглядом проплывающую мимо длинную очередь у привокзальных касс. Оглянулся на блеснувший на солнце удаляющийся стеклянный фасад здания и увидел, как двое "жигулей" бордового цвета на большой скорости пересекли площадь и уткнулись бамперами в ступеньки вокзала. Из машин вышли шесть человек. Двое направились быстрым шагом на перрон главной линии, двое - на горнозаводскую, ещё парочка поднялась по лестнице к центральному входу вокзала.
   Алексей не мог разглядеть их лица со спины, но сомнений не оставалось - эти люди пришли за ним.
   - Опоздали, голубчики, - произнёс он вслух и поперхнулся собственными словами, - Снежана!
   У неё нет шансов разминуться с преследователями. А убежать? Убежать тоже нет возможности. Догонят. Спрятаться в медпункте? Но это только в том случае, если она увидит их раньше, чем они узнают её. Есть ещё один-единственный малюсенький шанс - спрятаться от них в женском туалете. Но что им стоит зайти в дамское отделение и нагло просмотреть все кабинки? Кто посмеет им воспрепятствовать? Вокзальный туалет - место злачное. Кроме пассажиров там тусуются бомжихи, проститутки, наркоманки, спекулянтки. Кто заступится, если прямо в кабинке убивать начнут? Никто. А менты в женское отделение не заходят. Кретин! Зачем я распустил ей волосы? Зачем я, идиот, распустил ей волосы? Такие роскошные локоны - единственные в городе. Их нельзя не заметить. Их нельзя не запомнить. Они бросаются в глаза.
   Поезд уже набрал ход. Алексей взялся за рычаг стоп-крана. Он держал руку на холодном металле, но не дёргал рычаг на себя. Он понимал, что уже не успевает прийти к ней на помощь. Слишком далеко ушёл поезд. Слишком далеко. И как он сможет ей помочь? Отвлечь их внимание на себя? А почему бы и нет? Он снова взялся за рычаг тормоза. Подумал и опустил безвольно руку. Поздно! Но она же такая умная. Экзамен по криминалистике на пятёрку сдала. Она должна выкрутиться. Должна. Она не пойдёт к выходу, предварительно не осмотревшись. И потом, не станут же они хватать её на глазах у сотен пассажиров и тащить в машину. Она закричит. Позовут железнодорожную милицию. Железнодорожные менты ведь не куплены? Или им тоже Катала платит за крышу? Нет, они не станут её хватать. Они подождут, когда она пойдет мимо машины, и только тогда за волосы втащат её в салон автомобиля. Или, если она их не заметит, они выследят её и заявятся к ней в отель. А если им дан приказ просто убить её? Это они смогут сделать без труда. В толпе сзади ножом в спину. Он в третий раз взялся за стоп кран и снова убрал руку. На этот раз он решил дождаться первой остановки и там выйти из поезда.
   Поезд остановился, но он не вышел. Неизвестно, когда ещё пойдёт встречный в город. Что толку, если он будет сидеть на вокзале? Что толку?
   Алексей стоял в тамбуре с таким лицом, что прошедший мимо пожилой проводник вернулся и старательно запер обе двери тамбура на ключ. Наверное, он решил, что пассажир находится в таком душевном состоянии, при котором люди не отвечают за свои действия и выпрыгивают на ходу из поезда.
   Колёса стучали на стыках. Создавалось впечатление, что они выбивают определённый ритм. Он вдруг поймал себя на совершенно чудовищной мысли. Мысль заключалась в том, что для него самого её убийство на вокзале было бы предпочтительнее всего остального. Вспомнились слова забытой песни: "Если смерти, то мгновенной, если раны - небольшой". Убьют - недолго будет мучиться. И позор перед смертью не испытает. А если её смогут украсть и привезут в комнату Каталы с ярким освещением. Алексей представил, что с ней будут делать эти шестеро. Как к белоснежной чаше её живота потянется мускулистая рука Каталы. Как врач, он анатомически точно представил себе, как вздуется мышечная защита над лоном, когда кулак проникнет снизу, и как опадёт растерзанный изнутри живот, когда рука извлечёт...
   Ему послышалось, что колёса с убийственной отчетливостью выговаривают на стыках:
   - Мат-ку выр-ву, мат-ку выр-ву, мат-ку выр-ву, мат-ку выр-ву...
   Он закрыл глаза, зажал ладонями уши и завыл. Ему казалось, что он воет очень громко. Он забыл, что при закрытых ушах свой голос слышится вдвое громче обычного. Он выл, но не становилось легче, хотя обычно громкий плач или вой притупляют страдания. Поезд летел мимо заросшей ярким кипреем поляны, а он всё выл. И тогда Тот наверху, который заказывает нам музыку по деяниям нашим, сжалился над ним и ловко подладил под стук колёс знакомую с детства, безотказно успокаивающую мелодию: "Хороша страна Болгария, а Россия лучше всех".
   Алексей освободил уши, прислушался и открыл глаза. "У меня галлюцинации. Откуда мелодия? Откуда льётся мелодия? Господи, боже мой! Какой я ужас испытал. Кажется, подобное душевное состояние называется транспортным психозом... Она же умница. Ну конечно, она догадалась собрать волосы узлом на затылке и стать неузнаваемой. Конечно, догадалась... Сколько кипрея в этом году... Лилово-красные цветы. Гарь любят. Опушки леса. Прекрасный медонос - узколистный иван-чай... И потом, даже если она и не собрала в узел волосы, её же не все уголовники знают в лицо. Её знает только Гера и тот хмырь, что был с ними в ресторане. А другие трое её не знают. Так что шансы на спасение существенно увеличиваются... Невероятно, но я хорошо слышу, как колёса совершенно определённо выбивают на стыках знакомый мотив. А Рос-сия луч-ше всех, а Рос-сия луч-ше всех, а Рос-сия луч-ше всех... Ну конечно, у меня слуховые галлюцинации. Это всё из-за крепкого алкоголя. Мне нельзя пить. Другим можно, а мне - нельзя. Мне только пивца. Пивца под копчёные рёбрышки. Нет! Что это я говорю? Только не под копчёные рёбрышки... А Рос-сия луч-ше всех, а Рос-сия луч-ше всех, а Рос-сия луч-ше всех... Мне нужно на первом же полустанке нарвать кипрея. Народная медицина утверждает, что конорский чай, он же иван-чай, хорошо помогает при головных болях, тревожных состояниях и бессоннице. Как раз то, что мне нужно. На первом же полустанке нарву, дома высушу, сделаю отвар и буду лечиться. Прекрасное седативное средство. Как рукой тоску снимет. А Рос-сия лучше всех, а Рос-сия луч-ше всех, а Рос-сия луч-ше всех, а Рос-сия луч-ше всех, а Рос-сия луч-ше всех, а Рос-сия луч-ше всех..."
   Алексей не нарвёт травы для приготовления успокаивающего снадобья, потому что на полустанке поезд долго не стоит, а рядом с большими железнодорожными станциями не растёт кипрей.
  

ПОД ФИГОВЫМ ЛИСТКОМ ЛАОКООНА

  
   В однокомнатной полутемной квартирке с облезлыми обоями - выцветшие васильки по белому полю, стоит перед овальным зеркальцем стройная женщина. "С тех пор, как я, катастрофически подурнела, - обращается она к зеркальцу, как к внимательному собеседнику, - раздражает все. Совершенно идиотская реклама или призыв, черт их там, в телевизоре разберет: "Россия - щедрая душа!". Щедрая на что? Щедрая к кому? Чего это там у нее так много? Доброты? Сообщите, к кому? Нет, вы скажите к кому конкретно, пока я не разбила к такой матери телевизор вместе с его вреднейшим враньем в телепрограмме "Окна". Он - Дмитрий за кого меня держит? Он, что? Думает, что я поверю, что истории эти не придуманы? Что их исполняют реально существующие персонажи? Симпатичный Дима! Ты, кого хочешь обмануть? Да я столько уже оставила в унитазе, сколько ты еще не съел за всю жизнь, плейбой! Беспардонное, развращающее и повторяю, вреднейшее вранье потому, что в твоих окнах: зловонный дух нравственных нечистот, все разрушающая алчность, умышленное выпячивание самых гадких сторон человеческой натуры, гнусное предательство на каждом шугу, циничная демонстрация самых низменных страстей, всевозможных извращений и конкретный стриптиз души, в худшем его проявлении. Почему в худшем? А потому, что в хорошем обнажается красота, а в плохом - уродство. Что я сказала? Конкретный? Вот, милый Дима и результат. Ненавижу все эти: "чисто отдохнуть", "реально выпить", "конкретно побазарить", "типа - поговорить". Ненавижу, но благодаря таким, как ты, против воли, говорю. Ты сам излагаешь правильно, но твои подставные утки?! Ненавижу, когда вместо "довольно-таки мало" говорят бессмысленное, и взаимно исключающее друг друга: "достаточно мало". Нет, вы скажите мне, дебилы с высшим образованием: "достаточно" вам или вам все-таки "мало"? Я что-то не въехала в проблему, не врубилась и "как бы" не догнала. А за это идиотское "как бы", вообще, нужно морду бить. Она мне, как бы жена! А жена стоит рядом и у нее вертится на языке: "а, ты павиан, мне, как бы муж, и дети у меня, как бы от тебя. И заметь, сохатый, не конкретно твои, а "как бы" от тебя". А этот певец - профессор? Как он мне надоел? Я так и говорю, когда меня сильно достают: "ты мне надоел, как...". Не скажу фамилию. И что интересно? Прекрасный голос, типа вокал, и потом реальные заслуги "не думай о секундах свысока, настанет время, сам поймешь, наверное" - это, вообще святое, светлое и ностальгическое, как утраченная невинность, но ведь не трогает меня, конкретно, больше голос, ну, ни капельки, не берет за душу потому, как объелась, и душа, как бы это поконкретнее выразить? А вот как: когда пермяк наелся пельменей, а ему щедрая душа предлагает еще, он говорит: "спасибо, на пельменях сижу". Здорово, правда? Но не говорить же: "на народном певце сижу". Это было бы невежливо. Знаю, что невежливо, знаю, что не права, но ничего с собой поделать не могу. Ну, не трогает меня больше твой голос, хоть запойся, и потом зачем, нормально ориентированному мужику, стесняться лысины? Не понимаю. Ею - плешью гордиться надо потому, что: чем гуще волос на тыкве у хорошо созревшей особи, тем меньше гормонов в самце. И соответственно - наоборот: лысый, значит половых гормонов полный комплект. Вон Саша Розенбаум, ему она даже идет. Ни одного кучерявого и рядом не поставлю. Разумеется, я не права: у профессора совершенно не стареет голос, - пой, пока поется, но безумно хочется, кого-нибудь уесть?! Совершенно очевидно, что эта моя вредная сварливость спровоцирована моим вынужденным бездельем. Меня не веселят больше юмористы, и не потому, что они плохие, а потому, что я сама стала скучная, как лекция по научному атеизму. Нет, не так: я стала занудная, как нотация. Я обожралась песнями, юмором и последними известиями. Я торчу у телевизора целыми днями, и в результате, у меня развилась к нему наркотическая зависимость. Я боюсь, что, когда я отойду, там, в ящике покажут что-то очень важное, но там одни только катастрофы, катаклизмы и конкретный криминал. Скажу больше: мне стыдно признаться, но, когда в последних известиях никого не ограбили, не убили, не изнасиловали в подъезде, не удушили в лифте, не подожгли в собственной квартире, не разоблачили и не посадили, - я чувствую некоторое разочарование и не потому, что я стала кровожадной, а потому, что с происшествиями жить реально веселей. Сколько раз я употребила слова-паразиты: "реальный" и "конкретный?". Страшно сказать, а ведь я образованная женщина. Вот до чего, ты меня довел милейший Дима. Ты, думаешь, что я в твоих окнах на этих бездарей смотрю? Это из-за тебя я глазею на этот дрянной спектакль потому, что я люблю элегантных и хорошо сложенных мужчин".
   Женщина пытается рассмотреть себя в профиль. Она поворачивается к зеркалу боком, и говорит с отвращением к себе: "Пора делать перетяжку, пока я совсем не озверела и не перебила все зеркала. Сказка то про "свет мой зеркальце скажи, да всю правду расскажи" вовсе и не сказка, а быль потому, что в ванной, где чуть потемнее, я выгляжу еще терпимо, в зале - уже пострашней, а в зеркальце на окне, там, где безжалостный дневной свет, нет, это не выразить словами, это такое страхуебище, что будь я на месте самого завалящего мужика, разве совратилась бы на такую, как я? Ну, а телепрограмма Отарика, не скажу фамилию, забыла название его передачи, лучше, что ли? Однако я брюзга! Брюзга и старушенция, раз память типа склероз. Телепередачи молодежь испортили? А что сказал Экклезиаст? Он мудрейший из мудрейших изрек: "И не говори, отчего это прежние времена были лучше нынешних, ибо не от мудрости спрашиваешь ты об этом". Нет, просто мне не везет. Страшны не беды, а победки. Как это верно. Сначала пьяный водитель сбивает отца, и его не довозят живым до Склифосовского. Потом сгорает мамин дом со всеми ее сбережениями, а через день мама умирает от огорчения. Собственно конкретных сбережений никогда и не было, но зато было одно из лучших в России собрание авторов авантюрного и детективного жанра. Скажите, рукописи не горят? Это у Булгакова в романе не горят, а у нас в Мытищево так полыхают - не затушишь. Сорок лет мама, работая в крупном книжном магазине, собирала личную библиотеку. "Только дремучие слои обывателей, - говорила мама, - прячут деньги в чулок. А просвещенная часть общества вкладывает средства в книги. И вот, что осталось, - женщина окидывает взглядом слишком большую для современных столов, скульптурную композицию "Лаокоон и двое его сыновей" с остроумно вмонтированной мастером художественного литья в ногах у отца замысловатой чернильницей, и стопку книг, чудом спасшихся от огня. Она вдыхает, пахнущий дымом воздух в квартире, - вздрогнули тонкие ноздри и подчеркнули тем самым благородство профиля хозяйки квартиры, - а теперь из-за вас, - она снова укоризненно смотрит на книги, - пропах тревожным запахом костра весь мой нехитрый гардероб. - Женщина подходит к вешалке и старательно обнюхивает одежду. - Ну, конечно, эта мымра из отдела народного образования, учуяла запашок и решила сократить именно меня, чтобы мною в школе и не пахло. Может быть, меня бы и оставили, если бы не этот болван Клепиков. Я дала каждому из сорока учеников по одному сонету. Их ровно сорок во второй главе Евгения Онегина. Хотела блеснуть перед проверяющими. Клепикову достался сонет номер тридцать три. Ну, это всем известное: "Бывало, писывала кровью она в альбомы нежных дев, звала Полиною Прасковью и говорила нараспев". И вот он встает: "Бывало, писывал я кровью" - и онемел. Ему подсказывают - он в глубоком ступоре. Его ущипнули за седалище - он очнулся и очень громко с выражением: "Бывало, писывал я кровью" и этот снова замолк. До конца урока замолк кровописающий мальчик. Если бы он вместо "Ядра - чистый изумруд" честно признался: "Я - дрочистый изумруд", я бы, конечно, заподозрила его в саботаже, но не обиделась, и даже похвалила бы его про себя, ведь эту прелесть он сподобился прочесть у одаренного; в моем же случае, он по тупости своей зарезал меня без ножа, вот, что досадно. "Ваши ученики, - поддела меня потом на педсовете желчная дамочка из комиссии, - не в состоянии выучить всего четырнадцать бессмертных Пушкинских строк". В результате я теряю работу и сижу теперь на мели потому, что денег у меня "достаточно мало". Вот такие дела, Димочки и Отарики. А за окном дожди, а носу очки, а под очками морщины, "а в душе осень". И ничего, кроме одинокой и нищей старости мне не светит, ничего. Я не открою свое дело, а могла бы: я не плохо шью и крою, и, кроме того, у меня врожденное чутье на стиль и на фасон; чутье есть, а рубликов на малюсенькое ателье - нет, и ссуду мне - безработной никто не даст, и никто мне не займет, а без толчковой суммы, ничего не организуешь. А, если бы даже и нашлась "щедрая душа" и одолжила мне деньги, то ничего путевого из этого бы не вышло потому, как с последних денег, даже гуси не ведутся".
   Женщина присела перед стопкой книг и стала протирать их от копоти. Популярнейшую среди "дремучих обывателей" детективного склада ума дамочку с ее асимметричным, и оттого жутковатым оскалом, она швырнула под кровать. Туда же полетел, изгнанный из порядочного общества за профнепригодность, неизлечимо травмированный от ежедневного общения с взбесившимся бандюганом, известный среди определенной группы читателей, писатель. Максимально тактично, но неумолимо, в ту же компанию была отправлена, несомненно, талантливая пышнотелая красавица. Женщина на минуточку задумалась, прежде чем дать писательнице определение, и обосновать причину ее изгнания: "У вас, роскошная вы наша, Татьяна (не скажу фамилию, а то вас перестанут по телевизору показывать), все очень забавно и мило, но у вас, на фоне неоправданно ярких постельных сцен, совершенно закономерно блекнет интрига. И потом, зачем дразнить малообеспеченных граждан, этим вымышленным и вожделенным мирком, когда не просто ужин, а Лукуллов пир, когда не просто совокупление, а звериный рык и до упора, а если вещь, то непременно от Версаче, и все при этом взаимно пересношались, и все после безумного коитуса напрочь позабыли: кто, кого и когда, должен был замочить? Это какая-то Кама-сутра с пистолетом". Хотела женщина указать автору на то обстоятельство, что у нее любовная линия напрочь забивает детективную, но вспомнила, что она об этом уже сказала вначале, подумала еще немного и со словами "детективный Декамерон!" отправила всю продукцию под кровать. Равномерным слоем, как пеплом покрыли кучку отверженных все тома плодовитейшей и горячо любимой народными массами, детективщицы: "Пусть вас, уважаемая, и, я не побоюсь этого слова, горячо читаемая, Александра, - с ядовитой вежливостью оправдывалась хозяйка, - листают в автобусах, троллейбусах, трамваях, в метро, на яхтах, на вахтах, на пароходах, на производственных совещаниях, во время заседаний государственной Думы, в аэропланах, в дирижаблях, и даже, на борту космического корабля; и я, поверьте, против вас ничего не имею, но другого места у меня для вас нет. Вы уж не обессудьте". Карточным веером легли на пыльный пол перед кроватью: Агаев Самид Сахитович "Ночь волка", Левин Леонид "Только демон ночью", Руденко Елена "Новая Жюли", Кондратенко Евгений "Участковый Брыкин взяток не берет". Их протерли, и поставили рядом с постелью. Их предстояло еще прочитать. Из соотечественников первыми удостоились почетного места на книжной полке: Борис Акунин - весь. Сраженная невероятным для нашего хамского времени благородством, доверчиво и почти интимно прижалась к "Любовнику смерти" Эрасту Фандорину теплым бочком Кленкина Мария "Не горячись или из Жизни Хладнокровных". Женщина одобрила выбор Марии и даже погладила ее рукой: "Умная, вы девочка Маруся! Тонкая у вас интрига и необыкновенно сложная. Но должна вас предупредить, чтоб вы не обольщались насчет любовников. Перу Гриши Чхартишвили подвластно все, кроме описания любовных сцен и вообще он не сечет в сложных взаимоотношениях полов. Одно из двух: либо у него нет соответствующего опыта, во что трудно поверить (все-таки южная кровь), либо он патологически застенчив и целомудрен. Но каков язык? Конфетка! Его можно читать с любой страницы, не вникая в сюжет. Читай и тащись. Я бы съела его за язык". Еще спаслась от забвения под кроватью Вера Воронцова с ее "Будь моей смертью". И ее тоже погладила и похвалила хозяйка за остроту сюжета, за простоту и изящества стиля, за блеск композиции и за тонкую романтику детектива. А потом стройными рядами пошли на полки:
   Эдгар По новелла "Золотой жук",
   Дик Френсис - весь,
   Агата Кристи "Пять поросят", "Десять негритят", "Убийство в Восточном экспрессе",
   Дороти Сайерс "Чей труп?",
   Раймонд Чандлер "Дева в озере",
   Гильберт Кит Честертон с его "Отцом Брауном",
   Дешил Хемпет "Красная жатва", Мальтийский сокол", "Проклятье Дейнов", "Стеклянный ключ", "Худой человек",
   Ричард Остин Фримэн "Красный отпечаток пальца", "Поющая косточка",
   С.С. Ван Дайл "Чему учил Ницше?",
   Рональд Нокс "Убийство у виадука",
   Раймонд Чандлер "Дева в озере",
   Морис Леблан "Одна женщина", "Арсен Люпен против Эрлока Холмса",
   Клод Авелин "Кошачий глаз",
   Рекс Стаут с его Ниро Вульфом и Арчи Гудвином (отдельно, очень благосклонно на почетное место рядом с подушкой было позволено прилечь томику этого писателя с собачьим именем Рекс исключительно из-за его безумного предположения о том, что доктор Ватсон был женщиной, тут какая-то анормальность, непременно надо вникнуть),
   Джон Дилсон Карр "Полый человек",
   Сомерсет Моэм с его шпионскими романами,
   Фридрих Глаузер "Царство безумия".
   Компактно поселился на полке Жорж Сименон - корешки его томов красиво разделили собратьев по перу на две равные части. На нижней полке разместились: Ален Робеспьер Грийе "Резники", и "Ступени наслаждения". За ним Дидро Дени "Монахиня", потом Мишель Бютор "Миланский проезд", рядом аргентинец Хорхе Луис Борхес "Форма сабли", Джулиан Симоне "Кровавое убийство". Замкнул стройный ряд книг старый добрый Даниель Дефо с его "Молль Флендерс". Бедняга обгорел по углам, но текст сохранил, а главное - он спас корешок. Так что со спины и не догадаешься, что он - инвалид.
   Хозяйка пробежала глазами по спинам томов и снова остановила взгляд на опаленном дедушке Дефо: "А вас Молли, я бы вообще освободила от уголовной ответственности. Вы же сами признались, что даже после накопления суммы, достаточной для покупки ренты и законного существования с этой ренты, вам все равно хочется заниматься воровством. Вам, милочка, нужно обязательно проконсультироваться у солидного психиатра потому, что я подозреваю у вас, дорогая Молли, наличие пренеприятнейшей болезни. Клептомания у вас, милейшая Молли, кле-пто-ма-ни-я! Что вам теперь делать? Ах, Молли, не разочаровывайте меня! Не мне же вас учить. Объявляете доктору, что желание тиснуть то, что плохо лежит, совершенно непреодолимо: "сама у себя, доктор, даже ворую, прячу, а потом забываю, куда". Ну, полежите немного в доме скорби, зато выпишитесь с замечательным и заветным диагнозом. И воруйте потом, себе в удовольствие - вам даже штраф по инструкции не положен. Что касается меня, то посчастливься мне хоть однажды заполучить необходимое количество дензнаков для, более или менее, комфортного существования, и я никогда больше не вступила бы в конфликт с законом".
  
  
   * * *
   Промозглое начало марта. Вечер. В комнате с едва уловимым "тревожным запахом костра" на смятой постели лежит женщина. Скука, граничащая с безутешным отчаянием. Сумерки сгущают синь и заполняют комнату. "Пора включить свет, но лень встать. Были бы деньги, надо бы купить торшер и поставить его рядом за головой. Удобно, щелкнул выключателем и читай себе дальше. Но денег нет. И зачем читать без толку? Ни одного подходящего рецепта. Ни одного. У этих - взгляд на полку с иноземными авторами. Все так сложно, запутанно, неосуществимо, а главное, абсолютно оторвано от нынешних реалий, а у этих - презрительный кивок под кровать: кровь, насилие, чернуха. Надо сломать стереотип. Ни один волос не должен упасть с будущих жертв этой аферы - это раз. Наказан должен быть жулик, но никак не честный человек - это два. Сценарий должен быть упрощен до минимума. До минимума!" - разговаривая с собой, (она давно уже привыкла разговаривать сама с собой) женщина встает и идет к зеркалу. Она всегда сначала идет к зеркалу, а уже потом идет ко всему остальному. Она внимательно рассматривает себя, с кошачьей грацией поднимает руки, кончиками пальцев, осторожно натягивает кожу на висках. Все в ней необыкновенно изящно и овально - ни одного угла, ни в облике, ни в движениях: "Вот, если так натянуть, то исчезают мелкие морщинки за глазницами. Но немного, совсем немного, пусть глаза станут, как у игривой киски, а если перетянуть - станешь похожей на пожилую гейшу. Господи! О чем это я? Какая перетяжка, когда торшер купить не на что. А все мечтается о море: "на вершок бы мне синего моря, на игольное только ушко". Интересно, Осип эти слова, уже, будучи в тюрьме написал или еще на свободе их сочинил? Неужели такое может быть? Волшебная ночь, где-нибудь в Ливадии. Загорелись звезды! Запах водорослей и море, волнительно пахнущее мужским извержением? Серебристый свет и не песок, ни в коем случае не загаженный потными телами отдыхающих песок. Только большие теплые валуны в зеленых шарфиках из пушистеньких водорослей похожих на обыкновенный мох. Та часть, что выступает над водой - серо-стального цвета, а там, где волны лижут бока - зеленый шарфик. Валуны нагрелись за день и теперь щедро отдают тепло. Я обнаженная, мой новый знакомый - тоже. Мы сидим у костра и пьем сухое вино. А потом мы купаемся, и он овладевает мной прямо в ласковой воде. Нет, не надо мной овладевать, я сама любезно позволю ему войти ко мне. Я не жеманная, я - гостеприимная. Он - мой новый партнер мне еще не надоел, как этот майор милиции. Этот мент достал меня, как поющий профессор, не скажу фамилию: "я не ем после шести", а я ем, если есть что поесть, я бы и сейчас с удовольствием съела бы, что-нибудь, а он сует мне грушу, а меня с них дует, груша с шампанским - это такая газогенераторная установка, и только одна мысль: как бы не оконфузиться, прямо под кавалером. И зачем так бить лобком. Понятно зачем. Он думает, что таким образом создается иллюзия увеличения размера его естества. Какая глупость. Впрочем, будь он искусен в любви, как Казанова и тогда он был бы мне противен. А эти расспросы во время того: "тебе хорошо со мной?". Все время хочется ответить ему вопросом на вопрос: "Товарищ майор, это половой акт ваще или пресс конференция в натуре?". А это ликование после благополучного завершения процесса? Каждый раз он страшно волнуется до того и радуется после, как будто он чудом сдал трудный экзамен. Не уверен в собственных силах офицер. Не уверен! Отчего это? Потому, что: "от черного хлеба и верной жены, мы бледною немочью заражены?". Но он не женат и черный хлеб не ест из принципиальных соображений: "пусть черняшку жрет черная кость". Противно это, тщательно скрываемое и с трудом преодолеваемое бессилие. А ведь это так легко и так радостно, если ты настоящий мужик без комплексов и без условных лжеморальных тормозов. И зачем продолжать трогать меня после? Он, видите ли, где-то прочитал, что женщинам просто необходимы ласки после этого. Какой дурак это придумал? Я содрогаюсь, как от наждака, мне после этого, как минимум, полчаса ничего не надо, мне неприятно даже легкое прикосновение там, а он все норовит ухватить за самое чувствительное. И все обнюхивает меня и этот дубовый юмор: "А я люблю, когда мясо с дымком". Мясо - это я после маминого пожара. Нюх у него действительно, как у легавой: "Твоя мышка сегодня пахнет мышкой". Еще один образец казарменного юмора. А я что виновата, что у меня мыши развелись и ходят безбоязненно, как члены семьи пешком по квартире. Вывели мышат под комодом. И теперь все белье в комоде отдает мышатиной. Жрать самой нечего, а мыши завелись. Стыдно, конечно. Стыдно и ужасно. Нет, я не так выразилась, надо говорить: "ужасно стыдно". Моя Мышка не должна пахнуть мышкой. А чем она должна пахнуть? Моя Мышка должна источать чудесное амбре, состоящее из теплых восточных благовоний и... Нет, нет, саму Ее ни в коем случае нельзя искусственно ароматизировать: "не надо душить фиалку". Только вокруг ее на животе, и на бедрах должно присутствовать легкое дыхание классного парфюма, а в Ней самой, в самой моей серединочке, ненавязчиво, должен присутствовать, источаемый с самого донышка, едва ощутимый, натуральнейший, провоцирующий на немедленную и желанную близость запах благороднейшего белого гриба. Сушеного, заметьте, господа мужчины, всенепременно сушеного! Островок, так сказать, природного, среди моря изобретенного. Но о чем это я? Я же говорила об этом борце с организованной преступностью. А эта пена в углах рта? Он не замечает, и все пытается проникнуть обложенным языком мне в рот. Я сблюю, когда-нибудь прямо на золото его погон. Одно утешение, что больше ты мне не понадобишься, товарищ майор. Корми грушами другую дурочку, и пусть ее с них вздувает, а я уже надавила твоим ключом на пластилин. Но не будем думать о гадком. Продолжим мечтать о возвышенном, о празднике жизни в Ливадии, о золотых бликах заката, о таинственных сумерках, о розах, о пахнущих дорогим французским лосьоном мужских волевых и ненасытных губах, о тепле его рук в предутренней свежести ночи, о страсти, об одновременном стоне на гребне девятого вала любви, о нежности, о страсти, об экстазе. А на следующий вечер мы пойдем с моим спутником в приморский ресторанчик. Закажем вкусного и необыкновенно изысканного. Не громко звучит маленький оркестр. Ни одного духового инструмента. Нет, пусть играет труба, я разрешаю, но только обязательно под сурдинку, а к ней в унисоны, в дуэты, в терции, и во все остальные интервалы, пусть ее подбадривает аккордеон, а сам аккордеон пусть возьмет себе в помощники, что-нибудь щипковое. И скрипка, обязательно скрипка пусть нежно поет о любви. Мой спутник щеголеват и импозантен и мне завидуют дамы за соседними столиками, а я специально говорю с ним еле слышно, и он напрягает слух и весь внимание, и чуточку подается ко мне, и это расценивается дамами, как необыкновенная в меня влюбленность и они просто истлевают от зависти. За окном темнеет, музыка усиливается, мужчина встает в щедром сиянии ресторанных светильников (он непременно должен быть в белом) и приглашает меня на танец; обязательно медленный танец: танго или вальс-бостон, он ведет меня легко и профессионально и когда его нога попадает мне между колен, я совершенно отчетливо ощущаю низом живота, затвердевший знак его вдохновения. Танец окончен, но я не хочу утратить чудесное ощущение его желания низом моего чуткого живота, и маэстро выручает меня - он взмахивает палочкой и оркестр теперь уже полнозвучно, пригоршнями синкоп щедро бросает нам под ноги развратное аргентинское танго.
   Когда я училась в седьмом или в восьмом классе, я прочитала тайком от мамы рассказ великого пролетарского писателя "Несколько испорченных минут". Там приятный баритон, ночью, где-то в темных кустах утешает, совращенную им замужнюю женщину, а она восклицает в муках раскаяния: "Мои милые детки! Ваша мамка грязная". Если бы мне посчастливилось тогда подсмотреть то, что неразумные называют грязью, то и тогда я бы не испытала столь ярко, пережитый мной предвестник физического восторга, но вот это с магдалиновским выражением лица: "детки, ваша мамка грязная", совершенно непонятным образом передало мне - девочке такое сладкое телесное ощущение греха, что подойди ко мне в тот момент любой урод мужского пола и я, не в силах побороть это сладкое томление внизу живота, отдалась бы ему, не задумываясь".
   Женщина отходит от зеркала, включает свет, слабенькая лампочка окрашивает убогое убранство комнаты чем-то неприятно желтым и неуютным. "А потом мы поедем кататься на прогулочном теплоходе", - женщина пытается продолжить игру воображения, но этот все обедняющий желтый свет убивает фантазию и, как бы очнувшись, она говорит обреченно: "Нет, никогда я не сяду в комфортабельную каюту белоснежного парохода, да о чем это я? Я даже дикарем не поеду в Крым - нет денег на билет. Мне не на что сделать химку, а про перетяжку я уже и не думаю. Вот тут я вру, именно, о ней я все время и думаю. Все, у кого есть бабки, уже перетянулись, кого-то натянули лучше, кого-то хуже, все они стали чем-то неуловимо похожи друг на друга, как даунята, но есть и совершенно потрясные результаты. Конечно риск, вот эта актриса, не скажу фамилию, носик ей не нравился, а сейчас, что? Бабизм-Ягизм и углы рта тянет к ушам, как удилами. А я бы согласилась, я бы рискнула, но там такие цены! Теоретически я могла бы накопить, если не есть, не пить, а откладывать все пособие, то лет примерно через пятьдесят, нет - это поздно. Надо сейчас, непременно, сейчас нужно подмолодиться и вырвать у судьбы хотя бы лет десять нормальной жизни. Сережа такой душка, хоть и возится со своими червями, ах, если бы чуточку подсвежиться, да куда бы он делся? У Сережи тоже нет денег. У него есть старенький "Жигуленок"- "шестерка", - отцовское наследство, но не на что купить бензин. Он деликатный, обаятельный, у него интеллект, он посещает драматический кружок, а денег у него нет. А может быть, в данном случае работает вот это Евангельское: "Ибо всякому имеющему дастся и приумножится, а у не имеющего отнимется и то, что имеет". Но ведь там Христос наградил предприимчивого раба еще одним талантом (талант - мера веса серебра - прим. автора) за то, что тот удвоил первоначальный капитал, не воруя. А теперь таких почти нет. Я начинаю склоняться к мнению, что ни у кого из честных денежек нет. Они есть у тех, кто выносит грины из кремля в коробках из-под ксерокса. Но это же несправедливо. Они же не умнее моего любимого биолога Сережи? Или умнее, если ориентироваться вот на это хамское: "А, если ты умный, то почему у тебя денег нет?". Вот этот, интересующий меня директор? Я навела справки. Он бывший гопстопник, потом беспредельный и беспощадный рэкетир, потом чей-то спонсор, потом помощник депутата, а вот теперь он директор, не скажу пока чего. Он умней Сережи или подлей? Ну, конечно, он не умней. Просто он лучше Сережи приспособлен к существованию в период становления сумасшедшего капитализма. Такие, как этот жлоб, червями пролезают через дырки в законе и ужом проскальзывают через прорехи в правовом поле. Не про таких ли, как он, сказал сын Давидов, царь в Иерусалиме: "И обратился я, и видел под солнцем, что не проворным достается успешный бег, не храбрым - победа, не мудрым - хлеб, и не у разумных богатство, и не искусным - благорасположение, но время и случай для всех их". Вот так прямо и объявляют в священном писании, что не у разумных богатство, а у тех, кто воспользовался случаем, иными словами - неразберихой и временным ослаблением власти. Обрати внимание, Сержик как я тебя реабилитирую, а директора этого предаю дальнейшему остракизму. Такие, как он бандиты организуют сейчас фирмы, участвуют в выборах, покупают дипломы, берут уроки риторики в перерывах между перестрелками. Да разве только он - директор один такой? Он затребован временем, как был затребован временем Гитлер, он продукт объективной реальности, когда мизерные или вообще отсутствующие, как у большинства бюджетников доходы, когда вокруг низкие душой, как учительская зарплата, злые и грубые люди, а если и не злые, то смертельно уставшие от холода и бытовых проблем, когда отношения с работодателем - полный беспредел, когда при приеме на работу пишешь сразу два заявления: одно о приеме, а другое - об увольнении с открытой датой, когда рад черной зарплате и согласен работать без отпусков: да я согласна, я согласна, я на все согласная, но ведь не берут, берут молодых, привлекательных, здоровых, стройных и потенциально пригодных для постели. Я не подхожу работодателю ни по одному, из вышеперечисленных параметров".
   Женщина снова, уже наощупь, осторожно потянула кончиками пальцев кожу на висках; пальцы длинные, но не худые, и как только кончики пальцев вдавились в виски, ногтевые фаланги, удерживающие кожу, податливо, как у маленьких детей, грациозно изогнулись вверх, как реснички. Теперь она положила ладонь под подбородок. Чуть вдавила подушечки большого и указательного пальцев под углом нижней челюсти, и сразу же исчезло то, что предательски выдает количество прожитых лет. Исчезла, едва наметившаяся обвислость щек, линия подбородка послушно выровнялась и тут же украла у возраста лет эдак восемь. Легкий вздох и женщина идет к Лаокоону. Женщина поднимает тяжеленного эллина вместе со змеями, пустой чернильницей в ногах и с двумя его сыновьями. Тот, младший, который справа, уже задушен, а левый еще жив и просит помощи у отца. Сам отец сопротивляется из последних сил, но его уже кусает змея за незащищенный левый бок и он тоже обречен, хотя с точки зрения герпетологии - эта сцена с укусом противоречит логике. Ведь, если змея ядовитая - она никого не душит, ей достаточно ужалить жертву, а если змея типа - удав, то она не ядовитая и не кусачая. Женщина ставит, гибко прогнувшись спиной, скульптурную композицию на широкий подоконник, на столе ему не место - можно поцарапать чугунякой лак столешницы, находит старый дырявый носок и начинает протирать металл.
   "Интересно, почему это мама тебя первого вытащила из горящего дома? Не документы, не вещи, не книги, а первого тебя? И почему, она тебя называла античным сюрпризом? И почему ты стоял у нее в спальне, а не на письменном столе. И почему, мама никогда не наливала чернил, в сосуд под твоими коленями? Теперь уже мне этого не узнать. Ты у меня антиквариат, ты помнишь еще маминого прадедушку, а может быть и прапрадедушку - откуда я знаю? А он тебя откуда-то из-под Нижнего Тагила привез. Он у самого Демидова в заводе управлял. Ты понял теперь, чем заканчиваются пророчества. Понял? Жрец ты Троянский бога Аполлона? Это ты просил глупых граждан не затаскивать деревянного коня в город. И кто тебя послушал, и кто тебе помог, когда тебя с сыновьями душили эти гадины? Никто не помог, вот так-то. А ты, сам-то, знаешь, что ты уникум? Охотно объясняю. Когда тебя откопал итальянский крестьянин Феличе де Федис, то у тебя не было никакого фигового листка. Торчало, нечто не пропорционально маленькое по сравнению с твоим мускулистым телом, и видимо, тот мастер, который отливал тебя из чугуна, стыдливо прикрыл по своей инициативе то, что прикрывать, по мнению Родосских скульпторов: Агесандра, Полидора и Афинодора, было не положено. Так что можешь гордиться: ты у меня единственный и неповторимый. А ты, змей Горыныч, - женщина старательно протирает голову кусачей змеи, тоже уникум, - у тебя глаза выцвели, как у алкаша, и большие, как у лошади. Уважающие себя, разъяренные гады, не имеют таких выпуклых стеклянных глаз. Стихи на тему тебя Лаокооныч я так и не сочинила, ты уж меня извини. Это мама, пытаясь развить во мне поэтическое начало, безуспешно хотела усадить меня на Пегаса. Она задала мне совершенно не выполнимое по моему разумению задание: написать четверостишье, которое начиналось бы словами: "Под фиговым листком Лаокоона". И не надо понимающе ухмыляться. Все было в рамках приличий. Мама имела в виду не ваше мужское достоинство, а массивную чернильницу прямо под причинным местом. Ничего себе задание?! Зарифмовать что-либо с твоим именем - это было для меня все равно, как попытаться продолжить стихами библейское: "Время разбрасывать камни и время собирать камни". Что только я не придумывала: Под фиговым листком Лаокоона/ Чернильницы пустой массивный бок. Вот этот бок меня и приводил в тупик, и почему я решила, что нужно написать "бок", а не всю чернильницу - непонятно. А с именем твоим вообще катастрофа. Лаокоон - одеколон - граммофон - охламон, все это так не вяжется с драматизмом происходящего. А когда я, совершенно отчаявшись, пришла к выводу, что с твоим именем прекрасно рифмуется только одно: аббревиатура организации объединенных наций ООН, и прочитала вслух "Лаокоон вступил в ООН" - я осознала полную свою бездарность и прекратила бесплодные творческие потуги. И как это часто бывает, я злилась не на себя за свое поэтическое убожество, а на тебя, и мстительным шепотом, так, чтобы не слышала мама, я дразнила тебя подслушанным на улице:
   На мосту стоит статуя,
   Дует ветерок.
   У статуя вместо ..я
   Липовый листок.
   А вот сейчас, мне кажется, я бы без проблем родила, что-нибудь короткое и в меру фривольное, ну, например:
   Под фиговым листком Лаокоона
   Куда не смог проникнуть этот змей
   Гораздо толще, чем у Аполлона!
   И смотрится значительно длинней
   Ну, чем тебе не комплимент? У, гадюка! - женщина щелкнула розовым ногтем по черной змеиной голове, уселась за стол, взяла шариковую авторучку, раскрыла чистую тетрадь и задумалась. - Нет, сначала надо узнать самое главное, иначе интрига утрачивает смысл.
   Она подходит к телефону: "Добрый день, это магазин "Рубин"? Секретарь генерала Григорьева беспокоит. Вы получили письмо из управления. Еще не получили? Да какой там допрос? Успокойтесь. Никого не вызывают на допрос. Думаете, если ювелирный, так обязательно уже и на допрос? Просто в последнее время участились случаи нападения на инкассаторов. Рекомендуют усилить охрану при передаче денег. Как часто вы общаетесь с ними? Один раз в конце недели? К концу рабочего дня? Ну, в общем, письмо получите, там все инструкции. До свиданья". Удовлетворенная полученной информацией, женщина делит лист горизонтальными линиями на шесть частей, задумывается ненадолго и пишет:
   1) Имя человека - самый сладостный звук на земле.
   2) Воспользоваться методом Сократа: сформулировать первые три вопроса так, чтобы он непременно ответил на них утвердительно. Тогда на последующую за вопросами просьбу он, вероятней всего, ответит положительно.
   3) Чего хочет каждый? Прославиться! Сознания своего превосходства. На этом нужно сыграть. Ключевое слово - "чемпион".
   4) Не просто похвалить, а сердечно выразить признательность.
   5) Заставить принять участие в деле разоблачения. Это воодушевит и заставит утратить бдительность даже закоренелого преступника.
   6) Не дать времени на анализ ситуации.
   Женщина перечитывает текст, дописывает: "Купить дорогие и броские перчатки, шило и мыло" и идет к телефону. Она снимает трубку, тут же кладет ее на место, снова снимает, снова кладет, долго стоит, напряженно, о чем-то размышляя, и, наконец, решительно набирает номер.
   - Это охранное предприятие "Трезор?". Могу я поговорить с Зонтовым.
   - Виталий Павлович занят, перезвоните через пять минут.
   - Зонтик? Привет! Узнал?
   - Старуха! Агатик! Ну, ты даешь. Ты где пропала? Как поживаете Агата Георгиевна? Сколько тысяч детективных романов у маман? Растет коллекция. Как папа Жора?
   - Нет больше папы и мамы нет. И уникального собрания авантюрных романов тоже нет. И работы нет. Ничего, старик, больше нет.
   - Так! Спокуха! Встречаемся в Ротонде.
   - Не встречаемся.
   - Не понял! Проясни.
   - Виталик! Мне не в чем идти в ресторан.
   - Я счас проявлюсь.
   - Мне нечем тебя накормить.
   - Обижаешь! Я как всегда: "Omnea mea mecum porto" - что в переводе с латинского означает: "Все мое ношу с собой".
   - Давай лучше у тебя в машине?
   - А что? Это романтично.
   Женщина заметалась по квартире. - Господи, как надоела эта нищета, в моей одежде только на паперть с протянутой рукой, а ведь он любил меня в институте и я, его - тоже. И что интересно? Влюбленность была, а романа не было. Взаимная симпатия переросла во влюбленность, но влюбленность, минуя роман, плавно перетекла в дружбу. Оба были невинны и побоялись прыгнуть в постель. Ах, если бы сейчас мой опыт, да к той моей весенней свежести: "Ах, если б молодость знала, ах, если б старость могла". А может быть это и хорошо, что у нас ничего не было? Я бы, наверное, ему изменяла, когда он сидел в тюрьме. А он верный, он надежный и он может все.
   Звук сигнала автомашины за окном. Женщина выбегает из подъезда, садится в машину.
   - У твоей машины солидный голос. Не включай в салоне свет. Я такая страшная.
   - И тебе не стыдно? - мужчина целует ей руку.
   - Не стыдно. Ты называл меня в институте старухой в шутку, а вот теперь это стало реальностью. А почему, собственно, "Трезор"? Это что имя любимого собакиша?
   - Несчастная двоечница. "Der Tresor" или "Schatzkammer" или "Geldschranck" переводятся, с немецкого, как сейф.
   - Но я же не училась, как некоторые на инязе. А здорово было бы, если бы твоя фирма называлась не просто Трезор, а дер Трезор. Это, как сейчас принято говорить, было бы прикольно. Давай закалбась такую вывеску.
   - Что случилось, Агатик?
   - Долго рассказывать. В двух словах: папу убил пьяный водитель, потом сгорел мамин дом, и через день умерла мама. И все это в течение одной недели. А потом я потеряла работу.
   - Давай-ка по грамульке, - Зонтик достает из бардачка коньяк и бутерброды. - Пусть будет им земля пухом.
   - Пусть.
   - Денег занять не могу. Не обижайся. Во-первых, они у меня все в обороте, во-вторых, я не хочу, чтобы эти вонючие бумажки изговняли нашу дружбу. Я недавно прочитал в монологе Полония: "В долг не давай и взаймы не бери, легко и ссуду потерять и друга, а займы тупят лезвие хозяйства". Ты видела, какой я был в больнице?
   - Да уж.
   - А ведь я выяснил, кто меня заказал. Мой должник. Видишь, как людишки устроены? Они пять минут радуются, что им денежки одолжили, а потом начинают мечтать, чтобы кредитор умер, сгорел, утонул, погиб в авиационной катастрофе, повесился, отравился, в общем, чтобы исчез. Об этом мечтают все, а наиболее отвязанные пытаются мечту превратить в жизнь. Поэтому я после больницы исповедую принцип Конфуция: "Не надо давать нуждающемуся рыбу. Нужно подарить ему удочку и научить его рыбачить.
   Зонтик протягивает бумажник.
   - Возьми, Агатик, - это тебе подарок на восьмое марта. Там не много, но на первое время хватит, и я тебе ничего не давал.
   - Не надо Виталик денег. Конфуций прав. Меня они не спасут. Мне нужно удостоверение майора милиции. Фамилию сказать?
   - Не надо. - Зонтик делает предупреждающий жест. - Чем меньше знаешь, тем спокойней спишь. И ты хороша, а вдруг, я мент?
   - Ты не можешь быть ментом. Ты сидел, а все, кто сидел - по другую сторону баррикад.
   Мужчина пристально смотрит на институтскую подругу.
   - Агатик! Эти игры не для тебя.
   - А сидеть в провонявшейся дымом и мышами каморке для меня? А ходить в стоптанных сапогах для меня. Та игра, из-за которой ты пошел на нары, тоже была не для тебя, но ведь ты выстоял и, в конечном счете, избавил себя от необходимости существования на жалкую зарплату учителя немецкого языка.
   - Я сведу тебя с людьми, - мужчина наливает коньяк в пластмассовый стаканчик, - но не нравится мне все это, очень не нравится. Тебе не пойдет тюремная роба.
   - Не пей Виталик за рулем.
   - Я грамульку. За тебя, Агатик! За успех твоего предприятия.
   - Спасибо Виталик. Я, рада, что ты не осатанел в твоей охранной фирме. Там же у тебя в подчинении, мягко выражаясь, сложный контингент?
   - За одного битого, двух небитых дают.
   - Сколько это будет стоить?
   - Для тебя - нисколько. Эти свободные художники - мои должники.
   - А говоришь, что больше не занимаешь.
   - А я им и не занимал, я их должников подлечил от забывчивости.
   - А знаешь, я вчера думала о тебе, и пришла к ошеломляющему выводу. На всем белом свете, во всем мире, на всей планете, у меня остался только один человек, к которому я могу обратиться за помощью. Знаешь, как зовут этого человека?
   - Не надо! Не произноси имя. Заверения в дружбе неизбежно ведут к комплиментарной зависимости, а любая зависимость вредит отношениям.
  
  
   * * *
   Пахнущая морозной свежестью, с едва ощутимым, и в чем-то даже приятным запахом дыма, женщина с большой полосатой сумкой в руках вошла в квартиру биолога Сережи. Объятие, промазанный мимо щеки поцелуй, "какая, ты холодная".
   - Как айсберг в океане?
   - Сережа, ты смог бы на меня одеть вот эти наручники?
   - А потом ты меня в свою очередь прикуешь к кровати, усядешься на меня верхом, и как Шура Стоун Мишу Дугласа острым ледорубчиком типа стамески прямо в горло по самую рукоятку.
   - Ты не понял. Ты смог бы надеть на меня эти наручники в ювелирном магазине? Хорошо, не отвечай. Подумай пока. А какой у тебя размер шеи? Сорок второй?
   - Угадала. Не хочешь обнять меня за выю молодецкую и уточнить размер, - Сережа подходит к женщине, берет ее за талию и прижимает к себе.
   - Подожди, - женщина отстраняется и вытаскивает из сумки мундир.
   - Примерь, пожалуйста.
   - По-моему брюки коротковаты.
   - В самый раз, - женщина с удовлетворением оглядывает биолога, - ты прелесть, тебя нужно пригласить на главную роль в сериал.
   - В "Ментов?". А где хозяин этих эполетов?
   - Он на курорте "Трускавец".
   - Он желудочник, у него несвежее дыхание и мерзко обложен язык?
   - Ты себе не представляешь, как ты прав.
   - А ключи от квартиры он сам тебе оставил? Подожди. Не отвечай. Я знаю. Ты совратила доверчивого Скалозуба, а когда он, утомленный твоими ласками уснул, ты сделала оттиск на воске, потом залила негативное изображение ключа гипсом, ну, а все остальное - дело техники. Я угадал?
   - Не угадал, ревнивец. Гипс - это вчерашний день. Он же хрупкий. Ты видел, как делают дубликаты? Зажимают в тиски оригинал с заготовкой и стачивают лишнее. А как ты зажмешь гипс? Он раскрошится на кусочки. Я купила в магазине "Медтехника" стоматологическую пластмассу "Норакрил" и ею залила, как ты изволил выразиться "негативное изображение". Она такая крепкая, что можно таким позитивным изображением ключа открыть любую дверь. Ну, а для страховки я заказала еще и металлический вариант.
   - Это тебя твои обгорелые авантюристы научили? Нет, ты не Агата, ты Мата Хари.
   - Я не Мата Хари. Я Сонька - золотая ручка, век свободы не видать. Давай-ка, Сереженька, мы с тобой перекусим, выпьем по капельке, а потом поговорим.
   Женщина ставит на стол вино, сыр, шпроты, ветчину.
   - Гуляй рванина, от рубля и выше, открой, Сержик сосуд с нектаром.
   - Откуда деньги? От майора? Я не буду есть. Как называется мужчина, живущий на средства куртизанки?
   - Ты знаешь как, но майор не имеет к этой еде ни малейшего отношения. Он жмот и скупердяй.
   - Жмот и скупердяй - это одно и то же.
   - Ничего подобного! Скупердяй еще противней. Я заложила сегодня мамины сережки, мои сережки, золотую цепочку, мамино обручальное кольцо и два моих перстенька. И с сегодняйшего дня я буду жить без этих оков империализма. Доедай, Сержик, садись и представь себе, что ты главный редактор модного толстого глянцевого журнала, а я жалкий графоман представила на твой суд убогий детективчик. Ты - вредный, въедливый придира. Я буду читать тебе сценарий преступления, а ты можешь меня прерывать, не стесняться в выражениях и задавать мне любые вопросы. Готов?
   - Готов. Нет, подожди, я не надел еще на себя бюрократическое выражение лица. Минуточку. - Сережа максимально суровит лицо, - я вас слушаю.
   - В большом, процветающем ювелирном магазине, где выручку сдают один раз в конце недели, после окончания рабочего дня.
   - Информация достоверна?
   - Абсолютно достоверна. Седьмого марта, где-то около шести часов вечера женщина моей внешности, долго выбирает себе колечко, просит померять ей пальчик, много раз снимает и надевает дорогие лайковые перчатки, наконец, она приобретает нехилый перстенек, рассчитывается, и очень быстро покидает магазин, забыв на видном, максимально приближенном к продавцу месте перчатки.
   - Для чего максимально приближенно к продавцу?
   - Для того чтобы их не украли посетители.
   - Через десять минут после ее ухода, к магазину подъезжают "Жигули" шестой модели, из них выходит бравый майор, он стремительно пересекает пространство между дверями и прилавком, находит глазами главного, и вежливо обращаясь к директору по имени отчеству, говорит дословно: Добрый вечер Николай Иванович! - тут офицер поднимает до уровня глаз заведующего удостоверение майора, одновременно представляется и, заметив, что директор магазина успел зафиксировать его фамилию, имя, отчество, и даже, не преминул рассмотреть фото и печать Министерства внутренних дел, майор привычным движением достает из внутреннего кармана кителя фотографию женщины, - у вас была сегодня в магазине эта дама?
   - Да, она забыла у нас перчатки.
   - Она купила у вас, что-нибудь?
   - Да.
   - Она была одна?
   - Не знаю точно. Народу то видите, сколько перед праздником. Надо у продавщиц спросить. Я думаю - одна.
   - Я вас поздравляю, Николай Иванович. Вы у нас чемпион. Вам премию положено дать, жаль только, что дама успела от вас сбежать. Вы первый, у кого мы засветили, наконец, эту мадам. В городе орудует шайка фальшивомонетчиков. Они рассредоточились по магазинам и пытаются перед праздником сбыть фальшивку. Так что в вашей кассе уже имеются самопальные рублики.
   В этот момент в магазин возвращается дамочка и спрашивает у продавца, не видел ли он ее перчатки.
   - Вон она, вон она, вон она - взволнованно показывает пальцем директор.
   Бравый майор подходит к даме, объявляет ей, что она арестована и приковывает наручниками ее правую руку к своей левой руке.
   - Снимаем кассу, - говорит он тоном, не терпящим возражений. И не давая опомниться, - Вы сами поедете с нами или охранника пошлете? Там у нас в управлении имеется суперсовременная установочка. За пять минут проверяет сто тысяч рублей на наличие фальшивых купюр.
   Выходят втроем на улицу. Директору с саквояжем предлагают сесть сзади. Майор снимает со своей левой руки наручники, фиксирует ими обе руки фальшивомонетчицы, усаживает ее на переднее сиденье и трогается. Отъезжает десять метров и вдруг, арестованная, скованными руками хватает его за волосы со словами: "Мент поганый, мусорюга вонючий, волчара позорный, ненавижу". Майор резко тормозит, подает машину вправо, освобождает волосы от рук преступницы и оборачивается к директору: "Николай Иванович! Усадите, пожалуйста, дамочку назад, а то она мне последние три волосины вырвет. У вас она не побалует, разрешаю применять физическое воздействие, только не убейте ее ненароком. Здоровья вам не занимать". Директор гордый от полученного задания, выходит из машины, саквояж с деньгами остается на заднем сидении. Он захлопывает заднюю дверцу и, не успев взяться за ручку передней двери, замирает с протянутой, как для подаяния рукой. Машина рвет с места и скрывается за первым поворотом. Ну, как сценарий?
   - Ты сумасшедшая. Твой план абсолютно не осуществим. Ты, что, думаешь, этот директор такой дурак, что не знает, какое ведомство занимается фальшивомонетчиками.
   - Знает, наверняка. И ты сам ему об этом скажешь, изобразив легкое недовольство: "Вообще-то эта дамочка не по-нашему ведомству, но на ней статей висит - пол уголовного кодекса. Сначала ее закрыть нужно, а там разберемся".
   - Он может запомнить номер.
   - Ты закрасишь цифры заднего номера обыкновенной зубной пастой, а потом одним движением тряпки сотрешь пасту, отъехав на нужное тебе расстояние.
   - Он может поймать любую машину и пуститься за нами вдогонку.
   - Не поймает, нужно выезжать не на центральную улицу, а в направлении набережной, там нет машин, но полно арок. Это нужно все отрепетировать. И ловлю тебя на слове, ты первый сказал "за нами" - значит, тебя заинтересовал мой план.
   - Он может знать непосредственного начальника твоего майора.
   - Конечно. И ты тоже должен его знать. Твой начальник - беспощадный генерал Григорьев. И запомни: у твоего директора рыльце в пуху. Он закупает в Индии золотые побрякушки за копейки, и потом перепродает не лицензированный товар в своем магазине втридорога. Он будет стараться тебе угодить, как ты не понимаешь?
   - А, если он заподозрит интригу?
   - А ты бы заподозрил, если бы предоставивший тебе удостоверение интеллигентного вида, и что удивительно - абсолютно трезвый майор приковал преступницу к своей левой руке? Не к твоей, заметь, а к своей руке в присутствии многих людей. Заподозрил бы?
   - Нет, но бывают же самые досадные совпадения и случайности. Ты приковал к себе преступницу, а в это время в магазин заходит мент, действительно курирующий этот участок и знающий в управлении каждую собаку.
   - Да это вариант не исключен, но, во-первых, подобные совпадения встречаются один на миллион, а во-вторых, нужно бдить, бдить и бдить, идя на такое дело. При появлении любого старшего офицера из ментуры, мы должны немедленно сесть в машину и укатить.
   - А если он достанет мобильник и поинтересуется в управлении на предмет наличия в их системе майора, с прикованной к нему барышней.
   - Такой майор есть. Он сейчас лечит свой гастрит в Трускавце. Только никто ничем не заинтересуется. Тут все должно быть психологически рассчитано и хорошо сыграно. Ты еще посещаешь свой драматический кружок. Что вы там сейчас ставите?
   - Пьесу А.Островского: "На всякого мудреца довольно простоты".
   - Очень хорошо. Это в тему. Только я бы переиначила название: "На всякого мудреца довольно и простаты"
   - А если у него есть пистолет и он прострелит нам колеса, а может быть и головы?
   - Если бы у него был пистолет, он бы не держал вооруженного охранника.
   - А если он пошлет вместо себя охранника с пистолетом?
   - Ты, лучше меня знаешь, что не пошлет. У него в кассе будет гораздо меньше денег, чем драгоценностей на витрине. Он не оставит магазин без охраны, тем более, что ему уже звонила секретарша и просила от имени генерала Григорьева усилить охрану магазина.
   - Тебе об этом секретарша генерала доложила?
   - Нет, это я доложила директору под видом секретарши.
   - Последний вопрос. На какой куш ты рассчитываешь? Сколько может быть в этой кассе?
   - Не знаю. Это вообще дурная примета - считать деньги, еще их не заполучив. Но, если сто мужчин, а их должно быть гораздо больше, захотят купить своим любовницам, женам и дочерям по одному колечку, то уже будет сто тысяч рублей. Ты видел, стоящее колечко дешевле тысячи? И я не видела.
   - А ты не прокрутила такой вариант. Этот гнилой урка директор не проявил никакого энтузиазма и у него не загорелся в глазах охотничий азарт разоблачительства: "Командир! А меня эти фальшивки не парят. Мне они по барабану. Я их не клепал. Пусть с ними монетный двор разбирается". И что тогда делать. Унизительно уговаривать его снять кассу?
   - Ни в коем случае. Нужно вежливо поздравить его жену с наступающим международным женским днем и спокойно уехать.
   - Но у меня нет удостоверения майора внутренних дел.
   - Дай мне фотографию "три на четыре" и завтра утром у тебя будет удостоверение.
   - Ты сама - то осознаешь, какой это риск? Ты рискуешь свободой!
   - Нищий человек не может быть свободным по определению. Ты хочешь до седых волос вскрывать твоих мерзких червей за мизерную зарплату? Да о чем я говорю? Даже ее тебе выплачивают не регулярно, и ты униженно стреляешь чирики до получки. А вокруг жирует ворье и смотрит на тебя с нескрываемым презрением потому, что ты хуже их одет. Потому, что ты одет, как последний бомж. Пожалуйста! Дело хозяйское, но я так жить больше не хочу. Мне нечего терять. Я уже все потеряла. Подожди, выключи хотя бы свет! Странное дело. Ощущение надвигающейся опасности, почти у всех нормальных мужиков резко повышает сексуальность. Это, наверное, природа так хитро предусмотрела, чтобы самец успел оплодотворить самку, чуть раньше, чем разъяренный мамонт, наступит ему на фиговый листок.
  
  
   * * *
   Седьмого марта около шести часов вечера, в элегантном, но с изрядно потертым воротником пальто, стройная женщина поскользнулась на ровном месте. Она не упала, а лишь грациозно взмахнула руками, стараясь удержать равновесие. Видимо, что-то случилось с ее ногой потому, что она захромала и поставила ногу на бордюр, куда с хозяйской наглостью заехал джип и занял собою половину тротуара. Женщина наклонилась, расстегнула замок на голенище сапога, прошла между джипом и кустами по узкой полоске, занятого машиной тротуара, еще раз наклонилась, видимо, пытаясь застегнуть неподатливый замок - это ей удалось; она взглянула на часы и ровно в шесть часов вечера она вошла, в рядом расположенный ювелирный магазин "Рубин". Она долго и придирчиво выбирала колечко, попросила померять ей палец, много раз снимала и надевала дорогие лайковые перчатки, наконец, наконец, она выбрала нехилый броский перстенек, рассчиталась и быстро покинула магазин, забыв на видном, максимально приближенном к продавцу месте перчатки.
   Агата Георгиевна подождала десять минут - майор милиции не появился. Она обошла здание кругом. Туда ее довез биолог Сережа, а сам остался в машине, чтобы в назначенное время лихо подкатить к дверям магазина. Машины не было на месте. Она ждала еще четверть часа, потом еще и еще, озябла до дрожи, поняла, что сообщник сбежал, вошла в магазин забрала перчатки - их к счастью не украли и не присвоили себе продавцы, и отправилась домой. У нее не было денег на такси, она долго добиралась до дому в насквозь промерзшем общественном транспорте и только к ночи Агата Георгиевна добралась до квартиры. Около ее дома стоял знакомый "Жигуленок", а в подъезде дома на широком подоконнике, свесив ноги на горячую батарею парового отопления, сидел Сережа.
   - Ждешь, что я тебе устрою воровскую разборку? Сцену у фонтана? Не бойся, я так сражена твоим благородством, что у меня нет сил на выяснение отношений. Спасибо тебе, что хоть в ментуру не рванул с чистосердечным раскаянием.
   Они вошли в квартиру.
   - Дай сюда удостоверение. Ты недостоин, носить высокое звание майора родной милиции.
   - Я тебе все объясню. Я увидел его джип и понял, что мы не учли самого главного, что мы на грани провала.
   - Как Штирлиц?
   - Не иронизируй. Даже, если бы все события развивались по твоему сценарию, то все равно бы он не сел к нам в машину. Зачем крутому бандюгану позориться в моей трахоме? Тем более что ему все равно нужно было возвращаться назад в магазин. Он бы обязательно предложил нам свои услуги, а когда бы мы отказались, он бы сказал: "Хорошо. Покатили. Я поеду за вами". И представь себе потом глупейшую ситуацию. Мы бы постарались оторваться от преследования и убегали бы от него. И при этом самое смешное и трагичное было бы в том, что мы нищие, убегали бы от него без денег, в сущности ничего криминального не совершив, а он, догадавшись, что его хотели кинуть жалкие дилетанты, с деньгами в мощном теплом джипе куражливо таранил бы мою малосильную и тихоходную старушку с заиндевевшими стеклами, звонил бы на ходу по мобильнику гаишникам, нас бы непременно поймали, и мы бы сели с тобой в тюрьму ни за понюшку табаку. И, вообще, я все хорошо обдумал и поставил под сомнение твой главный тезис о том, что нам нечего терять.
   - Развей антитезу.
   - Пожалуйста. До тех пор, пока человека не упрятали за решетку, ему всегда есть, что терять. В шкале человеческих ценностей на первом месте стоит жизнь, а на втором месте - свобода. Вот ее то и можно потерять. А, по моему мнению, она - свобода, разделяет первое место с жизнью по значимости, иначе бы ее не разменивали на жизнь, убегающие из тюрем за три дня до освобождения. Читала у Солженицына? Знали, что убьют при поимке, а все равно убегали. Убегали потому, что смерть на свободе предпочтительней жизни в неволе. Я не прав?
   - Может быть ты и прав, но почему ты меня на машине обратно не довез, почему бросил одну?
   - Ты, знаешь, я так реально себе представил, что меня притормаживает из праздного интереса любой гаишник, просто так машет жезлом от нечего делать, останавливает машину, видит мою милицейскую форму, требует у меня документы, находит у меня липовое удостоверение майора милиции, а это уже срок за подделку документов, в общем, все это так страшно, глупо, а главное - все это так бессмысленно, что я хотел только одного: поскорее снять эту ненавистную мне форму и прекратить этот опасный спектакль.
   - Я однажды слышала интересный диспут. Некто утверждал, что высокоинтеллектуальный человек никогда не пойдет в штыковую атаку потому, что у него слишком развито воображение. Он будет живо представлять, как ему в живот вонзается штык врага, как он пронзает кожно-мышечную защиту, вспарывает внутренности и упирается прямо в позвоночный стол, и пораженный этим страшным видением, он не сможет заставить себя покинуть спасительный окоп. И знаешь, что ему ответил оппонент? Он сказал дословно следующее: "Высокоинтеллектуальный человек пойдет в атаку, а не пойдет в штыковую атаку высокоинтеллектуальный трус!"
   - Трус - это я?
   - Не знаю, знаю только, что Зонтик бы меня не бросил.
   - Это тот, отмотавший срок преподаватель немецкого, который из шайки матерых уголовников организовал криминально охранную фирму "Трезор?".
   - В его команде, кроме уголовников есть ребята, прошедшие Афган, Чечню и другие горячие точки, а что касается этих, как ты выражаешься уголовников, так должна тебе сказать, что они, в отличие от некоторых, имеют понятие о кодексе мужской чести, и по степени порядочности дадут фору очень многим, так называемым законопослушным гражданам.
   - У нас есть, что-нибудь выпить?
   - У нас нет ничего выпить потому, что на последние деньги я купила перчатки, шило, мыло и этот дурацкий перстень.
   - А шило с мылом зачем? Ты хотела заколоть директора магазина? Это можно сделать и без мыла.
   - Я не такая кровожадная. Прежде, чем зайти в магазин, я проколола с правой стороны джипа два ската. Намыленное острие лучше заходит в тугую резину.
   - Почему только с правой?
   - Потому, что, во-первых, мою диверсионную акцию нельзя было заметить с дороги, а во-вторых, потому, что машина стояла правым боком на тротуаре, чуть на возвышении. Так что когда скаты опустели, она стала горизонтально и не вызвала бы подозрения, даже, если бы хозяин вздумал взглянуть на нее из окна. Поехали, отвезем милицейскую форму ее хозяину, пока он не вернулся с курорта, а потом ты отвезешь меня обратно, и я одна пойду спать. Ты не заслужил сегодня поощрения, в виде ночи любви, ты заслужил сегодня служебное взыскание.
  
  
   * * *
   Женщина вернулась домой. Обессилено упала на кровать. Долго и неподвижно лежала не раздеваясь. На ощупь нашла пульт, включила телевизор. На морально устаревшем экране, высокопоставленные жулики с помощью омоновцев в бандитских масках, успешно решали споры двух хозяйствующих субъектов. "ОМОН - Лаокоон, ОМОН - Лаокоон, Лаокоон - ОМОН! - а ведь тебя, жрец ты мой Троянский, можно вполне успешно зарифмовать с этой мерзостью".
   Под фиговым листком Лаокоона,
   От глаз прохожих тщательно таясь,
   Сидела я, спасаясь от ОМОНа
   За член античный, радостно держась.
   Бессмысленно и распутно. Распутно, но не стыдно. Имею право. Маргарита Николаевна, уходя от мужа, написала ему в прощальной записке: "От горя я стала ведьмой". А от какого, позвольте спросить, горя? Потеряла след сошедшего с ума Мастера? Горько, конечно, а каково мне, если я вообще все потеряла. Все потеряла и с горя я стала распутной. Что это я заладила: распутная, распутная. Давай разберемся. Распутная и порочная - это синонимы? Но я категорически утверждаю, что во мне нет порока. Просто, я естественна, как животное, а животные не стесняются своих желаний. И правильно делают. Неприлично похожий на тетеньку, диктор с блестящим от бриолина пробором, на манер бодрых советских репортажей, радостно объявил, что в городе организован прокат дорогих лимузинов. Невеста в свадебном наряде, розовая от восторга, садится с женихом в буржуазный автомобиль. Диктор объявляет в долларах цену эксплуатации лимузина за один час. Женщина тут же переводит "зеленые" в рубли: "Среднестатистическая пенсия за час в этом блядовозе?!". Крупным планом, подозрительно долгий и чувственный для непорочной невесты поцелуй. "И девы розы пьем дыханье, возможно полное чумы" - с возвышенным сарказмом декламирует женщина, - Пир во время чумы! - и к диктору с невыразимым презрением: "Заткнись, пидар".
   С гадливым выражением лица она выключает телевизор и подходит к телефону.
   - Алло, Зонтик! Привет. Поздравь своих женщин с праздником.
   - Агатик? Все о кей? Эти архаровцы выполнили твой заказ?
   - Да, спасибо, Виталик. Все сделали. Ты не знаешь, адрес нормальной скупки, а то я была на Чкалова - там такие людоеды.
   - Что? Ломанули ювелирный магазин? Шучу!
   - Виталик! Ты такой умный, что мне просто страшно. И вот я то, как раз и не шучу.
   - Сходи к Моисею он работает каждый день, даже на Новый год и знаешь почему? Потому, что он свой иудейский новый Год празднует, где-то в сентябре. Когда я был на мели, я ему носил отцовские часы. Там, на внутренней стороне крышечки по позолоте было написано: Павел Буре поставщик двора его Величества. Представляешь, они уже сто лет, как не шли, а он мне отвалил за них кучу денег. Он чудной старик, тебе понравится. Его контора рядом с цирком, через дорогу. Подожди, Зина трубку рвет.
   - Агатик! - в трубке слышен был шум застолья, музыка, смех, звон посуды, - Ты, где пропала зараза? Я тебе сегодня звонила, тебя дома не было. Слушай, мне Виталик рассказал про твоих - это же ужас. Давай к нам, я твой любимый фаршированный перчик приготовила, целую гусятницу. Че, ты одна там сидишь.
   - А я не одна, - мстительно врет женщина.
   - Тем более, если не одна. Не одна, значит, наших мужиков совращать не будешь. Он симпатичный? Давай дружить семьями, а? Давай? В, общем, ждем, приезжай.
   Женщина открыла шифоньер, пробежала глазами по вешалкам - Интересно, изменяет Зинка Виталику или нет? Думаю, что нет. Таким, как он не изменяют. Даже я неисправимая блудница ему бы не изменяла - он этого не заслуживает. А может быть я потому и блудница, что мне такие, как Виталик не попадаются? Ну, и в чем я туда пойду? Ни в чем. Мало того, что старье, дак оно еще и с копотью. Когда пахнет дымком копченая говядина по-гамбурски - это запах благополучия. Когда тем же самым несет от одежды - это запах нищеты. Веселиться мне не в чем. В таких доспехах я завяну, а мне для совращения нужен кураж. Мужики ничего не заметят, а вот бабы... Нет, это унизительно, на праздничный вечер в таком тряпье. - Женщина подошла к зеркалу, долго смотрела на свое отражение, потом она заплакала, и сама, сквозь влажную пелену отметила, как нехорошо искривилось лицо, и слезы горькие и злые стекают по носогубной бороздке на подбородок, и от этого ей стало еще жальче самую себя, и она заплакала еще сильней и безутешней, и еще мучительней напрягся подбородок и растянулись, как при улыбке губы, и еще она подумала, как, в сущности, похожи мимически улыбка и плач, так похожи, что закрой ладонью глаза и не поймешь, в радости человек или в печали. Та, что плакала в зеркале, трансформировала свое состояние на ту, что смотрела на свое плачущее отражение и женщина не в силах сдерживаться зарыдала в голос, как по покойнику. Вот так стояла в стареньком зимнем пальто и плакала до тех пор, пока слезы не растворили ледяной комок в груди, унесенный ею с могилы матери.
  
  
   * * *
   - Ну, показывайте, что там у вас? - согбенный временем старик в ермолке пытливо смотрит на женщину. - Вы же пришли не затем, чтобы поздравить старого Моисея с восьмым марта.
   Женщина положила на стойку перстень.
   - Когда мне приносят вещи с ценником, - старик рассматривает украшение через лупу, - я чувствую угрызения совести. И я объясню, почему. Если на колечке ценник, - значит, вещь еще не носили, а ведь вещь покупают, для того, чтобы ее носить, чтобы ей радоваться. Ну, а если радость отнесли в скупку, то, что осталось у человека? Осталась одна печаль. А вы удивляетесь, почему я такой грустный. Потому, что все, принесенные мне вещи, излучают печаль. Я вам честно скажу. Я вам не дам ту цену, что нарисована на этой бумажке, но я вам дам гораздо больше, чем вам дадут другие. Если вы мне не верите, походите по моим коллегам и уверяю вас, вы вернетесь ко мне.
   - Я не буду ходить по вашим коллегам, мне вас рекомендовали, как добрейшего из них.
   - Кто рекомендовал?
   - Он вам приносил, однажды сломанные швейцарские часы.
   - Я прекрасно помню этого замечательного молодого человека, я его запомнил больше, чем его сломанные часы. Вот проследите мысль старого Моисея. Может быть, вы найдете мой образ мышления оригинальным и следующую вещь принесете именно ко мне, а не к кому-нибудь другому. Когда он вошел, я почему-то сразу вспомнил, однажды, мной прочитанное. Ну, вот эту фразу: "В конце концов, он понял, что может убить человека, и странным образом это поняли окружающие и прониклись к нему уважением". Я, конечно, бессовестно переврал текст, но смысл был такой или примерно такой. Ну, и что вы мне на это скажете? Я не удивлюсь, если не правильно высчитал молодого человека. Я стал такой ненаблюдательный.
   - Вы, более чем наблюдательный, - женщина положила деньги в сумочку, - у меня дома есть уникальная вещь, но она очень тяжелая. Это скульптурная композиция "Лаокоон и двое его сыновей".
   - И в чем же ее уникальность?
   - У отца вместо краника - фиговый листок, а в том, найденном в окрестностях Рима, Лаокоон был обнаженным.
   - А из чего отлита скульптура.
   - Из чугуна.
   - Вы шутите? Оригинал из чистого белого мрамора, а копия из презренного чугуна? Величественная красота не может быть увековечена в черном цвете неблагородного металла. Впрочем, мир перевернулся, чему я удивляюсь. Недавно одна певица, не знаю, почему она взялась не за свое дело, пропела: "Я вернусь, когда раскинет ветки по-весеннему наш белый сад". Хорошо, что моя Розочка не слышала этот ужас. Она бы это не пережила. Она у меня была преподаватель русского языка.
   - Я тоже преподавала русский язык и литературу.
   - Что вы говорите? А вас эти ветки не коробят? Нет, я ничего не имею против веток и веточек, но в данном, конкретном случае, у Есенина были задуманы именно ветви, а не ветки. И между этими понятиями громадная разница. Это все равно, как прийти на оперу Джузеппе Верди, а вам вместо арии Виолетты, споют матерную частушку. Принесите мне вашего троянца, я посмотрю его.
   Женщина благодарит, берется за дверную ручку, но ее останавливает голос:
   - Послушайте! Это один самых потрясающих сюжетов Троянской войны. Я помню его наизусть: "Лаокоон опасался греков. Он схватил громадное копье и бросил его в деревянного коня. Содрогнулся конь от удара, и глухо зазвенело внутри его оружие. Но помрачили Боги разум троянцев, не услышали они звона оружия и решили они ввезти коня в город". Фиговый листок можно слепить даже из глины, напряженное тело античного героя можно отлить из железа, но изобразить при помощи рыхлого чугуна, искаженное судорогой лицо, лицо, содрогаемое мучительными конвульсиями, нет - это невозможно. Я должен посмотреть композицию. Вы далеко живете?
   - Рядом.
   - Вы, разрешите мне взглянуть на вашего стесняшку?
   - Разумеется. Вы меня очень обяжете.
  
  
   * * *
   Моисей смотрел через лупу на Лаокоона. Он стукнул по нему перламутровым, жестким от древности ногтем. Потом еще и еще. Он был похож на старого доброго земского врача, исследующего больного, страдающего неизвестным доктору заболеванием. Еще немного и будет выставлен интереснейший диагноз.
   - Я приготовлю вам кофе, - кричит из кухни женщина, только у меня нет сливок. Будете пить с молоком?
   - Не надо кофе, если я еще не совсем сошел с ума, то у вас, уважаемая Агата Георгиевна, скоро будет и кофе и какао и сливки и сметана. Будете ванны из молока с медом принимать, как Клеопатра. Мне нужны: тряпка, ацетон, уксус и обыкновенная пилочка для ногтей.
   - Ацетон для снятия лака пойдет? Он не слабый?
   - Именно, для снятия лака мне и нужен ацетон. И прошу вас. Посидите на кухне, пока я вас не позову. Я хочу сделать вам сюрприз. А может быть правильней сказать: "преподнести сюрприз?". Я стал такой глупый. Старость - это дурные манеры.
   - Можно, - в нетерпении кричит женщина.
   - Минуточку, у меня мало ацетона, но то, что мне нужно, я уже отмыл, заходите, и не падайте в обморок.
   Женщина вошла, старик стоял, умышленно закрывая спиной скульптуру.
   - Римский ученый Плиний Старший утверждал, что скульптура была сделана из цельного куска мрамора, но Микеланджело по просьбе папы Юлиана второго, исследовал композицию и обнаружил, что три фигуры изваяны не из одного, и из двух кусков мрамора. Великий зодчий насчитал четыре скрепы - прямоугольные пластинки, с помощью которых на мраморных статуях присоединяются к корпусу, отдельно изваянные части тела. А если на статуе обнаружены такие скрепы, то можно смело утверждать, что это копия, выполненная в мраморе с оригинала, который был отлит из бронзы. Так вот, прелестнейшая Агата Георгиевна! - старик придал торжественности голосу. - Я утверждаю, что ваш Лаокоон, тоже отлит из двух частей: тело его отлито из серебра высочайшей пробы, а голова, голова - из чистейшей платины. Но это еще не все. Глаза этих змей - не стекло, глаза этих змей - искусно обработанные алмазы, другими словами - бриллианты.
   Старик отошел в сторону. Белым огнем полыхало, искаженное предсмертной мукой лицо Троянского жреца бога Аполлона. Как живые струились серебром тела морских гадов. Грозным предупреждением поблескивали отмытые грани алмазных змеиных глаз.
   - Но зачем дедушка закрасил эту красоту?
   - Это сделал не дедушка. Я голову даю на отсечение, что скульптура была покрыта хорошим современным лаком. Старинные лаки так не боятся ацетона, как современные.
   - Значит, мама?
   - Выходит так. Она же говорила Вам, что скульптура с сюрпризом.
   - Сколько стоит такой отмытый Лаокоон?
   - У меня нет таких денег.
   - Ну, примерно! Мне хватит денег, чтобы открыть ателье?
   - Любезная Агата Георгиевна! Вам хватит денег на то, чтобы утроить вашу жилплощадь и прожить в ней без забот много лет, без всякого ателье.
   - А кому мне его продать?
   - Никому! Куда бы вы ни обратились, везде вас бессовестно обманут. И это еще в лучшем случае. При существующем уровне криминалитета, вы нажили себе такую головную боль, что я уже жалею, что отмыл этого негра. Есть только один человек, который даст вам за эту вещь настоящую цену. Я сведу вас с Ароном, но вы дадите мне три процента комиссионных.
   - Почему только три?
   - Потому, что вы красивая женщина и достойны лучшей жизни. Это, во-первых, а во-вторых, я знаю, когда я умру. Если бы я был молодой, или, если бы у меня были дети, я бы купил у вас этот шедевр, как чугунное безобразие за копейки, и вы бы никогда не узнали, что вас ограбили, но я один на земле и уверяю вас, что даже три процента мне хватит для безбедного существования до конца. Завтра утром я зайду за вами, и мы поедем к Арону.
   - А сегодня нельзя?
   - Можно, но сегодня закрыты все учреждения. Я впаду в глубокое уныние, если с вами, что-нибудь случится из-за меня. Вам нужно найти надежного охранника, чтобы без приключений обменять деньги на валюту и донести их до ближайшей сберкассы. У вас есть надежный человек?
   - Есть. Вы себе не представляете, какой он надежный человек. А вы знаете, что вы похожи на профессора Плейшнера из "Семнадцати мгновений весны?".
   - Конечно, знаю. Он сам мне об этом сказал.
   - Кто сказал?
   - Профессор Плейшнер, - лукаво улыбается старик и церемонно раскланивается.
   - А можно я вас поцелую?
   - Канэщно хачу, - Моисей искусно имитирует грузинский акцент и подставляет щеку, - но учтите: даже после вашего волшебного прикосновения, я не уступлю вам ни копейки из моих, честно заработанных трех процентов комиссионных.
  
  
   * * *
   - Интересно, как выглядит этот Арон? Он, наверное, не так стар, как Моисей? Хотя и Моисей еще ничего. Он такой смешной и галантный: "канэщно хачу". Похоже, что в молодости он был большой шалун. Он - шалун, а я геронтофиличка. Распутная геронтофиличка.
   Женщина пересчитывает деньги, полученные за перстень, - надо бы хоть что-нибудь новенькое купить из одежды. Я должна завтра хорошо выглядеть. Эти Арончики такие кавалеры. А я такая кокетка! Нет, - это я на себя наговариваю. Просто я умная и знаю, что, к хорошо одетым и приятным женщинам, мужчины относятся снисходительней. А это, что означает? Это означает, что мне могут больше заплатить. Первое, что я куплю - это хорошую косметику. Косметика - это главное.
   Звонят.
   - Надо обязательно приобрести импортный звонок. Такой не очень громкий и приятно мелодичный.
   Женщина открывает дверь. На пороге стоит Сережа-биолог. Он протягивает цветы, целует, поздравляет с праздником, по-свойски проходит на кухню, шумит там кульками, а женщина бежит к окну в комнате и поспешно набрасывает на Лаокоона кофточку: " Не скажу. Ни за что сегодня не скажу. Сделаю евроремонт, или даже квартиру сменю, оденусь, как богиня, всех приглашу, и только потом расскажу. Зинка умрет от зависти".
   Сережа чувствует себя неловко после вчерашнего позорного побега. Замученный раскаянием, он чаще обычного наливает конъяк, и больше обычного пьет. А она совсем на него не обижается. - В сущности, он прав. У меня было нечто похожее на помешательство. Я натуральным образом тронулась умом от горя, нужды и безысходности. Это же представить страшно, что могло вчера произойти. Под конвоем в туалет, годы за решеткой и ради чего, вернее, из-за чего? Как это глупо, как это не мудро, как это бессмысленно! Пока у человека есть кусок хлеба и стакан воды - он не имеет причин для недовольства. Вот сейчас, в данный момент, есть люди, которых ведут в туалет под конвоем? Есть. А есть люди, умирающие от рака? Есть! А есть, несчастные, лишенные возможности видеть, слышать, передвигаться, влюбляться, наконец? Да полно таких, и кому из нас хуже? Мне или им? Дура я! Какая же я дура! Но Сережу сегодня надо, во что бы то ни стало, отправить домой. Я должна выспаться, чтобы хорошо завтра выглядеть. Когда выспишься - по-молодому блестят глаза. Но, что ему наврать? Надо наврать ему, что у меня расстройство желудка. Не будет же он приставать к даме, которой в самый неподходящий момент приспичило в туалет? "А это - сексуально" - сказал мне однажды майор. Извращенец несчастный! Для успеха задуманного мероприятия, мне нужно облегчить Сережу хоть разочек, а уж потом начать симуляцию.
   Сережа ушел, но женщина не могла уснуть. - Вот всегда так, когда нужно выспаться, я как назло не могу уснуть. Завтра буду, как кролик с красными глазами, а этот Арон, он, наверное, такой ироничный? Надо было, не есть шоколад. Шоколад с коньяком страшно возбуждает. Зачем я напилась, как дура? Надо вскипятить чай и выпить снотворное.
   Женщина достает аптечку, читает названия лекарств: "Так, есть, сто лет назад купленный фенобарбитал, а он хорошо растворяется и всасывается с горячим сладким чаем. Откуда я это знаю? Как это, откуда? Это мне мои опаленные пожаром, мастера детективного жанра рассказали".
   Женщина ставит чайник. Наливает себе рюмочку коньяку: "Мои обгорелые авантюристы утверждают, что белую горячку, доктора снимают спиртом с барбитуратами. Буквально тридцать грамм спирта, тридцать капель брома, три таблетки, - больной засыпает и выздоравливает. Но у меня же нет белой горячки? Нет, слава богу. Значит, нужно выпить всего одну таблеточку под коньячок и запить это все горячим сладким чаем. И бай-бай. И завтра я буду, как огурчик".
   Женщина глотает таблетку, лихо опрокидывает рюмашку, и ждет, когда закипит чайник. Она сидит за столом, подперев голову руками: "А я молодец! Не раскрыла тайну. Прямо на языке вертелось. Человек пару лет учится говорить, а потом всю жизнь учится молчать. Я раньше была такая болтушка, а сейчас от горя и бесконечных унижений, я научилась молчать".
   Женщина засыпает, неловко уронив голову на согнутое предплечье. Внезапно она вскрикивает, поднимает голову и снова погружается в сон. За ней бежали ОМОНовцы в страшных ку-клукс-клановых масках, и она страшно испугалась их во сне. "Господа! Вы, звери, господа" - кричала она им голосом Елены Соловей. Потом они исчезли, но в ресторане в Ливадии, к ней подошел Лаокоон, один без сыновей и без фигового листка и учтиво пригласил ее на танец. А за соседним столом сидела Зинка-зараза, а с ней в обнимку - две змеи с алмазными глазами. И она, танцуя аргентинское танго, чувствовала низом живота совершенно определенные намерения Троянского жреца Лаокоона, чувствовала и не стеснялась своего томления, а эти гадюки с Зинкой зависливо шипели на нее и обсуждали между собой ее аморальное поведение. Лаокоон, вдруг, поднял ее на руки, в то же момент на них поплыли тремя четвертями тактов, высокие волны безумного вальса и Жрец закружил ее по залу, с запрокинутым к небу лицом.
   - Любопытный вихрь кружения заглянул под шелк и обнажил ноги выше дозволенного - не стыдно! Тиски, сильных рук, прижимающих мои бедра к мощной груди - не больно! Ожидание неминуемого падения - не страшно! Мускатный запах мужского пота! Золотой прилив желания! Жар крови по извилистому коридору страсти. Опусти меня, Жрец пониже. Еще! Еще! Я хочу ощутить тебя чутким низом моего живота. Как тогда, когда прочитала "несколько испорченных минут". Несколько испорченных минут, несколько испорченных лет, несколько испорченная жизнь. Я не вижу выражения, твоего запрокинутого лица, Жрец! Не вижу, но знаю, что нет больше на нем признаков конвульсий. Конвульсии во мне. Они ритмично сотрясают восторгом низ моего живота. Наполни мне чашу до краев, Жрец! Растворись во мне! Шипит игристое вино в золоченых кубках, шипят змеи.
   Шипит газ, утративший огонь. Огонь потушил, расплескавшийся кипяток из чайника. Никто так не жаждет огня, как утративший пламя газ. Он рвется в нетерпении наружу, страстно ожидая запала.
   - Мне душно! Почему мне так душно? Вынеси меня из этого душного ресторана, мой любимый Жрец. Свежесть ночи. Луна, отраженная в воде. Затейливый хоровод звезд. Блаженство. Упоение. Необратимо тускнеет свет. Неумолимо приближается мрак. Невозвратимо уходят все. Усталость. Покой, Темнота.
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
С.Артюхин "На прорыв времени! Российский спецназ против гитлеровцев" В.Михальчук "Вернуть себе клыки" С.Бадей "Свободный полет" Г.Ли "Своя дорога" А.Тепляков "Черные небеса. Заповедник" Н.Воронков "Эрийская маска" М.Палев "Повелитель прошлого" А.Скорняк, В.Михальчук "Полный дом смерти" В.Горъ "Шаг в преисподнюю" А.Авраменко, О.Тонина "Товарищ император" Е.Белова "Сам дурак! Или приключения дракоши" В.Выставной "Контрабанда" К.Беленкова "Все сюрпризы осени" (подростк.) К.Баштовая, Вик.Иванова "Что выросло, то выросло" О.Шовкуненко "Сезон огненных дождей" А.Сухов "Тайные боги Земли" Э.Катлас "Право на поражение" Д.Казаков "Падение небес" Ю.Набокова "Вампир высшего класса" Ю.Иванович "Выбор Невменяемого" Н.Бульба "Охотники за диковинками" Д.Удовиченко "История бастарда. Реквием по империи" А.Величко "Канцлер Империи" А.Фред "Лис Улисс и клад саблезубых" (детск.) Е.Шашкова "Цвет моих крыльев" В.Тарасенко "Молнии над Кремлем" А.Левицкий, А.Бобл "Джагер" С.Зверев "Крестовый перевал" С.Палий "Плазмоиды" Ф.Люциан "Чужая земля" А.Гончар "Прапор и его группа" А.Ясинский "Ник. Админ"

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"