Петрович Георгий: другие произведения.

Откровенные сцены

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    "Она неземная, - говорил он на полном серьёзе, - мышка оставляет больше в унитазе, чем она". Где он видел мышку, какающую в унитаз, неизвестно(из рассказа "Пятая любовь"). В сборник также вошли такие сочинения как "Ибо сказано" и "Ода клитору".

Пятая любовь

  
   Арону Пинчику не везло в любви. Он и не скрывал последнего обстоятельства от друзей и, зная, что лучше самому посмеяться над собой, чем это сделают другие, превентивно шутил по поводу своих неудач на любовном фронте, уверяя, что ему не везёт в любви "хронически" и что виной всему является его полнота.
   "Ну как в такой жиртрест может влюбиться порядочная женщина, - говорил он, - если с меня можно рисовать рекламный плакат "Счастливое детство"?
   А между тем этот полный человек среднего роста с интеллектуальными глазами навыкате был круглый отличник, и ему прочили по окончании института место на кафедре оперативной хирургии. А кроме того, он заслуженно носил на груди значок мастера спорта по стендовой стрельбе, знал наизусть поэта Игоря Северянина, и ещё он мог за две минуты запомнить число, состоящее из тридцати цифр. Плюс к вышеперечисленному Арон был мил, остроумен и необычайно коммуникабелен. Ну чем, казалось бы, не жених? Ходили даже упорные слухи о его солдатской неутомимости и изобретательности в постели, но и эти украшающие любого мужчину характеристики почему-то не благоприятствовали его сердечным делам.
   В десятом классе он влюбился в Свету. Она была дочерью заместителя капитана китобойной флотилии "Слава", и нужно ли говорить, что бедному еврейскому мальчику с одесского Привоза дали такой категорический отлуп, что он на всю жизнь после этого возненавидел всех Свет на свете. Он так и говорил, не забывая каждый раз извиняться за тавтологию: "Ненавижу всех Свет на свете".
   Вторую его любовь, уже в медицинском институте, Инну - беленькую и кудрявую, как херувим, увёл практически чуть ли не из-под венца его соплеменник - студент из Винницы, еврей, похожий на кинематографического гангстера.
   Роман с третьей его пассией - измождённого вида балериной - окончился большим конфузом. Ларису Арон любил со страстным сюсюканьем и умышленно облагораживал её болезненную худобу обтекаемым определением "субтильность". "Она неземная, - говорил он на полном серьёзе, - мышка оставляет больше в унитазе, чем она". Где он видел мышку, какающую в унитаз, неизвестно. А потом Арон как-то позабыл, что он всем рассказывал про её удивительно деликатную выделительную функцию, и на самом деле стал ласкательно называть Ларису мышонком. Он-то позабыл, но не позабыли этот фекальный феномен наиболее ироничные из его окружения. И один из них, художественно одарённый студент, нарисовал на большом листе ватмана симпатичную мышку с выпученными от усердия глазами. Мышка сидела на унитазе (отсюда и усердие в глазах), и на её тонюсеньких лапках были надеты пуанты. Арон так обиделся, что перестал здороваться с художником. Он не здоровался с ним до тех пор, пока не застал свою возлюбленную в объятиях такой же лесбиянки, как и она.
   Четвёртый роман чуть было не окончился женитьбой, но подвела непруха. Арон волочился за дочерью директора мясокомбината Татьяной. Почему он рубил сук не по себе, почему зарился на невест не из его круга, было непонятно. Ну ожёгся на китобойной флотилии "Слава", ну убавь пыл, ну умерь аппетит, так нет же: он с упорством, достойным лучшего применения, пытался любым способом влезть хотя бы на краешек высокого прожиточного минимума. И всё было уже на мази, и уже был вхож в дом, и родители барышни смирились с мыслью выдать дочь за этого голодранца, но тут вмешался его величество случай, и Гименей, уже готовый принять молодых в свои объятья, пошёл на попятную.
   По одёжке встречают. Чтобы хоть как-то скрыть истинные размеры нищеты, Арон решил приодеться для представительства. Он слетал в Москву, купил в магазине "Прага" дефицитные в провинции женские гарнитуры и стал не без успеха перепродавать их в Перми. Он наварил себе уже на хороший костюм и даже заказал в ателье его пошив, но шли по рынку его потенциальные родственники, а жених стоял, обвешанный женскими трусами и комбинациями. Несостоявшаяся тёща, для того чтобы упредить дальнейшие объяснения, подошла, пощупала товар и ядовито справилась о цене. Вопрос прозвучал как приговор. После чего, не дослушав ответ, она повернулась, взяла мужа под локоток и удалилась, возмущенно покачивая бёдрами.
   Пятый роман реабилитировал Арона за все предыдущие неудачи. Он привёл в общежитие такую красавицу, что все ахнули. Ахнули прежде всего потому, что она была выше Арона на целую голову.
   - Как это тебе удалось закадрить такую малышку? - сквозь незатейливый юмор студентов совершенно определённо просматривалась чёрная зависть к самцу-сопернику.
   - Нужно уметь вовремя попадать под карандаш.
   - Под карандаш к кому?
   - Кайн комментар, - отрезал Арон.

* * *

   Арон не рассказал историю своего знакомства с новой пассией не по причине врождённой скромности, а потому, что он только что дал расписку о неразглашении содержания беседы либеральному сотруднику "серого дома" - так называли жители областного города помпезное здание, расположенное в конце Комсомольского проспекта.
   За неделю до вызова в серый дом приказал долго жить большой друг Советского Союза Президент Египта Гамаль Абдель Насер. Арон купил газету "Труд", пришёл в общежитие, улёгся поудобнее, прочитал душераздирающий некролог под портретом Насера в траурной рамке, сказал без особого возмущения: "Не понимаю причину траура. О ком вообще скорбит наш советский народ? Забыли, как этот верный друг нашего народа крокодилов коммунистами кормил? - Арон смял газету и сказал, отправляясь в туалет: - Пойду, обойдусь в клозете посредством портрета усопшего вождя".
   А через неделю Арон был вызван в серый дом. Он сидел в коридоре, ожидая вызова, и косил глазом на повестку в руках присевшей рядом с ним преступницы. В том, что молодая женщина не по своей воле пришла в непопулярный в народе дом, не было сомнений. Ну не на свидание же она пришла к следователю? На любовное свидание не вызывают дам повесткой.
   - Как вы считаете, Тамара, нас ждёт расстрел или десять лет лагерей с поражением в правах без права переписки?
   - Заглядывать в чужие повестки неприлично.
   - Я хотел перед исполнением приговора узнать ваше имя. А ещё я хотел у вас спросить, какую песню мы с вами гордо пропоём в лицо палачам, поднимаясь на эшафот: "Варшавянку" или "Замучен тяжёлой неволей"?
   - Петь будем "Марсельезу", - она улыбнулась, и Арон с радостной обречённостью осознал, что он влюблён. Влюблён так погибельно, как никогда раньше.
   - У вас любимый мной пушок над верхней губочкой, что говорит о вашем скрытом темпераменте. А ещё мы будем кричать им в лицо: "Сатрапы!" - Он сообразил, что комплимент по поводу пушка над губой может быть расценён как сомнительный, и "сатрапами" умышленно увёл её от ответа.
   - Вы - доктор?
   - Как вы узнали?
   - По глазам. Я - ведьма и всё узнаю по глазам. Так я угадала? Вы - доктор?
   - Без пяти минут. А вы?
   - А я уже.
   - Уже доктор?
   - Уже на кафедре инфекционных болезней.
   - Почему я вас не знаю?
   - Я живу в другом общежитии. Меня взяли в целевую аспирантуру.
   - Вы такая породистая.
   - Это интересно. С этого места поподробней, пожалуйста.
   Открылась дверь, и Арона пригласили в кабинет. Приятной внешности следователь с внимательными глазами представился:
   - Василий Иванович, - он улыбнулся, - легко запомнить - как Чапаев.
   Василий Иванович погасил улыбку и спросил:
   - Вы не помните, что вы сказали по поводу смерти президента Египта.
   - Не помню.
   - Странно, а говорят, что у вас хорошая память. Тридцатизначное число за две минуты запоминаете, Игоря Северянина наизусть помните, а что сказали неделю назад, не помните.
   - Но я же правду сказал?
   - А кому она нужна эта ваша правда? Вы - человек, которому государство даёт высшее образование. А как вы благодарите страну за то, что она вас учит, даёт вам стипендию? Вы что, не понимаете, что существуют интересы нашего государства в данном регионе, что есть такое понятие, как большая политика, не понимаете? Для чего тогда вы изучаете научный коммунизм? Для того чтобы своей болтовнёй подрывать основы? - Василий Иванович прибавил громкости и менторским тоном со значительными паузами между словами отчеканил: - запомните и зарубите себе на носу: если на первой странице газеты есть некролог, значит, так нужно! Это вам понятно? Никто вас не обязывает скорбеть и надевать на себя траур, но и неуважительно отзываться об умершем президенте вы не имеете права! Вы не только президента оскорбили, вы в его лице оскорбили весь дружественный нам египетский народ! Вы знаете, что с вами сделали бы за ваши откровения в тридцать седьмом? Знаете?
   - Я больше не буду. Я обещаю вам, что никогда больше не позволю себе неуважительно отзываться о друзьях нашего государства и никогда больше не буду подвергать сомнению политику нашей коммунистической партии.
   "Какая сука, интересно, меня вложила? - гадал Арон. Он изобразил покаяние, сделал грустные, как у таксы, глаза. - разберёмся потихоньку. Сейчас нужно выкрутиться и выйти без наручников из этого кабинета, а там разберёмся".
   Арон расписался за неразглашение содержания беседы, вышел на улицу и подождал Тамару.
   - Расписались за неразглашение?
   - Расписалась.
   - А вас за что?
   - За то, что хорошо отозвалась о диссидентах. Призналась студентам, что читала самиздат. А вас за что?
   - За то, что плохо отозвался о покойном ебипемском президенте.
   - Здорово мы с вами соблюдаем неразглашение, правда? А ебипемский - это класс!
   - Нужно это дело обмыть. Тяжёлые моральные переживания замечательно нивелируются алкоголем. Пойдём ко мне в общагу?
   - Нет, если уж в общежитие, то лучше ко мне. Я одна живу. Вы не успели мне рассказать, по каким признакам вы определили степень моей породистости. Я просто умираю от любопытства.
   Они посидели в кафе "Дружба" и набрались там славно. А когда они зашли к ней в комнату, он продолжил незаконченный комплимент.
   - У тебя хрупкий верх и пышный низ. Тоненькая шейка на фоне крутого бедра - это стопроцентный признак породы. Ты себе не представляешь, как я тебя люблю.
   Рядом с кроватью у Тамары стояла пол-литровая банка с жёлтым раствором.
   Она перехватила его заинтересованный взгляд.
   - Для дезинфекции.
   - Ну не для питья же применяют фурациллин, - продемонстрировал знание фармакологии Арон и выключил свет. Светили уличные фонари, и в комнате было почти светло. Сладко заныло сердце в предвкушении счастья. Он видел, как она раздевалась, как, не стесняясь, достала вату из тумбочки, деловито опустила её в банку с дезинфицирующем раствором, отжала её и, широко раздвинув ноги, протерла себе низ. Потом она присела на корточки, взяла его возбуждённое в руки и тщательно обработала ваткой его тоже.
   "Как я буду целовать её там, - думал он, - фурациллин горчит".
   И она, словно читая его мысли, сказала нараспев:
   - Горечь, горечь, вечный привкус на губах твоих, о страсть!
   И, странное дело, эта деловитость, похожая на подготовку к операции, не только не погасила его, но, наоборот, усилила наполнение. Он сгорел на ней в одно мгновение, но не расстроился по этому поводу - он знал, что буквально через пару минут он будет снова в полной боевой готовности.
   Птицей пролетела ночь, а он всё ещё не насытился ею. Она сбегала в туалет, а вернувшись, легла рядом с ним валетом.
   - Я хочу шестьдесят девять, утром я всегда хочу шестьдесят девять. Под утро он уже не горький и я уже не горькая. Она стала на четвереньки и занесла ногу через его голову, зажав его лицо бёдрами, как в тиски.
   - Он у тебя слишком твёрдый, - говорила она потом. Такой твёрдый годится только для анального секса, который я не люблю.
   - Впервые слышу, что хорошая эрекция - это недостаток.
   - Для меня - да. Во-первых, ты больно загибаешь мне, сам знаешь чего, не хочу гинекологических терминов - они убивают желание, а во-вторых, представь: ты берёшь пробирку и вставляешь в неё карандаш - он легко, почти не касаясь стенок, проходит внутрь и остро упирается в дно. Теперь попробуй вставить в ту же пробирку недоваренную макаронину такого же диаметра, как карандаш. Она тоже войдёт внутрь, но будет при этом чуточку изгибаться, распирая стенки и максимально задействуя все эрогенные точки моей пробирки.
   - Твоя проблема легко решаема. Тебе нужно спать со стариком.
   - А ты думаешь, в целевую аспирантуру, где громадный конкурс, можно попасть, минуя макаронину? Ты производишь впечатление милого циника, и так оно и есть, но ты циник в жизни и романтик в любви. Все, повторяю, все более или менее симпатичные аспирантки попали на кафедру через постель. И если ты увидишь молодую, приятную докторицу наук, знай, мой милый, что эта жрица науки начала свою карьеру в горизонтальном положении. Ты меня ревнуешь?
   - Я его покалечу. Я кастрирую этого старого козла.
   - Ой, какие мы страшные! Ой, какие мы собственники. А ты знаешь, кто я? Я кошка, которая ходит сама по себе. У Киплинга кот ходит сам по себе, а я киска, но тоже сама по себе. Я никого не люблю. Привыкай к этой мысли и не обижайся. Повторяю ещё раз: я никого не люблю! Я сексуальная машина, я необычайно одарена в этом смысле. Я - Моцарт половой любви. Я могу, не дотрагиваясь до себя руками, одними мыслями об этом, одним воображением получить божественный кайф абсолютной сексуальной законченности. Я приплываю со страху на качелях, на каруселях, при взлёте и посадке самолёта. Я стараюсь не садиться в трамвае, потому что от вибрации деревянного сиденья я взрываюсь такой непередаваемой сладостью, что боюсь застонать, задёргаться и обратить на себя внимание пассажиров. Я не могу ходить босиком по скошенной траве, и не потому, что колет стерня, а потому, что где-то на подошве у меня есть точки, при раздражении которых у меня начинает пульсировать кровь под животом. Я стараюсь не направлять туда струю воды в душе, потому что, как только тугая струя ударит меня, раздвигая горячим потоком лепестки, я переживаю такое чудесное тремоло внизу, что хватаюсь за стенку, чтобы не упасть. Я умело скрываю судороги на экзаменах, когда остаётся совсем мало времени, и я боюсь, что не успею дописать контрольную. Если бы кто-нибудь внимательно понаблюдал за мной, он сам бы излился в штаны. Представь, - Тамара смеялась, и у неё заманчиво дрожал тёплый мрамор груди с розовой ягодкой соска на вершине, - я сижу с лицом отличницы и, наклонив голову, старательно пишу. Потом смотрю на часы, вижу, что времени в обрез, начинаю в нетерпении сводить бёдрами и с ужасом ощущаю приближение конвульсий. Я пытаюсь не позволить им без моего разрешения удовлетворить меня, но они неумолимо приближаются, и тогда я сильно сжимаю ягодицы и, сидя неподвижно, душу в себе содрогающие меня спазмы. Сижу себе, не двигаясь, и вдруг делаюсь красной- красной. Единственное, с чем не могу совладать, - это с ресницами. Веки дрожат во время прихода. Не в обиду будь вам мужикам сказано, но вот это тщательно скрываемое соло по силе наслаждения, пожалуй, предпочтительнее дуэта.
   - Верю, но ты же не можешь ежедневно кататься на карусели, взлетать на самолёте и писать контрольные. Остаётся душ. Этого конкурента я легко устраню. Когда я на тебе женюсь, я выломаю душ к такой матери и оставлю тебе только ванну.
   - Мы так не договаривались. Я знаю, что тебя удивила моя обыденная деловитость перед постелью, ну прямо как перед операцией - эта баночка с фурациллином и взаимная обработка тел дезраствором. Не знаю, что ты про меня подумал, но знай, что я далеко не с каждым лягу в постель, но если уж лягу, то дам. А кому, куда и сколько - это моё дело. Устраивают тебя такие отношения?
   - А можно я утрачу остатки романтизма, стану циничным не только в жизни, но и в любви и дам тебе соответствующий ответ?
   - Можно.
   - Возлюбленная моя! Я буду тебя так драть, что у тебя не хватит денег на фурациллин и не останется сил для недоваренных макаронин.

* * *

   Медовый месяц длился недолго. Они не успели друг другу надоесть и пресытиться в постели. Арон похудел килограммов на десять, стал жёстче лицом и значительно мужественней на вид. Неизвестно, сколько времени продолжалась бы идиллия, но опять вмешался рок, и их разлучили.
   Тамара не выполнила своего обещания и разгневала своим непослушанием даже такого либерального сотрудника серого дома, как Василий Иванович. Она больше не отзывалась тепло в присутствии студентов о диссидентах - это было бы в высшей степени неразумно, но она ухитрилась оставить на кафедре в столе самиздатовскую книжку то ли Даниэля, то ли Синявского, и её тут же вложили коллеги. Это был пик хрущёвской оттепели, и с ней опять поступили гуманно. Её не сдали в психушку и даже не выгнали из аспирантуры, но выслали на три месяца на самый север области в качестве рядового врача инфекционного отделения районной больницы.
   Арон сдал зимнюю сессию на отлично и помчался к Тамаре. Он не предупредил её о приезде. Не предупредил не только потому, что хотел сделать ей сюрприз на Новый год, а потому ещё, что он знал, что ей было строго запрещено в течение трёх месяцев покидать место ссылки. Это означало, что его любовь будет на месте всенепременно. Двенадцать часов он добирался поездом до Верхнеильинска, всю дорогу цитируя про себя любимые и такие сейчас актуальные для него стихи: "Трясясь в прокуренном вагоне, я стал бездомный и смиренный", а особенно волновали строчки: "С любимыми не расставайтесь, всем сердцем прорастайте в них и каждый раз на век прощайтесь, когда уходите на миг". Потом он болтался пару часов на стареньком Ан-2 над заснеженной тайгой. Синими сумерками он добрался до районного центра, забежал в магазин, купил алкоголь и закуску и направился к ней в гостиницу. Тамары в номере не оказалось, и он ждал её в стылом вестибюле. Наступила ночь, а она не пришла.
   Он прождал до утра, сходил в инфекционное отделение, и ему объяснили, что молодая аспирантка взяла отпуск на три дня и что её местонахождение неизвестно.
   Арон задумался. Возвращаться назад в город на три дня не имело смысла. Сидеть три дня в гостинице - тоже. Но он должен был во что бы то ни стало дождаться возлюбленной. Самое умное в такой ситуации - это смотаться в Сурово. Там в участковой больнице работает заведующим врачебным участком его старинный приятель доктор Коротков. Правда, зимой к нему можно добраться только на вертолёте, да и то, если сможешь купить билет.
   Арону повезло, успел-таки купить билет в последний момент. В связи с метеоусловиями рейс задерживался, и взлетели они только к вечеру.
   "Вот там и справим Новый год! Тайга, тишина, снежок чистый, природа первозданная, а Коротков готовит - пальчики оближешь. Надо было побольше шампанского купить, - переживал, выглядывая в иллюминатор Арон, - вдруг у них в деревне с шампанским дефицит".
   Его прилично укачало, и вышел он в Сурове на ватных ногах, продрогший, усталый и оглохший от шума в салоне. Пуржило. Арон увидел на тропинке, ведущей к дому Короткова, свежие следы. Следы были, а друга дома не было. Нет доктора дома - значит, он на вызове. Арон знал, где лежит запасной ключ, - был у него в гостях летом. Зашёл в сарайчик, снял с гвоздя ключ, открыл дверь и вошёл в дом.

* * *

   Доктор Александр Коротков был холост. Год назад по распределению он попал в таёжный посёлок. Ему предоставили домик на окраине села у самого леса. Домик строили шабашники из Молдавии, в нём было всего две комнаты: кухня и зальчик, и в квартире было так холодно зимой, что к утру замерзала вода в умывальнике. Доктора согревала водка - один полный стакан на ночь - и многочисленные пациентки, в очередь просившиеся к нему в постель.
   Тоска в тайге, единственное развлечение - охота и бабы, но и они в большой дозе доктору надоели. Российскому интеллигенту мало иметь объект для удовлетворения половых потребностей. Ему надо выговориться, побеседовать с дамой сердца, блеснуть эрудицией, удивить красноречием и осознать собственную значимость. Леспромхозные барышни для вышеперечисленных целей совершенно не годились.
   Арон прошёл в комнату. Направо - небрежно заправленная кровать, налево - на полу две медвежьи шкуры; ещё одна медвежья шкура прибита гвоздями к стене. На столе водка, коньяк, много еды, два фужера, две рюмки, две тарелки, словом - прибор для двоих. Сквозь прокуренный воздух квартиры довольно явственно пробивался запах дорогих духов. Такими духами не пользовались местные красавицы.
   "Никак учительницу привёл", - решил Арон.
   Он с удовольствием опрокинул рюмашку, подбросил дров в печку и включил магнитофон. Он не слышал, как отворилась дверь, - играла музыка, но увидел, как в комнату вместе с клубами морозного воздуха вошли Александр и Тамара.
   - А я думаю, кто это у меня тут хозяйничает, - Александр обнял Арона и расцеловал в обе щёки. - Тамара! Я с этим негодяем три года жил в одной комнате. Знакомься, - он показал рукой на спутницу, - жертва партийного произвола и лучшая женщина в мире. Наша коллега, между прочим. Врач-инфекционист. Украл её прямо с медицинской конференции. Она - прелесть! Я влюблён, как гимназист. Признайся, она тебе нравится?
   - Безумно нравится.
   - Тогда знакомьтесь - и за стол, - Александр потёр руки, - я голоден, как волк. Мы с Томочкой мало спали ночью и устроили себе двухчасовой променаж вдоль берега реки для бодрости.
   Арон протянул руку, и она протянула ему свою:
   - Тамара. - Она приветливо улыбнулась. Она была совершенно спокойна, и лицо её ничего не выражало.
   - Арон. - Он пожал её прохладные пальчики. - у вас на столе не хватает шампанского, я привёз.
   - А помнишь, Арон, как я тебе аборигенку летом привёл, и как мы её шампанским накачали? - Коротков разлил искрящийся напиток по фужерам. - Я с тех пор, как шампанское увижу, так всегда её перл вспоминаю. Расскажи Тамаре.
   - Расскажи сам, у тебя лучше получается.
   "Я сегодня за хлебом ездила на велосипеде, - говорил Коротков женским голосом, - купила две булки белого и три чёрного. И представляете! На моих глазах машина кошку переехала! Ужас какой! - Коротков сложил ладони на груди и жеманно округлил глаза, подражая аборигенке, - ой, какой ужас! У неё прямо кишки из жопы на меня брызнули!" - Коротков больше, чем этого требовалось, растянул и задержал губы в улыбке. У него были красивые зубы, и он в присутствии дам с удовольствием демонстрировал безупречный прикус. - Как вам нравится такая форма обольщения кавалера? Хорошо воспитанного еврейского мальчика чуть не вырвало.
   - Приятного аппетита, - Арон налил себе водки, - я, пожалуй, от шампанского откажусь. Я лучше водочки приму. Намерзся в вертолёте. Напьюсь и буду спать на шкурах.
   - На шкурах будем спать мы, - Тамара сказала это голосом, исключающим возражения, - гостю должно быть предоставлено лучшее место в доме. И потом, если мы с Сашей ляжем на кровать, то будем скрипеть всю ночь пружинами и будем мешать вам спать.
   Арон выполнил своё обещание, он напился до косноязычия, но даже в таком состоянии он слышал и видел всё, что происходило на медвежьих шкурах. Тамара вела себя так, как будто бы, кроме них с Александром, никого в доме не было. Чистый снег за окном осветлял темноту зимней ночи, любопытная луна заглядывала в комнату, и в её лучах Арон ясно видел изумительную гладкость её согнутых в коленях, широко раскинутых ног и между ними мускулистые ягодицы Короткова с невыносимой размеренностью совершающие возвратно-поступательные движения. В момент наивысшего проявления чувств с медвежьих шкур до него доносился такой знакомый ему сладострастный стон, её ноги поднимались и брали нижнюю часть тела любовника в кольцо, максимально прижимая его к себе.
   Он не мог видеть выражение её лица, но он голову мог дать на отсечение, что она посматривает в его сторону, и, что самое обидное, он точно знал, что она знает, что он не спит и видит всё происходящее до мельчайших подробностей.
   Ночью так забарабанили в окно, что казалось, выломают стекло вместе с рамой. Короткова вызвали к роженице. Он быстренько собрался и ушёл.
   Они лежали молча.
   - Ну зачем ты притворяешься? - Тамара повернулась на бок и оперлась головой на предплечье. - Ты же не спишь и мучительно соображаешь, каким нецензурным словом оскорбить меня сильнее.
   - Ну конечно, я не сплю. Я думаю.
   - О чём?
   - Я думаю о том, что ты позабыла взять с собой баночку с раствором фурациллина. Это так непредусмотрительно с твоей стороны. А вдруг инфекция?
   - Это плохо, что ты приехал, - это очень для тебя плохо. Можно сказать фатально плохо.
   - Почему?
   - Потому что, когда мужчина ревнует, он любит ещё сильнее. И чем дольше ты будешь наблюдать за тем, как меня пользует другой мужчина, тем больше ты будешь меня хотеть и любить.
   - Я тебя ненавижу!
   - Правда, что ли? - Она поднялась и подошла к кровати. Наклонилась над ним так, что её грудь оказалась совсем близко от его рта. - Ну, покажи, покажи давай, как ты меня ненавидишь, - провела розовым соском по губам, окунула в приоткрытый рот тёплый кончик груди. Он закрыл глаза, вдохнул хорошо знакомый и такой желанный
   аромат её тела, прогнулся в позвоночнике от невыносимости томления внизу, потянулся языком навстречу соску, она дала ощутить себя на вкус и тут же убрала грудь. Провела рукой по одеялу, почувствовала под ним упругое возвышение, скинула одеяло на пол, перебросила колено через его чресла, умело помогла себе рукой и лихо оседлала его вздыбленную плоть.
   Коротков вернулся под утро. Они лежали врозь, но он был слишком опытен в амурных делах для того, чтобы его можно было обмануть.
   Он плеснул себе коньячку, аппетитно зажевал розовым сальцем и повернулся к Арону.
   - Скажите мне, дорогой мой коллега. Вы можете поклясться вашей еврейской мамой, что у вас в моё отсутствие не было аморалки с моей царицей.
   Арон молчал.
   - Он не может поклясться своей мамой, - это во-первых, - Тамара встала, не стесняясь наготы, накинула на себя шкуру, от чего она стала ещё более соблазнительной, и подошла к столу, - во-вторых, что б вы знали: еда, вино и любовь - не грех перед Господом, а радость на пиру его, а в-третьих, если вы не прекратите при мне свои самцовские разборки, я сейчас же оденусь и улечу в район.
   - А вот это, о алмаз моего сердца, тебе не удастся сделать при всём желании. Посмотри в окно. Метель. Вертолёт не полетит.
   - Тогда я схожу, погуляю, а вы тут без меня разберитесь.
   Она ушла. Арон тоже подсел к столу и тоже выпил.
   - Ты понимаешь, Сашок? Ты можешь понять, что ещё ни одну женщину в мире я не любил так, как её. Она - моя судьба. Она моя погибель. Я же к ней прилетел на Новый год, а она оказалась у тебя. Если бы я знал, что она здесь, я бы не прилетел.
   - А почему сразу не признался? К чему этот спектакль?
   - Это ничего бы не изменило. Ты что, не понял ещё, что она кошка, которая ходит сама по себе. Она всё равно бы легла с тобой. Она всегда делает то, что хочет. А у нас с тобой был бы из-за неё ненужный напряг.
   - А может быть, ей дилижанс сделать? - мечтательно задумался Коротков. - Такой, знаешь, старый, добрый студенческий группнячок.
   - Не тот случай. Оставим это. С Новым годом тебя, дружище.
   - С Новым годом!
   Выпить не успели. Вернулась Тамара. Она стряхнула с себя снег, постучала друг о дружку каблучками, подошла к зеркальцу, критически оглядела себя.
   - Ну и видок у меня. Краше в гроб кладут.
   - Не наговаривай на себя. Свежая! Румяная! Красивая! Богиня! - Правда, Арон?
   - Более чем правда.
   Тамара перевела взгляд с одного мужчины на другого:
   - А если вы тут без меня о группнячке сговорились, так я предупреждаю: не смогу зарезать сразу, так зарежу вас во сне. А если не удастся сделать последнее, то я полосну ножом по себе, и вы попадёте в историю. Вам это надо?
   - Нам этого с Ароном не надо. - Александр разлил по фужерам шампанское. - Давайте, коллеги, выпьем за Новый год. За такой необычный, такой, может быть, самый насыщенный событиями Новый год в нашей жизни.
   Два дня мела пурга, и две ночи Тамара была с Коротковым. И опять Арон не спал, с любопытством вуайериста наблюдая за тем, что происходит на медвежьих шкурах. Он безумно хотел её, безумно любил и безумно её ненавидел.
   На третий день они улетали в район все вместе. Короткову нужно было везти в районную больницу годовой отчёт. Доктор сходил к соседу, купил у него жирного барана, порубил на куски, сложил мясо в рюкзак и дал его Арону в качестве компенсации за доставленные другу неприятности.

* * *

   Гудела комната в общаге. Арон взял в студенческой столовой громадную кастрюлю; сварили в ней барана, затарились водочкой и пировали до утра. Потом пошли кататься с ледяной горки. Арон упал, неловко сев на собственную стопу и получил сложный перелом наружной лодыжки. Его увезли на такси в поликлинику, и обратно он вернулся в гипсе. Снова появилась причина для выпивки - обмывали сложный перелом, и Арон набрался на старые дрожжи до умиления. Он знал, что среди его собутыльников присутствует и тот, который накапал на него в КГБ, но поднимал тосты за бескорыстную дружбу, клялся в любви, целовал всех по очереди, а потом потерял лицо и рассказал то, что рассказывать было не нужно. Он плакал, и его утешали, тайно перемигиваясь и радуясь, что не у них выросли рога, а у него, а больше всего коллеги радовались тому, что была у них теперь нескончаемая тема для сплетен. Кричали, пьяно перебивая друг друга:
   - Разворотить бы этой суке очко, чтоб знала!
   - Матку ей вырвать за такие дела!
   А больше всех брызгал гневной слюной девственник. Он страшно тяготился своей неопытностью и надеялся активным возмущением скрыть от товарищей свою неосведомлённость в любовных делах: "Я бы на твоём месте не выдержал. чтобы мою жарили при мне во все дыры, а я бы терпел?!"
   А потом, когда Арон проснулся среди ночи, мучаясь от того, что перепил и наболтал лишнего, на него навалилась такая тоска, что он застонал, как от физической боли, и захотел умереть. Он совершенно ясно осознал, что всё кончено. Он понимал, что не сможет больше встречаться с Тамарой, и в то же время не представлял себе, как он будет жить без неё. Вот если бы он никому про свой позор не рассказал, тогда другое дело, а теперь... А ещё ему было мучительно стыдно по той причине, что в глубине души он сознавал, что хоть Тамара и не заслуживала хорошего к себе отношения, но ведь и он не имел морального права рассказывать посторонним про её личную жизнь.
   Сломанная нога не хотела заживать - сделали рентген, оказалось, что плохо совместили края перелома, снова разломали, снова совместили, снова наложили гипс, и так он хромал до самой весны и ходил с тросточкой. Но не только больная нога мучила его, гораздо сильней беспокоило качественно новое ощущение жизни. Он не испытывал душевных мук, он ощущал пустоту. Что он конкретно утратил, он сказать не мог, зато он точно знал, что он приобрёл. А приобрёл он злобную тоску и почти непреодолимое желание выпить. Он боролся как мог. В состоянии вечного подпития он ухитрился погасить все долги по зачётам и выйти на государственные экзамены, но вместо того, чтобы готовиться к экзаменам, он пил запоем, и только когда осталось совсем уж мало времени на подготовку, он неимоверным усилием воли заставил себя отказаться от ежедневных возлияний и взялся за учёбу. К немалому удивлению многих, он сдал экзамен по внутренним болезням на пятёрку. Второго экзамена по хирургии он не боялся, он пять лет посещал хирургический кружок и мог ответить практически без подготовки.
   Он шёл по коридору главного корпуса института, слегка хромая и опираясь на тросточку.
   - Хромой Тимур! - услышал он знакомый голос за спиной.
   Он обернулся и увидел Тамару.
   - Я хотела сначала крикнуть тебе Жофрей де Пейрак, но потом вспомнила, что у него был шрам на щеке. Ты помнишь Жофрея? Он такой мужественный. Ты помнишь этот фильм?
   - Я помню фильм "Анжелика и король", но у меня нет ни мужества, ни шрама.
   - Придёшь сегодня? Я по тебе соскучилась, а ты?
   - Я умер без тебя, - у Арона задрожали губы, но он справился с волнением и выровнял лицо.
   - А я тебя ночью реанимирую.
   - Ты - ведьма! Ты самая красивая ведьма на земле. Приду, конечно.

* * *

   Арон не целовал её. Он её вылизывал. Он вылизал ей лоно, подмышки, грудь, ладони и подошвы. Он обезумел от любви.
   - Знаешь, чего я хочу? Я хочу стать маленьким, как недоваренная макаронина, залезть в тебя и никогда из тебя не выходить.
   - Ты изменился. В тебе теперь больше нежности, чем секса.
   - Тебе это не нравится?
   - Я сама не знаю, что мне больше нравится. Всё зависит от настроения.
   - Или от каприза.
   - Или от каприза. Иногда хочется, чтобы меня грубо взяли, почти изнасиловали и сделали больно, а иногда хочется так, как сегодня.
   Когда Арон утром шёл от неё в институт, моросил дождь, но он не замечал этого. Он промок, потом сидел в мокрой одежде в библиотеке, но его не беспокоил телесный дискомфорт. Его беспокоило только одно: как не умереть от нетерпения и дожить до вечера, чтобы снова увидеть её.
   Арон пришёл к ней, как они и договаривались, после десяти, но Тамары не оказалось дома. Не ночевала она дома и на второй, и на третий день. Он понял, что она избегает его, и не пошёл больше к ней - боялся показаться навязчивым. Он всё ещё надеялся примерным поведением заслужить её расположение. Через несколько дней он подкараулил её на улице возле кафедры и как бы случайно пошёл ей навстречу. Тамара нестарательно сочиняла ему про чью-то защиту диссертации, про чей-то банкет по этому поводу, про ночёвку у своей приятельницы, и такой холод был в её глазах, что он всё понял и ушёл, не вникая в суть её болтовни.
   Её нелюбовь к нему была настолько очевидна, что не требовала разъяснений. "Приговор окончательный и обжалованию не подлежит", - сказал сам себе Арон и не впал на этот раз в запой, а уселся за учёбу. И он бы сдал, конечно, экзамен, и получил бы диплом, если бы не заехал к ним в общежитие доктор Ерофеев. Он жил в их комнате, год назад окончил институт, и теперь, приехав в город по делам, коротал вечер со студентами.
   Уже распили не одну бутылочку, уже раскраснелись и уже не говорили, а больше кричали, перебивая друг друга.
   - Представляете, - Ерофеев терпеливо ждал, пока все успокоятся и будут слушать его со всем вниманием, - представляете, встречаю сегодня Тамарку, - она тут в аспирантуре зацепилась на инфекционных болезнях, представляете? Я с ней здороваюсь, а она смотрит на меня, как будто впервые меня видит. Вот, сучка.
   Его пнули под столом ногой, чтобы он замолчал, но Ерофеев не понял намёка:
   - Мы её впятером жарили на первом курсе, а теперь она меня не узнаёт.
   - Как это впятером? Как человек, сдавший на пятёрку экзамен по нормальной анатомии человека, а также исходя из собственного опыта, официально заявляю, - говорил тот, который тщательно скрывал свою девственность и выдавал себя за сердцееда, - что у женщины имеется всего три анатомических отверстия, пригодных для коитуса.
   - А руки, а руки? - возбуждённо кричал Ерофеев.
   Он не успел насладиться произведённым впечатлением. Гранёный стакан, запущенный рукой меткого стрелка Арона рассёк ему лоб. Хлынула кровь, побежали за бинтами, стали перевязывать его, мешая друг другу, а Арон уже стоял на улице и ловил такси.
   "Сука фурациллиновая! - Он ломился к ней в дверь, не понимая спьяну, что дверь открывается наружу, - открой, тварь! Я знаю теперь, почему ты от дилижанса у Короткова отказалась. Не потому, что группняк травмировал бы твою нравственность. У тебя её от роду не было. Иначе тебя бы впятером не пялили. Ты потому там выламывалась, что тебе важнее всего было меня помучить. Ты согласилась собственным кайфом попуститься, лишь бы сильнее помучить меня. За что ты меня так ненавидишь? За что? Скажи, за что, и я уйду. А может, ты эксгибиционистка? Открой, падла!"
   Он вырвал ручку от двери и вернулся в общежитие. Они помирились с доктором Ерофеевым и выпили за перемирие. Потом погнали на Разгуляй и ночевали там у дам очень раскованного поведения, а утром Арон выпил всего полфужера какого-то пойла с экзотическим названием "Мадера", и с ним случилось то, что врачи-наркологи называют "патологическим опьянением". Всё, что он делал после этих злосчастных ста граммов мадеры, он делал с абсолютно трезвым видом и, как ему казалось, с совершенно трезвой головой.
   Он вдруг понял, он вдруг совершенно определённо понял, что причиной Тамариной нелюбви к нему был и есть её патрон, ну тот заведующий кафедрой с недоваренной макарониной. Она, конечно же, любит его - Арона, но она боится навлечь на себя гнев этого козла. Он узнает про то, что она изменяет ему с каким-то студентом, затаит на неё хамство и не даст ей защитить диссертацию. У него связи, он член обкома партии, он всё может. Надо ей помочь, надо обязательно ей помочь, а как? Да очень просто: нужно зарезать этого вонючего козла.
   Арон взял на кухне длинный остроконечный столовый нож, сказал друзьям, что он скоро вернётся, сообщил, что ему нужно срочно зарезать заведующего кафедрой инфекционных болезней, и вышел из дома. За ним побежали вдогонку, не зная, как предотвратить преступление.
   - А он у тебя тупой, - хитрили студенты, - на него верхом сядешь и целочкой останешься.
   - А я его сейчас наточу.
   Арон подошёл к углу политехнического института и стал старательно водить лезвием по каменной кладке фундамента. Мимо проходили торопящиеся на работу граждане, и у них на глазах студент последнего курса лечебного факультета медицинского института хладнокровно готовил убийство. Он потрогал лезвие большим пальцем, остался доволен и пошёл дальше.
   - Ну ты же его не наточил, кто так точит, дай я тебе его наточу, - предложил самый сообразительный.
   - На, поточи, - Арон протянул нож.
   Студент взял хорошо наточенное орудие убийства и убежал.
   Арон не стал его догонять. Он подошёл к зданию инфекционной больницы, где располагалась кафедра, миновал парадный вход, пробежал садиком вдоль корпуса и вошёл в отделение с чёрного хода. Он вспомнил, что под лестницей, где обычно курили студенты, дворники оставляли свой нехитрый инструмент. Арон отодвинул в сторону лопаты и мётлы, нашёл в самом углу тонкий острый лом для скалывания льда, взял его в руку, как копьё, и поднялся на кафедру.
   Холёная секретарша с хамским выражением лица ответила молодому человеку с ломиком в руках, что профессора нет и что к нему только по записи, а потом кричала со страху, корытцем раззявив жирно крашенный рот, когда Арон крушил ломом запертую дверь. Он точно знал, что за закрытыми дверями в этот момент этот козёл, пользуясь своим служебным положением, принуждает его бедную возлюбленную к половой связи. Он знал и во что бы то ни стало хотел ей помочь. Когда же ему удалось наконец выломать дверь и он не обнаружил в кабинете этого козла, он решил подождать его. Там его и обнаружили сотрудники милиции. Он крепко спал, сидя за профессорским столом, уронив голову на сложенные вместе кисти рук, и ничего, абсолютно ничего не мог вспомнить.

* * *

   На суде Арон молчал, как партизан. Он ни словом не упомянул про его возлюбленную и про её связь с заведующим кафедрой. И как женщина-судья ни пыталась разговорить, непохожего на хулигана интеллигентного вида молодого человека и выяснить мотивы преступления - сделать ей этого не удалось.
   И профессор, у которого было рыльце в пушку, и который, конечно же, знал причину криминальных действий несостоявшегося эскулапа, оценил по достоинству поведение студента и попросил суд о снисхождении к нему.
   Прокурор просил судей приговорить Арона Пинчика за злостное хулиганство к трём годам лишения свободы, но суд, учитывая просьбу уважаемого профессора и члена обкома коммунистической партии, ограничился только одним годом лишения свободы.
   Арон отсидел, восстановился в институте, блестяще сдал государственные экзамены, получил диплом врача и уехал в Сибирь.
   Он удачно женат, у него взрослая красавица дочь, у него золотые руки и он хорошо обеспечен. У него добрый нрав, и за это его любят больные. Недавно он получил приглашение из его родного медицинского института на торжественную встречу студентов лечебного факультета, окончивших вуз двадцать лет назад.
   Арон не поехал, потому что те, с которыми он действительно проучился шесть лет, окончили институт на год раньше его, а с теми, с кем он получал диплом, он близко так и не сошёлся и никакого тепла по отношению к ним он не испытывал. Он не поехал на встречу, но в назначенный день с самого утра он чувствовал неясное беспокойство. К вечеру беспокойство переросло в состояние, близкое к тревоге. Не выдержал и набрал номер Короткова.
   - Слушай, Арон! - кричал в трубку Коротков. - Долго жить будешь. Я тебя сегодня целый день вспоминаю. Тебе не икается?
   - Так икается, Саша, что мочи нет.
   - Угадай, кого я сегодня видел?
   - Угадал, - Арон покосился на жену, - дальше.
   - Я привез из района больного с подозрением на ботулизм, никто не знает, куда его девать, и вообще, никто ни хрена не знает. Короче, направили его на консультацию к профессору. А знаешь, кто там теперь профессор?
   - Догадываюсь.
   - Тамарка! Угадай, как дальше развивались события?
   - Вы отправили больного на анализы, а сами... - Арон уже пожалел, что позвонил Короткову. Сейчас он скажет, что они посидели в ресторане, потом пошли к ней, а потом, - у Арона защемило сердце, он замолчал, обречённо ожидая продолжения известий.
   - Ну, чё замолчал? Ладно, не фантазируй, всё равно не угадаешь. Она меня не узнала. Ты можешь себе представить? Она меня не узнала. Вот ведьма вероломная!
   - А как выглядит товарищ профессор?
   - Офуевающе! Афродита! Она вообще не постарела.
   - Замужем?
   - Понятия не имею. Я же не могу приставать с разговорами к человеку, который видит меня первый раз в жизни. А славно мы тогда погарцевали. Приезжай, Арончик, посидим, мы тут с мужиками лося завалили - мяса навалом. Лещ прёт к верховьям с лопату шириной. Приедешь?
   - Постараюсь.
   Тикали часы, уютно дышала в висок жена, ночь постарела на треть, а сон не шёл. Арон встал, ушёл на цыпочках из спальни и, стараясь не шуметь, достал из аптечки таблетки, которые он пил тайком от жены. Жена прочитала где-то, что регулярный приём антидепрессантов вызывает привыкание и при их отмене провоцирует ещё большую депрессию, и потому запрещала ему травить себя медикаментами.
   Он сидел на кухне, зажав таблетку между указательным и большим пальцем, и думал. Он думал не о том, полезно или вредно употреблять амитриптилин на ночь, о нет! Он, конечно же, думал о ней, о той, которая выглядит, как Афродита, и принципиально не узнаёт своих бывших любовников.
   "Вот если бы я был писателем, - Арон уселся поудобней, чтобы ничто не мешало ему думать, - и захотел бы втиснуть историю моей любви в прокрустово ложе сентиментальной прозы, я должен был бы по закону жанра закончить повествование следующим образом: "Я выпиваю таблетку, ложусь рядом с женой и в состоянии лёгкого и такого желанного одурманивания мне радостно грезится, что на месте моей верной, доброй и во всех смыслах порядочной жены лежит с тёплой мраморной грудью и с тёмным пушком на губе самая вероломная, самая прелестная и самая любимая ведьма на земле". Вот так примерно я должен был бы закончить роман, а ведь всё не так на самом деле. Всё не так. Специалисты утверждают, что самая страстная любовь притупляется уже через год. Пожалуй, они правы. Я отсидел ровно год и не пошёл больше к ней, хотя, если честно сказать, хотел. Хотел, но не пошёл. Почему? Скорее всего, я не пошёл к ней потому, что мои иудейские гены, ответственные за прагматизм, включили защитный механизм и спасли меня от неминуемого падения. И почему это она - вероломная? Ничего подобного. Мы все гораздо вероломнее её. Все, начиная с доктора Ерофеева и заканчивая мной. Она решила доставить нам и себе удовольствие, сразу же предупредив, что она никого не любит и что она - кошка, которая сама по себе. А как повели себя мы? Ну как, в частности, повёл себя я? Она сказала, что никого не любит, а я стал требовать от неё не только любви, но ещё и верности. А по какому праву? Мне же ничего не обещали. И в Сурово меня никто не звал. А кто потом потерял лицо и самым подлейшим образом рассказал интимные подробности о самой любимой женщине на земле своим так называемым друзьям, включая и того гада, который накатал на меня портянку в серый дом? Так кто же из нас честнее? Она или я? Она живёт так, потому что убеждена, что еда, вино и любовь - не грех перед Господом, а радость на пиру его. Мы же, подлые, примитивные и лживые создания, даже наслаждаясь любовью в постели, подспудно чувствуем, что совершаем нечто запретное и аморальное. Она чище и откровеннее нас. Она органически не приспособлена для вранья, отсюда и неприятности с соответствующими органами в лице Василия Ивановича. Она говорит правду даже тогда, когда нужно соврать. Вот почему она призналась Короткову, тогда в Сурово, что в его отсутствие у нас с ней было, почему? Врать не может моя любимая, вот почему! Сама не врёт и мне соврать не позволила. Не узнаёт своих бывших партнёров по постели? Не узнаёт и правильно делает. Не заслужили! Она же умная, она их насквозь видит и точно знает, что они говорят о ней за глаза. А вот меня бы она узнала. Обязательно узнала бы".
   Арон прилёг рядом с женой, осторожно, чтобы не разбудить её дотронулся губами к бретельке на её пухлом плече, закрыл глаза и стал мечтать. Он мечтал о том, как поедет на рыбалку к Короткову, а сам захватит с собой туфли на солидном каблуке, чтобы казаться выше ростом. А потом он обязательно остановится в городе, подождёт возле кафедры и как бы случайно встретит её. И, если она узнает его, первое, что он сделает, - попросит у неё прощения за те чудовищные слова, которые он выкрикивал в её адрес, в скотски пьяном состоянии отрывая ручку от двери её комнаты. И она простит его, конечно, и, когда он наклонится, благодарно целуя ей руку, она возьмёт его за затылок, приблизит к себе и нежно прикоснётся губами к его седеющей шевелюре. И если такое чудо произойдёт, то зачем тогда будут ему нужны эти вредные для здоровья антидепрессанты?
  

Глюк унд глаз

  
   Она красива - это безусловно. Можно, конечно, найти изъяны, если очень уж постараться. При пристальном взгляде можно определить едва заметную асимметричность голеней: с внутренней стороны ног - не такой идеальный овал икроножных мышц, как с наружной. Тонкий ценитель женских прелестей мог бы отметить для себя, что у неё чуть низковата пышная грудь, но этот предположительный изъян легко скрывается бюстгальтером - он незаметно приподнимает бюст и даёт возможность насладиться нежным началом округлостей. Вот и все недостатки. Она с Украины, и в ней чувствуется благоприятное смешение кровей. У неё смуглое лицо, но белое, тщательно дозированной сдобы тело и голубые глаза, ровный пропорциональный нос, необыкновенно свежий рот с чуть припухшей верхней губой и обращающий на себя внимание мужчин вызывающе выпуклый зад на фоне хорошо выраженной талии. А ещё у неё невыразимо прелестна улыбка: она не просто улыбается, она - озаряется улыбкой, загадочно поблескивая влажным перламутром зубов.
   И он тоже неплох: крупный, светлый, мускулистый. Но не качок - трудяга. Он ближе к грузчику, чем к атлету. Ставит при ходьбе большие ноги носками внутрь, значит - упрям и бескомпромиссен.
   Эту пару знали все претендующие на Asyl русскоязычные эмигранты в Берлине. Разными путями добирались до Германии претенденты на получение политического убежища, но никто ещё не переплывал Одер на презервативах.
   Оксана и Богдан въехали в Польшу по однодневной визе, пришли ночью на берег реки, надули резиновые изделия, набили ими заранее припасённые наволочки, разделись, закрепили одежду на голове и поплыли, одной рукой держась за наволочку, а другой - подгребая под себя. Они вышли на другой берег и увидели направленное на них дуло автомата и жаркую пасть дисциплинированной арийской овчарки, туго натянувшей сдерживающий её поводок. Пожилой немецкий пограничник с профессиональным равнодушием спросил документы, осветил фонариком украинские паспорта, сообщил дрожащим от холода нарушителям государственной границы о том, что они арестованы, и показал рукой направление движения. Так они и шли по узкой тропинке, держа в руках одежду: впереди Богдан, за ним Оксана, а позади пограничник. Уже стало видно красную черепицу пограничной заставы, освещённую мощным прожектором, когда Оксана остановилась и попросила у конвоира сигарету. Он дал и даже галантно поднёс даме зажигалку. Оксана неумело затянулась, и умный пограничник понял, что молодая женщина не курит. У пограничника впереди была целая ночь, и ему хотелось скоротать её общением с приятной нарушительницей государственной границы.
   - Где вы учили язык?
   - Я окончила десятилетку с немецким уклоном, - Оксана насиловала сигарету, не затягиваясь.
   - Вы же не курите.
   - Не курю.
   - Тогда зачем попросили сигарету?
   - Я не хочу, чтобы нас депортировали обратно.
   - Никто не хочет.
   - Нам нужно заработать деньги.
   - Всем нужно заработать деньги.
   - Нет не всем. У всех не болеют дети. Нам нужны деньги на операцию нашему мальчику.
   - Сколько ему.
   - Четыре года.
   - А что у него?
   - Врожденный порок сердца.
   Оксана протянула конвоиру две сложенные вчетверо стодолларовые купюры.
   - Возьмите, больше у нас ничего нет.
   Пограничник отрицательно покачал головой.
   - Вы плохо плаваете.
   - Я вообще боюсь воды, - у Оксаны дрогнул подбородок, и темная синь её глаз увлажнилась слезой.
   - Одевайтесь, дорога на Берлин в той стороне, - пограничник показал рукой на юг и пошёл не оборачиваясь к заставе.

* * *

  
   Богдан с Оксаной выстояли в Берлине длиннющую очередь. Они заняли очередь с ночи и только к обеду приблизились к цели. Рядом с ними в томительном ожидании переминались с ноги на ногу сербы, хорваты, негры, вьетнамцы, югославские цыгане и выходцы из бывшего Союза. Уже в очереди Оксана с Богданом знали точно, что у них нет никаких шансов зацепиться в Германии. Для того чтобы подпасть под закон, по которому немецкие эмиграционные службы обеспечили бы им как нуждающимся в предоставлении политического убежища: крышу над головой, карманные деньги и социальную защиту в виде медицинской страховки на период проверки властями наличия уважительных причин для удовлетворительного решения вопроса, прежде всего нужно было иметь при себе авиа или железнодорожные билеты. Без билетов стражи порядка не могли определить легитимность въезда в страну соискателя политического убежища и подвергали безбилетников немедленной депортации как нелегалов.
   Кроме билетов необходимо было придумать достоверную легенду о том, что претендент на получение политического убежища подвергался гонениям у себя в стране. Сбежавшие со Святой земли русскоязычные израильтяне говорили, например, что их преследовали за отказ служить в армии, а отказывались они служить исторической родине из-за принципиального несогласия с политикой израильских властей на оккупированных Палестинских территориях. Утверждающие, что их преследовали за их нетрадиционную сексуальную ориентацию, держали под мышками порнографические журналы для геев, при помощи которых они собирались доказать легковерным немцам свою принадлежность к сексуальному меньшинству.
   Узнали также Богдан с Оксаной и о том, что из числа обратившихся в конечном итоге получали политическое убежище единицы, но поскольку бюрократические процедуры проверки полученных сведений длились годами, претендент успевал в большинстве случаев в короткий срок овладеть бытовым языком, устроиться работать без разрешения, "по-чёрному", и подкопить деньжат для безбедного проживания на родине.
   У Богдана с Оксаной не было ни билетов, ни легенды. Разжалобить сотрудника эмиграционной службы печальным рассказом о несвоевременной выплате шахтёрской зарплаты и требовать по этой причине убежища - это было просто смешно и не имело ни малейшей перспективы на успех. Особо заботливые земляки, тоже ожидающие собеседования, настоятельно советовали им не рисковать и не обращаться к чиновникам, поскольку их ожидал неминуемый арест за незаконный въезд и незамедлительная депортация из страны. Самое лучшее в их положении, советовали доброжелатели, это попытаться устроиться мыть посуду в ресторан к туркам - всё-таки есть хоть какой-то шанс успеть подзаработать до тех пор, пока их не поймают полицаи.
   Они молча выслушали все предостережения, переглянулись и вошли в приёмную.
   - Когда и каким образом вы приехали в страну? - спросил их чиновник.
   - Мы приехали вчера из Брюсселя на поезде.
   - У вас есть билеты?
   - Нет, - сказала Оксана, - у нас украли на вокзале в Берлине сумочку с документами. - У нас остались только свидетельства о рождении.
   Чиновник взял метрики и вышел, оставив их двоих в кабинете.
   - Зачем ты сказала, что у нас нет паспортов? - раздраженно шёптал Богдан, - нас же арестуют сейчас, как бомжей, и отправят назад в Донбасс.
   - Прежде, чем нас отправлять назад, надо будет выяснить, куда нас конкретно нужно отфутболить. Кто нам поверит на слово без документов? Может быть, нас разыскивает Интерпол.
   - Какой еще Интерпол?
   Вернулся чиновник.
   - Где вы жили в Украине? Ваш адрес.
   - А мы жили не в Украине, - Оксана показала незаметно кулак Богдану, чтобы он не вздумал опровергать её, - мы только родились в Донбассе, а жили мы в Нагорном Карабахе. Там сейчас война.
   Они назвали придуманный адрес, заполнили анкеты, а взамен получили карманные деньги и трансферт не в какую-то совковую восточную часть страны, а в благодатную, граничащую с Францией жирную землю - Saarland.

* * *

   Самый страшный враг свежих эмигрантов - это свой брат - эмигрант со стажем. Он не даёт мыслить самостоятельно, он лезет с советами, он менторским тоном отчитывает новеньких за неправильно сделанные шаги, и те неразумные, кто начинает слепо выполнять их рекомендации, нарушают мудрейший из принципов, гласящий, что лучший совет - это не слушать ничьих советов. Эмигрант, попавший под гипнотическое влияние "старшего товарища", ведёт себя, как посредственный шахматист. Пока он мыслит самостоятельно, он ещё имеет шанс оказать сопротивление более сильному противнику, но как только он начинает слушать советы стоящих рядом игроков, он утрачивает самостоятельность мышления и, в конечном счёте, как правило, проигрывает партию.
   Богдана с Оксаной опекал Вильгельм-фотограф. Он жил в стране на законных основаниях и даже имел немецкое гражданство. Его вывезла в Германию жена-немка.
   В паспорте у него стояло имя Василий. Однажды на блошином рынке, где тусуются аузидлеры, он - болтун и рукосуй - протянул по привычке руку для знакомства:
   - Василий.
   И в это время его жена Амалия, не меняя выражения лица, двинула его острым локтем под рёбра. Василий скривился от боли и тут же исправился:
   - Вильгельм.
   С тех пор его стали называть Вильгельмом, а вторая часть клички "фотограф" приклеилась к первой по причине того, что у него на шее всегда висела дорогая видеокамера. Василий-Вильгельм подшаманивал на свадьбах и похоронах, запечатлевая для свежих эмигрантов дорогие их сердцу жизненные эпизоды. Переселенцы со стажем в его услугах не нуждались - любой работающий мог без труда приобрести себе собственную видеокамеру.
   "За всю историю пограничной службы Германии это, может быть, был первый случай, когда немец отпустил нарушителя государственной границы" - говорил Вильгельм-фотограф, слушая рассказ о форсировании Одера на презервативах. Он не верил ни одному их слову (как человек лживый, он не верил никогда и никому), но делал вид, что верит безоговорочно, и даже изображал неподдельное восхищение их смелостью.
   Богдан слушал наставления Вильгельма-фотографа с большим вниманием, а потом поступал по-своему. Как человек трезвый, уверенный в себе, физически сильный и по-украински самодостаточный, он и без Вильгельма-фотографа знал, как ему нужно жить. Вильгельм советовал обязательно записаться на курсы немецкого языка - "Не будет же Оксана всегда у тебя переводчицей".
   Богдан согласился, а сам пошёл утром на городское кладбище и без всяких дольметчеров устроился на тяжёлую, но хорошо оплачиваемую работу - копать могилы. Для этих целей администрация кладбища имела миниатюрный экскаватор, но даже при своих деликатнейших габаритах современная техника была бессильна в тех местах, где старые могилы не позволяли экскаватору приблизиться к намеченному объекту. Рассказывали, что Богдан так швыдко орудовал кайлом и лопатой, что приходили местные жители, как на спектакль, и засекали время, за которое украинский шахтёр мог выкопать могилу, чтобы потом придать заслуженному остракизму сконфуженного экскаваторщика.
   А буквально через неделю Богдан к великому удивлению безработного Вильгельма устроился на работу к метцгеру Краузе и стал кроме зарплаты приносить домой всевозможную вкуснятину, не реализованную мясником по причине истечения срока хранения продукта. Нашла работу Богдану его жена.

* * *

   Румяный, как здоровый мальчик на морозе, господин Пауль Краузе не нуждался в помощниках. Мясной гешефтон получил от отца, а вместе с ним огромный фамильный дом и такое наследство, что он мог бы и не работая прожить со своей Фридой припеваючи до самой смерти. Детей у них не было по причине бесплодия жены, и Краузе тянул унаследованное от родителя дело исключительно для того, чтобы не умереть от скуки.
   Он стоял за прилавком, нетерпеливо поглядывая на часы, - приближалось время обеда - и уже хотел было закрыть магазин, когда увидел в окно, что к дверям магазина приближается пара. Мужчина остался на улице, а женщина, звякнув дверным колокольчиком, вошла в помещение. Она ещё не сказала ни одного слова, но господин Краузе опытным взглядом сразу же определил, что вошедшая - не немка.
   Безошибочно определил, потому что немки, по его мнению, не бывают так ярки и столь гармонично сложены, как была сложена потенциальная покупательница.
   Женщина прошла к витрине, не взглянув на её содержимое.
   - Я ищу работу, - Оксана смущенно поправила причёску, - вам не нужны помощники?
   - Нет, не нужны, - с вежливой категоричностью ответил продавец.
   Зная, что эмигранты поначалу в большинстве своём ограничены в средствах, продавец предложил покупательнице дешёвую ливерную колбасу.
   - Купите - не пожалеете, ни у одного метцгера вы не найдёте такой колбасы.
   - Собственный рецепт?
   - У всех собственный, но у меня особенный - я не жалею чесноку, а русские любят колбасу с чесночком. Вы же из России?
   - С Украины. А почему немцы мало кладут чесноку?
   - Мой покойный отец усматривал в этом латентный антисемитизм. Он утверждал, что до войны немцы тоже любили чеснок, но бытовало мнение, что евреи употребляли чеснок в невероятных количествах и поэтому, якобы, от них всегда воняло чесноком. Поэтому при Гитлере метцгеры боялись добавлять в фарш чеснок. Их могли обвинить в пособничестве евреям и отправить в тюрьму. А мой отец никого не боялся и никогда не жалел чесноку. Вот, попробуйте.
   Продавец отрезал ломтик от круга колбасы и протянул его Оксане, и, когда Оксана брала ливер, их пальцы встретились.
   - У вас нервные пальцы, вы художница?
   - Нет, я работала в музыкальной школе. Учила детей играть на фортепьяно. У вас есть дети? Я могла бы их поучить.
   - Детей нет, но я сам всю жизнь завидую людям, умеющим играть на музыкальных инструментах. Как вы думаете, можно в сорок лет научиться играть на пианино?
   - Если есть маломальский слух, то можно.
   Оксана купила колбасу, но не уходила из магазина. Рассматривала ненужные ей продукты, втайне надеясь, что продавец продолжит разговор и предложит ей поучить его музыке, но продавец молчал, и она пошла к выходу.
   Она уже взялась за дверную ручку, когда продавец крикнул ей вдогон:
   - Я возьму на работу вашего мужа. Один раз в неделю, но на целый день в воскресенье. Будет коптить окорока. Приходите сегодня вечером вместе, я познакомлю вас с моей Фридой, а вашего мужа с производством.

* * *

   "Этот рыжий мясник - баптист, он и вас охмурит. Не заметите, как сами молиться начнёте. Сажали их у нас в тюрьмы и правильно делали", - всё знающий Вильгельм не одобрял общение земляков с баптистом, но есть принесённые от Краузе мясные продукты приходил с завидным постоянством и с не менее завидным аппетитом. Когда Вильгельм находил продукт особо вкусным, он просил дать ему копчёность с собой для Амалии.
   - Не понимаю, чем ему Краузе не угодил? Мне этот Вильгельм-фотограф вообще надоел, - говорила мужу Оксана, - терпеть не могу людей, которые жрут впрок.
   - А я его приглашаю, что ли? Скажи ему сама, если такая смелая.
   - Молодцы немцы: придумали термины, попробуй, приди без приглашения. А у нас прутся, когда вздумается.
   Вильгельм оказался прав. Действительно Пауль Краузе руководил баптистской общиной и действительно в первый же визит Оксаны с Богданом он представил гостей братьям и сёстрам во Христе. А дальше последовало предложение: Оксана будет играть по воскресеньям на фисгармонии во время богослужения прямо на дому у Краузе, а за это община сдаст семье маленький домик по очень низкой цене.
   - Наш брат во Христе - стекольщик - жил в этом доме. Теперь он умер, и община выкупила дом для себя.
   - Но почему так дешево? - Оксана переглянулась с Богданом, ожидая начала охмурёжа, - мы с мужем православные.
   - Ортодоксы, - уточнил Богдан.
   - Ах, это совсем не важно, - Пауль Краузе поднял глаза к небу. - Бог един, а низкая квартплата потому, что рядом с домом железнодорожное полотно. Шумно от поездов.
   - Нам пойдёт. Шахтёры шума не боятся.
   "Маленький домик" оказался старинным двухэтажным особняком. Изрядно запущенным, но вполне пригодным для жилья. Пролетали с шумом мимо окон поезда, и звенела посуда на столе, но зато какой простор! Покойный стекольщик был человек с фантазией. По обеим сторонам гостиной шли два коридора. По одному коридору можно было через огромные стеклянные двери выйти к парадному входу, а по другому, тоже через остеклённые до самого потолка двери, можно было выходить в садик. А на входе в дом красовалось написанное готическим шрифтом, выгоревшее на солнце изречение: "GlЭck und Glas, wie leicht bricht das!" - "Счастье и стекло, как легко разбивается это!".
   Через день после вселения к дому подъехал грузовик. Вышли два бравых грузчика и занесли в дом подержанное, но идеально настроенное пианино фирмы "August FЖrster".
   Господин Краузе подарил инструмент с условием: Оксана будет учить его играть на фортепьяно.
   Ни один азюлянт не устраивался так удачно. Богдан копал могилы, по воскресеньям коптил окорока, а Оксана учила детей музыке. Быстро наработала клиентуру, и пошла в дом живая копеечка. А вскоре господин Краузе от своего имени выслал гостевые визы её маме, чтобы та привезла на операцию внука. Сам благодетель визитами не отягощал, брал уроки музыки два раза в неделю, правда, больших талантов при этом не обнаруживал.
   - Пауль к тебе подкрадывается или?... - имитировал Богдан одесский выговор.
   - Я не люблю рыжих мужчин.
   - А я у тебя какой?
   - Ты у меня светло-каштановый.

* * *

   "Тон, тон, хальбертон, драй тёне, хальбертон" (тон, тон, полутон, три тона, полутон) - старательно произносил Пауль. Оксана набирала мажорную гамму резвым пальчиком, а он угадывал музыкальные интервалы, сидя с ней рядом за пианино.
   Он пришёл в воскресенье впервые, обычно он приходил тогда, когда Богдан был дома.
   - Можешь сыграть мне украинскую песню?
   - Могу, но это скучно. Давайте, я вам сыграю украинскую народную песню, но в современной аранжировке.
   Она наклонилась над инструментом, но он положил свою руку на её и приглушил аккорд.
   - Ich liebe dich! O mein Gott! Wie ich dich liebe! - Я люблю тебя! О Боже! Как я люблю тебя! - он плакал, и слёзы капали ей на запястье.
   Она освободила руку, но он стал на колени, наклонился и с показной целомудренностью поцеловал ей взъём ступни. Она хотела поднять его голову от стопы, но он с вежливой настырностью возбуждённого самца не позволил ей освободить ногу. Он стал лизать ей щиколотки, и у неё стало горячо внизу живота, а когда он отодвинул большой палец ноги и ожог концом затвердевшего языка сам разъём, саму складочку между пальцами, она ощутила прилив такого непреодолимого желания, что у неё вырвался стон. Он знал, он точно знал, что женщина, позволившая мужчине ласкать её стопу, позволит делать то же самое с её телом. Решительно поднялся с колен, повернул её к себе спиной, наклонил лицом к пианино и с бесцеремонностью победителя одним движением заголил ей вожделенную роскошь зада.
   Он вторгался в неё слишком суетно и недостаточно проникновенно для её обострённой славянской чувственности, и она, поняв по ускорению движений, что он приближается к концу, испугалась, что она может не успеть. Прогнулась гибкой спиной, упёрлась руками о крышку инструмента, подалась назад, навстречу ему, чтобы плотнее ощутить его в себе, запрокинулась истомно головой и увидела неподвижный мужской силуэт за стеклом. Вскрикнула, пытаясь освободиться, но Пауль пропустил руку ей под живот и прижал её к себе.
   Тогда она присела, сладко надломив его у самого корня, и он утратил её. Распрямляясь, оттолкнулась от пианино. Споткнулись о край ковра и упали. И уже падая, он вдавил начало экстаза ей в бедро, расплескав пульсирующий восторг на жёстком ворсе ковра.
   Когда Оксана поднялась - силуэт за стеклом исчез. Подбежала к окну. Вильгельм-фотограф торопливо, почти убегая, шёл к калитке садика. Он так торопился, что раскачивалась маятником видеокамера на его шее.
   - Оставь меня, уходи, ну, хочешь, я на колени встану, уходи, - умоляла Оксана ничего не понимающего Пауля, - я ничего больше не хочу, я ничего и никого не хочу, он всё видел, он всё видел. Уходи.
   Пауль ушёл. Оксана встала под душ. Вода была недостаточно тёплой, но она не трогала ручку смесителя. Стояла под прохладными струями в глубокой задумчивости, не ощущая дискомфорта. Внешне она казалось спокойной. Почему она не услышала, когда он вошёл? Он вошёл неслышно в коридор с чёрного хода, под шум проходящего поезда.
   Оставляя влажные следы, прошла в комнату. Достала из сумочки расписание поездов. В двенадцать часов мимо их дома прошла электричка на SaarbrЭcken. Это было пятнадцать минут назад. "Значит, он всё видел. Видел всё с начала и до конца. Какой позор. И эта собачья поза. Я стояла к нему задом. Он рассмотрел меня всю, - Оксана почувствовала, как у неё горят щёки. - Почему я его не заметила? Потому что солнце бьёт в окно и стекло двери даёт отсвет - из комнаты плохо просматривается коридор. А как видно из коридора?"
   Вышла из гостиной, посмотрела в комнату из коридора через стекло двери и поняла, что она погибла. Вильгельм не только всё видел до мельчайших подробностей, он, скорее всего, включил видеокамеру и зафиксировал событие. Она вышла на улицу, и как будто впервые вслух прочитала изречение на дверях дома: "Глюк унд глаз ви ляйхт брихт дас".
   Как это верно! Но слово "das Glas" имеет четыре значения: стекло, стакан, рюмка и склянка. Какое конкретно значение слова имел в виду автор этих строк? Что бы он не имел в виду - это не важно. Важно первое слово - счастье. Именно оно разрушено. Богдан не простит. И не потому, что злой, а потому что он сам верный. Он никого, никогда не предавал и не простит, когда предали его. Боже мой, какая нелепость, какая глупая условность?! За один-единственный эпизод, за одну приятную минуту взаимного трения эпителиями я могу лишиться мужа и сына! Я даже не успела вкусить сладость грехопадения, не успела, но буду, тем не менее, безжалостно раздавлена и опозорена. А если бы она была у меня не между ног, а где-нибудь на лбу? Ну, конечно, её заставили бы наглухо бинтовать, чтобы похотливые самцы не позарились на чужую собственность. Как всё глупо, и как всё непоправимо.
   Мимо окна прошумел очередной поезд. Укором озарилось в голове: а ведь она не может спастись от позора общеизвестным методом Анны Карениной. Даже этого она не может сделать. Анна могла, потому что её мальчик не нуждался в операции по поводу врождённого порока сердца. А она не может. Господи! Сыночка! Данилка мой! Что делать? Что делать? Признаться самой Богдану? Ну, переиграли меня благодетели, ну, не устояла, и как было ему отказать, когда он столько сделал для нас? Он - мужик - плакал, ноги слезами заливал. Нет, не простит. Не простит, потому что выяснит, в конце концов, что я сама возбудилась. Именно поэтому и не простит. Упрямый хохол, чистый и правильный и такой же собственник, как и все. А ему, какой позор? Он же с рогами, а не я! Что делать? Что делать? Он психанёт, уедет и никогда мне сына не отдаст. Нужно успокоиться. Нужно всё обдумать. Всё взвесить и просчитать. Глюк унд глаз ви ляйхт брихт дас! Ё....й Вильгельм, скот, сволочь! Он всем расскажет. Эта тварь уже рассказывает первому встречному, а если он фильм снял? Глюк унд глаз!

* * *

   Богдан вернулся поздно, от него вкусно пахло здоровым мужским телом и дымком, и когда он раздвинул перед сном ей ноги, у неё, как у всех впервые изменивших мужу, мелькнула мысль: а вдруг он почувствует, что кто-то был в ней до него. Богдан ничего не почувствовал, и она благодарно обняла его и долго, дольше, чем обычно, не отпускала его воловью шею. Он провёл пальцем по влажному краешку её глаз.
   - Что-то случилось, рыбка?
   - По Данилке соскучилась. Ужасно. Реветь охота. Пешком бы отсюда ушла.
   Богдан спал, намаявшись за день, а она с закрытыми глазами просчитывала варианты. В том, что Богдан в конце концов всё узнает, она почти не сомневалась. Этот козёл, скорее всего, уже сегодня всё расскажет Фриде. Она торгует эту неделю вместо Пауля. Вильгельм зайдёт магазин и не скажет конкретно, но так намекнёт, что сомнений не останется. Отпустит шуточку типа: Пауль с Оксаной на роялях бацают в две руки, а когда рядом в две руки, так ведь и бёдрами плотный контакт. И дома никого. Богдан вам тут окорока коптит, а они там музицируют себе в удовольствие. И Фрида всё поймёт, и когда через неделю Богдан придёт к ним на работу, она ему ту же самую шуточку и преподнесёт, а если и не преподнесёт, то всенепременно запретит Паулю приходить на уроки, и Богдан обо всём догадается... А если не догадается, то этот вонючка сам ему всё по пьяни расскажет или, что ещё страшней, подарит ему фильмец, где я в животной позе. Нет спасения. Круг замкнётся. Verdammt.
   Ночь казалась бесконечной. Оксана встала и накапала себе корвалол. Моральные переживания были столь непереносимы, что она ощущала душевную боль на физическом уровне. Ей казалось, что у неё кровит сердце.
   На другой день вечером заявился Вильгельм-фотограф. Прошёл на кухню. С халявным блеском в глазах нарезал себе ветчины. Смачно чавкая, вошёл в гостиную, где Богдан смотрел по телевизору русский канал. Открыл крышку пианино, ткнул одним пальцем наугад по клавишам, многозначительно покосился на Оксану и проблеял: "Тон, тон, хальбертон, драй тёне, хальбертон". Заметил с удовлетворением, что у хозяйки побледнело лицо, снова отправился на кухню и по-хозяйски громко хлопнул дверцей холодильника.
   - Во, обнаглел, - Богдан покачал головой.
   - Да ладно тебе! Не объест. Товар не купленный. Выбрасывать шинку, что ли? - говорила Оксана, ещё раз утверждаясь в мысли, что она погибла, и что пытка только начинается.
   На следующий день, когда она занималась музыкой с соседской девочкой, за дверным стеклом снова возник силуэт Вильгельма-фотографа. Постоял в коридоре. Дождался, пока на него обратят внимание. Насладился произведённым впечатлением и только тогда вошёл в комнату. Сказал со значением: "Приветик". Увидел на пианино немецкие марки (их отдала мама девочки за уроки) и тут же попросил в долг. Оксана молча протянула ему деньги. Уходя, обернулся, сказал приказным тоном: "Амалии не говори, и Богдану тоже. Я тебе их верну в следующее воскресенье, когда Богдана дома не будет. Договорились?"
   Оксана не ответила. Она сидела, неподвижно держа кисти рук на клавишах, и немецкая девочка не понимала, но интуитивно по-детски чувствовала, что с её красивой и доброй учительницей происходит что-то нехорошее.
   "Теперь он будет вымогать у меня деньги, а потом захочет залезть ко мне в постель, то есть как это захочет, когда он уже захотел и намекнул, и мне придётся ему дать, дать безоговорочно этому вонючему хряку в любую сторону тела, ради того, чтобы у меня не забрали сына. - Оксана представила себе весь этот ужас. - Как мне узнать, как мне узнать содержимое его видеокамеры. Если бы я знала, что в ней нет позорных кадров, я бы могла ещё сопротивляться, а так - нет! Следующее воскресенье будет моим концом: сначала Фрида намекнёт Богдану о случившемся, а когда он придёт вечером со мной разбираться, я уже буду безнадёжно изгажена и опущена до последней степени унижения этим скотом".
   Ощущение неотвратимости наказания спровоцировало тяжёлый депресняк. Чтобы не тронуться умом окончательно, Оксана вышла из дома. Где-то она читала, что нужно не ждать нападения, а самой идти навстречу опасности. Она шла на квартиру к Вильгельму. У неё не было конкретного плана. Ей представлялось, что она зайдёт в квартиру, и там на самом видном месте, прямо в прихожей, будет стоять его ненавистная видеокамера с компрометирующими её кадрами. Как она будет поступать дальше, она не знала. Она не знала даже, как открывается аппарат, для того чтобы можно было украсть из него плёнку.
   Оксана позвонила - дверь не открыли, и это обстоятельство не огорчило её. В момент прояснения ума она осознала всю нелепость задуманного - Вильгельм никогда не расстаётся с камерой, и плёнку, если она существует, он, конечно же, прячет в надёжном месте. Неплохо было бы увидеть Амалию, чтобы прозондировать почву, но, по логике вещей, Вильгельм не должен был посвящать в это дело жену. Оксана размышляла так: "До тех пор, пока он хочет иметь неподконтрольные супруге деньги и моё тело, он будет молчать, потому что, как только он расскажет ей об увиденном, - она запретит ему появляться у нас дома. Без неё, по крайней мере, ходить ему к такой распутнице, как я, она не разрешит".
   В четверг Оксана решилась зайти в магазин к Фриде. Может быть, по выражению её лица можно будет определить: успел уже настучать ей Вильгельм-фотограф или ещё нет? Успел! Фрида пыталась взять себя в руки и не устроить скандал прямо за прилавком, но слишком глубока была обида, и перекроить лицо на дружелюбный лад ей не удалось - сквозь хорошо отрепетированное радушие чётко просматривались контуры трудно скрываемой неприязни.
   В пятницу Оксана слегла. Она пролежала весь день, и чем больше ухаживал за ней Богдан, тем большей тварью она себя ощущала.
   В субботу утром она заставила себя встать и пошла в Паулюс кирху. Не молиться пошла, а исключительно для того, чтобы разузнать про работу. Продолжать играть на фисгармонии для поющих баптистов в доме Краузе - об этом не могло быть и речи.
  
   С таким же успехом она могла бы зарабатывать деньги, музицируя в кирхе, если, конечно, имеется вакансия. Оксана перешла мостик через речку и подошла к кирхе. Уже на подходе к кирхе, услышала звуки органа. Остановилась в нерешительности, вдруг осознав всю бесполезность затеи, - если играет орган, значит, есть штатный органист, и кирха в её услугах, конечно же, не нуждается. Постояла, хотела уже уйти, но передумала и вошла в кирху. В храме было не много прихожан. Оксана подошла к распятию, но не молилась. Ей только сейчас пришло в голову, что Пауль - это же Павел? Да, конечно, по-русски эту Паулюс кирху называли бы церковью святого Павла.
   "Кажется, апостола Павла тоже убили, как и Христа, - Оксана ухватилась за Павла, не потому, что он был ей интересен, а потому что хотела думать о чём угодно, только не о нависшей над ней угрозе. - Не знаю только, греки или римляне убили его? Кажется - греки. Это всё равно, но раз кирха названа его именем, значит, в ней должен присутствовать его дух. А где он живёт тут интересно?". Она подняла голову, внимательно до рези в глазах всмотрелась в тёмный свод на самом верху и ничего там не увидела. Вышла из храма, не только без ожидаемого просветления души, но с ещё большей тоской.
   Ночь с субботы на воскресенье прошла в кошмаре. Звенела посуда от пролетающих мимо поездов, дрожали стекла в оконных рамах и дверях, и Оксана боролась с искушением: перебить к такой матери всё это прозрачное великолепие и прекратить этот стеклянный бред. Богдан спал, а ей казалось, что у неё в ушах, кроме шума пролетающих мимо электричек, оглушительно воет сирена. Создавалось впечатление, что весь город одновременно подхватил опасную инфекцию и теперь терзает водителей неотложки вызовами. Только под утро она забылась и не слышала, как Богдан ушёл коптить окорока у Краузе.
   Оксана не спала, она боялась открыть глаза и взглянуть на мужа, когда он вернётся. И он вернулся буквально через час после ухода. Значит, его уже уведомили. Сел к ней на кровать и взял её за руку.
   Сейчас он рванёт кисть на себя, приподнимет её с кровати и ударит в лицо.
   - Просыпайся, рыбка, есть плохие новости.
   - Я знаю, - она заплакала.
   - Ничего, - проживём без его копченостей.
   Он погладил её по щеке, и она, благодарная за его великодушие, поцеловала его ладонь и уже хотела встать, упасть ему в ноги и просить, без устали просить о прощении, но Богдан сам поднялся с кровати, и она увидела, что его брюки в саже.
   - Дотла, бля, сгорел. Слышала ночью сирену? Три пожарки не могли затушить.
   - Кто сгорел?
   - А говоришь - знаю. Гешефт выгорел у Краузе. Там и гореть то нечему. А полыхало на весь квартал. Хотя почему это нечему? А сало?
   - А окорок? - впервые за эту жуткую неделю Оксана улыбнулась
   - А ветчина? - подыгрывал жене Богдан, - а сальтисон? Видишь, какие мы неблагодарные? Благодетель сгорел, а мы не в трауре. Скоты - людишки!
   - Скоты лучше. Ты весь в саже. Снимай одёжку, я её простирну. Иначе провоняемся печальным запахом пожара на всю оставшуюся жизнь.
   Оксана включила стиральную машину и задумалась: "Больше на работу к Краузе Богдан не пойдёт. Это уже кое-что. Это даёт малюсенькую надежду. Это свет в конце тоннеля. Он может, конечно, на улице встретить Фриду, но ей сейчас не до него и не до кобеляжа её набожного супруга. Остаётся Вильгельм. Он придёт сегодня за моим телом. Он будет надеяться, что мужа не будет дома. А муж будет дома. Как поступит разочарованный Вильгельм? Это не предсказуемо, но в любом случае я стану его врагом, и он не премЗнет мне отомстить. Как? Ну, прежде всего, он расскажет всё до мельчайших подробностей своей Амалии. Амалия сначала разнесёт пикантнейшую новость по всему городу, а потом уведомит обо всём Богдана. Она - ханжа, а ханжи безжалостны к распутникам. Они мстят им за свою невостребованность. Непременно уведомит. Нет света в конце тоннеля, нет! О господи, как я устала. Скорее бы уже всё кончилось. Ожидание казни страшнее самой экзекуции - там хоть виден конец.
   - Оденься, к нам Амалия идёт, - донеслось из гостиной. Оксана прислонилась к стене. У неё так билось сердце, что она ощущала его удары в ушах и под горлом. Услышала, как вошла Амалия, обострённым ухом улавливала обрывки разговора.
   - Когда? - голос Богдана прозвучал так громко и с таким удивлением, что сомнений в предмете разговора не оставалось.
   Оксана не уловила второго вопроса Богдана, но отчётливо услышала ответ.
   - Ровно в двенадцать, - сказала Амалия, и у Оксаны стало пусто в груди: ровно в двенадцать прошла та злополучная электричка, под шум которой Вильгельм неслышно проник в коридор.
   Она была близка к обмороку. Закрыла лицо ладонями и тут же снова, прислушиваясь, подняла голову. Стали ватными ноги, и она присела на корточки. Зашёл Богдан.
   - Одевайся, пойдем к Вильгельму.
   - Машина включена, как я пойду.
   - Достирает без нас. Одевайся. Ты слышала, что мне рассказала Амалия?
   - Нет, - Оксана не могла говорить. У неё пересох от волнения рот, и не было сил встать с корточек.
   Богдан приблизился, наклонился над ней и сжал руками её голову. Она увидела прямо перед глазами его колено и всё поняла. Сейчас он ударит её, и она даже не сможет отвернуть лицо, потому что он своими сильными широкими ладонями взял её голову, как в тиски. Хотела крикнуть ему: "Не бей! Не надо! Я всё тебе объясню!", - но не успела. Он наклонился ещё ниже и поцеловал ей душистый пробор:
   - Ну что мы такие сегодня квёлые? Ну что мы сегодня такие кручинные? Раз, два, три! - Он просунул руки в подмышки и легко приподнял её. - Давай, одевайся, неудобно, Амалия ждёт. Вильгельм в больнице.
   - А что случилось?
   - Амалия говорит, что вчера в двенадцать ночи у него произошло кровоизлияние в мозг. Ходить может, а разговаривать - нет.

* * *

   На другой день Оксана взяла термин к невропатологу.
   - Что случилось с такой импозантной дамой? Я видел через стекло двери, как вы идёте, и признаюсь, что не смог предварительно выставить вам диагноз, - щеголеватый доктор в золотом пенсне был любезен сверх меры.
   - А как вы думаете, доктор, можно через стекло сфотографировать человека?
   - Если свет не падает в объектив, то можно, так что же случилось?
   - Случилось не со мной. У моего дяди случился Schlaganfal,он может ходить, но не может говорить. Онеметь в сорок лет - это ужасно! Но писаать, я надеюсь, он сможет?!
   - К сожалению, нет. Я, конечно, не могу, не видя больного говорить что-либо определённо, но симптом, о котором вы говорите, называется "моторная афазия". Больной всё слышит, всё понимает, он прекрасно ориентирован во времени и в пространстве, но не может говорить.
   - А писать, доктор, он же может написать?
   - Не хочу вас огорчать, но вынужден повторить - нет. При кровоизлиянии в мозг вместе с поражением речевых центров поражаются и центры, ответственные за написание.
   - А прогноз, он же ещё не старый. Какой прогноз?
   - Вы знаете, инсульт в наше время катастрофически помолодел. У меня есть пациент - мастер спорта по классической борьбе. У него случился инсульт в двадцать восемь лет. А что мы хотим? Стрессы, перенапряжение, бешеный ритм жизни, повышенная сексуальность, - последнее слово доктор произнёс не без игривости. - А насчёт прогноза, я ничего сказать не могу, но, как правило, полного восстановления деятельности мозга не бывает.

Эпилог

   Вот уже пятый год каждое воскресенье она заходит быстрым шагом в Паулюс кирху, покупает свечу, зажигает фитиль и ставит её в слишком просторный для тонкой свечи подсвечник, отчего свеча тут же наклоняется и начинает капать воском. Женщина выравнивает её - она снова заваливается на бок. Тогда женщина вынимает свечу, держит её над огнём соседней свечи, и как только конец её начинает плавиться, она быстрым движением приклеивает свечу к бронзовому дну подсвечника. Удостоверившись, что свеча стоит вертикально, женщина подходит к распятию, кивает ему, как старому знакомому, и говорит дословно следующее: "Спасибо тебе, Господи! И ученику твоему Павлу тоже большое спасибо. Если вы оба за меня, так что же мне бояться тех, кто осмелился быть против? Спасибо!".
   Закончив короткое благодарение, женщина осеняет себя крестом и с довольным выражением лица покидает храм.
   Политического убежища, как и следовало ожидать, семья не получила. Но зато они получили долгожданный Aufenthaltserlaubnis unbefristet - разрешение на бессрочное проживание в Германии. Никто из их знакомых азюлянтов такого разрешения не получил, а они каким-то чудесным образом получили. И самое главное: Данилку прооперировали немецкие врачи, и теперь их сынишка совершенно здоров.
   Вильгельма хватил ещё один удар, и теперь он ездит в коляске. Говорить он так и не научился, но всё время пытается сказать Амалии что-то очень важное. Он почти научился произносить членораздельно одно слово. Амалия утверждает, что Вильгельм произносит слово: "Краузе". Ей никто не верит. При чём тут Краузе, почему это Краузе? А когда Амалию спрашивают о состоянии здоровья Вильгельма, она всегда отвечает, что состояние супруга неважное, но непременно добавляет при этом, напуская на себя скорбь: "А кушает он хорошо". И непонятно, какой смысл она вкладывает в это "а кушает он хорошо". Радуется ли она последнему обстоятельству или досадует на неуёмный аппетит дармоедствующего супруга?
   В воскресенье Оксана с Богданом забежали на минуточку к Вильгельму, справились у Амалии о его здоровье. Амалия сложила губы в куриную гузку и сообщила им вот это всем известное: "А кушает он хорошо". Потом они хлопнули по рюмашке за здоровье хозяина, поднесли и Вильгельму, и он жадно выпил, облив водкой себе подбородок, а когда земляки ушли, больной впал в беспокойство. Он сложил колечком пальцы на одной руке и совал туда палец другой руки, произнося в это время слово похожее на фамилию Краузе. Амалия ничегошеньки не поняла, но расценила поведение супруга как абсолютно непристойное. Она посмотрела на него с укоризной и, скроив педагогическое выражение лица, шлёпнула легонько Вильгельма по рукам. И взбешённый тем, что он не может рассказать этой дуре Амалии всю правду, Вильгельм с неожиданной для парализованного человека силой широко размахнулся и засветил супружнице в глаз. Теперь Амалия ходит по городу, светя свежим фиолетовым фонарём под левым глазом.

Ибо сказано

  
   "Эль Малэ Рахамим шохен бамеромим, хамце менуха нехона аль канфей ха-Шехина". "Властелин Многомилостивый, обитающий высоко, - начал молитву старенький раввин, - дай обрести покой, уготованный на крыльях Шехины".
   Математически точный иврит кольнул чуточку словом "многомилостивый" и тут же перевёл внимание на слово "Шехина".
   Аркадий Мильман, присутствующий на церемонии установки надгробной плиты его отцу, к стыду своему понятия не имел, что обозначает слово "Шехина", но зато он лучше других знал, как милосерден был еврейский Бог к его отцу и к его давно уже умершей матери.
   Родных по материнской линии немцы расстреляли, а брата отца вместе с женой закопали живьём, а потом ещё проехали для надёжности по свежему холмику трактором.
   Отец с матерью всю войну провоевал в партизанском отряде в Белоруссии. Там же в августе сорок третьего года и родился Аркадий. В результате целенаправленной карательной операции отряд был разгромлен, а тех, кто чудом остался жив, смершевцы заподозрили в предательстве и начали дознание. Неизвестно, какие показания давал отец, но мать на первом же допросе заявила следователю:
   - Вы что, серьёзно полагаете, что обрезанный еврей, которого за один только горбатый нос фашисты немедленно поставили бы к стенке, мог контактировать с оккупантами? Или я с моей семитской мордой могла бы живой вернуться от полицаев? Мы виноваты в том, что нас не расстреляли немцы? Ну так сделайте это вы!
   - У вас не морда, а лицо, - поправил мать уставший разоблачать невиновных пожилой следователь. Он хотел сказать "симпатичное лицо", но покосился на секретаршу, подумал немного и этапировал семью на северный Урал на спецпроверку.
   На этом милосердие Господне в отношении отца не закончилось.
   На шахте, где отец работал начальником водоотлива, случилась авария: затопило штрек. Отец был признан виновным и отправлен в тюрьму на десять лет за вредительство. Освободился условно-до-срочно за примерное поведение через пять лет. Устроился работать начальником техснаба. Носил ждановские усики, широкие галифе и по штату имел дома казённую мебель. Аркадий хорошо запомнил чёрный кожаный диван. На деревянной спинке дивана были две симметричные полочки со слониками.
   В следующий раз тот, который наверху, ударил наотмашь по самому дорогому - по семье.
   - Я вам с Розой билеты в кино купил, хорошая картина - "Сказание о земле сибирской", пойдём, Ефимыч, не пожалеешь, - сказал сосед, поволжский немец, и протянул отцу два билета.
   И нужно же было так случиться, что именно в этот день отец купил пластинку "Что ж ты бродишь всю ночь одиноко, что ж ты девушкам спать не даёшь". Крутил целый вечер ручку патефона, подпевал в лад.
   - Сходите с Розочкой, а я пластинку буду слушать.
   Прошло два часа, уже стемнело, но мать домой не возвратилась. Отец пошёл встречать. Он открыл калитку, вышел на улицу и увидел, что Роза и сосед подходят к дому.
   - Долго фильм шёл?
   - Больше двух часов, все ноги отсидели - мать поправила вуаль на шляпке, и в следующую секунду отец опрокинул ударом соседа, дал пощёчину матери, повернулся и пошёл домой.
   "Вот если бы Ганс стал с ним драться, - много раз повторяла потом мать, - я бы их разняла, и на этом дело бы и кончилось, но он поднял с земли мою шляпу с вуалью, отряхнул её и попросил у меня извинения".
   - За что? - я спросила.
   - За то, что из-за меня у вас будут неприятности.
   - Это у него будут неприятности.
   Дальнейшее Аркадий видел сам.
   - Или ты извинишься перед человеком, или я от тебя уйду.
   матери шёл гнев: розовели скулы, усиливался блеск глаз, и лицо становилось ещё более красивым и значительным.
   - Перед фашистом я извиняться не буду.
   - Он такой же фашист, как ты - изменник Родины. Если ты хочешь знать, ты ногтя его не стоишь.
   - Последнее ты зря сказала, - у отца изменилось лицо и сел от волнения голос.
   Аркадий помнил, как мать швырнула в отца кувшин с молоком. Отец увернулся, кувшин выбил стекло, Аркадий выбежал, слышал, как страшно и истерично кричала мать, пробежал босиком по осколкам стекла и не порезал ноги.
   Отец сменил залитую молоком рубашку, подошёл к телефону, набрал номер:
   - Ганс, забери мою жену, или я её застрелю.
   Ганс знал наверняка, что бывшие партизаны не промахиваются при стрельбе, но пришёл и молча опёрся плечом о дверной косяк.
   Мать в чём была вышла с ним и больше к отцу не вернулась.
   Аркадий посидел немного в сарае, он всегда убегал туда во время скандалов, зашёл в дом, спросил, где мама, отец молча погладил его по голове, взял ружьё и вышел в сарай. Раздался выстрел. Отец вернулся, из дула ружья вкусно пахло гарью.
   Он снова набрал номер телефона.
   - Коля, - сказал он в трубку, - у тебя выпить есть?
   Трубка ответила утвердительно.
   - Давай неси, закуски навалом - я корову застрелил.
   Пришёл старый приятель отца. Корову не освежевали полностью, а отрезали заднюю ногу и пьянствовали два дня. На третий день отец привёл в дом яркую женщину с кошачьей грацией и с красивой фамилией - Кадетская. У неё муж рассказал на работе смешной анекдот про счастливую жизнь и получил четвертак за антисоветскую пропаганду, а через неделю забрали в очередной раз за растрату отца, и Аркадий ушёл к матери.
   В малюсеньком домике-насыпушке у Ганса кроме матери ютились две сестры и какая-то дальняя родственница - тетя Тина. Они жили в гордой нищете, соблюдали в домике стерильную немецкую чистоту, заваривали кипятком прокалённый дочерна ячмень с сухарями, называли напиток - "кофе" и пили его из пол-литровых банок. Аркадий никогда раньше не пил самодельный кофе из пол-литровых банок, поэтому в новой семье ему очень понравилось.
   Отец отсидел три года, освободился и уехал в город Шахты, где его ждала Кадетская. Рассказывали потом, что муж Кадетской приезжал к ним после тюрьмы, но она предпочла остаться с отцом.
   Через тридцать лет Аркадий ехал из Сочи. В купе поезда было так жарко, пьяные попутчики были настолько непереносимы, что он не выдержал и вышел в Ростове, решив дальше добираться самолётом.
   Аркадий поднял руку, пытаясь поймать такси до аэропорта, и в это время диспетчер объявила по громкоговорителю, что автобус в город Шахты отбывает через пять минут.
   Через два часа Аркадий подходил к хрущёвской пятиэтажке. У подъезда на лавочке сидела старенькая Кадетская.
   - Аркадий приехал, - сказала она так, как будто бы видела Аркадия вчера, а не тридцать лет назад, и заплакала.
   - Как отец? - у Аркадия защемило сердце от нехорошего предчувствия.
   - Плохо.
   - Болеет?
   - Консерву съел, кильку в томатном соусе, теперь живот болит, наверное, отравился.
   Аркадий вошёл в дом. На убогом диванчике, накрытый застиранным одеяльцем, спиной к нему лежал отец. Аркадий наклонился над ним, отец почувствовал его взгляд, повернулся к нему лицом, и волной мурашки у сына по спине - на него смотрел его седой двойник.
   - Недаром мать приговаривала, когда била: "точный отец". Аркадий помог отцу встать, обнял его, заплакал, мучительно пытаясь выровнять исказившееся лицо так, как плачут сильные неслезливые мужики, и отец не сдержался и тоже заморгал, уткнувшись мокрым лицом в шею сына. Так и стояли, обнявшись, стыдясь слёз.
   - Господи, вы и ростом, и комплекцией, как две капли, - Кадетская утиралась углом косынки.
   - А Ганс не бил? - отец тревожно взглянул на Аркадия.
   - Никогда.
   - Я ему написал из тюрьмы: "Пальцем тронешь - убью".
   - Да он и так бы не бил. Он хороший был мужик. В прошлом году умер.
   - А мать била?
   - Убивала. И всё из-за тебя, она же не меня била, а тебя в моём лице, - Аркадий умышленно улыбнулся, чтобы смягчить упрёк, и обнял за плечи отца, боясь его обидеть, - не могла тебе простить, что ты сам предложил её Гансу.
   - А почему на письма не отвечала, почему от алиментов отказалась?
   - Всё потому же. Я ведь уже взрослым специально посмотрел кино "Сказание о земле сибирской" - больше двух часов фильм идёт.
   - Кто старое помянёт, тому глаз вон, а мать я всегда любил.
   Аркадий покосился на Кадетскую, но она никак не отреагировала на слова отца - то ли не расслышала, то ли и без признания знала правду.
   Через два года умерла Кадетская, а ещё через год отец появился у матери на Урале. Открыл дверь, прислонился плечом к косяку, точно так, как это сделал Ганс тридцать три года тому назад, и спросил:
   - Поедешь со мной в Израиль?
   - А ты почему меня тогда не задержал?
   - А ты почему мне сказала, что я его пальца не стою?
   - Чтобы тебя побольнее уесть.
   - Так поедешь со мной?
   - Поедешь.
   - А Аркадий поедет?
   - Аркадий с женой уже там.

* * *

   Аркадий невзлюбил Израиль сразу и навсегда. И дело было не в израильтянах, хотя вид еврейских ортодоксов выводил его из себя безмерно. Причина была другая. Он, выросший в тайге, не мог влюбиться в Восток, в эти камни, сушь, безводье и безлесье.
   Попади он в Ливан, Иорданию или Египет - он точно так же затосковал бы по Уралу. И когда, промаявшись несколько лет в земле обетованной, они вернулись домой, первое, что они сделали с женой, - пошли на берег Камы, омыли ступни и лицо, посмотрели друг на друга и, не сговариваясь, запели, стараясь подражать Людмиле Зыкиной: "Когда придёшь домой в конце пути, свои ладони в Волгу опусти".
   И что интересно? Израиль он не полюбил, а магнитофонные кассеты с эмигрантскими песнями, впервые услышанными там, бережно хранил. Вот уж точно: что прошло, то будет мило.
   Когда умерла мать на Cвятой земле, он не приехал на похороны - не успел. Присутствовать на погребении отца тоже не было возможности, а вот на заранее запланированную установку надгробной плиты он прилетел.

* * *

   "На крыльях Шехины - раввин повысил голос до уровня трагичности - на ступенях святых и чистых, лучащихся сиянием небосвода, душе Марка сына Ефима, отошедшего в вечность; ибо, не беря на себя обета, я обещаю пожертвовать на благотворительность, чтобы была память о его душе, - да обретет он покой в Саду Эдемском".
   "Три тысячи лет назад, как минимум, написана молитва, - думал Аркадий, - и уже в то время призывали к благотворительности. Умнее нас были предки наши, безусловно, умнее".
   Ещё он думал о том, как поэтична и благозвучна молитва, ловил себя на мысли, что нет у него соответствующего настроя в душе, - не было той непереносимой жалости к умершему отцу, как тогда, когда он увидел его живого через тридцать лет разлуки.
   Он попытался понять, почему он так горько плакал тогда? Аркадий подумал и решил, что слёзы эти были от жалости к себе, выросшему хоть и с хорошим, но с неродным человеком, а ещё жальче было отца и мать, всю жизнь проживших врозь, и всё из-за чего? По какой причине всё пошло наперекосяк? Жизнь, вся жизнь была поломана из-за обоюдного иудейского упрямства, из-за отсутствия самого малого, но такого дорогого - снисходительности.
   Аркадий огляделся. Вместе с ним стояло ровно одиннадцать человек. Квота. Без неё раввин не начал бы молитву. Вспомнилось, как его точно так же пригласили однажды на церемонию открытия памятника. Он не знал покойного, стоял лицом к раввину, а сзади, прячась за его спиной, весёлый жулик с Мясоедовской улицы Гриша Перельман рассказывал ему шёпотом скабрёзный и очень смешной анекдот про негодяя Вовочку. Кого гребёт чужое горе?
   "Посему да укроет его властелин милосердия под сенью крыл своих навеки и приобщит к сонму вечно живых душу его! В Боге удел его! Да почиёт он на ложе своём в мире! И скажем: Амен" - раввин закончил молитву.
   Аркадий поблагодарил присутствующих, постоял один около могилы, досадуя на себя за чёрствость, и пошёл к выходу. Уходя, он обернулся, и вдруг больно пронзила мысль о том, что отныне он уже ничей! Вот был он чей-то сын, а теперь уже никто и никогда не скажет ему: "сынок". Осознание собственного позднего сиротства скорбью сдавило сердце, но в то же время стало морально легче от того, что он не остался равнодушным на могиле отца, от того, что опечалился всё-таки и не зачерствел душой окончательно.
   У самых ворот Аркадий посторонился, пропуская очередную процессию во главе с раввином. Люди в чёрных кипах торопливо прошли мимо него к выходу, а, чуть поотстав, за ними шла женщина. Он не понял - была ли она с ними или приходила на кладбище одна. Солнце светило ему в лицо, и, может быть, поэтому ему показалось, что её волнистые пшеничного цвета волосы отливают золотом. Она мельком взглянула на него, и этого было достаточно, чтобы он успел выставить ей диагноз - она не еврейка. Он знавал евреек рыжих, русых и абсолютно блондинистых, но в этой женщине он не нашёл ни одной семитской черты.
   "Я жрец Изиды Златокудрой, и я родился в храме Фта, и дал народ мне имя мудрый за то, что жизнь моя чиста". он шёл за ней, пытаясь вспомнить автора стихов.
   Женщина обернулась, перехватила его заинтересованный взгляд, и у неё изменилась походка. Аркадий отметил перемену, но, если бы его спросили, в чём конкретно изменилась поступь молодой женщины, он не смог бы ответить определённо. Будучи неплохим рассказчиком и зная это, он, получая новые впечатления, всегда старался сразу же поточней облечь увиденное в словесную форму, чтобы потом, описывая произошедшее, он смог бы лучше сформулировать мысль и произвести на слушателей большее впечатление. Он перебрал в уме несколько вариантов, ничего оригинального не придумал, остановился на версии, что у незнакомки была фигура, а вот теперь - стан. Потом он решил, что это, в сущности, одно и то же, а в это время от толпы отделился седовласый мужчина кавказской внешности; он подождал женщину, они сели в машину и уехали.
   Женщина не обернулась, садясь в машину, и это обстоятельство не сильно расстроило Аркадия. Кобеляж у могилы отца - это свинство. А если даже и не у могилы, то всё равно у него не было времени даже на очень маленький роман. Он уже выписался из гостиницы, решив заехать к приятелю в Бат-Ям, посидеть с ним, обменяться сплетнями, выпить за помин души отца по русскому обычаю, переночевать у него и утром прямо от него отправиться в аэропорт.
   Аркадий без труда нашёл квартиру друга, нажал на звонок - дверь не открыли. Из соседней квартиры вышел хорошо прожаренный солнцем мужчина. Аркадий хотел обратиться к нему на иврите, но взглянул ему на ноги и спросил по-русски:
   - Натан Лернер никуда не уехал?
   - Как вы узнали, что я из России? Все говорят, что я вылитый сабра.
   - Сабры не носят носки. Они надевают сандалии на босую ногу.
   - Я удивляюсь, как они ноги не стирают, - мужчина осмотрел собственные ноги в белых носках, как будто он увидел их впервые, - а Натан перебрался в Хайфу, он там работу нашёл. Что же вы ему заранее не позвонили?
   - Хотел сюрпризом.

* * *

   Смеркалось. Аркадий зашёл в лавку, купил пива "Маккаби", чипсы и спустился к морю. Он прошёл мимо недостроенного американцами отеля "Хилтон" (его начали возводить ещё при нем), разулся, походил по почти безлюдному в этот час пляжу, вдыхая запах водорослей и приятно ощущая натруженными за день босыми ступнями влажный мелкий песок, открыл о край волнореза бутылку, сел на сумку и с наслаждением сделал большой глоток. Почти мгновенно пиво притупило усталость, но приятно оживило при этом мыслительный процесс:
   "А вот, интересно, эта женщина, у которой изменилась походка и фигура превратилась в стан после того, как она поймала мой взгляд, что она делала на кладбище? Есть в ней что-то необычное. Определенно есть. Глаза? Да, пожалуй, глаза. Такие глаза называют лучезарными? Нет, - возражал Аркадий сам себе, - лучезарным бывает лицо. Или всё-таки глаза?"
   Аркадий не успел закончить размышление. К нему подошёл приятный молодой человек в спортивном костюме фирмы "Адидас". Он присел рядом на песок, достал сигарету, попросил прикурить. Аркадий протянул ему зажигалку.
   - Как вычислил?
   - У тебя на сумке написано "Спорт" по-русски.
   - Живёшь рядом?
   - Если бы. Я в Холоне живу.
   - Я тоже в Холоне жил. А почему в спортивном костюме?
   - Представляешь, выбежал из дому за сигаретами, и дверь захлопнулась. Позвонил в службу по вскрытию замков без взлома, они требуют деньги вперёд. А у меня деньги дома остались. Зашёл к соседке, - она из Киева, попросил взаймы - не дала, сучка. Главное, бабки на комоде лежат, а она говорит: "Денег нет". Вот гадина!
   - Эмиграция портит людей. А сколько они просят?
   - Двести пятьдесят шекелей.
   - Инфляция в стране. В моё время - за сто тридцать вскрывали. В Холоне, по крайней мере, мне лично за сто тридцать двери открыли.
   - Сейчас таких цен уже нет. Я вот тут, - молодой человек показал рукой на строения рядом на берегу, - договорился за двести, но деньги, говорят, вперёд.
   - Утром деньги, вечером стулья?
   - Вот именно, а где я их возьму? А ты что тут делаешь? Сменил тему незнакомец и протянул руку, - Феликс.
   Аркадий пожал протянутую руку, назвал себя.
   - Я к отцу на кладбище приезжал. Сегодня надгробную плиту установили. Завтра улетаю. Хотел переночевать у друга, а он в Хайфу переехал.
   - У меня переночуешь, я сейчас один живу, жена с дочерью в Киев укатили. Главное - двери открыть. Зачем тебе деньги на гостиницу тратить. Они же берут за сутки, а тебе только на одну ночь надо. А как тебе нравятся наши земляки? Главное, деньги на комоде лежат, я их своими глазами вижу, а она не даёт. Недаром про нас анекдоты сочиняют.
   - Я хотел маслины с собой купить - мне заказали, а я позабыл. В аэропорту ведь не купишь? - говорил Аркадий, прокручивая в уме предложенный вариант.
   Феликс производил благоприятное впечатление. Похоже было, что он не врёт. И зачем действительно отдавать за одну ночь в отеле сто пятьдесят шекелей, если можно переночевать бесплатно? А больше всего хотелось доказать приятному молодому человеку, что не все русскоговорящие евреи жмоты. Вот он, Аркадий, например, совсем не жмот.
   - У меня дома четыре трёхлитровые банки маслин стоят. Я их сам по арабскому рецепту замариновал. Вот такие, - Феликс показал размер олив на собственной фаланге. Язык проглотишь. Я их сам не ем. Дам тебе одну банку.
   - Зачем дашь, я их у тебя куплю.
   - Дам, - повторил Феликс, внимательно, как психиатр на больного, посмотрев на Аркадия, - твоей жене от меня подарок.
   - Где этот специалист по вскрытию замков без взлома сидит?
   - Да вот через улицу.
   - Пойдем, я уплачу. Только я сам ему деньги дам.
   Они пересекли улицу.
   - Подожди, надо ему звякнуть, а то вдруг этот людоед на вызове.
   Феликс заскочил в телефонную будку, плотно закрыл за собой дверь, набрал номер, о чём-то очень коротко осведомился и тут же вышел.
   - Дома, слава богу. Пойдём, пока не убежал.
   Они прошли параллельным переулком к облезлому дому.
   - Давай деньги, - Феликс протянул руку.
   - Я сам ему отдам.
   - Нет, так не пойдет. Я же ему наврал, что у меня никого в городе знакомых нет и занять не у кого. Поэтому он мне цену скосил. Он тебя увидит - сразу цену поднимет. Ты что, их не знаешь, что ли?
   Аркадий помедлил секунду и достал бумажник. Он знал, что в подобных домах нет запасного выхода - значит, сбежать Феликсу не удастся.
   Феликс взял деньги и скрылся в подъезде. Аркадий подождал с полчаса и зашёл в дом. Он поднялся на первый этаж и потянул на себя ручку ближайшей двери. Дверь открылась. Аркадий вошёл в пустую квартиру, споткнулся о корыто для размешивания цемента, увидел рулоны старого линолеума на полу, открытые окна спальни и всё понял.

* * *

   - Это "Адидас" тебя кинул, - говорил русскоязычный таксист по дороге в аэропорт, тепло поглядывая на Аркадия. Таксисту было приятно, что обманули Аркадия, а не его, и потому он проникся симпатией к пассажиру - это у него кличка такая. Всегда в спортивном костюме ходит. Он наркоман, его в Холоне каждая собака знает. В России убили бы давно, как собаку, а у нас нет. - Он помолчал немного и добавил: - У нас ведь как, у жидов? Херовенький, но свой.
   Аркадий просидел в аэропорту всю ночь. Спать сидя он не умел и надеялся уснуть в самолёте. Мягкое кресло лайнера - это единственное место, где он мог уснуть, не будучи в горизонтальном положении. Но утром в связи с метеоусловиями рейс задержали сначала до обеда, потом ещё на два часа, потом ещё; он зевал, вертелся на жёстком сиденье, пытался хоть на миг забыться сном - всё безуспешно.
   Аркадий сидел с закрытыми глазами и прокручивал в уме вчерашнее происшествие. Он точно знал, где он прокололся. Феликс звонил специалисту, не опустив монету в прорезь телефонного аппарата. Как это он, стреляный воробей, не обратил внимание на такую существенную деталь? Да, конечно, этот аферист гениально изобразил разговор с мастером и этим развеял у него последние сомнения.
   Мимо него, отбивая весёлый ритм каблуками, волнительно обдав его запахом дорогого парфюма, прошла женщина. Легонько скрипнув откидным сиденьем, она присела рядом с ним.
   "Так энергично стучат каблучками при ходьбе только молодые особы. - Аркадий попытался, не глядя, определить возраст присевшей рядом дамы, - и потом этот запах! Так должны пахнуть только роскошные женщины".
   Он приоткрыл веки, повернул голову и увидел, что рядом с ним сидит она. Да - это была она, та Златокудрая, у которой стан, а не фигура.
   - Уж не снитесь ли вы мне? - Аркадий улыбнулся незнакомке. - Вы знаете, когда вчера на кладбище вы прошли мимо меня, и я увидел ваши чудесные локоны, у меня всплыло в голове вот это: "Я жрец Изиды Златокудрой, и я родился в храме Фта, и дал народ мне имя мудрый за то, что жизнь моя чиста". Правда, у меня появилось сомнение: а Изида ли она? Проклятый склероз! Может быть - Исида? Может быть, но Изида вам подходит больше. Когда я был маленький, у нас в городке на Урале ходил очень милый сумасшедший и постоянно цитировал эти стихи. Убей, не знаю, кто автор. Я вообще ужасно отупел с возрастом. У меня полная голова чужих изречений, и ни одной своей мысли. А ещё этот сумасшедший знал наизусть "Солёную купель" Новикова-Прибоя, а ещё он имел первый разряд по шахматам и на вопрос, как здоровье, всегда отвечал: "Скоро меня будет судить Блок и Маяковский". А можно, я буду называть вас Изидой Златокудрой?
   - Он совсем не сумасшедший.
   - Кто?
   - Ну, тот, который говорил, что он жрец Изиды Златокудрой.
   - Конечно, нет. Сумасшедший я. Вы видели когда-нибудь, чтобы человек в моём почтенном возрасте отдал добровольно молодому человеку в модном спортивном костюме "Адидас" просто так двести шекелей?
   - Видела и не одного. Этого молодого человека так и зовут "Адидас". Он наркоман.
   - Мне это нравится. Все знают, чем промышляет этот спортсмен, а он всё ещё не за решёткой. Либеральная страна. Вы тоже жили в Холоне?
   - Нет, я живу в Кирьят-Шерете, но у нас он тоже персона известная.
   - В Кирьят-Шерете? Значит, я ещё не совсем отупел, потому что я правильно определил вчера национальность вашего спутника. Я решил, что у него кавказская внешность, и не ошибся. Кирьят-Шерет - это маленькая Грузия.
   - Он из Абхазии. Это брат моего мужа.
   - А что с мужем?
   - Он умер.
   - Отчего?
   - От тоски. Он - журналист, здесь мыл посуду в грузинском ресторане.
   - Примите мои соболезнования. А куда вы летите?
   - В Тбилиси.
   - У вас тоже задерживается вылет?
   - Тоже. Зимой в Израиле часто проблемы с вылетом.
   - Я вчера, когда за вами шёл, придумывал, с чего начать разговор. И знаете, что я придумал? Если бы вас не увёз от меня седовласый красавец, я бы подошёл к вам и спросил, а не знаете ли вы, что обозначает Шехина? Потом я решительно отмёл этот вариант.
   - Почему?
   - Во-первых, потому что вы русская, а русские женщины хоть и лучшие в мире, это несомненно, но очень даже могут беспричинно нахамить и испортить пожилому человеку настроение. А во-вторых, вы могли не знать ответа на вопрос, и тогда я поставил бы вас в неловкое положение.
   - Шехина - это божественное присутствие, то есть проявление Бога в сотворённом им мире.
   - Так! Вы не только красивая, но ещё и умная. Что редкость. Если вы считаете, что я сказал пошлость, я беру комплимент обратно и приношу вам свои извинения. Это всё из-за недосыпания. Я из-за вашего Адидаса не сплю уже почти сутки. Но я сказал правду. А откуда вы знаете про Шехину?
   - Я проходила гиюр. Изучала иудаизм. Это из молитвы "Эль Малэ Рахамим".
   - А вы можете спать сидя? Вы знаете, я совершенно не могу. Зеваю до хруста в челюстях, но не сплю. У меня, наверное, глаза красные, как у кролика?
   - Хорошие у вас глаза, зачем вы на себя наговариваете? Вам надо кофе с коньяком выпить. Уснуть вы не уснёте, но взбодритесь обязательно. У меня растворимый кофе и термос с кипятком всегда с собой. Я ужасная кофеманка. Без кофе я увядаю.
   - Это идея. Я тут на втором этаже видел мерзавчики французского коньяка "Шантрэ". Я беру коньяк. Там на улице под финиковой пальмой есть скамейка. Там и взбодримся.
   - Мне нельзя пить коньяк. Со мной даже с малой дозы алкоголя происходит что-то невообразимое. Я становлюсь отвратительно правдивой, что не всем нравится, я делаюсь распущенной и почти сальной, а ещё я становлюсь непереносимо болтливой.
   - Это безумно интересно. А ещё интересней увидеть вас распущенной. Я убеждён, что вам идёт распущенность. И о чём же вы болтаете?
   - Как это о чём? Всегда об одном и том же. Об абхазо-грузинском конфликте. Я пережила в Сухуми весь этот ужас с начала до конца и чудом осталась живой. О чём же мне ещё говорить.
   - Все! Начинаем эксперимент. Вы будете патологически пьянеть, а я как врач буду наблюдать клинику.
   - А неотложную помощь окажете?
   - Окажу.
   Они вышли из здания аэропорта, уселись на скамейку под пальмой, заварили в крышечке из-под термоса кофе, плеснули туда коньяку и сделали по очереди по глотку.
   - Пора познакомиться. Меня зовут Аркадий, а вас?
   - Меня зовут Тамарой, но вы же обещали называть меня Изидой Златокудрой.
   - Скажите мне, о Златокудрая Изида, что вы делали на кладбище?
   - Установили памятник очередному родственнику мужа. В Абхазии они долгожители, а здесь умирают - не успеваем хоронить. А вы что делали на кладбище?
   - Отцу надгробный памятник установил. А что это за мерзкие птички на дереве? Вы замечаете, что чем громче мы с вами говорим, тем громче они кричат. Финики не могут поделить?
   Подул ветер, и на подол Изиде упало несколько фиников.
   - Вот и закуска. Смотрите, как мы будем их есть. Вы уляжетесь, наконец, горизонтально, положите голову мне на бедро. Вы ведь хотите этого? Хотите ощутить затылком мягкое тепло моего тела? Конечно, хотите. Я буду надкусывать половиночку плода, а вторую половинку буду давать вам, держась за косточку. Вы будете открывать рот, а я буду вас кормить. Есть в самой такой манере кормления нечто эротичное. Самый лучший секс - секс виртуальный. Правда? И я буду болтать, и моя болтовня будет действовать на вас, как снотворное, и вы хоть чуточку вздремнёте.
   - До сегоднейшего дня болтовня приятной женщины действовала на меня противоположным образом. А виртуальный секс называется "петтинг".
   - Нет. Петтинг - это другое. Не спорьте со мной, я - специалист, можно сказать, профессионал. Вы, мужчины, примитивнее нас в этом вопросе.
   - А давайте хоть на период кормления перейдём на ты.
   - Не перейдём. Так мы всё испортим, и не спорьте со мной. Мужчины умные из книг, а мы умные от рождения. Вот видите, я тоже цитирую чужие мысли. Ваша манера обольщения безукоризненна, но не нужно ничего этого. Вы думаете - это вы меня совращаете? Это я выбрала вас на кладбище и, взглянув на вас, мысленно позвала вас за собой. И вы пошли.
   - Расскажите мне про мою манеру обольщения.
   - Пожалуйста. Вы начинаете с очень нестандартного хорошо продуманного комплимента и потом путём частого вкрапления его в нить разговора заставляете поверить в него. Я же повелась на Изиду Златокудрую? Повелась.
   Вы безоглядно самоироничны, и это умно. Море побеждает реки, потому что оно ниже их. Единственный ваш прокол - это лёгкая кокетливость. Вот вы сегодня несколько раз упомянули про ваш почтенный возраст, и если бы я у вас поинтересовалась вашим возрастом, вы бы непременно спросили: "А сколько вы мне дадите?" Спросили бы с затаённой надеждой, что вам дадут меньше лет, чем вы имеете в метрике о рождении. Вы же точно знаете, что вы импозантный мужчина в самом соку и что выглядите моложе своих лет. Обыкновенный приём старой потаскухи.
   - Грубо.
   - А я вас предупреждала, что буду резать правду-матку в глаза. Не надо было поить меня коньяком. Самый главный ваш козырь знаете в чём? Вы предельно откровенны. А откровенность в разговоре с противоположным полом - это почти интим.
   - Вы тоже предельно откровенны.
   - Только когда я выпью. Хотите, я вам скажу, о чём вы сейчас думаете? Вы в процессе разговора незаметно прижались головой к моему телу и, когда я смеюсь, щекой ощущаете дрожь моего живота. Это возбуждает вас необычайно. Больше, чем если бы вы увидели меня обнажённой. А ещё я знаю, что при первом сексуальном контакте с новой дамой вы, как и большинство нормальных мужчин, страшно боитесь прийти к финалу раньше партнёрши. А если, не дай бог, такое с вами произойдёт, то вы будете расценивать это как личную трагедию. Вы все хотели бы быть в постели столь же пролонгированы, как увиденные вами на экране телевизора сексуальные роботы из дешёвых порнофильмов. И невдомёк вам, что есть определённый сорт женщин, которых совершенно не интересуют ни количество, ни качество вхождений. Эти тонкие, необыкновенно чувственные женщины взрываются именно тогда, и только тогда, когда в себе ощущают первый удар излияния. Самым глубоким местом ощущают, и не отпускают вас потом до тех пор, пока не выжмут из вас последнюю каплю сладости. Как вы не можете понять, что тупое неутомимое размеренное движение поршня - это так скучно. Я лично при этом всегда ощущаю себя цилиндром.
   - Цилиндр - мужского рода.
   - Значит, я ощущаю себя при этом цилиндрой, а ещё смешней - цилиндрихой. И зачем влетать в мадам на космической скорости? Это так ординарно. Я, например, обожаю ощущать по миллиметру расширяющее меня проникновение. Вот, вы, судя по всему, стайер в постели и весьма гордитесь этим. А мне было бы намного интересней, если бы вы были закомплексованным интеллигентиком с сексуальным неврозом и с абсолютно неуправляемым извержением. Вы бы стыдились своей неполноценности, а я бы вас утешала. Это так по-бабски.
   - Златокудрая Изида! Я торжественно обещаю вам переквалифицироваться в спринтеры. Давайте сдадим билеты, возьмём номер в отеле "Ами" и будем проникать друг в дружку буквально по микрону и слушать при этом шум прибоя.
   - Романтично, но не пойдём. Я останавливалась в этом отеле, когда приехала в Израиль. Там тонкие перегородки, и мой сосед привёл в номер темнокожую проститутку. Она кричала от чувств как резаная, и я всю ночь не могла уснуть.
   - На эту тему у Губермана есть стишок. Только он не совсем приличный.
   - Пугать меня пьяную нецензурными выражениями - это всё равно как пугать ежа голой задницей. Я забыла вам сказать про ещё одну интересную особенность моего опьянения: трезвую меня коробит от мата, а пьяная я нахожу в дозированном мате необыкновенную прелесть.
   - Тогда слушайте:
   Мы закрыли все окошки,
   Но уснуть мы не могли:
   Ночью так кричали кошки,
   Будто тигры их ебли!
   - Ой, какая прелесть! - она сгибалась при смехе, и он, воспользовавшись моментом, чуть приподнял голову и украдкой обозначил поцелуй на упругой округлости её груди. - Ой, я не могу, какая прелесть! Всё, переходим на ты. После подобных поэтических упражнений малокровное тургеневское "вы" считаю неуместным. Сейчас моя очередь говорить пошлости типа: "Я вас знаю не много, а такое впечатление, что знаю вас всю жизнь". Молчи, ничего не говори, всё испортим, - она закрыла ладонью его рот. - Я знаю, чего ты сейчас хочешь. Больше всего на свете ты хотел бы сейчас лежать затылком не на бедре, а между моих бёдер. А потом ты захотел бы перевернуться и уткнуться лицом мне в пах, ощутить ни с чем не сравнимый запах вожделенной самки или, если ты находишь моё выражение грубым, вдохнуть божественный аромат женской сущности и вздрогнуть от болезненно сладкого напряжения внизу живота.
   Он целовал без конца её душистую тёплую ладонь, брал в рот её пальцы поочерёдно, кончиком жадного языка едва ощутимо дотрагивался до ногтевых фаланг, чуточку прикусывал их, и она не отнимала руку. Потом они ещё разбавили кофе коньяком, а потом случился с ним эффект запредельного торможения, возбуждение сменилось успокоением, и он действительно стал забываться сном под её рассказ.
   - Какой мерзавец первым придумал такое определение: "абхазо-грузинский конфликт"? Конфликт - это когда муж повздорил с женой из-за пустяка. Нет, если рассмотреть значение слова энциклопедически, то конфликт произошёл от латинского слова Conflictus - столкновение. Хорошо, пусть будет столкновение. Тогда скажите мне, сколько человек нужно убить, чтобы столкновение превратилось в войну? Когда я об этом думаю, я всегда вспоминаю моего любимого Александра Новикова:
   А войну войной никто не называл,
   Окромя солдатиков,
   А тыловой мордастый генерал
   Слал все интендантиков.
   Столкновение! Ты себе не представляешь, какой это был ужас. А самое страшное было в том, что трусливые журналюги в то время стыдливо называли этот кровавый кошмар конфликтом. Конфликт! У меня маму убили в первый день войны. Грузинский вертолёт нанёс ракетный удар по зданию Абхазского парламента, и осколок попал маме в висок.
   - А из-за чего всё началось? Я так тогда и не понял, - Аркадий открыл глаза.
   - Ты думаешь, я поняла? Из-за какого-то пустяка. Все кричали про конституцию и суверенитет, и все провозглашали благороднейшие лозунги. А потом началась бойня. Все ожесточились и истребили в себе остатки благородства. Сначала убивали абхазов, потом абхазы убивали грузин. С моим мужем учился на журфаке Миша Джинчарадзе - его убили и расчленили.
   - Кто убил?
   - Точно не знаю. Там же потом появились конфедераты и звиядисты. В общем, всё это ужасно и бессмысленно, как и в русском бунте. И все говорили: "Чвентан арс Гмерти" - "Бог с нами", и с именем бога творили мерзости. У моей соседки на её глазах убили прямо во дворе её дома двух сыновей, двух красивых мальчиков, и она ходила безумная по городу в страшных седых космах и выла. Она выла безостановочно и жутко, как раненая волчица. И было страшно на неё смотреть. А потом меня арестовали и привели в военную прокуратуру.
   - За что?
   Моя мама перед войной познакомилась на вокзале с одинокой женщиной. У неё на руках была маленькая девочка. Мама пожалела её и взяла к себе жить. А когда её убили, та женщина испугалась, что я попрошу её освободить мамину квартиру, и написала на меня заявление, будто бы я - грузинская шпионка. Это очень серьёзное обвинение. Шпионов во все времена расстреливали без суда и следствия. Сухуми не был исключением. У меня ведь муж был грузинский еврей. Меня привели к Гасану. Я не знаю его фамилии. Все обращались к нему по имени. Когда я вошла, он стоял у окна.
   - Где твой муж? - спросил Гасан и подошёл к столу.
   - Он уже год живёт в Израиле.
   - Но ты русская?
   - Да, я русская.
   - Как можешь доказать, что мужа нет в Тбилиси?
   - Можно позвонить ему в Израиль.
   - А ты знаешь, кто на тебя написал заявление?
   - Не знаю, но догадываюсь.
   - А за что она тебя ненавидит?
   - Она боится, что я попрошу её освободить мамину квартиру.
   - Мать брала с неё деньги за проживание?
   - Нет.
   - Почему?
   - Потому что она её девочку любила, как свою.
   Гасан потянул на себя ящичек стола, достал пистолет и протянул его мне:
   - Застрели её, я разрешаю.
   - Нет, я этого сделать не смогу.
   - Больше я ничего не могу тебе предложить, - сказал Гасан и отпустил меня домой.
   - Давай ещё по глотку микстуры?
   - Давай.
   - Я тебя утомила своей болтовней?
   - Ну как тебе не стыдно?
   - Не успела я зайти домой, как услышала шаги в коридоре. Посмотрела в глазок и увидела, что перед моими дверьми стоят те же солдаты, которые уводили меня в прокуратуру. Я схватила сумочку с документами и с моего балкона перелезла на соседский. Чуть не сорвалась с третьего этажа, распорола ногу о кусок арматуры, а самое страшное - выронила сумочку. И соседи-абхазы не только не сдали меня, но ещё и ходили искать в кустарнике сумочку с документами.
   - Нашли?
   - Слава Богу, нашли. У меня в сумочке уже лежал билет на рейс Тбилиси - Тель-Авив. Потом воспалилась рана на бедре, поднялась температура, и в таком состоянии я, ночами, минуя блок-посты, добиралась до Тбилиси. В общем, утомила я тебя, признавайся.
   Аркадий приподнялся и сел.
   - Я хочу поцеловать твой шрам.
   - Нельзя.
   - Ну почему?
   - Нельзя, потому что он высоко и на внутренней стороне бедра.
   - Тем более хочу. Я умоляю тебя.
   - Он некрасивый, заживал вторичным натяжением, его же не зашивали.
   - Я умоляю, - Аркадий стал перед ней на колени, давя ими упавшие с пальмы финики.
   Она задумалась на миг, потом с решительным лукавством огляделась, удостоверилась, что рядом нет людей, невыносимо медленно приподняла подол, и он увидел розовый жгут неровного шрама, стыдливой синусоидой уходившего по внутренней поверхности бедра под белое кружево белья. Он осторожно дотронулся губами до шрама, целовал всё выше и выше, и она, уступая ему, податливо раздвигала ноги всё шире и шире, а когда он дошёл до томившегося под тканью трусиков курчавого бугорка, она зажала на мгновение его лицо нежным шёлком бёдер и тут же отстранила его от себя.
   - Не надо, мы всё испортим, всё испортим и потом себе этого не простим. Будем каяться, а счастье - это удовольствие без раскаяния. Встань, пожалуйста, с колен, неудобно.
   Аркадий встал, присел на скамью рядом. Колотил пульс молоточком в виски, дрожали руки.
   - А как ты думаешь, почему Гасан меня отпустил?
   - Потому что ты красивая.
   - Ну, я серьёзно спрашиваю.
   - И я серьёзно.
   - А почему потом передумал?
   - Потому что когда, уходя, ты повернулась, то почувствовала спиной его заинтересованный мужской взгляд, и у тебя изменилась походка, и фигура превратилась в стан.
   "Начинается регистрация билетов на рейс Тель-Авив - Тбилиси" - голос диктора бесстрастно сделал сообщение на иврите, потом на английском, потом на русском.
   Она поднималась по трапу самолёта последней и, навсегда исчезая в проёме дверей, обернулась на миг и махнула ему посадочным талоном, как платком.

* * *

   Аркадий стареет по классической схеме: сначала наступает охлаждение к друзьям, потом к женщинам, потом к жизни. К женщинам он ещё не охладел, хотя и утратил прежнюю пылкость, но в отношениях с друзьями наступила некоторая перемена. Он ещё показательно хлебосолен, внешне радушно принимает друзей - "накрывает поляну", но сам уже старается в гости не ходить.
   "В моём возрасте приличные люди уже не имеют много друзей" - цитирует он сам себе высказывание известного актёра.
   Он выпивает с друзьями "для разговору", знает заранее их шутки, хохмы, приколы; тайком позёвывает, искусно прикрыв ладонью рот, и всё посматривает незаметно на часы. Алкоголь он переносит хорошо, но в компании пьёт немного, потому что после последнего посещения Израиля всегда после застолья у него остаётся неприятное ощущение, что вот ещё бы немного, ещё бы одну только рюмочку, и он утратил бы бдительность и наговорил бы лишнего. Поэтому, совсем не будучи пьяницей, он предпочитает выпивать в одиночестве. Когда уезжает к матери в деревню жена (это случается нечасто), он терпит до ночи, потом звонит ей, жалуется, что его опять достал разговорами крепко пьющий их общий знакомый, предупреждает жену, что он отключит телефон, чтобы этот алкаш его не разбудил, после чего с заговорческим видом он вытаскивает штекер из телефона.
   - Купи себе телефон с определителем, - советует жена, - загорится номер этого пьяного идиота, ты его заблокируй и спи себе спокойно.
   - Наша АТС не определяет его район, - возражает Аркадий.
   На самом деле он не покупает телефон с определителем потому, что он не доверяет современной электронике. Он стал суеверен и боится, что в суперсовременном аппарате может замкнуться какой-нибудь анодик с катодиком, и телефон включится самопроизвольно, а ночью ему позвонит жена или какая-нибудь профурсетка, и они по голосу определят степень его опьянения и испортят праздник. Примитивное же ручное извлечение штекера из гнезда телефонного аппарата гарантийно исключает постороннее вмешательство в его личную жизнь.
   Он напивается в лом. Ставит на бесконечный повтор песню Александра Новикова "Сон в столыпинском вагоне". Подпевает, частенько со слезой на глазах:
   Через плечо струились волосы
   И мне впадали прямо в горсть.
   Потом с пьяной растроганностью он обращается к автору:
   - О достойнейший из антисемитов! Не обижайся, Александр! Не я же намарал твоё бессмертное: "Выплеснуть бы в харю этому жиду, что в коньяк мешает разную бурду".
   Александр! Ты лучший из живущих на земле бардов! Ты мужик! Ты не пидар! Ты - замечательный поэт! Признайся, это ты про неё написал? Это же у неё струились волосы и мне впадали прямо в горсть. Властелин Многомилостивый, обитающий высоко! Как она там, на Святой земле? Унеси меня к ней на крыльях Шехины!
   Аркадия не угнетает алкоголь. Он в диком возбуждении и может в таком состоянии выпить ведро. Он трезвой походкой идёт на кухню, берёт большой кухонный нож, заходит в зал, приставляет острое лезвие очень близко к набухшей в локтевом сгибе кубитальной вене, делает решительное режущее движение, но не касается вены. Он хотел бы брызнуть тёмной венозной кровью на зеркало - эти намерения он всегда репетирует перед зеркалом - и улететь на крыльях Шехины к ней, к его Златокудрой, но каждый раз, боясь сделать себе больно, одумывается и относит нож обратно на кухню.
   Новиков поёт:
   Окурков белые скелетики
   Задохлись в собственном чаду.
   Ты голая, в одном браслетике,
   В каком не помнится году.
   - Гениально! - кричит Аркадий, - Гениально! Счастье - это удовольствие без раскаяния! Она мне так сама сказала!
   Он оживлённо жестикулирует и, пританцовывая, подпевает барду:
   А конь железный бьёт копытами
   И всё не жмёт на тормоза,
   И снова кажутся забытыми
   Её печальные глаза...
   Он уже не приплясывает, он беснуется. И если бы кто-нибудь в этот момент подсмотрел бы за ним в замочную скважину, он принял бы его за ненормального.
   Потом он достает из книжного шкафа толстый том. В нём вырезано гнездо для пачки денег. Это заначка от жены. Его прагматичная спутница жизни никогда не станет читать эту ересь про знаки Зодиака. Аркадий открывает твёрдую обложку, вынимает деньги со словами: "Ибо сказано".
   Он не говорит, о чём там сказано в красивой молитве "Эль мале Рахамим". Просто: "Ибо сказано" - и всё! Он кладет деньги в карман плаща:
   - Завтра же нищим раздам! Завтра же! Ибо сказано!
   Когда яд в крови начинает превышать предельно допустимую норму, он падает, наконец, в постель. Какое-то время он упорно борется со сном, как с заклятым врагом, потом сдаётся со словами из песни Новикова: "Давай себе устроим праздник друг другу сниться в эту ночь".
   Аркадий засыпает, бормоча нечленораздельное, но всегда сквозь тёмную путаницу слогов пробивается лампадный свет чётко произнесённого слова: "Златокудрая!".
   Рано утром он тщательно уберёт за собой, чтобы ничто не напоминало о вчерашнем пиршестве, хорошо проветрит комнаты и хмурый выйдет на залитый дождём балкон. Он постоит самую малость и повторит с отвращением не ему принадлежащее определение плохой погоды: "На улице сморкался дождь слюнявый". А вернувшись в дом, он спрячет деньги в лживую книгу про знаки Зодиака и обречённо вставит штекер в гнездо телефонного аппарата.
  

Ода клитору

  
   Доктор Циприк, Жорка в обиходе, проснулся раньше обычного, потому что ему стало нехорошо. Кажется, теперь подобное состояние называется "с бодуна". Вчера отмечали день медика и, конечно, перебрали. Коллеги, знающие Жоркину способность мгновенно сочинять гадкие стишки, устроили ему своеобразный бенефис.
   Вначале кто-то завёл ненавистный для Жоркиной жены Клавы разговор на профессиональную тему. Непохожий на специалиста в своей области врач-сексопатолог, с такими громко шлепающими друг о друга губами, как будто его маме заделал верблюд, предавал заслуженному остракизму модную среди негодяев уринотерапию. И он был тысячу раз прав, ибо хороший человек не станет пить свою мочу даже под страхом смертной казни, вернее, он может, конечно, пригубить из ночного горшка под дулом пистолета ради спасения жизни. но добровольно? Никогда!
   Прав, несомненно, был доктор, но не за праздничным же столом обсуждать проблему.
   "Нелепость, в сущности, пить продукт, упорно выделяемый организмом как ненужный, - по-учёному приосанясь, начал сексопатолог, - ведь ураты и оксалаты..." Но ему не дали договорить. Единственная за столом не имеющая высшего образования, а потому веселая, как пудель, и умная Клава моментально вычислила говорящего.
   "Угробит вечер, зануда, своими уратами-оксалатами, - думала многоопытная в застольных делах Клава, - не ходят к нему на приём больные и правильно делают - я бы тоже не пошла. Доктор не должен быть похожим на гробовщика, доктор должен быть похожим на потенциального любовника".
   Клава пригубила из стопарика, похрустела аппетитно огурчиком и, придав голосу оттенок максимальной глупости и даже базарной хрипотцы, заявила нарочито громко и непочтительно:
   - А моя соседка кружками пьёт теплую мочу для омоложения.
   - Конечно, моча обладает в течение первых двух часов определёнными бактерицидными свойствами, - продолжил доктор с лицом человека, вынужденного объяснять прописные истины симпатичной идиотке, но его опять перебили.
   - А что толку? Как была страхуилом, так и осталась! - поставила точку в дискуссии Клава и вызвала смех у окружающих, окончательно обезоружив говорящего, ибо смех и занудство - вещи несовместимые.
   - Жорк, выдай в тему, - обернулась к мужу Клава.
   Жорка глотнул из рюмки, шумно выдохнул и выдал:
   Одна для пользы пьёт мочу,
Другой не солит пищу.
Я ж для здоровьичка дрочу
И зубы на ночь чищу.
   Жена сексопатолога с восторгом посмотрела на поэта, и взгляд этот ревнивый супруг перехватил, Жорке позавидовал, а потому возненавидел. Всё прощается ближним нашим. Всё, кроме успеха.
   - Жоржик! Для моих больных что-нибудь, - попросил уролог.
   - Щас спою, - голосом Джигарханяна прохрипел Жорка и тут же, практически без паузы:
   Недержание мочи!
Катастрофа, хоть кричи!
Утешение одно:
Крепко держится говно!
   Становилось интересно. Попросили осветить деятельность мануального терапевта.
   - Получай, фашист, гранату, - с готовностью к подвигу объявил Жорка.
   Коленом с хрустом на крестец.
Трещит лобок, больной в смятенье.
Пора завязывать конец,
Чтоб быть сухим при исцеленье.
   До завтра как-нибудь дожить,
Чуть-чуть полегче вроде стало,
Но памперс надо подложить,
Чтоб не уделать мануала!
   К концу вечера не осталось ни одной области медицины, не освещенной лучами Жоркиного нецензурного экспромта.
   Даже иглотерапевт не был обойдён вниманием.
   Иголка толстая, тупая
Вонзится между "Х" и "Ж",
И импотент, в преддверьи рая,
Захочет даму в неглиже.
   Не за горами старость где-то,
Придёт и к нам печальным днём.
Оставь нам адрес кабинета,
Мы скоро все к тебе придём.
   Жорку несло, он чувствовал себя Сергеем Юрским в роли импровизатора, и тут ударил ниже пояса теоретик-сексопатолог: "А вот чёрный юмор? Слабо?"
   "Все рассчитал ревнивец, - понимающе блеснул зубами доктор. - Знает, знает наверняка, что слезу вышибить легче, чем рассмешить. Прямо засмердел губошлеп от зависти".
   Импровизатор побледнел, задумался чуть больше обычного, ровно настолько, чтобы успеть дважды сказать: "Шас спою" и:
   Хруст и крик: трамвай отрезал ножки,
Но калечка бормотал при этом:
Пусть я пиздарезнулся с подножки,
Но зато проехал без билета.
   - А вот пародию, слабо? - не унимался нехороший сексопатолог.
   - Фраза! Цитата! Строка! Кого конкретно любезный доктор желает видеть обхезанным?
   "Работу малую висок
ещё вершит. Но пали руки,
и стайкою, наискосок
уходят запахи и звуки".
   - Ну, зачем Вы, коллега, Ахмадулину задираете?
   - Ну да ладно, - Жорка уже сметал четверостишье в голове, - одаренные - они не обидчивы, обидчива посредственность. Простит Белла Ахатовна небось:
   Бегу в спасительный лесок,
Срываю торопливо брюки,
И стайкою наискосок
Уходят запахи и звуки!
   Всеобщий восторг, и жена того, кто подначивал, положила под шумок благодарную руку под столом на Жоркино библейское место. Замученные скукой монотонного брака, легко влюбляются дамы в тех, с кем им весело.
   Все это вспомнил тревожный, как и все с похмелья, Жорка. И странное дело! Стишки, ещё вчера вечером вызывавшие у него, как ему казалось, законную гордость, сегодня утром казались обыкновенной пошлятиной, а восторженные коллеги - обыкновенными пьяными балбесами.
   "И перед кем бисер метал? А вдруг Клава заметила руку, преисполненную благодарности?"
   А тут ещё кинжалом в сердце воспоминание о премьере. Жорка чуть не закричал от ужаса перед содеянным. Он сочинил про него что-то очень смешное, что именно, Жорка не помнил, но знал твёрдо, что сказанная за спиной насмешка обижает больше, чем грустная правда, высказанная в глаза. Не хилый в драке, Жорка был трусоват в плане социальном, и этому можно было найти объяснение. Дело в том, что Жорка отсидел однажды на нарах ровно год, как он говорил потом: "ни за ... собачий", а если точнее - за пару золотых коронок, сделанных налево. Доктор никого из коллег не продал, отчего обвинение в преступном сговоре развалилось, испытал на своей шкуре все прелести обратной стороны родного правосудия, после чего сделал для себя два важных вывода: первый - чистосердечное признание смягчает вину, но продлевает срок, второй - не залупайся!
   В случае с премьером был нарушен второй принцип.
   "Боже мой! - нетрезво говорил Жорка сам себе, - ну, теряет премьер подлежащие в разговоре, но ведь, судя по всему, человек он не злой и крепкий хозяйственник к тому же. А те, которые хохотали, лучше излагают, что ли?"
   Он снова задремал, и в коротком цветном забытьи ему приснился главврач с лицом премьера, написавший приказ о его увольнении. Когда он пробудился второй раз, уже рассвело, и вчерашнее уже не казалось ему столь ужасным, только где-то в глубине его отравленного алкоголем мозга осталось ощущение человека, наговорившего за столом лишнего. Жорка задремал в третий раз, но был разбужен рёвом Ниагарского водопада. Когда сознание немного прояснилось, он понял, что Ниагара есть не что иное, как звук непрестанно сливаемой воды в туалете. После возлияний Клава вела себя в этом заведении особенно шумно. Выпивала Клава редко, по праздникам, но всегда до упора, а по утрам её слабило, рвало, трясло и корёжило. Она так и говорила после проведённой мужем реанимации: "как меня корёжило".
   Однажды случилась даже с ней сердечная аритмия, и Жорка, делавший ей инъекцию корглюкона, спросил:
   - Будешь пить ещё?
   - Буду, - уверенно ответила Клава ослабевшим от обезвоживания голосом, - вот выздоровею и буду.
   Сегодняйшее утро не было исключением из правил: опять "корёжило".
   "И враги человеку домашние его, - я знаю, почему об этом в Евангелии сказано, - ворчал Жорка, - потому что домашние спать с похмелья не дают".
   Не открывая глаз, он нащупал блокнот, лежащий всегда наготове, вырвал листок и без всякого напряга написал:
   Страшный треск разбудил на рассвете,
Будто рядом сломали бревно.
Это Клава моя в туалете
С тихой грустью смывает говно.
   На нетвердых ногах доктор прошлепал по коридору и сунул листок под дверь туалета. За дверью засмеялись. Жорка любил смешить, он считал, что так называемое родство душ определяется исключительно общностью понимания смешного и трагичного.
   - Что тебе снилось? - спросили за дверью. - Кричал всю ночь.
   - Надо закрепить успех, - взбодрился Жорка. Он наклонился к скважине замка и сообщил:
   Мне приснился х.. в плаще,
Два глиста и клизма,
Я неважно сплю ваще
После онанизма.
   Клава упала с унитаза.
   - Какой ты, доктор, несерьёзный!
   - Лучше ты мне скажи серьёзно: "Будешь еще напиваться?"
   Вопрос прозвучал риторически, но если бы Клава помнила главный тезис в пользу пьянства, высказанный покойным Сашей Гольманом, она бы ответила, пожалуй:
   Я знаю наизусть, заранее,
Что завтра станет мерзок свет,
Но нынче жду я состояния,
Которого прекрасней нет!
   Но Клава стихов не запоминала. Запоминал их Жорка, и делал он это виртуозно. Тупой к математике и другим точным наукам, чистейшей воды гуманитарий, Жорка был одарён мозгом, работающим по принципу магнитофона, на ленту которого автоматически записывалось всё, имеющее хоть какое-то отношение к поэзии. В его полуеврейской голове умещалось совершенно невообразимое количество поэм, стихов, сонетов и пародий, но сам Жорка, как это ни странно, не мог написать ни строчки. Мешали авторы заученных стихов. Как только Жорка начинал строку, они тут же подло подсказывали другую, превращая самую удачную мысль в жалкий плагиат. Это угнетало, а сознание присутствия в организме пятидесяти процентов еврейской крови только усиливало ощущение ущербности. Оговоримся сразу: Жорка презирал национальное чванство в любом его проявлении, поэтому, услышав фразу "народ избранный", он неизменно добавлял: "для погромов". Наличие большого количества одарённых в различных областях человеческой деятельности евреев, по Жоркиному глубокому убеждению, было прямым следствием удачной селекции, неумышленно произведённой антисемитами. Ну, например, когда громили еврейское местечко, главный бандит вдруг вспоминал, что пора бы ему к православной пасхе обновить подержанный сюртук, и поэтому лучшего портного грабили, но не убивали, великодушно оставляя ему даже кое-что из имущества: нитку с иголкой чаще всего. Точно так же можно объяснить подозрительно большое количество талантливых музыкантов среди иудеев. А кто будет играть на свадьбе, если всех этих жидов перебить! Только не надо делать ироническое лицо, вспомним Бухенвальд - хорошие музыканты сохранялись в этом кошмаре дольше других, звуками веселой полечки сопровождая идущих в печь. Они жили до тех пор, пока не пригоняли партию с более одарёнными музыкантами.
   Юмористы - блестящее подтверждение Жоркиной теории. Откуда у народа с такой печальной историей столько хохмачей? Есть тому только одно объяснение. Выживал тот, кто мог рассмешить палача. Короче, народ этот нисколько других не талантливей, просто за две тысячи лет селекционеры-самоучки уничтожили всю посредственность, оставив в живых только классных специалистов. Правда, посредством этой теории нельзя было объяснить возникновение несоразмерно большого количества комиссаров, гроссмейстеров и ядерных физиков, но эта категория лиц богом избранной национальности интересовала Жорку меньше всего. Жорку интересовали поэты.
   Почему Пастернак, Мандельштам, Маршак, Светлов, Саша Черный, Багрицкие, Бродские, ну, кто там ещё, дай бог памяти: Таничи, Галичи и Резники могли и могут писать хорошие стихи, а он нет? Неужели селекция их предков была более добросовестной?
   Ему хотелось крикнуть им голосом Маугли: "Мы с тобой одной крови", но Жорка молчал. Он был гордый. Они классно писали, Жорка классно их запоминал, но, в отличие от своих предприимчивых соплеменников, он не мог уложить накопленные знания в плоскость практического применения. Впрочем, это не совсем так. Была область науки, где Жоркины знания приносили ощутимую пользу. Вот уже подсказывает один из сидящих в Жоркиной голове: "была наука страсти нежной". Неординарный кавалер своей феноменальной памятью на стихи производил на образованную часть слабого пола эффект, после которого сопротивляться его натиску было просто неразумно. Интеллектуалки были от Жорки без ума. Одна из них даже сама легла к нему под одеяло: "Расскажи мне что-нибудь из Бабеля" - и положила на эрудита горячую ляжку. И хотя Бабель не числился в Жоркиной черепной картотеке как поэт, он смог-таки рассказать прелестнице пару вещей из "Одесских рассказов".
   "А может быть, надо начинать охмуреж не с поэтов, а с Исаака Эммануиловича Бабеля?" - засомневался Жорка после ухода удовлетворённой интеллектуалки, и в тот же вечер он решил апробировать новый метод обольщения. Битых два часа он рассказывал двум барышням о Бене Крике и о папаше Мугинштейне - эффект нулевой. Тогда он решил заострить их внимание на бессмертной фразе: "мостовая блестела, как лысина мертвеца".
   "Ба, дурак какой!" - сказала провинциальная красавица и вышла из комнаты. Теперь угадайте, что сделал Жорка? Не угадаете. Жорка на ней женился! По расчёту женился распутный Жоржик. Расчёт был прост. Во-первых, как мы уже сказали - красавица, во-вторых, Жорка рассчитал, что будущая жена с таким уровнем интеллекта никогда не восхитится ни одним эрудитом до такой степени, чтобы лечь к нему в кровать с просьбой рассказать что-нибудь из Бабеля. Лет через десять интеллект сравнялся, а в плане практическом Клава, как и многие женщины, даже стала давать мужу фору.
   К этому времени Жорка многих поэтов выбросил из головы за ненадобностью, многих развенчал: Евтушенко за вольное обращение с рифмой на фоне хорошей метафоры, Вознесенского за то, что тот в той же метафоре запутался, усложняя последнюю до утраты смысла, Маяковского за отсутствие рифмы как таковой; незыблемым оставался А. С. Пушкин, из современников - Губерман. О поэзии размышлял редко, как правило, в тоне ироническом и в основном для Клавы. Придёт, скажем, Клава с работы не в духе, а Жорка ей:
   - А ты знаешь, в туалетной надписи: "Если ты посрал, зараза, - дёрни ручку унитаза",гораздо больше поэзии и смысла, чем в дурацкой "У попа была собака".
   - Это почему?
   - А потому, что рифмовать мясо с собакой может только дебил.
   - А как бы ты написал? - предчувствовала Клава подвох.
   - А вот как:
   У попа была собака
Он её любил.
Она съела мясо, кака!
Он её убил!
   - Сам ты кака! - обзывалась Клава, но, как правило, веселела.
   Страдал тоской непризнанности, терзался комплексом неопубликованного, завистливо перелистывал в голове классиков: "В те дни, когда в садах лицея я безмятежно процветал, читал охотно Апулея, а Цицерона не читал".
   Захотел обкакать лицеистами обожаемого за незаслуженную, с его, Жоркиной, точки зрения, популярность и написал целый цикл под названием: "Слегка опошлив Апулея".
   Смешил коллег нецензурными экспромтами, сам написать что-либо путёвое уже не мечтал, но нюх не утратил. Слушает, например, Гамлета по радио, объявляют, что в переводе Лозинского, а актер завывает: "Размышленья нас делают трусами".
   - Но это же Пастернак, - с презрением укорял Жорка радиоприёмник, но так, чтобы слышала Клава. И хотя Клаве было глубоко наплевать на всех переводчиков Шекспира, она делала вид, что разделяет Жоркино негодование, и даже спрашивала, изображая интерес:
   - А как у Лозинского?
   - "Так трусами нас делает раздумье!" - вот как! - демонстрировал Жорка Клаве свою не ржавеющую с годами эрудицию. Без мата писать стихи он так и не научился и подарил иглотерапевту поэму про похождения сексуального разбойника Пети. Вообще-то начало поэмы рассказал Жорке сто лет назад один студент из Новосибирска, но только парочку четверостиший. Жорка не забыл её, конечно, но дописал конец, перенеся главное совокупительное безобразие с кладбища на лесосклад, крепко подзаправив при этом поэму медицинским соусом. Там были такие перлы:
   Как-то вечером на складе
В сарафанчике цветном
Зверь-девица, персик сзади,
Наклонилась за бревном.
   Надо ли напоминать, что в поэме была задействована акупунктурная точка промежности с неприличным названием "хуень инь", применяемая китайцами при лечении женской фригидности, не забыл также автор и про порочную луну-вуайеристку, которая не прибавила, разумеется, романтизма в суперзоологический процесс, но зато способствовала лучшему освещению происходящего:
   И мелькали в лунном свете
В клочья рваное бельё,
Обезьянья жопа Пети,
Белоснежная её...
   Газеты и журналы доктор начинал просматривать с поэтической рубрики и всегда говорил одно и то же:
   - Какую хуйню пишут? И ведь печатаются! А что мы хотим, если "Трактор в поле дыр-дыр-дыр, мы за мир" громадным тиражом издали.
   Сам он быть опубликованным уже не надеялся и не считал сие обстоятельство несправедливым: "А кому нужна эта похабщина?" И вдруг был издан Барков!
   Жорка ревниво пробежал глазами по маленьким страничкам томика. Ещё раз прочитал предисловие, написанное А. Битовым. Постоял в задумчивости, сказал, обратившись к Битову: "Ну, допустим, я бы и без Вас догадался, что Лука Мудищев тут явно не в резьбу, можно было бы и не объяснять, дорогой Андрей, но за смелость спасибо - не побоялись издать матерщину Ивана Семёновича, высказанную двести лет тому назад".
   - И я называю свои опусы похабными? Да я по сравнению с Барковым целомудрен, как новорождённый, и стыдлив, как выпускница института благородных девиц, - кричал Жорка, но в квартире в этот момент он был один, и крик его никто не услышал.
   Ни разу больше не открыл Жорка Баркова, но поглядывал на него время от времени, как на незаслуженно пользующегося славой конкурента.
   Клава, наконец, освободила туалет и, призывно белея голой задницей, стоя перед трюмо, делала макияж. По-настоящему Клава ненавидела только две вещи: трусы и ремни безопасности. И те, и другие стесняли её свободолюбивую плоть. Поэтому в машине она всегда садилась на заднее сиденье, чтобы не пристегиваться, а приходя зимой с работы, она снимала сначала трусы, а только потом шубу.
   Скорей слона в презервативе
Ты встретишь в девственных лесах,
Чем Клаву в собственной квартире
Узришь ходящую в трусах, -
   сказал Жорка и пошёл в магазин за кефиром. Конечно, вместо кефира он с удовольствием засадил бы запотевшую от холода кружку пива, но Жорка из принципиальных соображений не опохмелялся никогда. Благоразумные еврейские гены надёжно оберегали его от алкоголизма. У него была разработана целая система скорейшего выхода из похмельного состояния:
   Не лежать! Неподвижность усиливает алкогольную депрессию.
   Не читать! И внимательно ничего не рассматривать! И то, и другое провоцируют тошноту.
   Кефир! Всенепременно, как животный белок - универсальный адсорбент, хорошо нейтрализующий нейротропный яд-алкоголь!
   Он зашёл в магазин и сразу же увидел её. Увидел и ужаснулся произошедшей с ней переменой. И всё-таки это была она - Анечка Ткачук. В восьмом классе он любил её хронически, безнадёжно и безответно. Ходил за ней по пятам, оставлял в её парте жёлтые пионы, сворованные у соседки в огороде, а она, как это часто бывает, сверстников не видела в упор, как, впрочем, и цветы тоже. Она рано оформилась, была прелестна и имела взрослых кавалеров во множестве. Один из них даже накостылял как-то Жорке, ожидавшему Анечку у подъезда. Через несколько лет, уже будучи студентом мединститута, он встретил её в ресторане "Прикамье". Заказанный Жоркой так называемый бифштекс рубленый с яйцом не будет съеден в этот вечер, и так ему и надо, бифштексу этому, потому что нигде в мире не называют незаслуженно слабо прогретый на пару фарш без намёка на специи таким шкворчащим при произношении, как кусок мяса на сковородке, таким почтенным, благополучным и вкусоосязаемым английским словом. Откроем словарь иностранных слов А. И. Васюковой, читаем: бифштекс - жареный кусок говядины. Кто первый предложил порубить эту вкуснятину на мелкие кусочки? Да если бы порубить! Это было бы ещё полбеды, а то ведь прокрутить на мясорубке?! Кто позволил подобное святотатство? Можно предположить, что впервые это кулинарное надругательство было совершено в недрах советского общепита. Почему столь же трагичная судьба не постигла другие мясные блюда, почему остались неизуродованными ромштекс, ростбиф, шницель, лангет и эскалоп? Тайна! И ещё один вопрос, который тревожит до сих пор: почему бифштекс рубленый неизменно подаётся с яйцом? Кто сказал, что это вкусно, гастрономически совместимо? Покажите этого изобретателя, и он будет вызван на дуэль на бедренных костях угробленной им коровы.
   Итак, он встретил её, и она была не одна. Анечку гулял апоплексического вида субъект, лет на двадцать старше её.
   "Благодетель" - так окрестил его Жорка, он же спонсор, но это словечко появится позже, был пьян той редкой и особо неприятной формой опьянения, наблюдая которую хотелось бросить пить раз и навсегда. Он не возбуждался от алкоголя, он от него закисал, косел, соловел и, что самое ужасное, мрачнел. Вот уже полусонно прикрылись веки, утратила чёткость артикуляция, стали неверными жесты, а он, вместо того чтобы прекратить пить, потушить сигарету, усиливающую дремотность, продолжал безостановочно курить, столь же безостановочно подливая себе.
   Многоопытный в амурных делах студент быстро усёк ситуацию. Послал парочке бутылку коньяку, подошёл, представился благодетелю старым школьным товарищем Анны, но за стол к ним не сел и на танец даму не пригласил. В Жоркиной блудливой голове созрел план взятия реванша за разбитую в молодости морду у подъезда. Дело в том, что кроме парадного входа, где располагался бар и туалет, в ресторан можно было ещё войти через вестибюль гостиницы, и это обстоятельство как нельзя лучше способствовало реализации придуманного Жоркой плана. Когда через час благодетель совсем окостенел, Жорка пригласил Анечку и, ощутив по интенсивному контакту бёдрами во время танго готовность партнёрши к продолжению танца в другом месте, дал ей подробную инструкцию дальнейших действий. Он вернул даму на место и быстро вышел в вестибюль. Через пять минут Аня направилась в сторону туалета, но в оный не вошла, а, быстро покинув ресторан через парадный вход, появилась в вестибюле гостиницы со стороны Комсомольского проспекта. Ни слова не говоря, спустились в подсобку. Жорка знал там каждый закуток, потому что подрабатывал в свободное от учёбы время в ресторане грузчиком, и в антисанитарных условиях, на каких-то ящиках Жорка совершил самую прекрасную в его жизни аморалку. О том, чтобы раздеть возлюбленную, не могло быть и речи, поэтому практичный доктор просто отодвинул в сторону влажную от желания тонкую полоску ткани и устранил препятствие.
   "Мёд и молоко под языком твоим, красавица", - шепнул на ушко царь Соломон, но Жорка так был занят, что не услышал мудрейшего. Потом Анечка вошла в ресторан через парадный вход, намочила руки в туалете и, демонстративно вытирая их, села за стол. Окончательно забуревший покровитель ничего не сообразил. Жорка рассчитался и вышел. Он не мог после случившегося видеть их вместе и представлять себе, что это сокровище будет принадлежать сегодня вечером осоловевшему рогоносцу.
   Несколько дней он находился под впечатлением произошедшего, но и в этом случае всё испортили сидящие в голове литераторы. На этот раз подвёл любимый им Иван Алексеевич Бунин. Он непрестанно проводил параллель между Жоркиным состоянием и душевными муками поручика из рассказа "Солнечный удар" и не дал Жорке страдануть по-настоящему. Многочисленные и затейливые в любви подружки быстро утешили будущего доктора, но Анечку он не забыл, вспоминал её часто, и в такие минуты ему казалось, что он явственно ощущает пьяно-сладкий вкус её языка и обоняет запах её молодого, крепкого и распалённого жаждой сближения с ним тела.
   И вот она стоит перед ним, безобразно, невероятно постаревшая, и смотрит на него устало и почти отрешённо. Дело даже не в том, что у неё скорбно опустились углы рта, сморщилась, утратила тургор кожа и отвис подбородок, и не в том, что тело её подверглось чудовищной возрастной деформации. Как врач и вообще человек наблюдательный, он обратил внимание не только на болезненную тусклость когда-то прекрасных глаз, но и на беловатый ободок вокруг радужки - абсолютный клинический признак тяжёлого раннего атеросклероза. Словом, старуха в сорок лет. Что с ней произошло? Тяжкий ли недуг телесный или душевные переживания так износили организм, или генетически она была запрограммирована на раннее старение - неизвестно, но перемена была столь разительна, что Жорка от изумления не мог связать двух слов. Поговорили о чём-то несущественном и расстались ко взаимному удовольствию. Он не мог видеть, как она стеснялась своей внешности, она не могла вести себя естественно со сверстником, выглядевшим моложе её на двадцать лет.
   Доктор вошел к себе в подъезд, и тут же голосом поэта-песенника завыл в голове популярный: "И вот вчера, угрюмо, сухо, войдя в какой-то хмурый зал, я безнадёжную старуху средь юных женщин увидал..."
   "Да пошел ты..." - невежливо оборвал его Жорка и на вопрос Клавы, почему он вернулся без кефира, посмотрел на неё серьёзней обычного и прочитал:
   Как хорошо, что не увижу
Подруг моих минувших дней.
Пусть остаются сердцу ближе
На полке памяти моей.
   Хочу вас помнить молодыми,
И, завершая жизни круг,
На ваши локоны седые
Пусть смотрит преданный супруг.
   Замаскировавшаяся под старуху Анечка была его музой.
   - Ну вот, я же говорила, что ты можешь без мата писать, - радостно засуетилась Клава, - давай, пока эти, которые в голове, не мешают, напиши что-нибудь путное.
   - Гимн, что ли? - задумался Жорка. Взгляд его остановился на маленькой книжице в бежевом переплете. Это был томик Баркова. Он открыл первую страничку, прочитал начальные строчки "Оды пизде" и сказал с весёлой решимостью:
   - А я тоже напишу оду, но только без единого мата и гораздо эротичнее.
   Но сначала нужно было отомстить именитым, сидящим в голове, - попили кровушки, не приведи господи никому. Жорка написал эпиграф:
   Боккачио и Апулей!
Барков с затраханной вдовою!
Снимите шляпы поскорей!
Вы все засранцы предо мною!
   - Опять мат, - огорчилась Клава.
   - Во-первых, это не мат, а социалистический реализм, а во-вторых, прошу не мешать, - озадачился на минутку Жорка, - чёрт с ними, обойдусь без эпиграфа. Он никогда не писал оды, но как человек просвещённый предполагал, что высокий слог немыслим без восклицания "О". Он задумался на мгновение, но не потому, что не знал с чего начать, а потому, что позабыл, чем отличается восклицание от междометия и отличается ли оно вообще, покумекал немного, так и не вспомнил, решил, что это неважно, и, ни разу не остановившись, написал:
   Ода клитору
   О! Клитор! Холмик сладострастья!
Язык любви меж нежных губ!
Ты даришь миг такого счастья,
Коль собеседник твой не груб,
Умён, не старый до маразма
И смыслит в технике оргазма.
   Как перед боем два быка
Друг друга нюхают тревожно,
Так два дрожащих языка
Соприкоснулись осторожно,
И тот мужской - гурман и дока -
Вкусил чуть-чуть из чресел сока.
  
   О! Сокровенное из плоти
Желанной женщины тобой.
Как сука сок даёт в охоте,
Так похотливою слюной
Наполнен алчущий твой рот,
И плоть мужская брюки рвёт.
   И огнедышащею пастью
Всоси до корня клитор весь,
А он уже наполнен страстью,
Его кусать, жевать и есть
Хотелось бы, но тут остынь.
Разочков двадцать вставь и вынь.
Ты знаешь что, куда и как,
Ты - спец, любитель и мастак.
   И вновь язык! Но только ниже,
Там ощутимее бальзам!
Она сама подставит ближе
Своё сокровище к губам.
Восторга чудное мгновенье!
Но тут усиль прикосновенье.
   Как можно чаще языком!
Сейчас в экстазе дрогнет тело,
Следи за нежным бугорком,
Там удивительное дело:
Он был с горошину - и вот!
Как возбужденный член, встаёт!
   И стон, и бёдра сдавят шею!
И, как всегда, любви венец!
Нет! Я советовать не смею
Опять совать в неё конец.
Смотри по даме, иногда
Дать отдохнуть ей не беда.
   - Ну что, не мешали? - Клава вошла в комнату.
   - Да пытался тут один, начал мне втирать: "И сердце просится к перу, перо к бумаге", но я его послал.
   Клава начала читать, и дыхание её углубилось.
   - Это порнушка.
   - Объясни почему, обоснуй.
   - Потому что, когда я её читала, - я захотела на травку.
   - Это Баська у Бабеля захотела на травку.
   - Я тоже, - настаивала Клава.
   Неутомимый в любви, как стайер, Жорка, может быть, впервые в жизни проделал приятный ритуал в некоторой рассеянности. Не вполнакала - там было всё в порядке, а как-то невнимательно или, если точнее сказать, отвлечённо.
   - Ведь не опубликуют, - переживал Жорка.
   - Конечно, не опубликуют, - читала мысли Клава.
   - Но почему?
   - Потому, что в слове "клитор" есть что-то неприличное.
   - А слово "пизда" у Баркова приличней, что ли?! - закричал Жорка, срываясь с постели.
   Клава задумчиво посмотрела на симпатичный каштановый треугольник внизу живота и, не ответив на заданный вопрос, предложила воспользоваться методом Солженицына, напомнила про всякие там: "пошел на фуй, маслице-фуяслице".
   - Что же мне "Оду флитору" написать, что ли? Идиотизм какой-то. Ну и пусть не опубликуют! Я подарю эту оду сексопатологу, - решил Жорка, - самый глубокий импотент про флитор прочитает, и бегом к мадам.
   - Нужно не подарить, а продать, - посоветовала практичная Клава и начала укладываться спать.
   - А вот скажи, только честно, уделал я Баркова или нет?
   - Ну, как ты можешь сравнивать?
   Жорка затих, не зная, в чью пользу будет сравнение, а Клава продолжила:
   - У него там грязный, голый мат, а у тебя замечательная, вызывающая совершенно конкретное желание эротика. Ну конечно, уделал, ещё как уделал, эротичный ты мой.
   С тем и уснули.

   Schlag-anfal - удар, паралич, инсульт (немецкий).
   Сабра - родившийся в Израиле (иврит).
   Asyl - убежище, приют (немецкий).
   Aussiedler - переселенец (немецкий).
   Metzger - мясник (немецкий).
   GeschДft - дело, занятие, торговля (немецкий).
   Termin - срок (немецкий).
   Verdammt - проклятие (немецкий).
   Schinken - окорок (немецкий).
  

 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
А.Круз "Эпоха мертвых. Прорыв" И.Сыромятникова "Разрушители" Р.Артемьев "Селеста" О.Мяхар "Дневник мага" Е.Самойлова "Грозовой Сумрак" В.Ночкин, А.Левицкий "Череп мутанта" В.Романов "Охота на монстра" Н.Щерба "Двуликий Мир" В.Рощин "Зови меня Ястребом" А.Алисон "Герцогиня" О.Баумгертнер "Связующая магия" Д.Распопов "Мастер клинков. Начало пути" О.Верещагин "Чужая земля" И.Зорин "Гений вчерашнего дня" Ю.Иванович "Отец Императоров-3. Империя иллюзий" А.Гурова "Последний воин Империи"

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"