Моя мама не была Одри Хэпберн, мой папа не был похож на Алена Делона. Когда они думали о ребеночке - то не видели меня красавицей в легком платье. Тогда люди жили не для того, чтоб совпасть с картинками. Странно, да?
Мама меня рожала просто для жизни, не совсем отрепетированной, а как получится. Она не вешала у меня над кроваткой портрет: это бабушка в молодости. Будь похожей на нее. Нет. Считалось, что я найду сама себе образцы, сама найду, на кого быть похожей.
И вот когда усталая мама приходила с работы, я видела только ее и ее усталость ( и, конечно, батон колбасы, который торчал у нее из сумки). Но мама, нарезая хлеб, садясь за стол, была частично довольна днем. Не могла она быть совсем не довольна. Хотя у нее не было ни дорогой сумочки, ни шляпки, и она всегда, всю свою жизнь, страдала от полноты. Есть полные люди, которые не страдают. Есть те, которые умудряются похудеть. Мама была вечная страдалица. . И очень гордилась, когда наконец сбрасывала несколько килограмм, например после юга.
И прошло три года, десять лет, сто лет - а мама все была такая же усталая и у нее так же не было шляпки, и она так же хотела похудеть, и только десять процентов ее мечтаний сбывались. Но, опять же, снаружи я не знала - может, ей хорошо и так?
Однажды, когда на работе выдали зарплату, я зашла к подруге в мастерскую. Подруга работала в театральной мастерской, у нее было художественное образование, а мама у нее была пробивная и в том числе и шила. Так что Аня была в театральном мире по трем основаниям: как наследница пробивного таланта, как швея и как художник. На самом деле я никогда не видела, чтоб она сама шила. И более скромного человека я не видела. Но она умела рисовать - это да.
И вот я стояла среди всех этих ворохов кружев, лент, и мне не хотелось видеть спектакли этого театра. Зачем, на сцене это все так взвешенно, обдуманно и сиро. А здесь - все вперемешку и много.
Я пришла в такой восторг, что решила сделать что-то роскошное. Я не могла сама надеть все эти театральные платья, и я не хотела даже ничего покупать для себя. Но мне хотелось сделать что-то роскошное. Купить "предмет роскоши" для милого человека - мамы.
Я повела ее в другую мастерскую, где делали шляпки, и сказала. Выбери. Примерь. Вот эту, с серой эгреткой. Неужели ты не хочешь хоть в раз в жизни пройтись в шляпке со серой эгреткой - слово-то какое!
А она взяла в руки шляпу, посмотрела и бросила. И вышла из мастерской очень сердитая. Я ее догнала на улице и пошла рядом. Пристыженная. Тогда она сказала, что не хочет глупых подарков. Если б что-нибудь нужное - это да. Я издеваюсь над ней, что ли?...Нет! - сказала я испуганно. Я не издеваюсь. Мне самой эта шляпка понравилась. И больше я не стала ничего говорить. Я просто шла рядом и несла молчание- очень тяжелое, казалось, оно никогда не кончится. Ну, вы знаете, как это бывает.
Хотя я знаю, что она сама всю жизнь мечтала о том, чтобы похудеть. И носить легкие платья. И путешествовать. Приезжать и уезжать на вокзалы. С чемоданом лавировать в толпе. И, прикрывая глаза рукой от солнца, смотреть на Рим. И быть совершенно непрактичной.
И дня три я чувствовала себя виноватой, и мыла посуду без напоминаний. А потом забыла, что произошло, и снова смотрела, как мама кладет хлеб и ставит банку с огурцами на стол.
Я снимала сковородку с огня и подавала ей на тарелке рыбу и картошку. Она смотрела на тарелку рассеянно, а потом заливала все майонезом.