Она стояла на Юстоне и вертела головой. Какой-то сбой в расписании, молчание подруги - и там, где раньше были проложены досточки, пусть шатко, но достаточно, чтоб пробежать и не споткнуться - возникала дыра.
Ну, может, пока не дыра - но опасная зыбкость. Десять минут она трясла мобильник, как градусник, - потом подруга прорезалась, и опасная дыра - заросла.
И сразу стало так весело, что можно было притвориться - что досточки не опираются с двух сторон на пустоту, а - лежат на прочной основе, и жизнь хороша и распланирована, как у всех.
Или наоборот - представить, что жизнь - легкий набросок, привязанный к земле тремя точками, и так - нормально и не страшно.
Она пошла в Бутс, купила одноразовый шампунь и гель для душа, расческу и тушь- и почувствовала себя одноразовой, свободной, готовой вместить в себя - любое новое, доверчивой к любому развитию событий.
Она бежала по эскалатору вниз, как заправская лондонка- и пыталась взбить себя, как перину, для встречи с подругой -- чтоб шаг стал бы легок, реакции - быстры, и шампанский смех пузырился бы на губах... Чтобы сразу вскочить в верный тон, и потом - только добавлять и добавлять смешное, необъяснимое безумие. Ведь это все и был - Лондон.
Довзбивать удалось только до среднего состояния: улыбка сонно плавала на лице, как засушенная и снова размоченная клубничина из утренних мюслей. Досадливая апатия была там, где планировалась - радостная готовность. Но была еще надежда, что все исправится, раздухарится.
Подруга ее встретила - в марлевых штанишках и бумажной куртке.
- Да ты что? - воскликнула провинциалка, пораженная. - Так носят? А если дождь?
Сама она была одета всего лишь в белое непрактичное платьице, которое снималось слоями: запачкается рукав - отрываем рукав, а под ним - еще один. Запачкается карман - отрываем карман, и новый прикрепляем, на липучке. Это платье она купила (очень дешево) в последний свой приезд в Лондон, и так гордилась им, что даже не надевала на местные тусовки - деревенщина не поймет.
А тут, смотри-ка - новые моды!
Подруга, подстриженная как девочка, без косметики, рассеянно посмотрела вниз:
- Бумажное? А, это давно носят. Ну, дождь - тогда раскрываешь одноразовый зонтик. Или так. Оно только покоробится, не разлезется. Да у меня и для тебя есть
- Есть? - она пыталась смирить жадность в голосе. Ей нравилось, когда ей дарили вещи. Хотя эти вещи все чаще и чаще бывали не-вещи. Как сейчас: платья из тряпичных становились бумажными, так пойдет - скоро будут просто рисоваться на теле. Но все равно - прогресс, лондон, круто.
Через полчаса она переоделась в новое, непрочное, и чувствовала себя столичной штучкой.
- Пошли, пошли, - торопила ее подруга. - Пошли в кино.
- Какое кино? - спросила. она.
- Ну, у него пока нет названия, - сказала подруга. - Что успеют, они доснимают без нас, а потом - с нами.
- А что за кинотеатр? - спросила она, пытаясь хоть что-то расставить по местам.
- Его сейчас строят, строят! - сердито и радостно кивнула подруга - и они побежали под дождь, в бумажных куцавейках и марлевых сапожках.
Под дождем лицо подруги сморщилось - должно быть, оно тоже было бумажным.
Провинциалка украдкой разглаживала свое лицо - куда они идут, что там за люди? Может, они заметят, что она сморщилась под дождем?
Но люди оказались - тоже заправские лондонские, одноразовые, нанятые на одну ночь: итальянцы, две мрачные испанские девочки, и три француженки.
Их можно было не бояться - они были здесь не для того, чтоб указывать на огрехи, а чтоб взбить ночь и дождаться утра. При виде подруг они сразу закричали почти искренне, водрузили на них какие-то шляпы как колесо от телеги, дали в руки треугольник, чтоб бить по нему тонкой спицей - словом, творчество закипело.
Почти красивый парень ходил и бил в бубен, глухо, как рисом по рисовой бумаге, и что-то кричал, и было весело.
На стенах порхал свежеснимаемый фильм, у которого не было ни сценария, ни сюжета, был только 'ряд' и 'настроение'... Пара девочек возились с аппаратурой, задумчиво передвигая пальцем какие-то рычажки, но нельзя было понять, связано ли передвигание рычажков с мелькание на стенах.
Она начала уставать, но никто вокруг не показывал ни малейшего признака усталости или нетерпения. Булькающая музыка приятно кружилась, и тот же самый час между двенадцатью и часом - повторялся и повторялся снова и снова... В какой-то момент все встали и изобразили вокзал - она играла приезжающую в Лондон - и в руке у нее был чемоданчик - не ее, но почти такой же, как ее, и в другой руке - одноразовый шампунь.
Все это уже было - подумала она. Все радовались, узнавая знакомые лица, часы, жестяной голос, объявляющий поезда - было видно, что они много времени проводят в дороге, и для них все - привычно и нереально.
Потом все захлопали, и стали кричать и восторгаться, и какой-то свет включили, а какой-то выключили, и стало видно, как у всех потемнели и сморщились лица, стали совсем утренними...
Девочка с белой звездочкой во лбу ходила по залу и с веселой улыбкой раздавала дольки дыни и чистые бумажные маски. Некоторые отказывались, но многие радовались новым лицам - они надевали их, разглаживали обеими руками - и тут же забывали себя и своих знакомых и были готовы куда-то бежать, пока не размокнут и не покоробятся.
Она обернулась, чтобы найти подругу - но подруга, последние полчаса нервно дергавшая себя за щеки - уже тянулась к последней маске. Вот она дотянулась до бумажного круга с прорезями, надела его -и лицо ее стало спокойное и белое, как у гейши, и короткие светлые волосы торчали из-под резинок..
- Марина! - крикнула провинциалка встревоженно.
- Ах! Какая вечеринка! А я - я тебя знаю? - обернулась к ней подруга, улыбаясь новым, чистым бумажным лицом.