Гермафродит Илья Викторович: другие произведения.

Сетования умирающего писателя.

Я не могу больше сочинять.

Причина вполне понятна. Мой дом саморазрушился, а это было единственное место, где я мог работать. (Грезит, скорее всего). Нет больше моего стола и окна, выходящего в Мир, а значит, нет и самого Мира, в который я мог заглядывать с тоской и вопрошением.

Мои книги выброшены на помойку...

Может быть, лучше было бы, чтобы их сожгли?

Да, свеча догорела, ночи кончились; я избавился от графомании. Опасная штука.

Сюртук мой, единственный, истлел от времени. А ведь выходить в свет я мог только в нём.

Очень хорошо помню всех, кого создал: эти лица, имена, души, тела, волосы и деревья без листьев...

Никак не могу понять, чем же была плоха классификация животных на: принадлежащих императору, издали похожих на мух, нарисованных верблюжьей кисточкой и не принадлежащих императору. Видимо, досточтимый профессор ошибался.

И теперь нет ничего. Говорят, я переехал в новый дом. Но здесь нет тишины. Мне не дают читать и отобрали бумагу с чернилами. Всё, что мне остаётся - воспоминания о моём доме и моих, как их все называют, произведениях.

Я отказываюсь есть и пить; спать не могу - тени преследуют мою душу - грёзы наполняют сознание, а выхода просто не существует.

Я всё чего-то жду. Что-то должно случиться...

Смерть, видимо...

О, мой дом. Как же я там жил! Как я был одинок и счастлив.

Иные проникают в моё тело, я перестаю принадлежать себе. Страницы кто-то читает. Любое моё слово превращается в образ, а он становится жизнью и длится в Бытии.

Надо прекратить это

/Он не может даже думать/

Огнецвет зацвёл на почве бездыханной.