Гирлянова Ирина Вениаминовна: другие произведения.

И Русь..

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-20
Peклaмa
 Ваша оценка:


ИРИНА ГИРЛЯНОВА

   "Ты, Ирусь, лучше бы о любви писала...Цветочки там, птички... Красиво и безопасно. И впросак не попадешь. Все в любви - специалисты! А ты, Ирусь, извини, лезешь, куда не знаешь."... Извиняю. Но уже залезла и теперь не вылезу. Дудки-с. И у канареек есть сердце. Жить в обществе и быть свободным от общества - невозможно. Не я сказала. У кухарок тоже есть глаза и мозги. И "Русь" - для меня понятие не абстрактное.
   Это сам воздух тех мест, где я родилась. Впиталась с материнским молоком "русскость".
   Говорят, - русские в Украине... Неточно. А Украина чья? Тоже русская, великокиевская...
   Русские - слово прилагательное. К той земле, куда судьба занесла. Прилагают к ней руки и силы... Неужели так необходим образ врага? Разделяй и властвуй...
   Ты бы, Ирусь, лучше пошла на кухню борщ варить... Иду. Куда он денется, тот борщ... Было бы из чего...
  

***

   И русь, и весь, и чудь, и меря...
   Земля обильна...Приходите...
   Сидит тетерею-тетеря
   наш бестолковый местный житель.
   Пожалте, Рюрики - Труворы,
   вставлять мозги, нести культуру
   и пополнять в теченье скором
   всемирную литературу.
   Убить своих, Аскольда с Диром,
   а после плакать на могилах?
   Эх, быть бы живу, не до жиру!
   Земля хазаров невзлюбила.
   Земля полян, древлян, словенов, -
   гостей варяжских привечала.
   И было так обыкновенно, -
   себя уничижать сначала.
   Земля обильна...Толку нету...
   Судите нас, владейте нами...
   Здесь хватит воздуха и света,
   чтоб долго нас пинать ногами,
   чтоб хитрости Олега с Ольгой
   потом потомки возносили,
   чтоб, обезболив, обездолить
   Русь Киева и Русь России.
   Элементарно: власть - кровава.
   Чудят и бают без Бояна.
   Намеренна и постоянна
   история крутого нрава.
   В мать городов, который Киев,
   пожалте вы, - земля обильна!
   Не жалуйся, мужик двужильный,
   пришибленный...Мы все такие.

***

   Игорь горя хлебнул: умер Рюрик, и мальчиком грустным
   затаскал его родич Олег по горам, по долам...
   Новый город, - не Новгород, Киев какой-то капустный,
   новой родиной стал. Что она тебе, княже, дала?
   Велес, Хорс и Перун, вы вложили оружье
   в эти руки, чтоб греки свой крест принесли целовать,
   мир у Скифи Великой просить средь дружины орущей,
   подбирая по-лисьему льстиво дары и слова.
   С поволокою паволок, узорочьё загребая,
   хорошо восвояси убраться мирком да рядком.
   С Византией тягаться не стоит, - затея пустая.
   Хватит собственных дел над своею славянской рекой.
   Но кончается всё: и добыча, и блажь, и терпенье.
   Вот, из греков к древлянам повадился. Бей же своих!
   Город Искоростень или Коростень, - это знаменье.
   Из корысти пришел - здесь останешься, жаден и лих.
   Захлебнуться корыстью, - для князя, - обычное дело.
   Где-то плачет вдова. Позже слёзы заменит на кровь.
   Игорь Малом убит. Игорёвое грязное тело
   мало-мальски в земле. Но страшенное дело - Любовь!
   Не по-бабьи ж ей выть в стольном граде, как будто в Путивле!
   По забралам зазря не печатать неслышно шаги.
   Боже правый! (Любой!) В этом городе смертнопротивном
   вражьей крови напиться и мстить! Ох, как мстить, - помоги!
   И, не выплакав слёз, по-житейски ни в чём неподсудна,
   без живинки в глазах принимаясь за страшную месть,
   будет Ольга любить даже мёртвого мужа, покуда
   упокоится в этой же, чуждой обоим, земле.
   Двадцать лет без Него, с воеводами править и княжить,
   осаждать и сжигать, исхитряясь, дворов города,
   и в далёком Царь-граде стать царскою крестницей даже...
   Ох, страшенное дело, - Любовь! И тогда, и всегда.
  

ПЕРУН (перевод из Г. Половинко)

   Тяжёлой трухлявой дубовой колодой
   сплавляют меня по Днепру.
   И сила - силюща на кручах немого народу
   не крикнет: - Вернись же, наш бог, наш Перун!
   И сила - силюща на кручах немого народу
   не скажет надменному князю: - Верни!
   А только в холодную чёрную втупились воду,
   в днепровскую воду, где я, да камыш, да челны.
   Тащили меня, пока в реку не кинули, охнув.
   И руки умыли, вздохнув с облегчением: - Ох!
   А князь на коне усмехнулся и шутит: - Ну, бог с ним.
   А бог не со мною. Я сам ведь пока ещё бог.
   Мне льдина ко лбу притулилась, зловеща и люта,
   пристану ли к берегу, - вновь отпихнут, как тогда...
   Молчите вы, люди, и я не завидую людям.
   Чем так онеметь, пусть уж лучше уносит вода.
   Глазницами в небо, на сивое небо взираю.
   Кому помолиться? - Ну, разве себе, - никому.
   Я зла не держу, и тебя я, мой князь, понимаю.
   Тебя, мой народ, мой предатель, понять не могу.
   Так вы говорите, что правда у вашего Бога,
   его вам за кислою пазухой князь ваш привёз?
   Ведь вам всё равно, одного ли просить иль другого,
   лишь только б исправно возил вас Туда перевоз!
   Меня провожает лишь пух лебедей над Почайной,
   да гуси гогочут, да волки споют иногда...
   Ну, кто же со мною? До моря, со мною отчаясь?
   Никто. И ничто.
   Только я... и века... и вода.
  
   ***

"Три полосы, как шрамы от трезубца

мне старый куст оставил на щеке..."

Г. Сусуев

   Упала русь у края возле моря.
   Даждь-бог с Перуном, как огонь и дождь.
   На то князья, друг с дружкой чтобы вздорить, -
   не я тебе, так ты мне "фейс" набьёшь.
   До гопака, хоть гопаньки, - далече.
   Трезубец - не гарпун, но вилы в бок.
   Дорвался княжить, - голову на плечи,
   а не качан, не чайник. Что, слабо?
   Украдкой укради времён развязку.
   Сильвестр иль Нестор, выбривай хохлы!
   И временную летопись из связки
   растаскивайте в разные углы!
   Мы - жили-были, а теперь - отдельно
   кто жил, кто был, кто вороньём кружил,
   кто вдрызг ударом поражён смертельным,
   кто на трезуб наматывает жил.
   Упала Русь. Распалась на уделы.
   Римэйки. Бандуристы. Гусляры.
   И ничего, Перуне, не поделать.
   И нечем даже, Дажде-боже, крыть
   Между собой устраивая распри,
   традиции истории блюдём,
   на свете белом проживаем наспех
   с очередным оранжевым вождём.
   Ну, нет на нас хазар и печенегов!
   Мы в диких танцах погрязаем сплошь.
   Но, слышите, - затачивают нож
   На игорей, мстиславов и олегов.
  

***

"Несусь на них, таких же кареглазых.

И знаю, что они - лишь часть меня..."

А. Косогов

   Тмуторокань. Редедя. Кровь касогов...
   Мстислав немудрый вытирает нож.
   История застыла у порога,
   И ни черта в ней, боже, не поймёшь!
   10-й век, и Киев с Ярославом
   мудреет с ликом Спаса на крови,
   и русский бог языческого нрава,
   - Убей! - благословляет, - И живи!
   Возьми богатство: землю, дань и жёнку,
   потом по-братски погоняй братка...
   Мочи касогов! Дальнюю сторонку
   тмутороканью прибери к рукам!
   ...Се, благородно, богородно в мире!
   Убийство и разбой восходят в раж.
   Прости, Косогов! Спи в своей квартире!
   Чего теперь уж, кареглазый наш!
   В Чернигове, в гробах святого Спаса,
   который век не замолить грехов.
   Наш Бог на нас глядит с иконостаса,
   осатанев от водки и стихов.

***

   На Ольмином дворе, на Щековице - кости.
   И здесь - борьба за власть, убийства древний прах.
   Вы - миру не князья! Князь - Сатана! И бросьте
   захваливать себя на киевских буграх.
   Знать, в черепе змея не зря, призрев Олега,
   шипела и ждала: когда ж приедет он?
   Хоть столько лет прошло и прошлогодних снегов,
   но и поныне "Власть - убийственна!" - закон.
   Он убивал и сам, Олег, - за власть радея, -
   Аскольд и Дир лежат, - прижались чужаки...
   Змеёй укушен тот, кто сам был в роли змея,
   убийца и хитрец варяжеской руки.
   Был Вещим? Это всё лишь похвальба и враки,
   что распирали дух в Олеговой груди...
   Сжимают кости рук для справедливой драки,
   чтоб мстить за всех полян, князья Аскольд и Дир.
   На Ольмином дворе их погребли, как надо.
   И моют кости им не люди, а дожди.
   Земля же - стерпит всё! Ей только дайте ладу.
   Пусть землю не клянут. Клянутся ей вожди...
   Хоть тридцать лет греби, хоть прозябай четыре, -
   но следующий князь придёт во тьме, как тать.
   И нечего ловить в подлунно-клунном мире,
   и нечего хотеть, считать и почитать.
   У каждого свои и берега, и беды,
   и войны, и враги... Одно - лишь боль да смерть.
   Вдруг выползет змея, - предав земле победно
   всё то, что вам дала лихая круговерть?
   Мать городов встряхнёт, как камни, кости ваши...
   Дела или тела, - всё перемелет в тлен...
   И что потом о вас потомок дошлый скажет
   на Ольмином дворе, на Киевой земле?

***

   О, горе побеждённым! Это ясно,
   как божий день! Какие в том права -
   кровь проливать, гноить себя напрасно
   и слышать густо-гнусные слова!
   Древлян, полян измешивая роды,
   на побегушках в греки из варяг,
   из стран суровых северной природи
   принять князей... И лобызать их стяг...
   Быть побеждённым - не имеешь права?
   А если сталось так, то что сказать?
   Неужто, жить - нельзя, и лишь отраву
   пора принять, навек закрыв глаза?
   Ведь всё одно: засудят и умоют,
   чтоб дни-деньские лгать сквозь толщи лет!
   Глянь, после драки - машет больше вдвое
   корявых рук. Но только толку нет.
   Отстреливают тех, кто был не с ними,
   кто шёл не в ногу, бился головой...
   Так втопчут в грязь, что не отмоешь имя,
   от пятен не отчистишь облик твой.
   И перепишут летопись, как надо.
   И беспардонно вас же оболгут...
   На небесах сподвигнете награду.
   А на земле - преступник вы и плут.
   Судить всегда ведь легче издалече,
   где ясно, кто есть кто. Кто - друг, кто - враг.
   Хоть не бывает мудренее вечер,
   но это легче - осуждать с утра.
   Когда и вправду - "з погребу видніше",
   и безопасней врать, перечеркнув
   историю, найдя в ней чище ниши,
   переписав в ней строчку не одну.

***

   И всё дробим, дробим, - уделы вяжем,
   чтоб утереть когда кровавый пот...
   Чтоб мерить на сажень, аршин - по-княжьи -
   всё, что осталось...В том числе - народ.
   Опричь себя, любимого, не видя
   вкруг ничего и никого порой,
   быть празднословом... Сатана, изыди!
   Не наигрались что ль твоей игрой?
   По прутику весь веник растащили,
   и чем теперь подместь подмётный сор?
   Все жития, хождения и были -
   мы позабыли. Мёд истёк с усов.
   Не намотать на них историй пряжу.
   Хоть орд и морд прошлася Русью мгла,
   но ничему не научила в раже,
   да и чему нас научить могла?
   Владеть собой - попросим вновь варягов:
   порядка нет, хоть земли велики...
   Меняем цвет своих славянских флагов,
   свои хоругви - режем на куски.
   Меч Агрика и сагайдаки - спрячем.
   Куда подальше, чтоб соблазн изжить.
   Как грек Гомер, Боян наш - был незрячим,
   пел, как кобзарь, про ту ж дрянную жизнь.
   Поэтому покается Каяла
   и, замышлений больше не тая,
   Рось ко Днепру прижмётся речкой малой,
   как половчанка к резвости коня.
   Сын Игоря дочь Кончака целует,
   а мы всё делим, делим... И вразнос
   собой торгуем исподволь и всуе,
   национальный вывернув вопрос.
   От Святослава и от Мономаха
   до наших дней нам рознь глаза слепит.
   Но божьего в душе уж нету страха.
   И здравый смысл, как память, в бозе спит.

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ.

   Мы начинаем променад,
   которому во благо - лихо,
   где божий сад, где чёртов ад,
   где еле обозначен выход,
   где вера глупая сама
   нас опускает на колени,
   где тёмных тюрем терема
   на улицу бросают тени.
   Мы начинаем дни конца.
   До нас их вдосталь начинали.
   Благодарим за всё Творца
   и К, чуть меньшую чинами.
   Который век начнём с потех:
   в гробах лежать и ждать Мессию.
   Загнали на уголья всех
   русь Киева и русь России.
   Древнееврейский алфавит
   страшенно, бешено успешен,
   не почкой, черенком привит
   в язык языческих черешен.
   Хоть око вырвано моё
   и зубы - все - повыбивали,
   я верю в мелкое враньё,
   но - никогда! - в обман обвальный.
  

ВОЗВРАЩЕНИЕ.

   Нагородили город из дорог,
   домов огромных и дворов-колодцев.
   Кто смел - тот съел! Кто смог, тот свой порог
   приколотил, забив места под солнцем.
   Столичным псам завидую почти,
   но город свой на ваш не променяю.
   Привыкла старину и старость - чтить,
   но этого в моём хватает крае.
   И, на краю разверзнутых небес,
   под грохот уезжания, по-русски,
   спрошу: где ваш дремучий чёрный лес,
   где дышат горки и влажнеют спуски?
   Ведь, ныне, нацепляв везде крестов,
   вы чудотворство в тиражи пустили.
   В духовности, до духоты пустой,
   косятся на метро автомобили.
   Ни хрен, ни редька. Всё одно горчит.
   И, подчиняясь брошенному клику,
   вы ищите, всё потеряв, ключи
   в исконном, русско-киевском, великом.
   И ваш Владимир, на ветру сыром,
   в который раз все принципы меняя,
   (кумир ли, идол?) - смотрит, как метро
   поверхностно ползёт на Днепр трамваем.
   Налево, вправо - всё одним-одно,
   куда грести: к Америке ли, к Польше...
   Я - уезжаю. И смотрю в окно:
   над нашими лугами - неба больше!
  

БУРЯ В ЛУГАНСКЕ.

   Вещает гром - дождь где-то недалёко.
   Нашествие. Пришествие. Налёт.
   Мой город, перепуганный жестоко,
   в ладони листьев по-плебейски бьёт.
   Внезапных молний золотые змеи
   кусают земли, - те, что им видны.
   Все прячутся и прячут, что умеют,
   что успевают спрятать до "войны".
   Артподготовка всех небесных воинств.
   Противник зол и в бешенстве могуч.
   Не колесница, целый бронепоезд
   несётся в прорубь бесконечных туч.
   А вдруг потоп? Конец шального света?
   Что ныне грому громко предвещать?
   Я, Господи, спрошу: - Зачем же это?
   Ведь ты умеешь верить и прощать.
   Останови ретивых полководцев.
   Ты помудрел ведь с ноевых времён.
   Гляди, твоя армейщина несётся,
   такая же, как наше вороньё.
   В забитый край, где не хватает хлеба,
   по праведные души не спеши.
   Люблю твой дождь, живую помощь неба,
   дающую, по крайней мере, жизнь!
   Люблю твой дождь. Не Дух святой, попробуй
   соединить два "Н" и "О" - в одно!
   В ретортах божьих человечья злоба
   становится нелепой и смешной.
   В круговоротах дерзко, неумело
   отпущенный навёрстываем час...
   Отбой. Мы в этот раз остались целы.
   Но повезёт ли в следующий раз?!

***

   Под дробный пристук каблуков
   подробно высмотрю детали:
   каков же город ваш, каков
   во всей красе фундаментальной?
   Я опасаюсь многих лиц,
   столиц не праздную тем паче,
   куда со всех краёв земли
   сбегают люди за удачей.
   У нас грязюк своих полно,
   но кисели хлебать пристало
   тому, кто падает на дно
   иль кто ползёт на пьедесталы.
   Битком набитая людьми,
   как перегруженная тачка,
   столица благоволит им,
   бросая страждущим подачки.
   А мы живём, сухарь жуём, -
   больная человечья свора,
   провинциальное старьё,
   и стонем под своим забором.
   Не вышли мордой в имидж ваш!
   И под облезлой штукатуркой
   не верим в макияж, визаж, -
   раскраску боевых придурков.
   Сорваться вдруг и в никуда -
   увы, не каждому охота.
   Когда-то молодых судьба
   гнала в походы и в полёты.
   Теперь шагов далёкий звук -
   в прошедшем времени, в тетради...
   Но до сих пор меня, мой друг,
   как на чужбине, - лихорадит.

***

   Иллюзия сытости.
   Иллюзия занятости.
   Себя упрекаем
   в своей неприкаянности.
   Живём, удивляясь
   гульбе и скаредности,
   одни - из богатства,
   другие - из бедности.
   Нет света в туннеле.
   Нет света для поросли.
   И, допинг вливая
   для счастья и бодрости,
   куда-то бредем...
   Так куда же нам деться,
   чертям продавая
   и душу, и сердце?
   Привыкли к болезням,
   обманам и фокусам,
   в кормушки ли лезем
   давлеющим нонсенсом,
   иль бродим наощупь,
   глумясь и отчаясь,
   никто ни за что
   толком не отвечая.
   Факиры колдуют
   над нашею музыкой,
   толкают впотьмах
   животами обрюзглыми.
   Мы - слепы. Мы в склепе.
   Спустите штандарты.
   Поклёпы нелепы.
   Нас нету на карте...

***

   Когда ж вы наедитесь плоти?
   Когда же вы напьётесь крови?
   С заботой о своём здоровье
   вы "кендюх" собственный несёте
   и направляете по миру
   свои немыслимые жерла...
   Вы - интроверты, вы - вампиры,
   стяжатели и "людожеры".
   На десять жизней жрёте, что ли?
   На золотом и с золотого -
   вы упражняетесь. Не боле.
   Не догоняя до простого.
   По головам, ногами в зубы -
   до облаков вам не добраться,
   хоть подхалимы дуют в трубы,
   изображают гром оваций.
   Здесь те, кого вы обобрали
   и те, кому сожгли дорогу.
   У боговыданных скрижалей
   вас не отмоют, слава богу.
   Хоть стройте храмы, ройте ямы
   и оправдания ищите -
   ворам, мошенникам и хамам
   не повернуть к себе событий!
   Пусть вы сметливы и богаты,
   но "жаба" - вас же и задушит!
   Когда-то жили меценаты,
   и те отдали богу душу...

***

   О, жулики, пройдохи, проходимцы,
   мошенники, воришки, шустряки...
   Сторицею вам кормится с традиций
   нелёгкой государственной руки!
   Ваш жуткий подвиг - будто пыль под прессом.
   И тесно от рогов и от копыт.
   Как будто в мире лишь одни одессы,
   избитый приблатнённый колорит.
   И мзду мутузя по вагонным полкам,
   по рангам и чинам - наверняка,
   с товарищем моим, как будто с волком,
   под дурачка валяем дурака.
   Всю живость нрава и моток извилин
   расходуя за свой насущный хлеб,
   я с юмором, наскоком - не осилю
   пространство для обиженных судеб.
   Мне с ними выть, сбивать до крови ноги.
   Матёрого не вычислят враги.
   Не хочешь быть голодным и убогим, -
   сам убивай! А не вослед беги.
   Лукаво щёлкнуть за собою дверью...
   Ещё один есть проторённый путь:
   найти того, кто сможет сдуру - верить!
   Такого же, бродягу, - обмануть!
   И, улыбаясь над своим злодейством,
   всех переврать на встречной полосе...
   Не всё ещё погрязло в фарисействе.
   Но на подмостки вышагнут не все.

***

   Возвращаюсь в свою "тюрьму",
   я и там проживу неплохо.
   До последнего дня и вздоха
   покаяния не приму.
   Одинаков мой мир везде:
   в ритме счастья и лихолетий,
   в яром месиве злых людей,
   на булыжниках междометий.
   Трудно выстоять здесь одной.
   Привыкаю. Хоть где-то рядом
   как реакцией бьёт цепной
   на крутине полураспада.
   Я не верю, что гибнет всё,
   что копилось, жило годами.
   Пусть провинция нас спасёт
   и, как нацию, оправдает.
   Накрываем прощальный стол,
   хоть уже ничего не будет,
   хоть давно проживаем в долг
   у грядущих веков и судеб.
   Среди нас, незамужних вдов,
   беспардонно и бесполезно
   ставить идолов из кусков
   показательности железной.
   В этой жизни не как в игре,
   и тюрьма и сума бывает.
   Нужно людям друг друга греть,
   раз идеи не согревают!

***

   В общественном транспорте жизнь изучайте!
   Такую, как есть. Не как в книжицах будет.
   В домашнем уюте домашнего чаю
   приятельски примут приятные люди.
   Но здесь, в толчее приутюженной, в шуме,
   в движеньи, брюзжаньи, гуденьи и гаме
   живёт квинтэссенция, зуммер безумий;
   случается что-то, случается с нами.
   Вот слой нашей жизни: от корки до корки.
   Здесь зиждется серость больших полушарий.
   Здесь пар выпускают стервозно шестёрки,
   здесь шмыгают, здесь шаромыжат и шарят.
   Пустые карманы - и те берегите,
   в себя не впуская ни глупость, ни злобу.
   На фоне других планетарных событий
   катился автобус, катился автобус.
   Сигналил он обществу голосом трубным.
   Ругались, шарахались, падали люди,
   не зная, что хамство и грязная ругань -
   одно из опаснейших в мире орудий.
   В общественном транспорте - общества срезы,
   его полигоны, углы и скрижали...
   И тащится, тащится куча железа.
   А мы уезжаем...Куда уезжаем?

***

   Прорвалось солнце в прорезь сизых туч
   по-детски безобидно, бестолково.
   Так лето шлёт прощальный светлый луч,
   как доброе напутственное слово.
   И, перепутав осень и весну,
   зацвёл каштан на площади сенатской.
   Нахально кисти в охру окунув,
   не хочет день сжиматься и сдаваться.
   И, павших листьев ворох вороша
   в промокших парках, улочках и скверах,
   Луганска оголтелая душа
   не принимает возраст свой на веру.
   И жить спешит. Как прежде, жить спешит,
   шумит, звенит и тонет в шуме этом.
   Есть в городах подобие души,
   невольно обращённое к поэтам.
   Прорвалось солнце. И асфальт блестит.
   И лица улыбаются смелее.
   Есть в осени порог. Итог пути.
   И втопленные в сень её аллеи.
   Здесь дышится печальней и свежей,
   и холод обнимает зябко плечи...
   Спускайтесь вниз из ваших этажей!
   На почве, пусть неровной, нервам легче.
   И, как подарок, солнца теплый всплеск!
   Так хорошо ловить его в ладони.
   Здесь город мой, как заповедный лес,
   из солнца весь! И оттого - бездонней.

***

   Спросонья - пронестись по улицам!
   Догнать! Попасть! Дойти! Найти!
   С утра здесь парочки целуются,
   девчонки просят подвезти.
   Цветы владеют переходами,
   круглогодичные цветы...
   Здесь народились меж народами,
   здесь ходим рядом - я и ты.
   Не снисходя до визгов транспорта,
   свои лишь джоули спустив,
   здесь ересь дикая - безпаспортна,
   как тёрто-приторный мотив,
   здесь рынка шумное базарище
   с утра грохочет и кипит.
   Здесь "господа" и здесь "товарищи",
   и вечный к жизни аппетит.
   Мой город! Мой ли? Мой же улицы!
   И прошлых празднеств сор мети!
   Пока ещё в тебе - целуются.
   И есть куда с утра идти.

У памятника В.И.Далю.

   Сидит на своём пьедестале,
   в солёной воде на корню...
   Владимир Иваныча Даля
   словарь изначально храню.
   Век свой оболгите, облыжьте!
   Вздыхает "луганский казак":
   -Пожалуйста, голуби, кышьте!
   Ну, что же вы, голуби, так!
   Спасибо, что вместе - не сразу,
   что нет здесь тишайших могил,
   что ветер остроты и фразы,
   как буквы, подавно сменил,
   и, русский упрямо лелея
   в невнятном кусочке земли,
   спустились правее аллеи,
   от Ленина к Далю пришли.
   Имея короткую память,
   готов голубиный народ
   нагадить на голову камню
   и с шумом сорваться в Камброд.
   Куда же вы, голуби, мчите?
   Невпродых прорух и разрух...
   Лечите нас, доктор! Лечите,
   вкрапляя в нас пушкинский дух.

ИСПОВЕДЬ ТОПОЛЯ.

   Мне столько лет, как никому на свете.
   И некому задать о них вопрос.
   Меня когда-то в землю бросил ветер.
   Я зёрнышком упрямо в землю врос.
   На перекрёстке города большого
   расставлю ветви на изжаре дня.
   Я - только тополь. Я не дуб Толстого.
   Но разве это важно для меня?
   Ведь подо мной всё так же дети бродят,
   взрослеют, и уходят, и снуют...
   А я - на месте. При любой погоде.
   Люблю вас всех на голову мою!
   И выхлопы, и выстрелы звучали, -
   я помню многих. Стольких пережил!
   В моём нутре - печати всех печалей,
   а под корой - бугры набухших жил.
   Я - только тополь, но признаюсь честно :
   мне повезло в родном краю земли.
   Меня, для стольких расчищая место,
   ломая, - не спилили, не сожгли.
   И, ветви раскорячив здесь коряво,
   я - радуюсь. У жизни на краю,
   дождю и солнцу воздавая славу,
   я с каждой птичкой малою пою.
   Растелепав весенние серёжки,
   аллергикам - весёлый пух шугну.
   Друзья мои! Потерпите немножко?
   И я имею право на весну.
   На жутком фоне мировых событий
   я - постоянства местного оплот.
   Прошу вас, обнимите, не рубите!
   Я ожидаю вас который год.
   Который год, который раз, под осень
   не верю, что пойду на жар огня.
   Меня когда-то в землю ветер бросил,
   и он лишь может вывернуть меня!

***

   Стихи причёсаны и гладки.
   В них всё предопределено:
   вот сад и детская площадка,
   вот подоконник и окно.
   В веках снискав на это право,
   спокойная до немоты,
   взирает Истина лукаво
   на то, что видим я и ты.
   Но все сомненья отвергая,
   остановившись у ворот,
   да, та, - сермяжная, нагая,
   живая Правда воду пьёт!
   Ей, нищей, ничего не страшно, -
   что ей терять, кого просить?
   Что ей, юродивой, бумажка -
   купюра рубленной Руси !
   В отрепьях и распутьях близких
   кого жалеть, о чём гадать?
   Живая Правда - скандалистка
   и горлопанщица. Всегда.
   Впредь, компромисс не признавая,
   с утра втемяшившись в стихи,
   восстанет правда, как живая,
   очистившись от шелухи.
   Хоть подростково-угловата,
   ободрана, порой груба, -
   она не врёт витиевато
   до белой пены на губах.
   Не то, чтоб хочется услышать
   ей тексты без суфлёров, но
   - Есть Истина!- учил Всевышний.
   А Правда - с нею заодно.

Провинциальный этюд.

   По-губернски нам легко живётся.
   на посёлки смотрим свысока.
   Во дворах подсолнухи под солнце
   подставляют жёлтые бока.
   Кто тут был, но больше - кто тут не был,
   можно рассказать и позабыть.
   Кукуруза тычет пальцем в небо,
   и попала в небо, может быть.
   У домов на клумбах - хрен с укропом,
   для собак достаточно репьёв...
   Кто-то здесь всю жизнь свою ухлопал,
   кто-то детство просадил своё.
   Родина! Любить тебя учили!
   Научили? Очень может быть!
   Здесь, в лугах твоих века почили,
   здесь кресты и храмы, и гробы...
   Грязь - не сало. Впрочем, хрюкнет сало
   и "по-украінськи взверещить".
   Я б о сале вовсе не писала,
   но оно - наш герб и даже щит!
   Абрикосы, как ненужный мусор,
   август загребает по садам...
   Здесь заборы ставят безыскусно,
   мат заборный предлагая нам.
   Мы теперь губерния, иль волость
   Александровск - не из тех Гренад?
   На лепнине - бывший серп и молот,
   ныне превратились в экспонат.
   Не до жиру (сала)! Быть бы живу.
   Сникерсы - не юнкерсы. Но всё ж,
   стариков - на минимум. Пожили.
   У куда же сплавить молодёжь?
   Пол-Москвы построили. Полмира
   наших девок щупают, хваля.
   До клозетов из простых сортиров
   доросла донецкая земля.
   Как шахтёров накормить стихами?
   А зимою не замёрзнуть вдруг?
   И гудки, и трубы - отдыхают.
   Лишь подсолнух шепчет на ветру.

***

   Лгут беспредметные стихи,
   Лгут и кокетство и жеманство,
   штрихов небрежных постоянство
   и необузданность стихий.
   Лгут голоса и провода.
   Лгут ручки, закорючки, двери.
   Не только ничему не верю,
   но не поверю никогда!
   И никогда не соберусь
   кому-нибудь сказать об этом...
   Спасите, нищие поэты,
   гниющую на дыбе Русь!

***

   На крестах распинали и жгли на кострах -
   власть всегда на расправу хитра и быстра.
   В общем фоне вписаться и высосать всласть
   жаждет влажной присоскою каждая власть.
   Властолюбцы, амбиций и фикций творцы,
   нарождаются в веке любом "мудрецы"
   и кричат " мы пахали!". И брешут до слёз,
   будь хоть брежнев, хоть берия, - местный Христос.
   И Его, Назорея, пошили в царьки.
   Ну, не могут жить сами собой мужики!
   Нет царя в голове, так на голову царь,
   чтоб от первого, "мы", говорил он лица!
   Люди прежних веков бедолаги-земли
   государство когда-то там изобрели,
   чтобы худшим из зол направляло, смеясь,
   то ли к мёду лицом, то ли мордою в грязь.
   А душа не согласна, что сила права.
   А душа самовольные шепчет слова.
   Это сладкое слово! И наоборот!
   Но опять-таки - Власть избирает народ.
   Распинают в газетах, сжигают во лжи,
   а душа - обесчещенной бабой лежит.
   Хоть натыкано свечек в тени алтаря -
   не дойти до Любви.
   И надеетесь зря.
  
  
  

***

   Выборность - без выбора,
   воры - без закона.
   Батька крепко выпорет
   клоуна из клона,
   резвость резидентскую
   походя похерит
   в мире постсоветского
   глянца-лицемерья.
   И меж теми лицами
   не ищи ответа.
   Оп-па! - Оппозиция,
   мент с менталитетом.
   И виват виктории,
   викто-викторине!
   С вектором истории
   год сей в лету ринет.
   Миллионы канули.
   Тысячи продули.
   Держат нас арканами,
   вожжи натянули.
   За подачку - склонишься,
   за поблажку - сбрешешь...
   Клон из клана клоунов,
   ты - такой же грешник!
   Ничего не строится,
   ничего не шьётся.
   Кровушкой умоется
   сборище уродцев.
   Барабан закрутится
   и завертит задом
   прессы проституция
   у верховьев рады.
   Выбор - за заборами,
   на кону - законы.
   Как украли здорово
   укро-миллионы,
   как у края пропасти
   лгут неугасимо
   буквы классной прописи
   с классовою силой!

ОДА ДЕНЬГАМ.

   Что бы нам о том ни говорили,
   чьим бы мы не верили богам, -
   деньги нам дают порою крылья.
   Относитесь вежливо к деньгам.
   Хоть и липнут к "бешеным", к "зелёным",
   и растопчут, впихивая в грязь,
   это те, шальные миллионы.
   Те, что легче жуликам украсть.
   Я ж её, копейку, уважаю.
   И добыть её - не просто так:
   погорбаться год над урожаем
   или лезь в забойный полумрак!
   Подежурь, помой, постой, поклацай,
   пообщайся с разными людьми...
   Деньги, деньги, вам не до оваций.
   Вам - голодных нужно накормить.
   Вам не трудно вычислить излишек
   в нужном месте и в потребный час,
   и отмыть заморенных детишек,
   как "крутые" отмывают вас.
   В кошельке - всё вошь на таракане,
   а в кармане - дырка. Ни шиша.
   Деньги, деньги, кто же вас обманет,
   научён купюрами шуршать?
   Учтены бухгалтерскою книгой,
   Банки вас лелеют и Дома...
   Работяга ходит с личной фигой:
   вы - в бумагах, а "грошей нема"!
   Из-за вас крадут, ругают, спорят,
   убивают, божий суд поправ.
   Вас увозят за четыре моря
   с водяными знаками держав.
   Вы теперь - глава и панацея.
   Дремлет в вас добро, и пляшет зло.
   Я - в сторонке, и не в том лице я,
   всыпать чтоб по первое число.
   Верится, что сбудутся когда-то
   в деньги обращённые слова,
   вычислят не крайних , - виноватых,
   тех, что вам завысили права.
   Вы теперь почётнее медалей,
   освещая мир, его губя...
   Помните - вас люди штамповали!
   Для того, чтоб уважать себя.

ИНТЕРВЕНЦИЯ.

   Примите модные лекарства!
   За них деньжищи отвалив,
   как за коня! Вготив полцарства
   в продукт иных краёв земли!
   Где нам врачей привычных - нету!
   Где сквозь разрезы узких глаз,
   берутся вылечить планету
   святым всем нашим напоказ.
   Час сокращают самолёты,
   а корабли - сжимают дни...
   Востоку Запад молвил: - Кто ты?
   Ты неужели нам сродни?
   И также плачут и смеются
   у вас? И возятся в грязи?
   Мы знаем, жил у вас Конфуций.
   По-вашему пусть: Кун Фу-цзи.
   И, заимев на этом славу,
   смотрел по-своему на нас
   ваш предводитель, щуплый Мао...
   Да мало ли... Не в этом сказ!
   А в том, что нет своих пророков.
   Всегда заморское - ценней!
   всегда история - жестока,
   и прячет главное - на дне.
   Вот и сейчас, сгустив усилья,
   закрыв глаза средь бела дня,
   скажу: - Я - здесь! С землёю пыльной.
   А Небо знает ли меня?
   И, не снискав на это право,
   но видя в том незлой изъян,
   спрошу: - Нашли вы ваше "дао",-
   дорогу к силам "инь" и "ян"?
   А если так, нас не "обули",
   прижав к болезням, как к стене.
   Давай, тащи свои пилюли!
   Я - проглочу. Хоть горько мне.

***

   Я памятник стране ваять не собиралась.
   Он есть ненужный хлам средь вороха стихов.
   В нём дикая тоска, промозглая усталость,
   и он - не камень, лишь гора из кизяков.
   Не балуюсь попсой. (Видать, от слова "попа"!)
   Был поп таков, каков и весь его приход.
   Мы верим, будто нас возьмёт к себе Европа,
   а мы для них лишь дичь и варварский народ.
   О, сколько б мы себе не пели дифирамбы,
   не ставили б камней или на полках книг,
   мы всё для них - дерьмо. И по-любому нам бы
   не слушать крикунов. Хоть лопнут пусть они.
   И вот, все в кизяках, кривою рожей - "в люди"!
   Оранжевый кураж вскружился и затих.
   Бесплатен только сыр. Пусть он неладен будет.
   Продался наш народ и мать его ети.
   Такие из себя вдруг все "славянофилы",
   из конуры своей повоем на луну!
   А я свою страну до странности любила,
   хорошим словом "мы" одушевив страну.
   Но лезут в бренный ум и западают мысли:
   Что есть "сепаратизм"? Забившись в кизяки,
   где были вы, когда союз по-волчьи грызли
   и рвали красный флаг на мелкие куски?

***

   Античность - не от слова "ант",
   от формы портика у зданья.
   А жаль! Какое бы вниманье
   научный вызвал фолиант!
   И, древности сдувая пыль,
   чего бы мы не накопали
   своей работой на отвале,
   войдя в ажиотаж толпы!
   Нашли бы корни и слова -
   чужие, однокоренные,
   чтоб ближе племена иные
   к нам иже были, чем Москва.
   А чёрта с два! Родства не помнят
   Ионы, Яны и Вано.
   Недалеко сбежали, но
   бросают смачной грязи комья.
   Империю всё матерят,
   а трудно было - прибегали,
   и раду Радою давали:
   - "Навеки вместе!". И не зря.
   А слон - идёт. А моськи лают,
   и даже иногда визжат.
   Прощай, славянская душа.
   Антагонизмов антов дай им.
   Что идолам не превозмочь -
   так это наш язык могучий!
   Так солнце пробивает тучи.
   Так лестницу скрепляет гвоздь.
   Хоть врозь - не значит жить отдельно,
   а просо общее клевать.
   И материт родную мать -
   лишь хам, охальник и бездельник.
  

Тараканье.

   Мне за печкой сытно. И признаюсь, -
   чтобы вам как мне всегда жилось!
   Верьте, захватить меня стараясь,
   как из дома из родного гвоздь,
   чемодан таща к чужому краю,
   навсегда покинув край родной, -
   никакой я Пруссии не знаю!
   Я - запечный, украинский, свой!
   Вездесущ, всеяден, неизбытен...
   Пробуйте, кулёмы, извести!
   Я - свидетель мировых событий
   и попутчик каждому в пути.
   И свекрух, и тёщ я переплюну,
   выживал и пережил не раз.
   Мой помёт - на всех больших трибунах,
   и в замочной скважине - мой глаз.
   Плодовит: люблю сердечно деток.
   Нервный узел - вместо всех мозгов.
   Я - простой, безликий, безответный.
   Не гоняйтесь зря за мелюзгой.
   Вы проблемы крупные решайте,
   а меня оставьте мирно мне...
   Кипятком ли шпарили в ушате,
   химикаты лили по стене -
   выживал! Каким-то бодрым духом,
   средь стаканов, кухонь и кастрюль...
   Вас, чистюли, тёщи и свекрухи,
   я за хлеб и соль благодарю.
   Жизнь - сытна, проста и , в общем, вечна.
   Если кто придавлен - с горя врёт.
   Я - всегда! Была бы рядом печка.
   Был бы дом. И крохобор-народ.

***

   Когда ничего не болит
   и всё, что хотелось, имеем -
   слагаем свои "эпопеи"
   из сплетен и личных обид.
   В обёртках из розовых снов,
   в одеждах из радужной фальши
   мы голые факты основ
   уводим всё дальше и дальше.
   Но стоит порваться узде,
   прозрение - гибели сродно.
   Толпа - это голос народа,
   который посмели раздеть.
   Средь всяких узорчатых фраз,
   что в воздухе тают нелепо,
   забыла несущая власть
   первичность насущного хлеба.
   В мельканье теней или лиц
   эпохами, а не часами
   фасадную поступь столиц
   провинция наша спасает.
   Как ей продержаться, родной,
   когда ни пройти, ни проехать,
   и голодом или войной
   закончится эта потеха!

ГОРОДОК.

   Нищий у нищего просит.
   Псина на псину рычит.
   Кто-то беснуется ночью,
   кто-то кукует в ночи.
   Город, чудовищем злобным
   и до пылинки родным,
   горький меняет на сдобный,
   сладкий кондитерский дым.
   Кто-то скулит незаметно,
   кто-то врубает под дых.
   Девки сосут сигареты
   у перекрёстков крутых.
   Девки - быстры как минуты,
   знают в лицо каждый час.
   На городке пресловутом,
   как на деревне в нас:
   палки, коляски и соски,
   в ржавой фуфайке дурак...
   Бомжи, голодные в доску
   плавно гоняют собак.
   В доме от дома стыдоба
   прячет глаза в "кармане".
   Пышится сдобная злоба,
   дух поднимая на дне.
   С муниципальным задором
   и коммунально до слёз,
   прямо, упрямо к забору
   выбросит нас паровоз.
   Слезем, качаясь по трое.
   Будем качать вам права,
   чтобы умеющим строить
   дали чего воровать.

***

   Нынче поставили счётчик на воду,
   чтоб не считали, что льётся задаром
   и неизбывную жажду природы
   ждали, как кару.
   Счётчик на газ - так понятно, что очень.
   Дырка в земле, и кочует по трубам
   и по карманам премьеров охочих
   доллар и рублик.
   Чтобы понятно всем вам и так сразу,
   и, невзирая на попы и лица,
   счётчик прикрепится и к унитазу.
   Пусть веселится!
   Эх, широки вы,... славянские души!
   Хитрый хохол всё считает до крохи:
   сколько, мол, выпить вам надо и скушать,
   чтобы не сдохли.
   Ну-ка, вдохну и не выдохну. Кукиш!
   Воздух - на счётчике. Вдруг пригодится?
   Может быть, купят когда-то от скуки
   нас заграницы!
   Жизнь ли по счётчику нам отпускают,
   или обратно чтоб мы не втекали,
   чтобы блуждали с копейкой веками
   в лужах фекалий?
  

***

   Ах, эти белые коты!
   А рыжие - ужо, тем боле.
   Вам только дай тепла и воли,
   вы сразу броситесь в кусты.
   Иль в душу влезете, скользя
   пушистым телом виновато...
   А вы - не люди! Так нельзя:
   мурлыкать за натуроплату.
   И ревновать, и воровать
   вам, будто людям, не пристало.
   Ведь, в вас - животное начало.
   И вы - не верите в слова.
   Души, по всем канонам, - нет
   ни в вас, ни в прочей божьей твари...
   Бывает, нелюди ударят,
   на вид - приличные вполне.
   Бывает, вам - сытней чем нам.
   И ни за что - дают медали...
   Не сдохнет с голоду в подвале
   котов достойная страна!

***

   Я живу в этом мире огромном,
   будто в плавании автономном:
   сто три короба с горкой наврав,
   об соседей бока ободрав.
   Я живу в этом взбалмошном мире,
   затвердив, что два на два - четыре,
   и в глаза - будто Божья роса,
   и забыты друзей голоса.
   Я живу в мире спутанном этом,
   где в ответе за всё лишь поэты,
   где их винам настанет черёд,
   если их алкашня не допьёт.
   Не пойму, неужель наяву
   в этом мире доселе живу?

***

   А "вышиванке" этой - сотня лет!
   Наследством от прабабушки досталась.
   Был раньше - Дом. Сегодня дома нет,
   нет ничего. Вот только эта малость.
   Кусочек жизни или полотна,
   расшитый чёрно-красным, красно-чёрным...
   но по квартирам я вожу упорно
   с собою "малоросску". Вот она.
   Её вручную, за стежком стежок,
   в девичестве прабабка вышивала.
   Так вот откуда есть моё начало!
   Ну, кто б подумать и припомнить мог!
   Она, как личный для меня музей,
   Она, как плач, достойный янычаров.
   Её не стёрли столькими плечами,
   А я "віршей" чураюсь, как друзей!
   Не знать своё, поросшее быльём
   иль выбитое вместе с пылью хаты?
   Как корневище, прошлое своё
   искать в земле, чи у землі шукати?
   Ведь где-то, может, Морозы живут
   и Брянцевы припомнят про Кабанье...
   Фундамент цел! И я надстрою зданье,
   старинную восстановлю канву.
   Но я, Украйну чувствуя с собой,
   пишу - по-русски. Хоть люблю не меньше
   всю череду меня родивших женщин
   и землю, наделённую судьбой.
  

НА ХУТОРЕ.

   На базу, как на базе,
   трутся Гула и Сюня.
   Хороводом у "хвортки"
   водит Клуша цыплят.
   И жива, и здорова,
   и проворна бабуня,
   И занозой колхозной -
   трудодни на полях.
   Память о бабе Тоне -
   не щебёнка в бетоне.
   И не мрамор родосский,
   не советская медь.
   Жизнь, она твердовата,
   как мозоль на ладони,
   как наждачка. И просто
   её нужно иметь.
   Возле хаты нет яблонь,
   потому, что - налоги.
   Вишняками и тёрном
   измельчится душа.
   Мне б вернуться, и я бы
   гостевала б у многих
   и на хлебушек чёрный
   научалась дышать.
   И порой заревою,
   в терпких грушевых рощах,
   невеличкою-дичкой
   у плетня-куреня
   говорю, как с живою,
   с бабой Тонею. Проще
   вдруг становится в личном
   эта боль для меня.
   Не "кухнянки", а дачи...
   Время - дремлет. Забило
   к инородцам в придачу
   вам судьбу, казаки!
   Не взыграет казачье.
   только тихо заплачет,
   атаманову "виллу"
   углядев у реки.

***

   Цветут цветы предтечей ковылей.
   Бесплатные, как всё, что нам даётся.
   Степь раскололи стеками полей
   и бороздами взрезали под солнцем.
   Гляди, цветут ложбинки, бугорки...
   А полевыми называли сроду
   шалфей, чабрец, ромашки, топорки
   и всякий прочий сброд степной породы.
   Довольствуются каплями дождей
   и весело глядят на мир галдящий,
   трава травой! Но понимаешь, где
   проходит жизнь полней и настоящей,
   и пьёшь её, как травяной настой,
   и презираешь всякие пилюли...
   Оказывается, сложно быть простой.
   Доходит смысл, когда года мелькнули.
   И полдень так звенит в изжаре дня,
   что кажется - не будет долго сладу
   с упрямым солнцем, что сожжёт меня
   донельзя, до устатка, до упаду.
   Когда в степях безумно плещет май
   или июнь дотянет до июля, -
   цветут цветы. И хорошеет край,
   который насквозь все ветра продули.
   Донец его, и Деркул, и Айдар,
   и дочь лугов смышлёная меньшая
   окружены цветением, когда
   закладывают степи урожаи.
   Когда ещё хрущи находят тень,
   навозники гребут с дорог, что надо,
   и чужаками пришлыми везде
   без тени страха бродят " колорадо".
   Неяркий мир проснулся и смелей
   наполнен семицветием завета.
   Недолог срок до новых ковылей.
   Но слишком поздно понимаешь это.

***

   Нет боли непереносимей:
   лежит, открытая ветрам,
   не Украина, не Россия,
   а то и это пополам.
   Невозвратимое - вернётся!
   И потому я снова тут,
   где антрацитовое солнце,
   где верят, помнят или ждут,
   где в тополиные метели
   под лето заткана земля,
   где неделимы, нераздельны,
   живём и родина, и я.
   Когда земля осколком воет
   и стонет под ногами пласт, -
   я знаю, дело - наживное,
   земля не выдаст, не предаст.
   Неистребима, незабвенна
   земля, с которой хлеб и кров,
   где кровь шиповников, как пена,
   на солнцемоинах холмов.
  
  

*** (9 марта 2002 г.) день аварии на шахте им.Баракова

   Был воздух отфильтрован снегом.
   И так дышалось и жилось,
   что "я - есмь алфа и омега"
   из каждой малости рвалось.
   Своё закончив мельтешенье,
   лежал, покладист и клокаст,
   до бездны головокруженья
   белым- пребелый снежный пласт.
   Поёрзав в меру, покалякав,
   мы все, как есть, уйдём в отвал.
   Перевернулся бы Бараков
   и имя скорбное забрал.
   О, жизнь! Тебя дают без спроса
   и отнимают, не спросив.
   Машинописный взмах вопросов
   не превращается в курсив.
   Здесь, чью-то часть отягощая
   в огарок тел, в безгласный тлен,
   не золотом и не вещами
   ведут оценку не земле.
   А под пластом - того тяжеле:
   до преисподней для зигзаг,
   физическая тяжесть в теле
   и угольная пыль в глазах.
   В тепле, в движении, в металле,
   под праздный день, в весёлый час,
   вы б наше топливо топтали
   и поминали б водкой нас!
   И как-то невзначай исчезнув,
   и ненароком зря мелькнув,
   всю жизнь надсаживая в бездну,
   уйти - без дна, в неё, в одну???
   Она страшила и тянула,
   и чёрной-начерно была...
   Судьба, как обушком махнула
   и грохот свой - оборвала.

***

   Своё болото кулику роднее,
   хотя вокруг полно других болот.
   Но в нём рыбёшек находить умеет
   смышлёный тонконогий патриот.
   Здесь действенны привады и привычки,
   разор здесь узаконен и разбой.
   Черт очертил мне чертовы кулички,
   но и за то спасибо, черт с тобой!
   В других болотах мшистей и сытнее,
   в других болотах хлябей до схочу,
   Но, как кулик, здесь свой кулич имею
   и к своему привыкла куличу.
   Кому-то - торты, а кому - сухарик.
   Сгодился, где родился. Но порой
   жизнь так клюкой по голове ударит
   и захлебнёт болотною дырой!
   Я начинаю с кочечки на кочку
   шагать, качаясь на сыром ветру,
   и, собирая скромные цветочки,
   знать, что когда-то ягод наберу.
   Здесь, на болоте, споря с куликами,
   осока, будто пальма, шелестит.
   Здесь родина с родин врастает в память,
   и никуда по-птичьи не уйти.

***

   День рожденья земли непременно бывает весною.
   каждый год он приходит по-разному. Просто всегда
   это чувствуешь в воздухе! Вешнею силой земною
   то ль апрель, то ли май заставляют нас праздника ждать.
   Как хозяйка, земля осенит синевой и подбелит,
   чисто вымоет небо, ветрами поля поскоблит...
   Собирайся и жди. Чутко слушай. На этой неделе
   будет праздник любви, возрожденья, рожденья земли.
   Из шершавых комочков ростки будто ручки потянут, -
   напоённые всласть! Будто мать им дала молока.
   В ожиданьи судеб к полевому и русскому стану
   понесутся слова, как по небу скользят облака.
   Поздравляю, земля! Ты осталась такой же святою,
   несмотря на долбёж и галдёж, ненасытный делёж.
   Я с тобою - навек, и надеюсь, ты тоже со мною,
   и когда-то тобою я стану, устану...Ну, что ж...
   День рождения твой отмечают и птицы, и люди, -
   кто лишь росчерком крыл, кто лишь почерком ровным в строке.
   Он наступит вот-вот, день рожденья! Он будет и будет!
   Так Господь начертал. Всё в его всемогущей руке.
   Может, где-то в краях, что не наши, всё ярче и проще,
   чем у нас в чернозёмах и в средней, поди, полосе...
   День рожденья - настал. Самым первым является дождик,
   по-крестьянски крестясь. А потом начинается сев.

***

   Среди сумасбродных
   сходила с ума;
   что значит свобода - не знала сама;
   ужавшись, чтоб выжить,
   напыжившись всласть,
   откинула лыжи
   советская власть.
   Как модно ругаться,
   срываясь на крик.
   Набрал прокламаций
   сермяжный мужик:
   сентенция сбоку,
   козюля в носу...
   Но в том-то весь фокус:
   берут и несут;
   варганят деньжищи,
   сбегают за грань,
   а смертушка свищет
   в родимую дрань,
   и хочется плакать
   от этой тщеты;
   где все, как собаки,
   собака и ты.

***

   Промчался век знамений и знамён.
   И в прочий час, когда, увы, не спится,
   стихи без посвящений и имён
   взлетают, как испуганные птицы.
   На дерева летят, на дерева.
   И сами по себе, срезая воздух,
   все кем-то обронённые слова
   доклёвывают рано или поздно.
   Когда-то в клетках, с ленточкой в хвосте,
   цвиринькали во славу полководцев
   и презирали в сытой суете
   собратьев, что ночуют, где придётся,
   которых гонят, не дают пройти,
   ни льгот не предлагая, ни регалий...
   И вот теперь, уже в конце пути,
   облыжны те, что сами долго лгали.
   Промчался век "мы"чания - навек!
   молчания привычней квадратура.
   Одно лишь неизменно - человек.
   И низменно-разменная натура.

***

   Хочу настроиться на главное,
   спрямив извилистости медь,
   и через бойкие заглавия
   всю глубину понять суметь,
   постичь за цензами и шлюзами,
   что сталь по-прежнему крепка,
   что революции, как музыка,
   не в стиле "ретро", а в накал,
   что за подъездами парадными
   здорово насквозь ремесло.
   Не измеряется наградами
   надёжность и весомость слов.
   Под штукатуркою и краскою -
   без червоточины стена.
   Умеет строить и выбрасывать
   мастеровитая страна.
   Какие б тягости и горести
   нам испытать не суждено,
   но чувство родины и гордости
   для всех едино и одно.
   Бывает, охают и ахают:
   куда же мы, такие все?
   А наша суть и соль не в сахаре,
   и даже суть не в колбасе.
   Когда не гнулись, не елозили
   и надрывались на войне.
   Все революции - не в лозунгах.
   Все революции - во мне.
   С углами, шрамами и лавами
   не раз ещё скрестится путь.
   Хочу настроиться на главное.
   И никого не упрекнуть.

***

   Под ноги дороги бросает судьба:
   попробуй, бери, разбирайся.
   Кому-то - учёба, кому-то - борьба.
   Кому-то - хвороба зазнайства.
   Идём по шоссе, и по тропкам идём,
   по мергельным и каменистым...
   -Спасибо за тень! - жаропышущим днём
   я кленам скажу остролистым.
   Да здравствует летний весёлый ландшафт,
   плывущий в проёмах вагона!
   Вот чёрные груди замолкнувших шахт,
   пород взгромождённые тонны.
   Вот - рельсы бегут. С полосой полоса
   встречается где-то прямая...
   Хоть блёкла, суха, примитивна краса, -
   но это - сторонка родная!
   Подать с "Мілове" до "Чертково" рукой,
   "122-й" и "Казармы"
   соседствуют мирно, ведя меж собой
   базар диалогом базарным.
   На "Мытницах" моют друг другу хребты. -
   есть ноне такая работа.
   Имеем шипы, а не только цветы.
   Но это - родные красоты.
   Шиповник по склонам, как пена, встаёт.
   Бушует сирень сквозь заборы.
   А люди - есть люди. Не только хамьё.
   Не только пройдохи и воры.

***

   Продано. Запродано. Предано.
   То, что зажжено
   дедами.
   Улыбаться, гнуться,
   корчиться -
   что-то никому не хочется.
   Льётся, расшибает, звякает
   злое, напускное, - всякое.
   И, как будто их обидели,
   ёжатся мои родители.
   Бьётся, не сдаётся, хрюкает
   нищенство -
   уже пред внуками.

***

"Дай дождя по-хорошему или я отрекусь..." А.Сигида

   Проходят все субботы вдоль "шаббатов",
   и "мацая" мацу или жуя,
   отборного добра, зерна и мата
   наслушалась и наглоталась я.
   И, оклемавшись от упрёков еле,
   сгребаю мусор и кладу в мешок.
   Апрель... Упрела... Вербная неделя.
   Мне "верба" не "верба" - и хорошо.
   Не пальма! Но - как будто! Так по-детски...
   Мы верим в сказки до сих пор всерьёз.
   Совки и мусор, и совет советский:
   держи по ветру тела член - свой нос!
   И на чердак! Учиться и учиться.
   Хоть неучем помрёшь. Всё муть и вздор.
   ...Лень на субботник ленинский тащиться.
   Ну, хоть бы дождь, - погоды режиссёр.
   И вот, ура! С утра - мокра и мыта
   кора деревьев и мозгов кора,
   изменена орбита и забыта,
   как старая метла среди двора.
   На этих прутьях не набухнуть почкам,
   пусть завтра Пасхи воскресает дань...
   Недоумённо спрашивает дочка:
   -Кто этот Ленин? Ленкин папа - да?
   Век проторчав средь массовых психозов,
   не утрясая ни один вопрос, -
   иду под дождь! Перехожу на прозу,
   которая прозрачней праздных поз.

***

   Я ощущаю фальшь
   на кончике сознания.
   Я утверждаю, - блажь -
   все ваши начинания.
   Я понимаю, - чушь -
   все наши песнопения,
   и верить не хочу
   ни в идола, ни в гения.
   Больна и голодна,
   развинчена, развенчана,
   лежит моя страна,
   как брошенная женщина.

***

   Обезъязычена. Не чую языка,
   с щенячьих лет натаскана на русский.
   Ахейцы ли, дорийцы ли, этруски -
   затеряны и вытерты в веках...
   Так разве важно, мова иль молва
   тебя заполнит с головы до пяток?
   Мысль не словами, чувствами богата,
   как разумом, не шляпой, голова.
   Я разумею, понимаю: вдрызг
   бить, разбивая, и ломать - не строить.
   Пал Вавилон. В огне погибла Троя.
   И не осталось крох и даже брызг.
   И будет так, по крайности, всегда,
   во всех столетьях, лицах и столицах...
   Горячих распрей мутная вода,
   на стыках остывая, отстоится.

***

   Исчерчен весь стрижами небосвод, -
   пернатым - дом, и поле для сраженья.
   Который год, как весь честной народ,
   я в броуновском двигаюсь движеньи.
   Молекула, такая же, как я,
   на повороте обошла меня!
   Под свежим ветром ждёт китов планктон,
   кому-то - пища, что уже не плохо.
   Евклид, Конфуций, Пифагор, Платон -
   блестят под микроскопом Саваофа.
   И, как ни странно - все моя родня.
   Природный вид приветствует меня.
   Слоны слонят купают нагишом.
   Как мне, им век свой суждено слоняться.
   Не выбирать им: малым быть в большом,
   или большим над малым наклоняться...
   Но нам дано лишь таинство огня!
   Спасает человечество меня.
   Как любит жизнь любой слепой червяк!
   В любви самодостаточен и весел.
   Делись и властвуй на исходе дня
   беспутством разговоров и агрессий.
   Что - внешний вид, и даже что - язык,
   которым разговаривать привык?

***

   Я хочу говорить
   на своём языке,
   хоть, быть может, другой - интересней.
   Но по-русски
   в далёком моём далеке
   пела мать колыбельную песню.
   И ведь я ни при чём,
   что живу на земле
   той, где пришлого люда немало,
   исповедую грусть её чёрных полей,
   ем её украинское сало.
   Ведь не гостем на ней,
   беспокойно живу,
   обжигаясь в обугленной правде,
   попадая в струю ли,
   держась на плаву,
   или что-то пытаясь исправить.
   Я товарищей "щирих"
   по-русски люблю,
   им с донбасским акцентом отвечу.
   Но по-русски дышу,
   и по-русски пою,
   и шлифую жемчужины речи.
   Не дано выбирать нам,
   когда или где
   суждено ненароком родиться.
   У земли - ясно солнце,
   язык - у людей.
   Мой народ - это многие лица.
   Видно птицу по перьям,
   народ - по речам.
   Солнце всем одинаково светит.
   Разговоры бессмысленны, если кричат
   у врагов одинаково дети.
   Снова палки готовим и камни несём
   с непонятною злобой своею.
   - Выбирайте из двух! Выбирайте, - и всё!
   Не хочу выбирать! Не умею.
   Пограничный мой край,
   Пропылённый Донбасс, -
   не Россия и не Украина.
   Много крови различной намешано в нас,
   только крепкое сердце едино.
   Вседержавная ложь, что копилась тайком, -
   это бред, сумасшедшая ересь.
   Я горжусь
   всенародным своим языком,
   на котором люблю и надеюсь.

ИЗМОР.

   Потемнело небо-небушко.
   Жизнь сгорает, как свеча.
   -Ненько, хліба! Мама, хлебушка!
   Шепчут губы, не кричат.
   Одинаково! Однаково!
   Голод, мор, голодомор...
   Острозубою собакою
   разделяет нас забор.
   Выжить - это не безделица,
   легче было разделить.
   Есть умельцы и умелицы
   дело делать. Будем жить!
   Вспоминать годину тяжкую
   страшно, честно говоря.
   Правда желтою бумажкою
   содрана с календаря.
   Потемнело небо. Тучею
   кровь прихлынула к вискам.
   Мы по жизни невезучие,
   не хватает "тяма" нам.
   Как травить и как натравливать
   на народ другой народ, -
   это право на бесправие.
   Это было и пройдёт.
   Мегафоны надрываются,
   виноватых ищет власть...
   Всё плохое - забывается.
   В грязь лицом бы не упасть!

***

   Заклинило. До крови на крови.
   Назло врагам, кондуктору и мужу -
   о чём хочу! А не о том, что нужно.
   Не о любви. А, впрочем, о любви.
   Сюжетам и эпитетам - отбой.
   И даже проще: главное о главном.
   Без пафоса, без прошлой фальши славной,
   ты, Родина, скажи мне, что с тобой?
   Звенит струна, напряжена струна.
   Металл устал и проломилась крыша.
   Когда-то часть страны, теперь страна
   лежит в бреду, лежит и хрипло дышит.
   Заморские румяны доктора.
   Им видимость работы - есть работа.
   Им - не болит! Им только бы содрать -
   последнюю, пропитанную потом...
   Бедна - была. Но в бедности - горда.
   А в нищете - уже не до гордыни.
   Стоят заводы, плачут города,
   деревни смотрят окнами пустыми.
   Заклинило! Идём ко всем чертям,
   идём ко дну... А хочется - на воздух.
   Любовь к земле, где родилась, - серьёзна.
   И никому я это не отдам.

***

   Упаси меня бог - от "поэтов",
   от чумных и бродячих собак,
   от войны и её лазаретов -
   упаси меня, бог и судьба;
   от других необъявленных воен,
   от азарта спортивных кровей,
   где по мячику лупят ногою,
   как по грешной моей голове.
   Сохрани мне великое чудо -
   свежесть жизни до поздних седин.
   Пусть меня не застанет остуда
   и простуда один на один.
   Пусть - не враз - отпадёт штукатурка,
   древних фресок послышится плач...
   Упаси меня, бог, - от придурков,
   отбивающих слово - как мяч.
   Первозданное "Слово", в начале,
   в сумасбродном дыму кабака -
   от отчаянья и от печали
   упаси меня наверняка!
   Дай мне, боже, креплёность и крепость
   и в моей обозлённой крови.
   Упаси меня ляпнуть нелепость.
   Просто шуткой её назови.
   Помоги мне простить. И как птицу
   отпусти на хлеба - навсегда.
   Упаси от того, что случится.
   Не продаться бы. И не продать.

***

   Счастье в руки плыло,
   а, быть может, - не счастье?
   Заскорузлую прорубь затянет ледок.
   Я не знаю, за что настигают напасти
   или счастье людей постигает за что.
   Не простой соглядатай, проезжий, прохожий,
   средь моих берегов равнодушный транзит,
   я касания жизни предчувствую кожей,
   прикасаясь к родимейшей нашей грязи.
   Из-за собственной лени и собственной скуки
   до духовной и всякой дошли нищеты.
   Только просят работы замерзшие руки,
   только головы целы ещё, не пусты.
   Так давай же не будем метаться и охать,
   мы бедны, но заполнены жизнью живой.
   Нам такая судьба, нам такая эпоха.
   Нам в холодную прорубь нырять с головой.
  

РАЧЬЕ.

   Мы пятимся задом назад.
   И всякую падаль сжираем.
   В кипящих котлах умираем
   и знаем: нас тоже съедят.
   Зачем же вперёд нам глядеть,
   пока не заполнено брюхо?
   Когда отзовётся проруха,
   успеем уже погудеть!
   И мы, покраснев от беды,
   бессилья и собственной злости,
   никчёмные панцыри-кости
   топорщим из жаркой воды.
   Но знайте, обжоры, когда
   кого-то из братии хлопотной
   утянет живая вода, -
   мы вас с удовольствием слопаем!

***

   Ошарашена. Огорошена.
   Не в опале и не в чести.
   Разве трудно сказать хорошее,
   И по-доброму чуть польстить?
   Так устала, что жить не хочется.
   Но заоблачных мыслей лёт
   пролегает над одиночеством.
   Пусть воркует, хоть не поёт.
   Многословие, многоглавие,
   как напутствие в дальний путь.
   Славно русское православие, -
   перемелется как-нибудь.
   Укрепляя себя молитвою,
   упираясь с большим трудом,
   многоликую, монолитную
   ремонтирую жизнь, как дом.
   Разбираю завалы жуткие
   до мольбы среди злой молвы:
  -- Где вы, добрые, где вы, чуткие?
   Только слышит ли кто, увы!

***

   Не веруя, не верить ни во что!
   Не принимать на веру даже малость.
   Что нам с тобою, боже мой, осталось,
   просеивая жизнь сквозь решето?
   Рассеянно зашоривая взгляд,
   сходить с ума то злости и упрёков?
   И вечный наш вопрос "Кто виноват?" -
   спускать. И вырывать за око око.
   На ум нейдёт, как полоумный, стих
   и сумасбродно бродит миром божьим.
   Вот, ветер дунул, - дух потух, затих,
   и свет сквозь сон нисколько не тревожит.
   Не веруя, - не веруй и не верь!
   В нас, в каждом, жив Фома ещё порою.
   Но слышен стук, и отворяют дверь.
   И я её когда-нибудь открою.
   Ведь, даже будь иудой из иуд,
   предательству предавшись, брат по крови -
   тебя простят! И в этом смысл и суд.
   Вначале - "Слово". И основа - в слове.
   Я - никакая. Был диагноз прост.
   Подвинусь. И ничем не озадачу.
   А говорят: давайте хамству сдачи...
   Мелка монета. Не наведен мост.
   И я - смолчу. Но верю, что потом
   из мельниц жизни, с жерновом на шее,
   не смутой быть из омута сумею.
   И мне простится многое за то.

***

   Как хочет век перелистнуть страницу,
   не понеся убыток и урон...
   Закрыть глаза! Но продолжает сниться
   сегодняшний стократный Вавилон,
   и трижды три столпов столпотворений
   подпёрли небо, суету творя.
   И бесполезно вырезать ступени
   и ступни о дороги резать зря.
   В кулисах, кулуарах и келейках
   гоняют бесов, разгоняя мрак,
   "салам алейкум" и "шолом алейхем",
   и "богу слава", но случилось так!
   Случилось то, что не должно случиться.
   Не объяснит нам ни один закон,
   как, смежив веки, выдернуть страницу,
   не допустить бедлам и вавилон.
   И, бедствуя по-бедуински тяжко,
   Всю тяжесть дум тяжёлостью дождя
   предупредит писания бумажка,
   не отвращая и не отводя.
   Полмира - там, полмира - здесь, покуда
   куда, зачем, откуда - не поймут.
   В ушко иголки смирно прут верблюды,
   вмещаясь и мешаясь, как верблюд.
   Вот, в караваны правят эскадрильи
   и ярость методично бьет огнём...
   Верблюду не дано расправить крылья.
   Аллах с верблюдом! Что я всё о нём!
   Им, горбоносым и горбатым сроду,
   привычны зычность, солнце и песок.
   Другой породы годы и народы
   и сродственны понятию - Восток.
   И, даже всё замусорив деньгами,
   побрякивая, бряцая, звеня, -
   не лезьте со своими сапогами!
   Вас не поймут!... Как не понять меня.

***

   Когда-то моль меня похряпает
   иль кто уроет,
   я пережить сумею всякое,
   но не второе.
   А до тех пор живу с повинною
   и, честь по чести,
   рассыплется едой молиною
   кусочек шерсти.
   И буду прахом общей радости
   до воскрешенья.
   Но не достукаюсь до слабости
   самовнушенья.
   И не последняя, не первая
   по шатким строфам
   взойду с источенными нервами
   пред Саваофом.

***

   ...И лишь на генетическую память
   надежда вся! На эту память лишь.
   Мутанты мутят воду между нами, -
   ты в этой луже ходишь и сидишь.
   Колёса жизнь вращает, извращая,
   иль режет воду на море баркас,
   на самом дне, стать взрослым обещая,
   там вызревает перл за часом час.
   Приоткрывая створки, цедит в щёлки
   всё ту же воду, мокрую среду.
   Все примеси, осколки - кривотолки
   познаю я. Песчиночку найду.
   И не предам! Прижму к груди украдкой.
   Спасибо же Создателю за то,
   что средь ущербных дел и беспорядков
   есть здравый смысл, есть вечный Дух святой;
   за предков и за их людскую душу,
   бессмертную, воскресшую из тла,
   за то уменье слушающих слушать,
   что ощущать я изредка могла,
   за стержень жизни, не дающий сдуру
   распасться поколениям и впасть
   в гнилую ересь, спесь, литературу,
   халтуру, искушения и власть,
   за то, что не цепляется зараза,
   не липнет грязь, сбываются слова...
   Всегда ДезоксирибоНуКлеаза
   подобием и образом жива.

***

   Никому нет до этого дела.
   Никому это нынче не нужно.
   О, Поэзия! Ты уцелела
   средь замёрзнувшей лужи и стужи?
   И твои серебринки играют
   среди пластика, тла и металла...
   О, Поэзия, нравы на грани
   оттого, что такою ты стала.
   Никому ничего не докажешь.
   И никто никого не читает.
   С бодрой легкостью сброшена тяжесть.
   Ты ведь грешница?...Да, не святая...
   Но, Поэзия?...Нету ответа,
   ни лица, ни каёмки на блюде...
   Почему-то не любят поэтов
   остальные нормальные люди.
   Насмехаются: - Вымрете скоро.
   Не нужны, - так какого ж вы чёрта?
   Будто служат поэты укором
   за бездушие, грубость и черствость.

***

   Судьба, снисходи до поэтов!
   Вы, сильные мира сего,
   спасайте поэтов! При этом
   спасая себя самого.
   Поэты, как бомжи, изгои,
   пинают домашний уют,
   они с одиночества - воют,
   и горькую с горечи пьют.
   Нас много на свете, с излишком.
   Так будем же, бес твою мать,
   своих же душить ребятишек,
   друг друга в крови добивать?!
   И сваливать всё на природу:
   естествен (о, Дарвин!) отбор...
   Что есть человечья порода -
   не знает никто до сих пор.
   И мы, подзаплывшие в жире,
   таращим глаза не спеша,
   пока в замутневшем эфире
   поэтова плачет душа.
   Срывается кожа с них - с первых,
   их, первых, бросает к суме...
   Они - оголённые нервы
   под током любых перемен.
   А в вашей хатыночке с краю
   шуршит сотворённый кумир...
   Спасайте поэтов! Взываю.
   И этим спасёте весь мир.

***

   Смещенье ценностей и тем.
   Трещат идеи на распутье.
   И размораживанье сути
   доступно далеко не всем.
   Мне этот мир, как есть, в упор,
   достался из толпы народа,
   где по закону бутерброда
   я проживала с давних пор.
   Как было весело дерзать,
   бежать зачем-то и куда-то!
   В стране слепых и виноватых
   наивно верить в чудеса.
   Но каждый день был каждым днём,
   И, с повзрослением кромешным,
   теряя дерзость и поспешность,
   перевернёмся и заснём.
   Мы - как народ. Мы ни при чём.
   В толпе сгущается усталость.
   И поворотное плечо
   кому-то в собственность досталось.

МОЛИТВА.

   Не до цветов.
   Не до стихов.
   Хлеб наш насущный
   даждь нам днесь.
   Господи,
   правдашний из богов,
   дай нам прозрение,
   если есть.
   Обезъязычив колокола,
   толику малую мы сберегли.
   И не дотла,
   потому не до тла
   перетрясай этот край земли.
   Нам умирать -
   не урочный час.
   В умники метим,
   а вместе - толпа.
   В каждом из нас,
   в каждом из нас,
   зависть, как вера сама, слепа.
   Пир средь чумы на стыке веков.
   Глас вопиющих и миражи.
   Не до стихов.
   До каких там стихов?!
   Жить! Просто очень хочется жить!

***

24 августа

   Над горами и долами - зонт.
   И никто их не брил. Не калякайте.
   Купол неба каёмкой припал
   к плодовитой земле.
   Здесь резани и зоны,
   и прочие грязи и слякоти.
   Здесь не пан - так пропал!
   Так о чём вам, панове, жалеть?
   О небритых хохлах?
   О сбежавших на юг, как на каторгу,
   незаконопослушных "хрестьянах",
   то бишь казаках?
   Будто в ссыльной Австралии
   матерно, мутно и матово
   помаячим у кобз,
   и растаем неслышно в веках...
   Забривали в солдаты и брили от вшей
   в лихолетия,
   полоснут нам по горлу -
   и всем нам большущий привет...
   Есть различная правда и право неправых
   в столетиях.
   Ненавистна зависимость,
   раз принадлежности нет.
   Не таких рассекали и плавили
   ассимиляцией.
   Солнце снова вставало
   над скифско-сарматским жильём.
   Отмените народы, слепые амбиции нации!
   Человечество - родина, самосознанье моё.
   Разве вам непонятно, что бог
   наказанье придумал нам:
   шебутную блудницу наслал, повторив Вавилон!
   Хоть слова не мечи,
   но разносятся медными трубами,
   чтоб оглохли от грохота слов
   люди разных сторон.
   Звёздных карт фонари
   нам дорогу, как могут, показуют.
   Мы не только оглохли, - ослепли
   от бликов и слов.
   Залежалость понятий
   опять по понятиям празднуем,
   чтоб мошну набивать для мошенников
   и для воров.

***

   По верхам да по-за хатами
   средневзвешена семья.
   Олигархи-аллигаторы
   нас проглотят, не жуя.
   Не метелится, не телится,
   только теплится чуть-чуть.
   Эта мельница - безделица.
   Не могу и не хочу.
   Проживаем дальше избранно,
   и опять, который год,
   по-за хатами, за избами
   возмущается народ.
   В облаках разоблачается, -
   кто в сортир, а кто - во двор...
   Со случайностью отчаянья
   собираем свой собор.
   Это кажется, что скажется,
   утрясётся и пройдёт.
   Курит в раже и куражится
   взбудораженный народ.

***

   Для расставаний поездов хватает.
   С утра вокзалы точит толчея.
   Здесь некому встречать меня с цветами
   и провожать не буду стольких я.
   Но каждый раз, всеобщий фон наруша,
   хоть я не знаю за собой вины,
   мне "марш славянки" надрывает душу
   с её небезызвестной стороны.
   Из дальних странствий возвратясь порою,
   пыль от дорог у дома отряхнув,
   извечные бродяги и герои
   родную обретают сторону.
   Любовь, святая правда, - не картошка.
   А в Греции всё есть наверняка...
   Казённый дом и дальнюю дорожку
   раскинет не единожды рука.
   Пусть вечно манят вёрсты киселями,
   но в лучшей жизни, за бугром другим,
   то, личное, о родине и маме,
   становится безмерно дорогим.
   Забудутся невзгоды и обиды,
   за всё и всех простит сполна душа...
   Взмахнёт полою, повидавший виды,
   ваш старый оттопыренный пиджак.

***

   Вояж и променад, поездка и прогулка,
   и что-то там ещё, лишь был бы толк и смысл.
   Заезжие слова отбарабаним гулко
   под "Wau" или " Jes".Такие люди мы.
   В отечестве своём не жалуют пророков.
   Америка - шугнёт, Европа - подкузьмит.
   Заимствуем не в долг. Хоть в этом мало проку.
   Мы - люди, и должны общаться меж людьми.
   Так что же нам, дрожать на рубеже истерик,
   что кто-то поглотит, а кто-то - лучше всех?
   Мы - разные, но мы сверяемся и верим.
   Кому же доверять на взлётной полосе?
   ...Сигнальные огни мелькнут под фюзеляжем.
   Adju! Dood buy! Пока! И как всегда легка
   на руку и подъём страна, ночная даже.
   Хоть так недалека избитая строка.
   Но, если здравый смысл вдруг где-то замаячит,
   то стоит рисковать! В закостенелый быт,
   сленг, суржик и жаргон вольются наудачу
   и материн родной не будет позабыт.
   Что, выросли? То бишь, все изучили "маты"?
   Штудируй сопромат... Слетай с козла на мат...
   Студенчества братва вздымала мир когда-то.
   Что делать? - Как всегда: искать, кто виноват!
   Родители ещё покормят и пригладят.
   На мезозойских их, сверкните с высших сфер!
   Всё правильно, но пусть останется в тетради
   славянский вольный дух, как память и пример.

***

   Параллельная жизнь протекает с поправкой на бедность.
   Лишь во сне одиночество может себя одолеть.
   Поздравляю себя не с обидою и не с победой.
   Не копаюсь в себе, а тем более, в старой золе.
   Прогорело, прошло, бескорыстную пользу отринув.
   И на что расточились, растратились силы на что?
   Половина и треть, а быть может, уже четвертина
   иль осьмушка осталась бессмысленной частью пустой.
   Параллельная жизнь пропадает всего за краюху,
   за понюшку, кусок, за какую-то каплю вины...
   Здесь уже не одну, совратив, превратили в старуху
   отстранённость и страхи родимой и странной страны.
   Оттого и хамит длинноногая молодость сходу
   и хохмит сгоряча, не вникая в горячечный бред.
   Кормит мамка пока и в пакетик кладёт бутерброды...
   Принимаю на веру безверие, будто запрет.
   Обобщенья ни в чём не дают ни совета, ни света.
   Параллельная жизнь мудро катит по плоскости вниз.
   Толстозадые дяди на грошик прикормят поэтов, -
   на четыре мосла перед ними за этот каприз!

***

   Жизнь прошла, и маем, что имеем.
   Неизвестно никому за что.
   К горизонту - небо чуть светлее.
   Дождь прошёл. Сегодня - повезло.
   Не идти промокшей и помятой.
   Седина - маслины и полынь.
   Хором хорохорятся ребята,
   в лужах душ - нахальны и наглы.
   Оттого озвучены буквально
   те места, откуда взялся сам.
   Словеса не золотом сусальным
   изо ртов стекают по усам.
   Без расчётов и реанимаций
   жизнь прошла, и слава богу. Что ж,
   не пришлось кататься и скитаться,
   А ругаться что ж на молодёжь?
   Лишь глухие громко вслух ругают,
   лишь слепые - видят всё впотьмах,
   день-деньской обделены деньгами
   и дубьём отделаны весьма.
   Я не злюсь. И так хватает злобы.
   Не сорите - вам же убирать!
   Наполняйте жизнь собою, чтобы
   было не обидно умирать.

ЗАУПОКОЙНОЕ.

   Трепите слово и душите эхо -
   истории звучат колокола.
   Нелепей среди ночи взрыва смеха,
   нравоучений куча мал-мала.
   Что ворошить? Прошло, что проходимо.
   И, шествуя иль ползая тайком,
   товарищ, упокойся где-то мимо,
   раз с господином этим не знаком.
   Господь, не господа, меняет стяги.
   Бог, не божки, курирует с небес
   всё то, что след оставит на бумаге,
   не уходя невозвратимо без.
   Беззвучно, безолаберно, безумно,
   бесследно, то есть вовсе без следа...
   И крым, и рым, огонь, вода и трубы
   прошлись по упокоенному, да?
   Спит в летаргии грустная планета.
   За упокой, не благовест поют.
   Прости, земля, за праха горстку эту.
   Я поминаю, а не просто пью.
  

***

   Чтобы что-то значить -
   нужно постареть.
   И в тоске собачьей
   скромно помереть.
   Не жили иль жили,
   после - хоть потоп.
   Падают снежинки
   на холодный лоб.
   На обрывках правды,
   кость свою жуя,
   вы - частично правы.
   Но частично - я.
   Что ж мы так бросались,
   ставили в вину,
   раз не знали сами
   истину одну?
   Всё на свете - бренно.
   То есть, всё пройдёт.
   Сохранят ли гены,
   истребив народ?

***

   В городе мёртвых - бетон и гранит.
   Он человечии кости хранит.
   В оцепененье надгробья стоят.
   Такса за место. Бабло или блат.
   Здесь, в этом граде людей неживых,
   раж революций не слышен, увы.
   И простирает фатально крыло
   тот же Антихрист и то же бабло.
   Вот, покосился иль выдернут крест, -
   люди смотались из тутошних мест.
   Что им до мёртвых (тем бишь до живых),
   и до кладбищенской сорной травы?
   Вот - пирамидка. Вверху со звездой.
   Здесь по-солдатски спит кто-то простой.
   Спит и не знает про наши дела, -
   как же так Родина сдаться могла?
   Воют попы, обдирая народ.
   Кто отпевает, кто просто поёт.
   Улицей мёртвою дети несут
   тех, кто навечно пропишется тут.
   Только гарантии вечной не дам.
   Может быть, парк будет здесь или храм.
   Или пустырь, чтоб во веки веков
   не поминали здесь нас, дураков.
   Мёртвые срама не имут. Давно
   было нас в землю сложить решено,
   чтобы чрез многие дни и века
   люд восстанавливать по ДНК.
   Души - не слышат. Ушей у них нет.
   Дали б иначе живущим совет:
   жив, так живи! И не лезь на рожон.
   Нынче земельный вопрос напряжён.
   Жив, - так живи, не слоняйся окрест.
   Бог нас не выдаст и чёрт нас не съест.

***

   Время - не лечит, оно - убивает.
   Тонет во тьме напряжённая нить.
   Сложные вещи простыми словами
   время пытается мне объяснить.
   С прошлым на "ты", - это кажется смелым:
   задним умишком богаты всегда.
   Как неуёмно и как неумело
   в чёрную прорву сбегает вода!
   Царства небесного внятны посулы,
   мазаны мирром глупцы и жрецы.
   Бог - это совесть. Она б не уснула
   в полном покое, как все мертвецы.
   Мертвенна бледность убогих и сирых.
   Отче небесный скребёт экскремент.
   Хватит ли хватки, осилят ли силы
   вечный вопрос на текущий момент?
   Тело - устало, истерзаны нервы.
   В ризах конфессий, приходов и вер
   анестезия - приватною мерой -
   выход и вход на особый манер.
   Кто-то шестёрки рисует в палате,
   кто-то хвалебные песни поёт...
   Время - не врач, а седой знаменатель,
   душу к итогу впритык подведёт.

Про ворону.

   Клюв - отмёрз! Ворона городская
   чёрная, не белая, увы -
   я давлюсь помойными кусками,
   теми, что презрели, люди, вы.
   То, что вам - никчёмный, дрянный мусор,
   для меня - мой хлеб, а значит, жизнь.
   Может, не понравлюсь я кому-то -
   у ворон не ваши куражи.
   Ну, а мне покаркать, знамо дело, -
   без проблем! И над любой судьбой!
   Я с вороной не похожа с белой.
   Мы скубёмся вечно меж собой!
   Я спускаюсь в чёрных свалок кучи,
   под ноги бросаюсь наугад...
   Я - черна. Нахальной и наглючей
   обозвать ворону каждый рад.
   Я шныряю - всюду! С верхотуры
   обложу вас, други, по весне!
   Белые вороны - просто дуры!
   А могли бы... Белые, как снег,
   так могли б скрываться-притворяться,
   да и нам, чернавкам, крошку дать...
   Я - черна! И нас, таких, не двадцать,
   сотни гибнут нынче в холода!
   Брякнемся, как яблоко, в морозы:
   лапки вверх, башкой вороньей вниз...
   Что вам, люди, наши птичьи слёзы!
   Да кому на кой нужны они!
   Потому на сыр гляжу лукаво:
   утащу! Я днём одним живу.
   Что ж, ищите на меня управу!
   Жалуйтесь! Хоть в НАТО, хоть в Москву!
   Что мне ваши ниццы-заграницы!
   Мне прописка - местный парк и лес!
   На правах на птичьих скачут птицы,
   будто места мало на земле.
   Нам, воронам, нынче нету страха.
   Тронете - накаркаю беду!
   Я для крыльев своего размаха
   не сучок, так веточку найду!
   Люди, раскрывайте клюв пошире!
   Провороньте, что нашли давно!
   Нас, ворон, не так уж много в мире.
   Посчитайте, выглянув в окно.
   Мы глаза не выклюем друг другу,
   для того хватает нам дерьма.
   Я летаю с вороном по кругу -
   жду... Чего? Не ведаю сама.

***

   Безлюдье. Вымерший завод.
   Надев лоскутное убранство,
   пьёт отмороженный народ
   подкрашенное постоянство.
   И, белою заплатой лёг
   на закоптившиеся дали, -
   на белый свет, как на порог,
   снег белизной сентиментальной.
   На Рождество, на Рождество -
   принарядиться, не рядиться.
   И белизною торжество
   божественно на грязь садится.
   Мой снег с ресниц размажет тушь
   и как в пожизненную кару,
   блеснёт на пару женских душ
   изысканнейшей стеклотарой.
   И Рождество, не Новый год,
   уже прошедший, право, славно,
   встречать готовится народ,
   считая - этот праздник - главным.
   Вся новизна лишь в том, что быт
   и уклад втиснулся в заботы.
   А бог - младенец. Он забыт,
   как прежняя доска почёта.
   И я, поклонница огня,
   бреду в рождественскую стужу,
   чтоб кто-то где-то ждал меня.
   И это, к счастью, обнаружу.

***

   Минувшее, - увы! - прошло без нас.
   Грядущее, - ура! - пройдёт не с нами.
   Огарок мой покаместь не погас,
   колышется и опадает пламя;
   и в ладане прилаженных лампад
   суровый лик приглянет за овчарней.
   Спасибо, Спас! Спасай, раз виноват!
   Не прячься за церковными свечами!
   И богохульства критики - прости!
   Мы, - все! - в душе, твои большие дети.
   Ты - каждому, - отмерил дни пути
   и дни облагодетельствовал эти.
   Нескладные молитвы слушай днесь,
   и к вещим снам, под мозговую корку,
   не позволяй кому попало лезть
   и что попало там, под коркой, чёркать!
   Достукались, - клонируем себя,
   самих себя озлобленно ругая.
   Чтоб явно необъятное объять,
   кругами ходим. И вокруг кругами
   расходится и жизнь, как та вода,
   и нет следа, как будто жизнь - бесследна!
   И потому не все придём сюда,
   к твоим хоругвям и лампадам медным.
   Мы, дилетанты или знатоки,
   в свой смертный час или убой военный
   с твоей нелёгкой (боже мой!) руки, -
   в итоге - тленны, но не убиенны!

***

   Пройдёт и этот день. И будет всё, как прежде.
   В потенции дождей растает мой зигзаг.
   Любви и красоте, как вере и надежде,
   распахнута душа. Не хочет замерзать.
   Как будто так легко - начать Ничто с начала,
   остаться до конца, не отдавать концы...
   Мелькают огоньки пасхальными свечами,
   и покидают мир глупцы и мудрецы.
   Проходят, как Никто, как тени в чёрно-белом,
   и в памяти чужой растают без следа.
   ...Я - зёрнышко твоё! Оно пустило стрелы
   и прёт сквозь черноту, где солнце и вода.
   Храни, Господь, всё то, что капает и дышит.
   Оно ещё дойдёт и ступит важный шаг.
   В потенции дождей живёшь и ты, Всевышний.
   И тем жива ещё и будет жить душа.

***

   Куда б уехать, чтобы там найти
   в неясности мелькающие лица;
   туда, где память пыльная струится
   и всё ещё потом... Всё впереди...
   Там детскости незримая печать
   лежит на всём, что кажется весомым,
   и временем своим, густым и сонным,
   я укрываюсь с барского плеча...
   Куда б уехать, чтобы встретить там
   всю тишину моих разбитых улиц,
   и чтоб не я одна, а все вернулись,
   расположившись по своим местам...
   Так есть ли в этой прихоти резон,
   что так неистерпимо ненароком
   безумно тянет, с наболевшим сроком
   уехать в память, как в полночный сон?
   Увы, ничто не двинет время вспять.
   И задний ход для времени немыслим:
   оно - не грузовик. Оно - лишь мысли,
   которых не угнать, не обменять...
   Хоть пятым чувством измеренья множь,
   не умирай, как все другие люди, -
   на времени спасительная ложь,
   не никотином, только солью будет.
   Я отключаю свой компьютер-мозг.
   "Не сохранять!" командую упрямо...
   Но снятся ночью родина и мама.
   И тонкий запах праздничных мимоз.

***

   Лишь пара улиц с парой переходов
   и запах липы, и её размах
   мой город отличают год от года
   от вотчин, обезличенных весьма,
   от прочих городов, селений стольных
   и маленьких казачьих хуторков...
   Здесь - родина. И потому мне больно.
   Так будет до скончания веков.
   Здесь помнишь каждый камень. Среди ночи
   прокрадываясь в мутной глуби сна,
   спроси меня: - Чего ты, старче, хочешь?
   Хочу - домой! Ждёт - Родина. Она.
   По родине тоска, бишь ностальгия,
   живёт во всех! И с тонкостью, и без.
   Не знаю, понимают ли другие,
   я - понимаю польский полонез.
   Я понимаю эти птичьи стаи,
   бросающие тёплые юга...
   Из родины растут и вырастают.
   И родина мне этим дорога.
   Жизнь так порой закрутит, и уносит
   в края другие, в землю чужины...
   И всё-таки, когда на сердце осень,
   сюда, домой, мы приезжать должны.
   Лишь пара улиц, ряд домов печальных
   и памяти нервущаяся нить...
   На родину вернусь из странствий дальних,
   чтоб здесь себя суметь похоронить.
  

Повесть о Меркурии Смоленском.

   Есть древняя летопись: мальчик Меркурий
   жил в граде Смоленске...Молился сполна,
   поклоны вбивая с отчаянной дурью,
   чтоб скорбь не узнала его сторона,
   и чтоб сохранён от татар и монголов
   был город его и родительский дом...
   Молился, глаза опуская до долу,
   тот мальчик Меркурий о Духе Святом.
   И вот, будто страсть его "сверху" почую,
   За Днепром-рекою, на самой заре
   явилось знамение - чудное чудо, -
   Пречистой явление в монастыре!
   Меркурий предстал перед Матерью Божьей, -
   и командирован был прямо в войска!
   -Иди и сражайся! - сказали, быть может.
   (Как жалко на верную смерть отпускать!)
   -Знай, мальчик, - ничто не даётся бесплатно.
   Хоть ангел-хранитель тебя бережёт,
   ты вряд ли сумеешь вернуться обратно.
   (Ах, как же хорош! Ты нам нужен, дружок!)
   ...Небесное воинство - гикнуло сходу!
   И меч, для возмездья врагам, заострил,
   коня подобрал и представил народу
   Меркурия, - архистратиг Михаил.
   Архангел другой, Гавриил, - дал доспехи
   И, благословляя на подвиг и бой,
   Сказал: - " Ты, Меркурий, добьёшься успеха,
   раз умную голову носишь с собой.
   Будь смел и печален...Скажу тебе прямо,
   что после победы, как плата за то, -
   тебя заберёт Иисусова мама...
   Ну, что тут попишешь? Приказ от Святой!
   Но, знаешь, я очень тебя понимаю.
   Иди же! Исполнить радение чтоб, -
   придёшь попрощаться к родимому краю!
   И здесь уже ляжешь в соборе во гроб."
   ...Татарские стрелы летели, крылаты;
   блестели мечи, обоюдоостры:
   ...не сможешь, не сможешь, не сможешь - обратно...
   ...не сможешь - в дому дверь родную открыть...
   На всё - Божья власть! Протрубили победу.
   А мальчик Меркурий - не сходит с коня.
   -Домой! Раз закончился бой, - я поеду!
   Ведь мне обещали! Пустите меня!
   ...Твердят, после боя - руками не машут.
   А, может быть, надо бы было махнуть...
   Был мальчик - убит. Божьим Ангелом. Нашим!
   Не злобным татарином в ту давнину.
   Он плату свою внёс за божию милость.
   (Когда-то за милость платил Иисус...)
   Но жизнь в этом теле не кончилась, - билась,
   и, голову буйну держа на весу,
   Меркурий - не пал! Снова голову - в руки,
   и ну-ка - домой! Поскорее в Смоленск!
   Бывает: сильнее душевные муки,
   чем боль умиранья на этой земле.
   Дошёл - и упал у ворот! Бездыханный.
   И землю обнял. И его - не поднять!
   Лежит голова отделённо и странно,
   и смотрит глазами в глаза на меня.
   ...Быть умным - не слишком великое дело.
   Не энтаких били по их головам!
   "Быть телу - в родимой земле!" - Улетело
   посланье к потомкам, в грядущее! К нам!
   Чтоб знали, что голову - носят с собою.
   И умную голову, что ни скажи...
   Бывает: теряют в пылу среди боя
   и голову, и человечую жизнь.
   Но Родина, средь воровства и обмана,
   предательства и вседержавного зла, -
   жива!.. Буйну голову - вынь из кармана,
   коль не потерял. Чтоб домой довела!
   Другой с головастых и спрос, и расплата.
   И орды, и морды - на них норовят!
   Но Родина грешная не виновата
   в безвременной гибели русских ребят!
   Мы многим молились, - и долго, и слишком.
   И верили более им, чем богам.
   ...Сподвигнутым в подвиге, русским мальчишкам -
   поплачь, Божья Матерь, тиха и строга.
   В смолистом Смоленске - батыев набеги...
   Но знайте, что есть Богородицын суд!
   Что Миша и Гаврик, как архистратеги,
   безглавое тело во гроб - отнесут.

Бяка про Кожемяку.

Брюсу Хлебникову.

   Мял кожи для халявок и чувяк,
   и гужики его - весь киев знали.
   Никита-сын был не Иван-дурак,
   и не таскался за моря и дали.
   Имел в руках он дело и доход:
   воловьи шкуры доводил до блеска,
   и весь Подол глазел, как он идёт
   и держит кожи хваткою железной.
   Но как-то в полдень, идучи с реки
   в строение своё, то бишь в хоромы,
   Никита слышит - бают мужики,
   что в Киев змей повадился огромный;
   стольких он разорвал людей, поел,
   что плачет Оболонь и Стугна плачет.
   И у царя змей выкрал дочерь...Значит,
   терпению и горю есть предел!
   Змей заколодил вход в горе бревном,
   запал в проём, - нет никому возврата!
   Что царь? - Ему лишь на уме одно:
   как дочь свою спасти от супостата.
   Жива... Собачка прибегала днесь...
   Записочки таскает собачонка...
   А царь не может ни попить, ни съесть,
   испуганный, беспомощный, никчёмный.
   Он созывает всех, кто стар и млад:
   -Спасите дочь из змеевой берлоги!
   Он всё отдаст. Богатый, но убогий.
   И помощи урочной будет рад.
   Проговорился змей: сильней его -
   лишь ты, Никита! Знает то, отродье.
   Видать, царевен трескать не впервой!
   Они, поди, вкусней простонародья!
   А вот и царь... Гляди, не царский вид.
   Взъерошенный, как воробей со стрехи...
   -Никита, помоги! - вопьём вопит, -
   Возьми себе шеляги и доспехи!
   Никита разорвал двенадцать кож:
   -Хоть дюжий, не пойду в царёву стражу!
   Мой бизнес - здесь! И не дерусь я даже.
   С богатырями я совсем не схож.
   Но тут к нему ведут со всех сторон
   детишек - тысяч пять - осиротелых.
   Кому - урон, кому - престол и трон,
   а детям - погань матерей поела.
   ...Сглотнул слезу Никита: - Так и быть.
   Ещё не знаю как, но я добуду
   свободу и отмщенье роду-люду.
   Раз нужно так, готов я для борьбы!
   Бывает так: не дорог и посул.
   И слово славы - зряшнее припарки.
   Сиротских слёз прикосновенья жарки.
   Есть жалость в людях! В этом наша суть.
   Есть здравый смысл и совесть! Исполать,
   хвала и слава тем, кто их имеет...
   Никита день обдумывал затею:
   -Вот сто пудов пеньки... И вот смола...
   Он обмотался кругом и пошел
   святое дело делать спозаранку.
   ...Лишь пыль... И пепла серый порошок...
   Во чистом поле пьянка ли, гулянка...
   Взмолился змей: (как змей, был плутоват, -
   знал, чем пронять мужицкую натуру)
   -Никитушка! Ты мне как будто брат,
   ты так силён! Людей я лопал сдуру.
   давай разделим поровну весь свет!
   Владей своим, а я - своим. Лишь малость.
   Пойми, что равных нам с тобою нет.
   И мы достойны, чтобы чернь боялась.
   Никита усмехнулся: - Ты - стратег!
   "Дели и властвуй" - не твоя ль побаска?
   Ну, что же, вот - соха, а вот лемех.
   Впрягайся, злыдень! Делим!... В этой сказке
   от Киева пробили борозду
   до моря - в две сажени с четвертиной!
   Но правды в этой сказке - половина:
   что под воду загнал тогда беду
   Никита, утопив для понта змея...
   ...В Эвксинском Понте сероводород
   доселева вздымает тот урод.
   И ни чём, представьте, не жалеет!
   В степях тех южных борозда - видна.
   Кругом-то пашут - борозды не вскроют...
   Доверчивые люди и страна!
   Которой так нужны свои герои!
  

***

"Земля мала, - дороги бесконечны..."

Ю. Цыганков-Серебряков

   Что той Земли? -
   Песчинка в океане
   вселенских длин,
   молчаний и длиннот...
   Она когда-то нас нести устанет
   и не снесёт!
   Иль попросту - стряхнёт.
   И выйдет срок...
   Ведь вечны - только боги.
   Каприз Творца
   или несчастный бред,
   но манят бесконечностью
   дороги.
   Иллюзиям - конца и края нет!
   Идём, идём, идём, идём...
   Покуда -
   не упадём!
   Но и потом - ползём!
   Земля растит
   колючки для верблюдов,
   лишь кое-где очертит чернозём.
   Сотворено!
   Попробуйте, поймите -
   куда, зачем и для чего бежим
   от тех событий
   до других событий,
   не соблюдая паспортный режим.
   Как хочется
   быть вечным и беспечным,
   не вздрагивать под громкие гудки...
   Но мы - малы! Дороги - бесконечны.
   Вот, - остановка. И конец строки.

***

   Для век и перепрыгивая чрез
   препятствия: и горы, и низины,
   я патронташем слов наперевес
   разделена на две на половины.
   Остался там, в ХХ, возраст щёк,
   чуть розовых от первого смущенья,
   и в ХХІ плавно перетёк
   мой возраст SMS- ных сообщений.
   Хотя не больше века длится день,
   век продлеваю удостовереньем.
   Длю век, как воздух, как глоток и тень,
   и пыль веков я чувствую с рожденья.
   Истории разрез и сток времён.
   И стиснет Стикс всю временную воду.
   Харон - не перевозчик с похорон,
   а надзиратель мёртвому народу.
   Налог - за перевоз. Везде "деньга".
   Вы скажете: всё - миф, а значит - сказка.
   История, как верная слуга,
   молчит и улыбается с опаской.
   Секрет семьи и тайны двух домов
   не выдаст первым встреченным идущим.
   Бывает горе от больших умов
   низин и гор, и гефсиманских кущей.
   В античности и антам довелось
   Свой стан и тын оплакивать до дрожи.
   Пустой самостоятельности гвоздь
   в слой наслоений мысленно заложен.
   Чтоб донесли кобзарь, акын, аэд
   истории лихие детективы.
   Далече мы. Иных уже и нет.
   А вы покамест - рождены и живы.
   Остынет след в истории и ваш.
   Отныне срежет мойра или парка
   неоспоримо гордый эпатаж.
   А нам с того ни холодно, ни жарко.
   Но есть резон. И потому пылят
   Задумчивые Шлиманы у Трои,
   усилья вдруг настойчиво утроив.
   Свои архивы выдаёт земля,
   век для...
  

***

   Я думаю о прошлом... Как-то вдруг
   встаёт стеной, разорванной завесой
   то, что не представляло интереса
   кому-то, будней разрывая круг.
   Проходит мимо, прошлым становясь,
   то, что едва ли нами различалось,
   то, что осталось где-то за плечами,
   кириллицы развязывая вязь.
   И столько их легло средь гор и вод,
   цивилизаций и культур приличных!
   Ведь с ними всё случалось, как обычно:
   дозрел, созрел, упал и лопнул плод!
   Как яблоки, сражённые гнильём,
   вдруг падают империи и страны...
   И нам в масштабах наших это странно.
   Мы верим в несвидетельство своё.
   Я думаю о нынешнем... Всего
   мгновением каким-то неделимым
   мы ходим и проходим мимо, мимо
   вселенной и себя же самого.
   Чего-то не смогли, увы, понять
   и просим их принять, грядущих, ношу,
   быть для самих себя судьёй хорошим,
   чтоб прошлое на будущность сменять.
   Иллюзия... Но это так легко,
   ответственность с себя снимать, как брюки.
   Пусть разгребают правнуки и внуки,
   а мы довольны вырванным куском!
   Я думаю про завтра... Пусть тогда
   я смежу веки, но всегда пребудет
   мысль или смысл. И, форму им придав,
   вкус обобщений постигают люди.
   Проковырявшись в прошлом, как в песке,
   природы божьей в нынешнем касаясь,
   Им, будущим, в надежде и тоске,
   в глаза своим потомкам глянем сами...
   Я думаю...
   День святого Валентина.
   "Войска Юго-Западного фронта под командованием
   генерала армии Н.Ф.Ватутина после ожесточённых
   боёв овладели городами Ворошиловград (Украина)
   и Красный Сулин (Ростовская область)".
   14 февраля 1943 г. Совинформбюро.
   ... И было б некому влюбляться,
   когда б не принесли когда-то
   освобождение от "наци"
   в наш город русские солдаты.
   Хоть праздник правильный по сути,
   но не святого Валентина
   со смаком вспоминал Ватутин
   в тот день в тяжёлую годину.
   Информбюро о том писало:
   страна освобожденью рада
   красносулинского металла
   и углей Ворошиловграда.
   Но время кровь и пыль стирает
   с дорог и с памяти прохожих...
   А это было не вчера ли?
   Как память коротка, о боже!
   Сама, сулинскою девчонкой
   иль луганчанкой, поневоле
   бреду по памяти никчёмно,
   от родственной сгибаясь боли.
   А, может, правильней, что дети
   про давние бои не знают
   и Валентинов день отметив,
   нацеловавшись, засыпают.
   Прижился праздник чужестранный
   на нашей улице средь пыли.
   Свою историю мы странно
   и так беспомощно забыли.
   Ну, как же, поколений смена!
   Старушки те поумирали,
   что пережили ужас плена
   и помнили, как "фрицев" гнали,
   как люди ждали "русских", "наших",
   зимой кровавой в сорок третьем...
   Но забывают день вчерашний
   рождённые "в Украйне" дети.
   Им напрочь отшибает память.
   И праздники у них - другие...
   Есть боль такая - ностальгия.
   По Родине, забытой нами.

Сивые царицы. (Перевод из Г. Половинко)

   Их в скверик у пединститута
   свозили с донецкой земли,
   как будто б мешали кому-то,
   их дольше терпеть не смогли.
   Стоят они, руки сжимая
   на дряблых своих животах.
   В глазах - стынет вечность живая,
   растёртая в порох и прах.
   Потупились в землю... Что видят?
   Аллеи, трамваи, авто...
   Их, сломанных в женской обиде,
   уже не волнует ничто.
   У этой -надтреснуты плечи,
   у этой - надбиты бока.
   Их времени вечность не лечит.
   Лишь спину сутулят века.
   Брожу между скифским молчаньем,
   беседую грустно с собой:
   -За что, после дней беспечальных,
   вам эта нецарская боль?
   А вам бы, - поцарствовать вволю,
   остатками власти тряхнуть!
   У каждой - лоскутик средь поля,
   могильная тень, будто суть.
   У каждой - история будто б,
   а в ней казаки, чумаки...
   И лета цветастое чудо
   ссыпает на них лепестки.
   Но время, вращая планету,
   к ним вдруг обернулось назад:
   -Вы - бабы! И помните это!"
   Стоят? Хорошо, что стоят!
   И в скверике у института,
   врастая в асфальтную тень,
   раздеты, разбиты, разуты, -
   царицы глядят на детей.

***

   " К тебе, имеющему быть рождённым
   столетие спустя, как отдышу..."
   М.Цветаева
   " Тебе, когда мой голос отзвучит
   настолько, что ни отзвука, ни эха..."
   И. Бродский
   Тебе, случайно бросившему взгляд
   нам кипу книг, когда в макулатуру
   их вынесу наследнички... И сдуру
   литературой станет кипа для
   того, кто въедлив и пытлив. Едва ль,
   взгляд задержав, возьмёшь руками кожу
   издания... Его, конечно, жаль.
   Но больше жаль тебя... И что же? Боже,
   как справедливо-мстительна стезя,
   начертанная грешникам поэтами,
   что вечно ищут истину...При этом
   по острой грани бытия скользя.
   Пренебрегая быта суетой,
   очерченной для них не там, не теми
   и божьей искрой балуясь святой,
   они сгорают в прах, несомый в темень.
   Хоть рукописи, может, не горят,
   но книги - тлеют, старятся и преют.
   И я, в игре из фраз поднаторею,
   гимнастикой мозгов страдая зря.
   Тебе шепчу, ушедшему, вослед:
   Я - здесь!
   Хотя меня на свете нет...

Крен Ипокрены.

   История - не умерла.
   Есть избранные средь мурла.
   Средь морд проскакивают лица.
   Хоть накренилася криница.
   Источник точит целый день
   стихов спасительную тень
   гекзаметрами Ипокрены;
   пронзает и века, и стены.
   Накрылись крынки у ребят.
   Средь рынка незаметно в ряд
   Пасут поэзию, пасуют -
   Хубетов, Косогов, Сусуев.
   Но крен веков - не превозмочь.
   Пегасы - вскачь и мимо прочь.
   Беллерофонтов ныне мало.
   Конину на махан загнало.
   Ант, арий или атаман -
   По жизни выдавлен и пьян.
   Душа - как пятка Ахиллеса.
   Твоя поэзия - железна?
   Иль бесполезна?
   Увы. У.е. и евро - страх,
   Как продувают на ветрах
   Бычиной краденой Европы...
   Хвост, хвастаясь, растет из попы.

ЛИНХ.

   " Да, скифы мы..."
   А. Блок.
   Не отвечают на добро добром.
   Ещё с лихвою захлебнётесь лихом.
   Блеснёт хитро кровавым серебром
   неблагодарность под рукою Линха.
   Он и тогда всей Скифией владел, -
   в леса и реки не ходили греки;
   он удилами делал свой удел
   на век на свой, а думал, что навеки.
   Как все цари, был сам себе царёк, -
   подобострастны, беспробудны лица;
   соединял он с западом восток
   и чётко знал, где грани и границы.
   Кошачьим взглядом искоса косил
   исконнее коней иконостасов,
   за поясом с охоты приносил
   кровавое зарезанное мясо.
   Был смел и зол. И никаких проблем:
   ни плуга, ни сохи... Тем бишь мотыги.
   Привяжется ж какой-то Триптолем!
   Из греков, что ль? Что нам до ихней фиги?
   Кружил и жил, не напрягая жил,
   не разгребая и не ковыряясь!
   Обнажены кинжалы и ножи,
   нежертвенною кровью обагряясь.
   Кто смел, тот ел. И видно потому,
   по милости богини али бога,
   вгрызаться в землю (было бы к чему!)
   не захотел смиренно и убого.
   Не напрягая мифов и былин,
   стращая земледельческие страны,
   в рысь обращён был обрысевший Линх,
   а может - обрусевший средь курганов.
   Как ни умней, мы - скифы от корней,
   рысцой рысим, покачивая крупы.
   Прохожий, проходи! - До наших дней
   мы одержимы бешено и глупо.

***

   Мы - пуп земли! А остальные - попа!
   Красивы мы, нахраписты, резвы.
   Финикиянкой дохлою Европа
   валяется в ногах среди травы.
   Не снились киммерийцам наши травы
   и солнцем пролужённые луга.
   Здесь роксоланы очень даже справно
   стамбулам могут наставлять рога.
   Красивейшие женщины Востока
   пред нашими лугарками - черны.
   И лишь у нас, хоть трудно и жестоко,
   начнётся устроение страны.
   Мы станем станом. А враги пусть плачут.
   Кто не лугарь - тот, стало быть, дикарь.
   Всем форпостам поставлена задача:
   не на гора, так на попа пока!
   Что попы нам! Что Папы и попоны!
   Мы грезим, вдрызг упитые собой,
   пропаханные в поте миллионы
   одной конягой и одной судьбой.
   "Коли б не я!" - и солнце б не вставало.
   Самим себе салют подсуетим.
   Самим себе подставим пьедесталы,
   пока туман в отечестве и дым.
   Наш визг подхватят, проглотив наживку.
   Где верх вершил, там ныне будет низ.
   Патриотизм затрагивает жилку,
   из ножен доставая шовинизм.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   СОДЕРЖАНИЕ
   1.И русь, и весь, и чудь, и меря...
   2. Игорь горя хлебнул: умер Рюрик, и мальчиком грустным...
   3. МОНОЛОГИ ВО ВРЕМЕНИ.
   4. ПЕРУН.(перевод из Г. Половинко)
   5. Упала русь у края возле моря...
   6. Тмуторокань. Редедя. Кровь касогов...
   7. На Ольмином дворе, на Щековице - кости.
   8. О, горе побеждённым! Это ясно...
   9. И всё дробим, дробим, уделы вяжем...
   10. Последние дни.
   11. Возвращение.
   12. Буря в Луганске.
   13. Под дробный пристук каблуков...
   14. Иллюзия сытости...
   15. Когда ж вы наедитесь плоти...
   16. О, жулики, пройдохи, проходимцы...
   17. Возвращаюсь в свою "тюрьму"...
   18. В общественном транспорте жизнь изучайте...
   19. Прорвалось солнце в прорезь сизых туч
   20.Спросонья - пронестись по улицам!
   21.У памятника Далю.
   22.Исповедь тополя.
   23.Стихи причёсаны и гладки...
   24.Провинциальный этюд.
   25.Лгут беспредметные стихи...
   26.На крестах распинали и жгли на кострах...
   27.Выборность - без выбора...
   28.Ода деньгам.
   29.Интервенция.
   30.Я памятник стране ваять не собиралась...
   31.Античность - не от слова "ант"...
   32.Тараканье.
   33.Когда ничего не болит...
   34.Городок.
   35.Нынче поставили счётчик на воду...
   36.Ах, эти белые коты...
   37.Я живу в этом мире огромном...
   38.А "вышиванке" этой - сотня лет!
   39.На хуторе.
   40.Цветут цветы предтечей ковылей...
   41.Нет боли непереносимей...
   42.Был воздух отфильтрован снегом...
   43.Своё болото кулику роднее...
   44.День рожденья земли непременно бывает весною...
   45.Среди сумасбродных...
   46.Промчался век знамений и знамён...
   47. Хочу настроиться на главное...
   48.Под ноги дороги бросает судьба...
   49.Продано. Запродано...
   50.Проходят все субботы вдоль "шаббатов"...
   51.Я ощущаю фальшь...
   52.Обезъязычена. Не чую языка...
   53.Исчерчен весь стрижами небосвод...
   54.Я хочу говорить...
   55.Измор.
   56.Заклинило. До крови на крови...
   57.Упаси меня бог - от "поэтов"...
   58.Счастье в руки плыло...
   59.Рачье.
   60.Ошарашена. Огорошена...
   61.Не веруя, не верить ни во что...
   62.Как хочет век перелистнуть страницу...
   63.Когда-то моль меня похряпает...
   64.И лишь на генетическую память...
   65.Никому нет до этого дела...
   66.Судьба, снисходи до поэтов...
   67.Смещенье ценностей и тем...
   68.Молитва.
   69.Над горами и долами - зонт...
   70.По верхам да по-за хатами...
   71.Для расставаний поездов хватает...
   72.Вояж и променад, поездка и прогулка...
   73.Параллельная жизнь протекает с поправкой на бедность...
   74.Жизнь прошла, и маем, что имеем...
   75.Заупокойное.
   76.Чтобы что-то значить ...
   77.В городе мертвых - бетон и гранит...
   78.Время - не лечит, оно - убивает...
   79.Про ворону.
   80.Безлюдье. Вымерший завод...
   81.Минувшее, - увы! - прошло без нас...
   82.Пройдёт и этот день. И будет всё, как прежде...
   83.Куда б уехать, чтобы там найти...
   84.Лишь пара улиц с парой переходов...
   85.Повесть о Меркурии Смоленском.
   86.Бяка про Кожемяку.
   87.Что той Земли?..
   88. Для век и перепрыгивая чрез...
   89.Я думаю о прошлом... Как-то вдруг...
   90.День святого Валентина.
   91.Сивые царицы (перевод из Г.Половинко)
   92. Тебе, случайно бросившему взгляд...
   93. Крен Ипокрены.
   94.ЛИНХ.
   95. Мы - пуп земли! А остальные - попа!
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   Гирлянова Ирина Вениаминовна ( урожд. Архипова ), русская, тысяча девятьсот затёртого года рождения, родилась в г. Новочеркасске Ростовской области, три дня прожила в студенческом общежитии, а остальные детские годы в г. Красный Сулин Ростовской области. Там же обучалась в средней школе N 6.
   По семейным обстоятельствам аттестат получала в СШ N12 г. Лисичанска Ворошиловградской области. Высшее образование и работу также дала мне Украина.
   С 1984 года проживаю жизнь в г.Луганске. Несмотря ни на что, имею возможность любить, верить и надеяться.
   Нелюбителей стихов прошу не беспокоиться, а остальным предлагаю плод многолетних наблюдений и раздумий, мою вторую книгу " И Русь...".
  

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com А.Вильде "Эрион"(Постапокалипсис) М.Атаманов "Альянс Неудачников-2. На службе Фараона"(ЛитРПГ) Н.Любимка "Черный феникс. Академия Хилт"(Любовное фэнтези) Е.Вострова "Канцелярия счастья: Академия Ненависти и Интриг"(Антиутопия) А.Найт "Наперегонки со смертью"(Боевик) Д.Сугралинов "Дисгардиум 6. Демонические игры"(ЛитРПГ) Д.Сугралинов "Кирка тысячи атрибутов"(ЛитРПГ) Л.Вериор "Другая"(Любовное фэнтези) М.Атаманов "Искажающие реальность-6"(ЛитРПГ) А.Ригерман "Когда звезды коснутся Земли"(Научная фантастика)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Институт фавориток" Д.Смекалин "Счастливчик" И.Шевченко "Остров невиновных" С.Бакшеев "Отчаянный шаг"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"