Бзюкин с ненавистью кашлял в трубку, старательно изображая грипп. При этом Бзюкин живо представлял себе, что он кашляет прямо в лицо начальству, и так увлекся, что напоследок плюнул в трубку. К счастью, начальство уже из эфира пропало, и плевок получила только ни в чем неповинная трубка. Бзюкин сходил за салфеткой, аккуратно трубку вытер и повесил на место.
Время спешило, время забегало вперед, заглядывало Бзюкину в глаза и жалобно просило поторопиться. Бзюкин все понимал, но спускался по лестнице с достоинством, которое требовало от него новое положение. Завтра начнется совсем другая жизнь. Та должность, которую он несомненно получит не далее как сегодня после собеседования, не позволит Бзюкину бегать, словно школяр. Привыкать к этому нужно было уже сейчас.
В автобусе было тесно. Бзюкину наступали на ноги, порча ботинки. Бзюкину по лысине проехались влажным холодным пакетом с синеватой курицей. Бзюкина назвали неприятным словом и в конце-концов выдавили из автобуса, словно крем из кондитерского шприца.
Встряхнувшись, стерев платочком грязь с ботинок, Бзюкин проследовал в сторону метро. Навстречу ему искательно улыбались лоточницы и попрошайки. Но взгляд Бзюкина блуждал выше этого мира коррупции и стяжательства, чертил линию высокого полета. У входа в метро Бзюкин споткнулся о корзину с котятами, нахмурился, но пощекотав пушистую животину, пришел в благодушное расположение и стал спускаться в переход.
Пахнущий плесенью и мокрым бетоном, переход был удивительно малолюден. И чем ближе к стеклянным дверям метро, тем пустыннее становилось в нем. Толкнувшись в двери, Бзюкин обнаружил запертость. Это обстоятельство его нисколько не смутило. Привычный к тому, что страна бережливо относится к предметам материальным, а оттого частенько запирает половину входных дверей в магазинах и метро, не открывает задние левые дверцы в такси, окна в автобусах и замуровывает запасные выходы. Бзюкин поддерживал такую полезную инициативу, зная, что от постоянной эксплуатации имущество приходит в негодность. Он сам поддерживал этот почин, навешивая крупногабаритный замок на ворота детской площадки.
Попеременно толкая все двери, Бзюкин, наконец, обнаружил вход и проник внутрь. Скормив турникету одноразовый талон на поездку, Бзюкин ступил на эскалатор и обнаружил, к своему неудовольствию, что тот стоит на месте.
- А вот это уже не экономия. Это халатность, - заметил Бзюкин и начал спускаться вниз. Соседний эскалатор, который обязан был вывозить людей наверх, тоже бездействовал и был пуст. Видимо, люди предпочитали покидать станцию с другой стороны, вместо того, чтобы подниматься пешком по несчетным ступенькам.
- Эскалаторы вышли из строя с обеих сторон станции, - объяснил себе ситуацию Бзюкин и спокойно проследовал к левой платформе. Терпеливо, как и положено законопослушному гражданину, Бзюкин простоял десять минут в ожидании поезда. Но поезда не спешили. Никак не влияли на их движение и выразительные взгляды, которые Бзюкин бросал на часы.
- Безобразие! - взорвался Бзюкин через пятнадцать минут, осознав, что при таком положении дел он может опоздать на собеседование. Дежурная в будочке безответственно отсутствовала. Он решительно проследовал к противоположному выходу со станции и несколько опешил, обнаружив, что вход намертво запечатан мощнейшей решеткой с толстыми прутьями. Покачав головой, Бзюкин направился к эскалатору, понимая, что ему предстоит проделать тяжелый, практически альпинистский, подъем наверх. Эскалатор встретил Бзюкина торчащей арматурой. Ступенек не было. Были какие-то куски ржавого железа и провода, которые искрились и на вид были очень опасны.
- Мама? - Тоненько позвал Бзюкин, не понимая, что происходит. Еще пятнадцать минут назад жизнь была достаточно привычной, с вполне объяснимыми безобразиями. Теперь же безобразие, которое его окружало, превращалось в кошмар. Бзюкин заметался по платформе. Внезапно нахлынувший ужас лишил его голоса. Откуда-то из глубин сознания поднялись и предстали перед Бзюкиным страшные сопливые чудовища, истекающие потом, пожирающие железо, глотающие электрические поезда вместе с пассажирами. Бзюкин сел на холодный мраморный пол и заплакал.
- Чего ревешь? - спросил Николай Максимович, который вынырнул из тоннеля на дрезине. Николай Максимович шикарно затормозил и великодушно сказал:
- Прошу садиться, граждане пассажиры. Следующая станция - "Китайгород"
- Мне надо на станцию "Красный проспект", - покачал головой Бзюкин и снова горько заплакал.
- Так в чем же дело? Это задача нам по силам! - ответствовал Николай Максимович и лихо сдвинул фуражку набок, - если есть дрезина, можно хоть на станцию "Ламарк-Коленкур"!
- А где это? - робко спросил Бзюкин, перебираясь на дрезину.
- Это, брат, в Париже! - мечтательно сказал Николай Максимович, - вот после Нью-Йорка непременно туда отправлюсь. Хочешь, отправимся вместе?
- Мне на "Красный проспект" нужно, - робко настаивал Бзюкин, - у меня собеседование...
Николай Максимович посмотрел на Бзюкина с жалостливым сожалением и тронул дрезину.
- Эге-гей!, - кричал Иван Максимович в тоннель, и тоннель отвечал ему радостным эхом.
- Эге-гей, - шепотом повторял Бзюкин, чувствуя, что что-то он в этой жизни теряет. Главное, чтобы это был не портфель, - думал Бзюкин, и прижимал портфель к себе обеими руками.
Дрезина выскочила к пустой платформе с красными гранитными стенами.
- Извольте. Ваша станция, - сказал Иван Максимович.
Бзюкин перебрался на платформу и робко сказал:
- Спасибо. А вы теперь куда?
- В Амстердам! Там совсем другая жизнь! - радостно гикнул Иван Максимович и рванул с места в карьер.
Бзюкин уважительно проводил его взглядом, и когда дрезина скрылась в тоннеле, услышал гул. Платформа наполнилась людьми - бурлящими, гомонящими, спешащими и ждущими. Часы показывали, что до собеседования осталось десять минут.
Бзюкин торопливо продирался сквозь толпу, прижимая к груди портфель и мучительно пытался вспомнить - Амстердам, это где?