Что за абстрактные люди окружают меня? Вот этот кто, например? Узкие джинсики плейбоя, мощные сросшиеся брови. Недостаточный портрет. Он меня знает. Мужчина, который так уверенно направляет меня на кухню за бокалами, определенно должен меня знать. А я должна знать, где на кухне находятся бокалы. Где же эти чертовы бокалы? Типичная кухня, на самом деле. Типичная для наших многоэтажных, серых и блочных. Шкафчики. Один внизу, два вверху. Если поочередно хлопать их дверцами, он придет посмотреть - что происходит.
- Что происходит?
- Ничего. Я не знаю где бокалы.
- ?
- Не помню.
Он вздергивает свои ужасные брови, так, что лоб прорезают две глубокие морщины. Потом хмурит их. Глаза серые. Я начинаю хихикать. Он достает три бокала (почему три?) из второго шкафчика, того, который ближе к окну. Протягивает мне:
- Ополосни. Раковина у тебя за спиной, - предупредительно сообщает он.
Я послушно оборачиваюсь и застываю в недоумении. Раковины нет. Звон разбитого бокала. Он жалобно шипит у меня над ухом, обдавая горячим дыханием шею:
- Прекрати. Я тебя прошу, прекрати.
Я прекращаю. Он приносит веник, и закатав голубые джинсы до колен сметает битое стекло на кусок картона. Он смешной, когда сидит на корточках и смотрит на меня снизу вверх укоризненно, своими серыми глазами. Я смотрю на него сверху вниз и он кажется мне похожим на обиженного спаниеля. Я фыркаю от удачного сравнения и он поднимает лохматые брови вверх. Картонка в его руке плавится, стекая парафиновыми каплями на голую ступню. Он подскакивает и с воплями бежит в ванную.
Он лежит на диване и горестно постанывает, пока я бинтую его ступню. Мне его жалко, время от времени я нежно целую его в лоб. Потом приношу оставленные на кухне два бокала и неумело пытаюсь открыть бутылку сухого вина. Мадагаскарского. Он смотрит на меня внимательно. Нож, которым я безуспешно пытаюсь проткнуть сургучную крышку, рвется из руки. Куда?! Я перехватываю его левой, и вино благополучно наполняет бокалы. Я бросаю на Него торжествующий взгляд маленькой девочки, правильно прочитавшей название магазина. Он снисходительно принимает бокал из моих рук. У нас с ним совсем разные руки. У него - с сильными пальцами и квадратными ладонями. У меня - бледные до прозрачности, до просвечивающих сиреневых костей, и потому одетые в узкие, до локтя перчатки. Еще у меня есть перстень на указательном пальце. Он принес его позавчера. И надел мне на палец.
Прямо на перчатку. Мне было очень приятно. Не то, что на перчатку, а то, что он его мне принес. В зеркале очень красиво - черная перчатка и серебряный перстень с красным рубином.
Я улыбаюсь Ему. Он допивает вино и засыпает. Пока он спит, я отклеиваю с его лица эти ужасные брови из бывшей искусственной шубы. Так он мне нравится больше. Я разглаживаю пальцами его настоящие, обычные брови. Он морщится во сне недовольно, взмахивает рукой - вот он уже на полу. Сидит, ошалело тряся головой. Я виновато прижимаю тыльную часть кисти к губам, испуганно поджав колени. Он наконец приходит в себя.
- Я напугал тебя во сне?
Я молча киваю. Он успокаивающе похлопывает меня по плечу и допивает вино из моего бокала. Я знаю, он не хотел меня пугать. Но так происходит каждый раз - какой-то его жест кажется мне направленным против меня, и у меня срабатывает защитная реакция. Я совсем не хотела поливать его парафином и сбрасывать с дивана. Просто в тот момент мне казалось, он на меня злится. Он никогда на меня не злится, не знаю, как у него хватает терпения. Но всегда, что-то во мне не верит - и... вот. Он не может меня даже обнять. Тогда мне начинает казаться, что у меня связаны руки и безумный вихрь врывается в форточку. Два раза его засыпало всякой мелочью с письменного стола, а один раз сильно ударило затылком об угол дивана. Наверное, это ужасно.
Я ухожу в ванную и смотрю в зеркало. Какие-то детские пухлые губы, наивные глаза. Щеки тоже почти сиреневые. Вообще-то Он считает, что это красивое сочетание - сиреневая кожа и угольно-черные глаза. Почему же они кажутся такими наивными? Я обвожу их в зеркале губной помадой. Она тоже сиреневая и там, в зеркале, я как будто больна неизлечимой болезнью. Мне становится смешно. Хлопает входная дверь.
... Уже почти утро, а Он не возвращается. Третье почти утро.
Я лежу животом на подоконнике и смотрю вниз, на улицу. Его квартира высоко, а внизу живут человечки. Они выбегают из подъезда, стайками и по одному, по своим делишкам. Его нет среди них.
Я знаю, что нужно делать. Нужно нарисовать ему дорогу. Очень хочется есть. Варенье кончилось, а на улицу выйти я не могу, я не знаю где дверь. Входная дверь. Дорога, которую я пытаюсь дорисовать, вконец заплутала и привела черт знает куда. Вот елка - ей лет сто, а может больше, почти как мне. У нее широкие лапы и мягкие иголки, под ней вполне можно прятаться от дождя, который льет мне за шиворот. Что я и делаю. Вот так-то лучше. Я сажусь, прислонившись к стволу, и засыпаю. Все равно дождь размыл всю дорогу. Он по ней не сможет пройти.
Я просыпаюсь от ужасного грохота. Гроза?! Я пытаюсь вскочить, поскальзываюсь и ухожу под воду. Наверное, я тону. Малоприятное наблюдение, конечно. Но здесь совсем нечем дышать.
- Ты что с ума сошла?! Как ты могла заснуть в ванне?! Ты же могла утонуть, дура!
Я сижу на полу, прислонившись к дивану. Он стягивает с меня мокрые перчатки и орет на меня. Орет? И ничего не происходит? Он злится на меня, а я улыбаюсь?
- Чего ты улыбаешься?!
Он замолкает на полуслове, догадавшись. Я обнимаю его за шею. За окном взрывается небо. Вспыхивают и гаснут звезды, пробегают всполохи северного сияния, воют смерчи и грохочет гром. За окном. Это все там, за окном...