Аннотация: Как чувствуют себя обитатели чулана в холодную зимнюю пору? Мечтают о лете, сочиняют сказки, спорят, дружат? Но все когда-нибудь кончается - и зима, и споры... Все ли доживут до этого?
На улице выла метель. Ей подвывали собаки.
Или наоборот - собаки выли, а метель им подвывала.
Да какая разница, кто выл, а кто подвывал?
И вообще, разговор не про метель, а про обитателей одного чулана.
Как известно, чуланы в большинстве своем старые. Молодые чуланы называются встроенными шкафами. Среднего возраста - кладовками. И только древние, заслуженные кладовки получают право именоваться чуланами. Они морщинисты, обветрены, черны и скрипучи. Они вздыхают щелями, стонут задвижками и скрипят половицами. Они содержат в себе старую обувь и одежду, хозяйственный инвентарь, а также множество ненужных и забытых вещей.
В том чулане, о котором идет речь, основными обитателями были сундук и буфет.
Тяжелый кованый сундук, стоявший под лестницей, мерз в этот зимний день гораздо меньше, чем стоящий напротив него буфет, подпирающий собой холодную щелястую стену.
- Это называется похолодание, - лязгнул крышкой сундук. - А раньше... Буфет, помнишь, как тепло было раньше? Вечное лето. Особенно когда я жил у печки. Грел бока, и-ех. Печка - она такая... Большая, теплая. Иногда и вовсе жаркая. Во всех отношениях приятная. А уж рассказчица! День и ночь, бывало, гудела сказки про людей.
- Каких людей? - огрызнулся буфет. - Нет никаких людей. Не верю я в них. Если бы они действительно существовали, разве забыли бы они меня, заслуженного работника гостиной? Сколько лет хранил я в себе чашки, ложки, тарелки, блюдца. И чайник тоже! И молочник, и сахарницу. А сейчас что? Похолодание, говоришь? Нет, не похолодание - оледенение. Всечуланное оледенение. Моя задняя стенка не чувствует решительно ни-че-го. Приходится разлагаться в этом - б-р-р-р - гнилом углу. Сказки от печки, ха. Да мне хоть бы кто, хоть бы один нож спасибо сказал. Ведь я, если хотите знать, наиблагороднейшего происхождения. Вот послушайте.
И буфет затянул нараспев:
- Ке-ру-би-но, маль-чик мой...
- Ну, и что это за мальчик? Что это значит? - удивился сундук.
- Да ничего не значит, - раздраженно заявил буфет. - Красиво, вот и все.
- Мне кажется, - вмешалась в разговор правая калоша, - что мальчик - это и есть человек.
- А ты вообще молчи, никто тебя не спрашивает, - сказал буфет. - Никакой это не человек. Это я сам придумал. Ясно? Мы с этажеркой, когда рядом стояли, очень много придумывали. Много красивого. Вот, например: "Слушайте постановление советского правительства. В Москве двенадцать часов. В Петропавловске-Камчатском полночь. Начинаем репортаж о событиях невероятных. О сколько нам открытий чудных. По странам и континентам. Он не отстает, не бежит вперед, мой хороший верный друг будильник".
- Ну, нагородил, - сказал сундук. - Ни толку, ни смысла.
- А вам бы все смысл искать, - взвизгнул буфет так отчаянно, что правая дверца его открылась, покачнулась, да так и осталась висеть на одной петле. - Нет его, да! Потому что это чистой воды искусство.
- Чего? - опять удивился буфет.
- Искусство! Оно, да будет вам известно, содержит в себе тонкие вибрации, положительно влияющие на окружающее пространство! Если повторять эти фразы, то станет теплее. Не сразу, конечно, но станет обязательно!
Сундук замолчал. Про тонкие вибрации он слышал впервые, и слегка расстроился, осознав свою дремучесть.
Швабра, ручка которой выглядывала из-за сундука, сказала буфету:
- У вас дверь открылась.
- Знаю, - ответил тот.
- Так закройте.
- Как же я закрою? - опять взвизгнул буфет. - Вам ведь прекрасно известно, что это невозможно. Что дверца закроется сама, как только сложатся благоприятные обстоятельства.
- А я слышала, - сказала левая калоша, - что ее может закрыть только человек.
- Ерунда! Бред! Чушь! - завопил буфет, и теперь открылась уже левая дверца; она покачалась и, сорвавшись с петель, рухнула прямо на калоши. Те жалобно хрыкнули.
- Ну? - всхлипнул буфет. - Дождались? Теперь я замерзну окончательно.
- Гнев приводит к разрушению, - подала голос швабра.
- Ему и так недолго осталось, - сказал сундук. - Он изнутри жучками изъеден. Никакие эти, как их там, вибрации уже не помогут. Был когда-то буфет, да вышел весь. Одна видимость осталась.
Буфет снова сказал "бред", но уже тихо и неуверенно.
- Уф, - сказали калоши. Дверца, лежавшая на них, исчезла.
- Кто ее унес, как вы думаете? - спросили они хором.
- Не верю, - упрямо сказал буфет.
- А печь говорила, что человека увидеть можно. Только это не каждому дано. Печь говорила, что однажды зеркало ей такое рассказало...
- Да отстаньте вы со своим человеком, - захныкал буфет. Он хныкал долго и тонко, кривясь то на один бок, то на другой. Потом прекратил хныкать, забормотал что-то и стал исчезать по частям. Сундук, калоши и швабра еще какое-то время слышали обрывки странных фраз, по-видимому, несших в себе тонкие вибрации.
Потом исчезли калоши.
- Всегда парой ходят, - сказал сундук.
- Они созданы друг для друга, - ответила швабра.
Калоши погуляли где-то некоторое время и вернулись в чулан.
- Как наш сосед? - спросил у них сундук. - Может, еще вернется?
- Вряд ли, - сказала правая калоша. - Он исчез СОВСЕМ. Осталась только куча досок.
- Жаль. Конечно, он был странный и вздорный. Но с ним было теплее.
Сундук вздохнул. Чулан тоже вздохнул. Через щели в стене, где еще недавно стоял буфет, врывались холодный воздух и тонкие струйки снежинок.
- Всечуланное оледенение, - сказал сундук. - Начинаем репортаж о событиях невероятных.
- О сколько нам открытий чудных, - подхватила швабра.