Жил-был на свете человек, звали его Гоша Арбенин. Жил не плохо и не хорошо, но немного развлекался тем, что душил загулявших поздним часом Дездемон. С ними часто такое случалось и без него; бывало, что совесть разрывала им грудь разницею давлений, или же они захлебывались липким раскаянием; и на Гошу никто не думал. Да и сам он был особо не заметный, жил тихо, пьянок не устраивал, поэтому о существовании его достоверно знали полтора человека, из которых 1,0 был, естественно, он сам...
И вот, значит, весна пришла? или осень? - ему уже давно было поровну, ну, вы, конечно, понимаете, о чем я, и, короче, явилась к нему русалка с подручными. Сама красивая, волосы - солнце, брови снежные, глаза поволочные, вся будто куст малины ходячий, рви, ешь и дивись...
Гоша вгляделся. Не Дездемона ли? Вроде нет, а то он двух придушенных недавно к себе затащил зачем-то, не то полюбоваться, не то для аромата; а они проросли - не отодрать; сидит Гоша, ругается; а тут русалка приходит, такая классная, куда там тем Дездемонам, - они от зависти аж шипами поросли; настоящая русалка, души - не хочу... хочу...; а подручные русалкины Гоше на ухо шепчут: "Не думай о сэксе, она этого не любит." "Да подите вы к черту, какое еще сэксе? - говорит Гоша. - Сами вы сэксе! На кой она вообще пришла??"
Ну это он нарочито грубо, потому что знает, зачем русалка приходит - чтобы на дно утащить. Но Гоша не промах. Давай ей всякие байки мимоходом рассказывать, а сам ближе подбирается, ищет, где у той русалки хвост. Всякий знает, что ежели русалку ту за хвост ухватить, то делать с нею можно все, что захочешь... И горло-то у ей такое мягкое... белое.... нежное... ну прямо-таки просит дружеских объятий. Да и не в горле дело. Ах, как было бы здорово, думает Гоша, взять ту русалку за хвост и по дому ее носить, гордо так, как будто поймал только что - и так всегда... всякий момент времени, всю жизнь - и будто только что поймал. Вот каков зверь русалка. А мужикам знакомым хвастать, и руками показывать размер добычи, и сетовать, что рук не хватает... Ах... Вот каков зверь русалка. Ходишь с кухни на балкон, с балкона в кладовку, с кладовки на лестницу, с лестницы на крышу, и носишь ее - даже руку с непривычки тяжелит; а золотые волосы стелятся по полу и волокутся, норовя попасть под носки ботинок, и Гоша нарочно сдерживает шаг, чтобы не сделать ей больно... Аж причмокнул Гоша от сладких мыслей.
Право, и на дно не жалко бы отправиться вслед за такой. Но тут Гошу осенило - ведь он УЖЕ на дне! Зачем же она, интересно, пришла? Не может быть, чтобы просто так.
А русалка как увидела, что Гоша в себя пришел, и сразу давай о главном - время, сучара, экономила.
- Пора, - говорит, - тебе, Гоша, в семикрылые серафимы.
- Это еще зачем? - говорит Гриша подозрительно, а сам глазом косит, хвост русалочий ищет.
Но та, не будь дура, все время то так станет, то эдак - все хвоста не видать. Опытная, стэрфь...
- А затем, что Хозяйка велит, - отвечает русалка. - Мать Великая, сереброзолотобархаталмаз. Хватит зад просиживать в болоте, становись уже на добрые дела!
- У меня Хозяин есть! - заревел Гоша страшным загробным голосом, да так, что подручные очень сильно напряглись, но виду не подали.
- Фуфло твой Хозяин, - говорит русалка Гоше, - фуфло полное рядом с Великою Матерью.
- Да мой Хозяин твою мать великую знаешь на чем вертел?! - заорал Гоша еще громче.
- А это уж не твоего ума дело, - говорит русалка очень серьезно, да так, что хочется ее исцеловать или даже куснуть посильнее. - Полезай на небо, достань звезду семиконечную, и явись перед Великой Матерью. А не хочешь - тогда сиди в этой дыре со своими свинками целый век.
Про свинок это она очень в тему сказала, потому что со свинками у Гоши была реальная засада. Когда завелись - не помнил, даже порой казалось ему, что всегда были. Расплодились, как крысы - и плавают, и бегают, и прыгают, ну и, конечно же, все бесхвостые. От такой жизни кто угодно рванет Дездемон душить. А вот сегодня почему-то все они куда-то свалили, все до одной, и с утра у Гоши была суровая непонятка: что не так? Так бы и не врубился, если бы русалка про них не сказала...
- Ну, давай, покедова, пиши... - молвила русалка, повернулась, и вышла за дверь, махнув хвостом, и подручных под мышки прихватила.
Гоша проводил пустым взглядом ее упругий синий хвост с двумя безумно красивыми плавниками, а ее золотые волосы увидеть не успел - вот незадача. Гоше стало страшно - теперь он не мог представить себе этот цвет, совсем. Как он сладко стелился под его ноги, будто диковинный злак, бессмертная трын-трава, а теперь - даже и не вспомнить. Золото - вот оно, тускло-желтое, но совсем не то. Апельсин - оранжевый - тоже мимо.
Гоша бросился к двери, чтобы увидеть этот цвет хотя бы издали, и еще, быть может, попрощаться вдогонку, меж крутых округлых лопаток; но ее уже и след простыл, только доносился из ниоткуда певучий трехголосный свист.
Гоша сел в кресло, взял карандаш, и долго думал, что же написать, но ничего не шло на ум. Он был бездарный бумагамарака, и не был способен написать поставить два слова рядом. Зачем только держал карандаши? Надо было втыкать их Дездемонам под соски, подумал он, и это будут лучшие мои стихотворения.
От раздумий Гошу отвлек тот же самый свист, который он слышал с лестницы, но нет - это был какой-то другой звук, не свист даже, а писк. Это был писк. Писк множества морских свинок, внезапно явившихся по месту пребывания.
"Вернулись, проклятые," - подумал Гоша.
И правда, они вернулись. Их теперь было больше, чем прежде, и они, похоже, теперь были повсюду. Шорох их когтей заполонил Гошину голову так, что она чуть не лопнула.
И слева, и справа, и сверху, и снизу - они были повсюду. Гоша вскочил с кресла, и побежал в чулан. В тот же миг освободившееся кресло заполонили миллионы свинок, и покрыли его живым ковром. Но Гоша уже этого не видел - иначе мне было бы трудно поручиться за его психическое здоровье, а это, как видите, и так нелегко.
В чулане у Гоши хранилось потаенное окно в небо. Оно было давно закрыто горизонтальной ставенкой, а сверху валялись свиные экскременты и пыльные трупы Дездемон, ломкие и сухие, как старые швабры. Когда-то Гоша каждый день любовался в это окно, когда был маленький и Хозяин его любил. Теперь все изменилось.
Гоша с трудом освободил ставню от хлама, и открыл ее. Окно, засиженное мокрицами и помутневшее, тем не менее, пропускало ровный серый свет, так хорошо - до дрожи - знакомый Гоше. Прохлада и зябкий морозец - вечное утро по ту сторону стекла, такое пугающее, и такое желанное...
...Я умру, и вы меня не найдете... - сказал Гоша, как говорил еще в далеком детстве окружающим его кафельным эльфам и вентиляционным гномам... - Я буду Там...
Подпрыгнув, Гоша врезался ногами в заросшее временем стекло, и, пробив его, провалился в небо.
Он падал и падал, скупо радуясь тому, что его детская мечта наконец-то сбылась. Что же дальше? этого вопроса он себе не задавал.
Ему не давало покоя странное видение - будто мир стал вертикальною стеной, к которой он, Гоша, намертво прикован, а кругом по этой стенке ходят чьи-то ноги, то налево пойдут, то направо. Некоторые ходили кругами (Гоша отчетливо узнавал их по звуку подошв), но большинство просто проходило мимо, безостановочным опорно-двигательным конвейером. Но это видение быстро надоело Гоше, и его даже затошнило.
Как можно было думать о подобной ерунде в поисках семиконечной звезды? В свободном падении вниз, ничем не сдерживаемом, в полном покое и свободе, Гоша наконец-то улыбнулся впервые за много лет своей настоящей, легкой улыбкой, а не той маской, которую три десятка лет надевал поневоле.
Семиконечная звезда. Три ноги, три руки, одна голова. Одна.