"Фантастика - это реальность, доведенная до абсурда".
Рэй Брэдбери
"Реальность - это доведенная до абсурда фантастика".
Кейт Макроу-Чейфер
"Робот не может причинить вред человеку...".
Айзек Азимов
СВЯЩЕННИК, ЕГО ПЕС И ФАЛЬШИВЫЙ ДВОЙНИК ДИКА
(1 часть)
1. Крестины
Москва, квартира Фаины Паллады, 5 августа 1001 года
- Тебе сыграть побудку?
Замерцав, неуловимое сновидение растаяло. Я открыл глаза и едва не ослеп от безумного сияния солнца. Мне показалось даже, что я все еще на Колумбе.
Неутомимая Фанни тормошила меня, демонстрируя крошечные часики.
Я приподнялся, отобрал у нее часы и зашвырнул их подальше. Потом откинулся на подушку, поймал жену за руку, накрыл ее ладонью свои глаза. Мы засмеялись. Мне хотелось вернуть ночь и не двигаться еще хотя бы десять минут. Не думать о том, что нужно куда-то ехать, не вспоминать о работе...
- Хорош валяться!
- Фаина, отстань! - я на ощупь нашел на столике тоненькие чистящие пластинки и бросил одну из них в рот.
Пластинка тут же растаяла, а в напоминание о ней остался легкий холодок на губах, нёбе и в горле.
И почему время нельзя приручить?..
- Карди! - жена вырвалась и снова пощекотала меня по ребрам. - Нас ждут!
- Кто? - простонал я, трамбуя подушку у себя на голове.
Страусиная защита была тут же сметена, а я - выкопан из-под подушки:
- Ну я ведь тебе еще ночью сказала: сегодня крестины. У Энгельгардтов. Если мы не явимся, Ясна просто не поймет нас!
- Все как раз наоборот, - пробурчал я, все еще не осмеливаясь открыть глаза: нахальные лучи и так без всякого приглашения лезли под веки сквозь ресницы и пекли кожу. Не думал, что в Москве летом может быть так же жарко, как в Калифорнии. - Нас не поймут, если мы припремся туда с утра пораньше...
- Какое - "с утра"?! - возмутилась Фанни. - Я же тебе показала: время - обед! Вставай!
Это последний день моей командировки! Завтра утром я должен быть на работе. И этот последний день я должен провести черт знает как из-за дурацких крестин у Фаининой подруги, которую я видел прежде всего раз в жизни!
- Вынь моторчик! - я посмотрел на гречанку. И как ей удается хорошо выглядеть с утра после такой сумасшедшей ночи?
- Наконец-то я увидела их! Мои любимые глазки! - она чмокнула меня в веки и, потянувшись, взяла со стола кофе. - Это вам, сэр! Ты стал такой ленивый и спокойный, что я тебя не узнаю! Где ты оставил капитана моего сердца, черт возьми?!
Неужели она и правда выздоровела? Я не верил собственному зрению. Но Фанни, как и всегда, была столь искренна, что сомневаться не приходилось: ей гораздо лучше. Сколько в ней духа!
Я потянулся и с сожалением выбрался из скомканной постели. Болтая ногами, Фаина лежала на животе и через интерлинзу проглядывала какие-то сообщения на компе.
- Ты в душ? - спросила она, даже не оглянувшись. - Подожди, я с тобой!
Основательно залив всю ванную и забросав друг друга мочалками (собственно, обычное начало нашего дня, как и пять лет назад), мы выбрались, наконец, в столовую.
- Куда ты девала вчера мою рубашку?
- Начинается! Ты можешь пожрать, сидя без рубашки? Или мы такие все из себя, что теперь к столу без мундира - никак? - подколола она.
- Трусы снять? - уточнил я, похрустывая гренком.
- Такое солнце светит, а он всё о трусах! Кстати, Яська уже прислала мне гневное сообщение.
- Почему?
- Потому что мы уже должны были выехать к ним!
Я тяжело вздохнул. Мне так хотелось провести этот день тет-а-тет с собственной супругой, но жизнь, как всегда, отвесила мне плюху. И дались Фанни эти крестины! С каких это пор она стала придавать значение всяким условностям?
Порхая по дому в своем сиреневом полупрозрачном халатике, жена собиралась в дорогу. Я с удовольствием наблюдал за тем, как она красится, причесывается, одевается. А одевалась она, как всегда, с завораживающей тщательностью. Зажав во рту расческу, Фанни примеряла на себя кружевное белье и придирчиво смотрелась в зеркала. Как будто кроме меня это кто-то увидит... В процессе натягивания второго чулочка я не выдержал и, несмотря на ее бурные протесты, отсрочил наше появление пред очи Энгельгардтов еще больше. Сопротивлялась гречанка недолго. Интересно, смогу ли я такими методами удержать ее дома на весь день? Хотя вряд ли: после этой ночи я ощущал себя так, будто покатался в центрифуге, включенной на полную мощность.
- Бешеный! - ворчала Фанни, вынужденная начинать свой туалет заново, и между делом показала мне язык. - Бешеный похотливый козерогий бычок! Прав был тот дед-Соколик! Имей в виду, - она ткнула расческой в мою сторону: - еще одно такое поползновение с твоей стороны - и в свой Нью-Йорк ты полетишь в гордом одиночестве!
- Обещаю два. Таких поползновения. Или даже три... Нет, три - это я загнул.
- Ты собираешься или нет?! - в притворной ярости завопила жена.
- Дорогая, а какая губная помада, на твой взгляд, мне пойдет сегодня? - я, подначивая и передразнивая Фаинку, вертелся перед зеркалом.
- Боже мой! - взмолилась она.
Разумеется, я был готов раньше нее, а потом еще и ждал в машине, со скукой разглядывая бегущих по своим делам прохожих. Как все это знакомо! Что, Калиостро, ублажил свою ностальгию?
Фанни стала еще лучше, чем пять лет назад. Она вся светилась.
- Может, не поедем? - с последним проблеском надежды спросил я.
- Ну, Карди, ну, сердечко, ну потерпи, это ведь ненадолго! - коварно засюсюкала она, ласкаясь ко мне в автомобиле. - Я ведь теперь долго их всех не увижу!
Я проворчал что-то вроде - "не больно-то ты переживала, когда долго не виделась с ними и прежде, уж мне ли не знать", но сопротивляться больше не стал. Она предусмотрительная: вытащила из меня обещание вчера, когда я мало что соображал и готов был соглашаться со всем, что бы ни взбрело ей в голову. Никогда не стоит забывать, что все женщины от природы - "провокаторы-манипуляторы". Хитрая все-таки штука - Природа...
* * *
Москва, особняк семьи Энгельгардт, 5 августа 1001 года
Дом Энгельгардтов находился в самом центре Новой Москвы. Внешний вид роскошного "фамильного особняка" вызвал у меня ощущение кича. Кроме того, дом все еще реставрировали, и нарядность фронтона никак не могла скрыть скрытое строительными лесами и кривыми елями правое крыло. Если "готический дворец" покойной Маргариты Зейдельман навевал мрачные мысли, а внутренняя атмосфера помещений угнетала, то в данном случае никаких эмоций, кроме легкого недоумения и вопроса "зачем?" не появлялось. А может быть, это просто я не выношу чрезмерно больших жилых зданий...
Фанни ускользнула, едва мы припарковались в подземном гараже. Кажется, она хотела успеть переговорить с капитаном Буш-Яновской, но вообще-то могла бы подождать меня.
Я поймал себя на мысли, что ворчу. Не вслух, но с наслаждением. Так было и несколько лет назад. Я был счастлив от каждой минуты присутствия жены рядом со мной - и при этом постоянно бухтел и препирался с нею. Думаю, она сама провоцировала меня на такой стиль общения. Это было вроде игры, вошедшей в привычку. Соблюдение баланса. Суеверное отпугивание завистливых сущностей. Не знаю, чем еще. Но уверен: все неспроста.
Машин в ярко освещенном гараже было пруд пруди. Нового выпуска и старенькие, сверкающие и поблекшие, всевозможные модели стояли в несколько рядов. И даже здесь, в компании со всей этой техникой, будто нелепое напоминание о том, для чего все собрались, на весь потолок был растянут стереослайд с изображением разодетого во все розовое беззубого малыша. Малыш улыбался, словно для рекламы, и все время тянулся рукой куда-то вверх - и так постоянно: сюжет был "закольцован". Все-таки хорошо, что я имел опыт поездки в Инкубатор, иначе не на шутку испугался бы, как такое маленькое и неоформленное существо решились выволочь на всеобщее обозрение. Ведь даже в рекламе снимались дети не моложе трех лет, а в реальной жизни я видел только пятилетних. Слайд оставил у меня впечатление кощунства, и я поспешил к выходу.
Обогнав веселую толпу из незнакомых мне людей, я стал высматривать впереди Фанни и Полину. А попутно, конечно, мое зрение фиксировало все происходящее вокруг: по управленческой привычке я считаю, что большие сборища - это не к добру. На уровне рефлексов. И вряд ли кто смог бы доказать мне, что это не так.
И когда, вывернув из-за дверей, я оказался во дворе особняка, то в груди у меня что-то екнуло.
Это был человек. Человек и собака.
На мужчине было свободное длинное одеяние темно-лилового цвета. Он шел, пряча руки в обшлагах широких рукавов.
А рядом, прихрамывая, трусил крупный зверь, которого я в первый момент и принял за пса. Но при внимательном рассмотрении он оказался волком, длинноногим черным волком с хвостом-лопаткой и открытыми ранами на голенях обеих передних лап. Когда я смотрел на это животное, у меня было ощущение, что зрение мое слегка "плывет". Наверное, обычная голограмма, вроде моей Баст, подумалось мне. Я сумел убедить себя в этом и успокоился. Единственное, что смущало - почему у голограммы на лапах язвы? Для излишней правдоподобности?
Будто уловив мои сомнения, человек остановился и обернулся.
Мой череп прошила боль. Ну конечно, разве она могла дать забыть о себе? Я ведь так давно не испытывал этих поразительных ощущений, когда кажется, будто тебе в черепную коробку всунули еще одну голову, и она там пухнет, движется, тесня твой несчастный мозг.
Наученный прошлым опытом, я наклонился вперед и прижал к носу заготовленный на такой случай платок. В ноздрях стало горячо и мокро. Вот же черт!
Тайфун из чуждых мне воспоминаний закружил в моем полураздавленном мозгу.
Я не успел ухватиться локтем за карниз пристройки и рухнул на колени. Потом уже понял, что рухнул. Только что стоял на ногах - и вот теперь корчусь на плитах, а коленные чашечки дребезжат от удара.
А затем и боль, и тайфун внезапно отхлынули. Человек в лиловом, наклонившись, придерживал меня за плечи. И от него исходила такая сила - мягкая и целительная одновременно!..
- Лучше? - спросил он.
Сквозь рассеивающуюся пелену я увидел черты его лица - что-то птичье, немного хищное, но выражение не отпугивает, а располагает. И в глазах - искреннее сочувствие. Такое редко увидишь у кого-либо в наши дни. Черный волк стоял поодаль и будто наблюдал за мной.
Хорошенькое зрелище мы представляли собою для тех, кто выходил из гаража: стоящий в позе блудного сына крепкий парень с перемазанным кровью носовым платком, незнакомец в одежде древнего монаха и настороженный пес, исподлобья взирающий на этих двоих.
- Простите, святой отец! - сказал я, поднимаясь на ноги.
- Меня зовут Агриппа, - он первым протянул мне руку.
- А это?.. - я кивнул на волка.
- Это... - Агриппа попустил секундную заминку. - Это мой помощник. Фикшен-голограмма.
- Я так и подумал. Благодарю вас.
- Не стоит, - священник вглядывался в меня, будто силясь отыскать какие-то знакомые черты.
Я понял, что наша беседа слишком затянулась, отвлекая меня от моих, а преподобного - от его целей. Наскоро представившись (без упоминания своего рода деятельности), я направился к дому.
Моя супруга и Полина Буш-Яновская тихо беседовали на крыльце парадного входа.
- Хай! - сказал я капитану, с удовольствием разглядывая на ней изумрудно-зеленое платье - непривычное моему глазу убранство суровой рыжеволосой напарницы.
Обе женщины уставились на меня с таким видом, что я поневоле оглянулся: может, эти взгляды адресованы не мне?
- У тебя снова?.. - Фанни приложила пальцы к своей переносице, а Полина слегка нахмурилась.
- Ерунда, - отмахнулся я.
- Как ты?
Я повертел кистью руки, этим невнятным жестом отделываясь от ненужных расспросов. Ну не говорить же им, в конце концов, что хорошо представляю сейчас ощущения Зевса-Юпитера накануне рождения Афины Паллады*...
___________________________________________________________
* В соответствии с древним мифом, эта дщерь Громовержца родилась необычным способом - из головы собственного отца. Богиня войны и мудрости являлась, пожалуй, единственным из отпрысков любвеобильного Зевса, увидевшим свет без посредства женщины.
- Мне это не нравится, - сообщила Фаина и взяла меня под руку и потянула за собой в дом.
Сопротивления с моей стороны не было. Мне хотелось лечь, свернуться калачиком - и чтобы обо мне забыли на ближайшие несколько часов.
В парадном нас встретила усталая сержант Энгельгардт. Все в доме переливалось голограммами виновницы предстоящего торжества: Полина Энгельгардт, омываемая в ванночке, Полина Энгельгардт, размазывающая питательную смесь по себе и Ясне, Полина Энгельгардт в гневе и радости...
- Культ Энгельгардт-младшей? - насмешливо уточнила Буш-Яновская у меня за спиной.
Яся немного смутилась:
- Это мама...
Договорить она не успела. Дом пронзил истошный вопль. Ч-черт, моя голова едва не разлетелась на тысячу кусков.
- Чего это? - послышался голос Валентина.
- Не обращайте внимания, - вздохнула Ясна. - Это просто папа не дал дочери погремушку...
Следом послышались препирательства взрослых - женщины и мужчины. Я зажмурился, иначе глаза мои от такой акустики могли бы запросто вывалиться из глазниц.
- А это бабушка ругает папу за то, что он не дал дочери погремушку... - продолжала комментировать сержант, болезненно кривясь.
Несколько роботов, топоча, побежали вверх по лестнице.
- А это роботы побежали с успокоительным к бабушке, которая ругает папу за то, что он не дал дочери погремушку...
- В доме, в котором живет Энгельгардт, - завершила Фанни, переиначивая строчки нашего с нею любимого стиха из архивов Наследия. - А что, они всегда так орут?
- Это - орут?! - с отчаянием и снисходительностью, которые парадоксально сочетались в ее голосе, переспросила Ясна, провожая нас в зал. - Фанни, поверь мне, это они еще тешатся.
Остальные гости, как и можно было предположить, замерли и напряглись. При появлении хозяйки они стали бросать на нее вопросительные взгляды.
Я поспешно уселся в уголочке на диван. Этот дом напоминал старинный музей. И уюта в нем было ровно столько же. Даже будь он моим, я чувствовал бы себя в нем чужим. Похоже, сержант была солидарна со мной в этом отношении. Здесь повсюду чувствовалась властная рука ее родительницы.
Ор пошел на убыль.
- Бабка ни в чем ей не отказывает, - прошептала Ясна. - Я не знаю, что буду делать, когда этот деспот начнет ходить...
- Отправь в молекулярку свой табельный плазменник, - дала совет Буш-Яновская.
- У меня его еще нет.
- И в какую веру ты собираешься крестить дочь? - поинтересовалась Фанни.
- Спроси что попроще, - Ясна ответила сразу и ей, и нескольким гостям, коих, по-видимому, этот вопрос интересовал.
Ума не приложу, в какую веру может окрестить фаустянский священник. А то, что Агриппа - фаустянин и что он приглашен сюда именно для обряда, я нисколько не сомневался. Допустим, мы с Джокондой и ее ребятами были по обычаю обращены в католичество, причем в раннем детстве. По обычаю - это оттого, что института церкви как такового в Содружестве не существовало. Религии никто не упразднял, но церковь уже не имела того веса в политической жизни общества, как, скажем, еще тысячу лет назад. Это если верить официальной истории. Хотя, быть может, на самом деле все было иначе, ведь до нас дошли во многом противоречивые сведения о тех смутных временах...
...Каждый шорох отдавался у меня в голове, будто обвал в горах, каждый высокий звук втыкался в мозг, словно сверло от пневмодрели. Вот и сейчас я слышал, о чем спорила группа молодых людей богемного вида и бормотали сидящие у окна пожилые мужчина и женщина. Молодежь рассуждала на тему того, что хозяин этого дома пишет свои картины в духе ассимилятивизма, что, дескать, очень сильно отличается от ассоциативизма, аутотехнизма или кибермедитативизма. Для меня это было полнейшей абракадаброй, которую я постарался побыстрее вытрясти из головы и в дальнейшем пропускать мимо ушей. А вот разговор старшей пары мне чепухой, засоряющей мозги, отнюдь не показался.
- ...едва покинули на челноке "Золотой Галеон"... - говорила женщина, судя по манерам и взгляду - старший офицер Управления. - И сопровождалось тем же: яркая вспышка, а потом откуда ни возьмись - как будто черная дыра...
- И челнок не нашли?
- Разумеется, нет! И "Галеон" так дернуло, что потом пришлось возвращать на орбиту...
Я как бы невзначай подошел поближе.
- Вот уже сутки ищут... - качая головой, посетовала женщина.
Кажется, я понял, о каком "Галеоне" шла речь. Это одно из увеселительных орбитальных заведений, гостиница-казино-ресторан на космической станции. Среди моих коллег бытовало и другое название этого ресторана - "Золотой гальюн". Заимел себе сомнительную славу он за счет препаршивого обслуживания и несоблюдения санитарных норм (хотя, насколько мне известно, гальюны драятся на суднах не менее тщательно, чем палубы и все остальное, так что сравнение это весьма спорно).
Кто-то из шутников-программистов ежегодно запускал в Сеть ГК смешные картинки, часть которых была связана с "Галеоном" и пародиями на их саморекламу.
Но беспокоило не это. Офицеры говорили об исчезновении какого-то челнока, стартовавшего с "Галеона". Что самое важное, "симптомы" этого исчезновения в точности повторяли другие, восьмидневной давности - когда в системе Касторов пропала "Джульетта" с Александрой Коваль и фальшивым контейнером на борту.
Однако более серьезных сведений из их беседы я не почерпнул: все остальное сводилось к предположениям и вздохам, мол, вот в наши времена работали совсем иначе и уже давно раскрыли бы все эти преступления, кто бы их ни творил. Из этого я понял, что оба собеседника - отставные офицеры ВО и, скорее всего, сослуживцы Ясниной матери.
- У меня нормальное, это у тебя перекошенное!
Я "отпустил" тему "Галеона", расконцентрировался - и тут же услышал писклявые голоса двух детей. Они вертелись перед зеркалом и дразнили друг друга.
- Нет, у тебя! У тебя глаз прищурен, волосы набекрень и рот кривой! - спорил с девчонкой лет семи ее, судя по внешнему сходству, братец. - И у дяди - тоже! - понизив голос и думая, что я его не слышу, мальчишка показал на мое отражение.
Мне стало смешно. Но и меня в их возрасте очень увлекал эффект зеркала, когда твое лицо в отражении кажется тебе обычным, а лицо твоего соседа - перековерканным асимметрией.
Я знаю только одного человека, над которым этот закон не властен. Мой отец. И это не первая и далеко не последняя странность Фреда Лоутона-Калиостро.
Сколько себя помню, меня воспитывал отец. Даже при общении с мамой меня частенько посещала нелепая фантазия, что у нее за спиной находится папа и управляет ею, как марионеткой. Облик мамы плавился, тёк в моем воображении, а на ее месте проступала сильная, уверенная в себе женщина-воительница - как раз этого в чересчур мягкой Маргарет и не хватало. С тетей Софи ситуация была обратная: если Фред присутствовал при наших с нею встречах, то тетка становилась мягкой, любящей женщиной, которую я в детстве однажды нарисовал златовласой принцессой и подписал: "тетя Софи". Никто не поверил этому образу, в том числе и она сама, лишь отец снисходительно усмехнулся и похлопал меня по плечу.
Я вспомнил бы еще многое, ибо мысли в моей воспаленной голове путались и толкались, но в зал наконец-то вошли священник Агриппа и его фикшен-голограмма. Тут мне почудилось примерно то же, что я описал несколькими строчками выше. Черный голографический волк, если не смотреть на него в упор, "плыл" и менялся. Может быть, вследствие травмы двухлетней давности я и рехнулся, но, стоило мне чуть-чуть отвести взгляд, пойманный боковым зрением зверь начинал распрямляться и вырастал, становясь выше самого Агриппы.
Но остальные ничего не замечали, и потому я списал свои иллюзии на игру больного воображения. В конце концов, моя мама тоже никак не походила на воинственную амазонку, а тетя Софи - на нежную принцессу с рыжими локонами...
По широкой лестнице в зал спускался молодой мужчина и женщина преклонных лет с пылающим яростью лицом. На руках у женщины лежало что-то ярко-розовое. Следом за этой недовольной друг другом четой плелась киборг-челядь.
- Это Пенелопа Энгельгардт, - беря меня за руку, шепнула Фанни. - Майор ВО в отставке. Была очень недовольна, что Яська пошла с нами в спецотдел... А это - Витька, Яськин муж, художник... Ну, что я тебе говорю, сам знаешь...
Она права: я знал все о семье Энгельгардт через Фанни, побывав ею и заполучив многое из ее мыслей. Эх, жаль, что сейчас, после восстановления памяти, мне уже не удастся преобразиться в мою жену и "подглядеть" еще разок!
"Синты" подвесили посреди зала большую посудину из тех, какие попадались мне в детройтском Инкубаторе. Кажется, педиатр называла те штуковины колыбелями. Правда, энгельгардтовская колыбель была позатейливее казенной инкубаторской, да еще раскрашена в небесно-синий цвет с белыми облачками на бортах. Кроватки репроцентра представляли собой стандартно прозрачные вместилища из того же материала, из какого делались "аквариумы-пробирки".
- Вот наш ангелочек! - просюсюкала Пенелопа Энгельгардт, демонстрируя всем захныкавшую внучку в розовом комбинезончике.
Друзья и подруги Энгельгардт-старшей подступили к ним и принялись изъявлять восхищение, причем половина откровенно фальшивила, созерцая непривычно маленькое и пугающе хрупкое существо.
Тем временем художник Виктор Хан пожал руки нам с Валентином Буш-Яновским, а фаустянин Агриппа приблизился к небесно-облачной колыбели и показал, что пора бы уложить в нее девочку.
- Слышал, на Фаусте женщин нет, - с подкупающей прямотой пробубнил Валентин, наклоняясь к нам с Виктором. - А как же они живут-то без этого самого?..
Полина почти незаметно пнула его под щиколотку и заулыбалась поглядевшему на них святому отцу.
- Мне придется капнуть на нее водой, - тихо произнес священник, поглаживая ручку малышки. - Поэтому нужно расстегнуть на ней одежду... Вы не возражаете?
Волк выпустил язык и растянулся на полу под висящей в воздухе колыбелькой. Стараясь не отвлекаться на него, я, напротив, сам того не желая, все время замечал краем глаза его призрачные метаморфозы. Вот некто на его месте уселся на пол в позу лотоса и замер в спокойном ожидании. Это никак нельзя было списать на тот же эликсир Палладаса (если допустить, что им мог воспользоваться кто-то еще): преображенный при помощи этого вещества не вызывает своим видом подобных галлюцинаций. Но ведь и нормальная голограмма их не вызывает! Что-то здесь нечисто!
Агриппа начал что-то говорить, негромко и чарующе. Почти все произнесенные им слова походили на кванторлингву, но ритмика речи отличалась от нее. По напевности этот язык был сродни итальянскому. Так я впервые в обиходе услышал умолкнувшую более двух тысяч лет назад латынь...
Да, именно латынь была первоосновой общеупотребительного языка Содружества. Кванторлингва - это синтетический язык заимствований, облеченных в псевдо-латинское звучание. Если считать термины и жаргонизмы, ее словарь насчитывает около девятисот тысяч лексем.
- "Отворотишься от презлого и потянешься ты к свету"... - приблизительно так перевел я одну из фраз Агриппы.
И тут мне показалось, что за окном промелькнула какая-то тень. Да-да, и при ярком солнечном свете я не успел разглядеть того, кто скользнул мимо окон снаружи! И встревожило увиденное не только меня. Подняв морду с пола, в ту же сторону уставился и Агриппов пес.
- Amen! - наконец произнес святой отец.
В воздухе закачалась сонливая тишина.
Агриппа извлек из складок в своем одеянии ярко блеснувший серебряный медальон на цепочке.
- Дочь моя, Поллинария! - продолжил священник на кванторлингве, держа медальон над обрызганным водой ребенком в подрагивающей колыбельке. - Ты пришла на эту землю с определенной для тебя миссией. Так выполни же свой долг, как пристало истинному господнему созданию! Аминь!
- Это макрос... - хрипло проговорил я на ухо жене, следя за раскачивающимся медальоном и досконально припоминая одно из своих видений, где "макрос" был золотым, а я вот так же лежал в пеленках и мне хотелось кричать и плакать от слепящих бликов и холодной воды, которой меня облил Агриппа...
- Какой макрос?
- Эта штучка, медальон. Это серебряный макрос. Мальчиков крестят золотым...
Мой голос срывался. Я чувствовал опасность. Она не была связана с этим фаустянином, его волком или шнырявшей под окнами тенью в одежде средневекового монаха-бенедиктинца. Все гораздо хуже: ощущения были сродни тем, что пришли ко мне перед штурмом "подсолнуховцами" нашего гидрокатера на Колумбе.
То, что случилось спустя несколько секунд, больше напоминало кошмарное наваждение, но оно оправдало мои предощущения...
...С оглушительным грохотом стекла в окнах разлетаются на куски. Священник подхватывает колыбель и закрывает собой завопившую девчонку.
Часть зала заполняется густым белым дымом, и я вижу, как люди валятся, едва вдохнув его. Волк с ревом выпрыгивает в расколотое окно. Дом оглашается тревожной сиреной.
Я натягиваю на нижнюю часть лица маску, выхватываю плазменник, Фанни с Ясной почти одновременно бросаются к Агриппе, на подоконнике возникает темная фигура монаха-бенедиктинца. Он легко отталкивается, прыгает в комнату, поверху облетая расползающееся облако дыма. Пенелопа Энгельгардт и ее сослуживцы падают, усыпленные.
- Дик, вытяжку! - слышу я знакомый голос: это кричит приземлившийся на обе ноги "бенедиктинец".
С его головы спадает капюшон. Я вижу лишь, как взметываются длинные волосы Элинора и, еще не осознав, что его самого здесь просто не должно быть, бросаюсь в прихожую, чтобы активировать вентиляционную систему. Последовательность моих мыслительных и физических перемещений настолько ускоренна, что не успевают пряди волос юного фаустянина упасть ему на плечи, как я уже срываю защитную панель с резервного пульта управления...
Все, кто не уснул от газа, бросаются в коридор под лестницей, вслед за Элинором, Фанни, Ясной и бегущим с колыбелькой в руках Агриппой.
Я включаю вытяжку, и дым широким плотным столбом подпрыгивает вверх, к раскрывшемуся в потолке люку. А в это время дом наполняется топотом. В окна запрыгивают какие-то вооруженные люди в защитных масках.
Мы с Полиной, не сговариваясь, отступаем в коридор. Слишком опасно стрелять здесь.
- Священник уходит! - орут сверху.
- Охренеть! - огрызается Полина, включая мини-купол оптико-энергетической защиты и оставляя его позади, как преграду для преследователей. - Так им Агриппа нужен?
Я вталкиваю бывшую напарницу в нишу, спрятанную в самом темном углу поворачивающего налево коридора, ныряю туда сам, блокирую дверь изнутри - и мы оказываемся в коридоре-ответвлении, довольно круто спускающемся под землю...
...Судя по голосам и детскому плачу, наши убежали еще недалеко. Я едва не споткнулся о брошенную колыбель. Агриппа догадался вытащить оттуда маленькую Полинку, и бежать им стало много легче.
Ч-черт, значит, этим, в "черном", был нужен священник? Но зачем устраивать штурм целого дома, когда Агриппу проще было бы подловить где-нибудь в тихом и уединенном месте?
Мы с Полиной включили фонари на трансформировавшемся оружии. Сейчас нам важнее свет. И, пожалуй, карта этого подземелья.
- Здесь целая сеть ходов! - прижимая к себе дочь, объяснила Ясна, когда мы приостановились, выбирая направление. - Это еще от прошлой эпохи. Куда идти - не спрашивайте, не знаю.
Я помахал фонарем, выискивая фигуру "монаха-бенедиктинца":
- Где Элинор?
Услышав мой вопрос, Агриппа сильно вздрогнул и обернулся.
Выяснилось, что в темноте да в общей суматохе никто не обратил внимания, как Элинор исчез.
- Это был Элинор? - спросила Фанни, жестами изображая капюшон и длинные волосы.
- Да. Где он? Видел кто-нибудь?
- Меня больше интересует, где мы! - громко шлепая по слякоти, отозвался гигант Валентин. - И какого черта происходит - меня тоже беспокоит!
Как назло, снова раскричалась дочка Ясны. Отойдя в сторонку, Буш-Яновская дополнительно вызвала подкрепление на случай, если сигнал тревоги, который я отправил из дома, включая вытяжку, был нейтрализован противником.
Тем временем я догнал бредущего впереди процессии Агриппу и тихонько спросил:
- Падре, быть может, вы мне разъясните, что произошло и куда подевался Зил Элинор? Ведь это один из ваших послушников, не так ли?
Спрятав руки в обшлагах рукавов, священник кротко кивнул, а затем пробубнил:
- Я не знаю, кто напал, и не заметил, как исчез Зил...
- Вы прилетели за ним?
- О, да.
Я почувствовал руку Фанни в своей ладони. Энгельгардты и Буш-Яновские под вопли маленькой Полины плелись позади нас.
- Зил у вас? - с надеждой спросил священник.
- Предлагаю остановиться и сориентироваться, - не ответив на его вопрос, я обернулся и приподнял фонарь. - Иначе мы здесь запросто заблудимся.
Беда в том, что каменная труба, по которой мы шли, постоянно разветвлялась. Круглые проходы кое-где были закрыты полуразрушенными металлическими решетками, а кое-где зияли пустой чернотой. И хотя мы выбирали основной рукав коридора, вероятность заплутать была немалая. Хуже того: ход расширялся и спускался все ниже под землю, постепенно превращаясь в пещеру. Где-то спуск был ступенчатым, выложенным из каменных кирпичей, где-то просто вел под уклон, а мы рисковали поскользнуться на влажной глине. Мечущиеся то здесь, то там серые тени оказывались крысами.
Выбрав более или менее сухое помещение, где было чуть светлее благодаря известняковым плитам, покрывавшим стены, я вытащил ретранслятор и, отойдя в сторону, связался с Нью-Йорком.
Миссис Сендз была встревожена:
- Риккардо, арестованный Элинор исчез из изолятора. Вылетайте немедленно!
- Разумеется, мэм! Но нам не помешает...
- Подождите, капитан!
Изображение померкло, стало темно: майор переключилась на другой канал. Минутная пауза - и голограмма засветилась вновь:
- Капитан, тревога с Зилом Элинором была ложной. Скорее всего, "контры" что-то напутали.
- Так он на месте?! - я не поверил своим ушам, а потом отмахнулся: вот уж в данном случае Элинор, которого мы видели в доме Ясны, вполне мог оказаться голограммой. Другое дело - кто ее прислал?
- Да. Только что сообщили.
- Мэм, нам тут не помешает подкрепление. Мы сейчас в катакомбах под Москвой...
- Где?!
- В подземных катакомбах Москвы, - (съездили, называется, на крестины!). - На дом Энгельгардтов напали неизвестные. Предполагаю, что это очередная акция людей Эммы Даун. Оповестите генерала Калиостро, пусть примет решение. Возможно, здесь потребуется вмешательство "Черных эльфов".
- Я выйду на связь через десять минут, Рикки. Старайтесь не применять ОЭЗ, иначе не пробьюсь через экран...
ОЭЗ... Да если бы она еще была у нас! При отступлении Буш-Яновская оставила пульт в коридоре, а свой на столь безобидное мероприятие я не брал.
В общем, я переменил свое мнение относительно излишней помпезности дома Энгельгардтов. Не знаю, какую функцию он выполнял в прошлом тысячелетии, но сегодня он послужил нам исправно...
У кого-то из-под ноги выскочил камешек и с громким цоканьем покатился в канаву.
- Падре, - сказал я, снова подступая к священнику. - Изложите ваши соображения на тему того, почему мы все здесь, а за вами гоняются незнакомцы в черном!
- О том, что я ищу Элинора, знает только Максимилиан Антарес, - шепнул Агриппа. - Думаю, он замешан в этом деле...
- Вы понадобились Антаресу из-за Элинора?
- Боюсь, не только я, капитан. Боюсь, вы тоже. И, боюсь, не только Антаресу. Оттого нападение было таким дерзким...
- Это не первое дерзкое нападение за последний месяц, падре... - угрюмо проворчал я, памятуя перестрелку на даниилоградском катере посреди океана.
2. "Серые" люди
Неизвестно где, неизвестно когда
Ника Зарецкая помнила только то, как она ехала в громадном транспортере и беззаботно болтала с водителем-"синтом" по имени Тибальт, Ти. Потом... потом вспышка молнии, помутнение рассудка, краткий сон, в котором она видела себя висящей в мрачной пещере. Пещеру освещало маленькое озерцо и сверкающие нити, коими были оплетены другие люди. Да и сама Ника была замотана такими же путами.
- Домини-и-ик! - закричала она, вспоминая своего парня, с которым они расстались всего несколько часов назад. Или не часов - дней? Лет?
Осознание того, что она даже не представляет, сколько минуло времени, шокировало Зарецкую куда сильнее, нежели пленение, пещера и светящиеся путы.
- Доминик! - выкрикнула девушка и этим разбудила себя.
Пещера канула в мистический мир сновидений. Ника не была связана и лежала, а вовсе не висела. Лежала на странной высокой кровати, а под коленями ее торчали металлические подпорки наподобие тех, что встраиваются в гинекологические кресла. Соответственно, ее ноги были разведены в стороны. Девушка почувствовала себя невыносимо униженной, словно во всем происшедшем присутствовала ее личная вина. Вот только в чем - "происшедшем"? Ника не знала. Она была уверена, что во время сна с нею сделали что-то очень мерзкое. В книгах Наследия она читала об изнасилованиях и никогда не могла представить себе, что чувствовали испытавшие это. Сейчас студентка Академии ВПРУ понимала их. Ее состояние усугублялось тем, что она пребывала в полном неведении.
Проведя рукой по телу, Зарецкая обнаружила, что белья на ней нет. Никакой одежды, кроме широкой тонкой сорочки пуританского покроя: наглухо застегнутый ворот, длинные подол и рукава...
В воздухе витал запах вековой сырости.
Неуклюже выпростав затекшие ноги, Ника соскочила на ледяной каменный пол. Помещение было просторным и донельзя мрачным. Каменный мешок. По углам ютилась скудная, грубо сколоченная мебель - стол, два табурета, шкафчик без дверец и всего с двумя полочками, а также кровать (не считая той, с "подпорками", посреди комнаты, рядом с которой деревянная выглядела доисторической рухлядью). Тусклый свет лился из-под потолка сквозь незастекленное малюсенькое окошечко. Дотянуться до него рукой Ника не смогла, даже забравшись на табурет, который перед этим взгромоздила на кровать. Затворница отчего-то поняла, что покинуть это место через дверь ей не дадут.
Покуда она балансировала на неустойчивом табурете, низкая деревянная дверь, снаружи окованная металлическими пластинами, отворилась. В комнату молча и деловито вошел человек в бесформенной серой одежде. Он свернул простыни, спрятал их в непрозрачный мешок, затем бросил этот мешок в отсек под лежаком и, ухватив кровать за "подпорки", покатил ее в коридор.
- Эй! - озадаченная манипуляциями неведомого посетителя, Ника не сразу нашлась, что ей делать. - Эй, откройте!
Но к тому моменту, когда она всем телом шмякнулась на захлопнувшуюся дверь, шаги серого человека и грохот кровати-каталки звучали уже далеко.
- Откройте! - Зарецкая колотила дверь ногами и руками, разбивая суставы.
Боли почти не ощущалось: по ногам, онемевшим от холода и неудобного положения, бежала противная щекотка.
Они не посмеют! Это нарушение Конвенции! Вот только бы сбежать отсюда - и она пожалуется... пожалуется во все инстанции, и их сурово накажут за насилие над человеком!
Но кто - эти они, как отсюда сбежать и как добраться до тех самых инстанций, ослепленная гневом девушка не представляла. Ника задыхалась от ярости и отрывисто выкрикивала угрозы. Ей никто не отвечал. Примерно через четверть часа, измотанная, Ника осела на пол и бессильно зарыдала.
Один из каменных блоков у самого плинтуса в дальней стене ушел внутрь, провалился, а вместо него из темноты выехал поднос с какой-то утварью: глиняным горшком, миской, металлической ложкой и высокой никелированной кружкой.
Отшвырнув в сторону поднос, Ника рухнула на четвереньки и закричала в темноту провала:
- Для чего меня похитили? Скажите хотя бы одно - для чего? Зачем?!
Ответом ей послужил глуховатый скрежет резко задвинувшегося на место камня стенной кладки. Девушка попыталась выпихнуть его обратно, но не тут-то было: блок даже не дрогнул.
В новом приступе ярости Зарецкая вскочила, пнула черепки расколотого горшка, раскатила остальную посуду по всей комнате.
Серый человек, безмолвно приникший к двери со стороны коридора, услыхал ее отчаянный вопль:
- Тва-а-а-ри-и-и!
И улыбнулся не без удовольствия.
3. Пророчество
Москва, 5 августа 1001 года
Мы ощутили себя в безопасности лишь после того, как в результате длительных переговоров по ретрансляторам выбрались на поверхность, отмотав под землей много миль.
Снаружи темнело.
Выходом на свет божий служило старинное строение, которое во времена оны являлось бункером-бомбоубежищем. Оценить преодоленное расстояние я смог лишь тогда, когда огляделся: мы дошли по коридорам почти до Звягинцева Лога - предместья города, где находился дом Буш-Яновских.
Нас встречали московские коллеги-спецотделовцы, а вся местность патрулировалась отрядами Военного Отдела.
Известка и пыль сыпались с нас при каждом движении, как скорлупки с Порко-Витторио, а судя по гримасе, которую скорчила Лида Будашевская, приблизившись к нам, одежда и волосы наши пропитались омерзительными запахами подземелья. Но сильнее всего мы намучились с Ясиной изголодавшейся дочерью, которую приходилось передавать из рук в руки, слушая при этом душераздирающие рулады несчастного младенца. Энгельгардтов, доведенных до изнеможения еще дома, буквально шатало, и Фанни с Полиной волокли Ясю под руки по оставшимся до поверхности ступенькам бомбоубежища. Жаль, что мы поздно выяснили одно обстоятельство: на руках у священника ребенок почти не плакал. Стоило Агриппе взять юную Энгельгардт, вопли прекращались. Тем не менее, нести ее все время, без подмены, не мог никто, даже гигант Валентин. Одно дело - в обычных условиях, и совсем другое - будучи в постоянном напряжении на скользких поворотах коварных подземных галерей. Нас едва не завалило трухлявой облицовкой бывшей станции метро, трижды пришлось разгребать засыпанные проходы в вонючих канализациях, дважды - возвращаться, потеряв в общей сложности полтора часа, из-за того, что расчистить коридор оказалось невозможно.
Иными словами, сказать, что мы устали хуже чертей - это не сказать ничего. Но направления, оговоренного с коллегами, мы держались до конца и покинули "тайную" Москву победителями.
- А спелеологам ордена полагаются? - кисло пошутил Валентин Буш-Яновский и отряхнулся, распугивая женщин-спецотделовок.
- Меня сейчас больше интересуют ванна и ужин! - отозвалась Полина, усаживаясь во флайер предпоследней, перед мужем: уж им-то лететь было совсем недолго. - Даже знать не хочу, что там произошло!
А вот я знать хотел. И Фанни тоже.
Я слишком поздно понял, что священника Агриппу увезли в отдельном флайере. Когда нас высаживали на крыше Фаининого дома, а я трясущимися от слабости руками пытался подкурить сигарету, моя жена спросила:
- Где Агриппа?
Я вскинул голову, но Лида Будашевская успокоительно заверила:
- Священником займутся на Хранителей, не переживайте! Эти будут вас сопровождать! - она сделала знак пятерым парням из ВО, и те выпрыгнули из машины вслед за нами. - Вы в безопасности. Самолет будет в двадцать три двадцать, вас доставят в аэропорт на таком же флайере.
- Лейтенант, - я насколько мог учтиво взял под руку Будашевскую, в упор не замечая, как покривилось ее лицо от вида моих черных от грязи пальцев и ладоней. - А зайдемте-ка к нам на ужин!
- Но, капитан!..
- Я приглашаю, приглашаю! - заверила Фаина, прилепляясь к Лидии с другой стороны.
Будашевская беспомощно оглянулась на коллег и показала им ждать ее возвращения.
После подземки я чувствовал себя на крыше несколько неуютно. Мы с Фанни даже не рискнули сесть в специальный боковой лифт и выбрались через "рубку" - стеклянную надстройку, закрывавшую лестницу в подъезд. Лидии пришлось спускаться за нами.
- Ребята, я вам ни слова не скажу, пока вы не помоетесь! - едва зайдя в квартиру и зажимая нос, простонала лейтенант, не желая отвечать ни на один из наших вопросов. - Это невыносимо!
- Фанни, проследи, чтобы она не сбежала! - попросил я жену и быстренько сбегал в душ.