Гомонов Сергей: другие произведения.

Сокрытые-в-тенях. Часть 11-15 и Эпилог

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-20
Peклaмa
  • Аннотация:
    В незапамятные времена Просветленными, о которых я ничего не знаю, людям в дар было оставлено пять хогморов. Тех, которые должны были вести их в жизни и отвечать за основу того, что делает человека высшим существом, умеющим распоряжаться своим разумом. Первый был хогмором совести. Второй - хогмором мудрости. Третий - хогмором дерзания и познания. Четвертый - хогмором любви. Пятый - долга. "Угадай, Айнор, кого из них люди умертвили прежде всего?" - горько усмехнулась женщина, ударяя по струнам.


Предыдущие части книги
  
  
Я в тайну масок все-таки проник.
Уверен я, что мой анализ точен:
И маска равнодушья у иных -
Защита от плевков и от пощечин.
  
Владимир Высоцкий "Маски"
  
11 часть. Города и корабли вечно ждут меня вдали...
  
-1-
  
   "Что-то здесь неправильно, не так... -- думала Аня, глядя в окно своей спальни. -- Не звучит, будто фальшивая мелодия"...
   Она безучастно наблюдала за палисадником во внутреннем дворике, где разгуливали три голубя и большая ворона. Голуби поглядывали на неприятную соседку опасливо и держались в стороне.
   Старинные часы пробили полдень. Они висели в дальней комнате, в столовой, но их протяжное "дон-ц! дон-ц!" разнеслось на всю квартиру.
   Ане вспомнился маятник этих часов -- длинный, с подвеской в виде шара, на котором сидел забавный человечек и молился циферблату. Когда в доме стояла тишина, маятник слегка поскрипывал: "Скри-ип -- скрип! Скри-ип -- скрип!"
   Ворона насторожилась и слегка припала грудью к земле, вращая головой в поисках угрозы.
   Аня мысленно "превратила" маятник в большую черную дворнягу и "запустила" ту в палисадник. Ей хотелось, чтобы там сейчас была собака.
   Голуби как ни в чем не бывало склевывали что-то с мокрой земли, но ворона ни с того ни с сего запрыгала к штакетнику, готовая улететь. Тяжелая и неповоротливая, она чувствовала себя куда увереннее в воздухе или на дереве.
   Из кустов вышла понурая шавка. Теперь они стояли друг против друга -- застывшая от удивления ворона и унылый, уставший от всего в этой жизни пес, всего-то раза в два больше самой вороны. Птица осмелела, завертела головой и замотала хвостом. Торопливости в ее движениях как не бывало. Она важно зашагала вдоль дорожки, насмешливо и с вызовом поглядывая на незваного гостя.
   Что-то было неправильно и в рассказе домработницы Ирины. И в новой судьбе Ани, которую та себе не выбирала.
   Женщина, похожая на Дину Сольвейго, как две капли воды, но с голосом противным и резким, расчувствовавшись, долго объясняла хозяйке, что стряслось и отчего та оказалась так далеко от Москвы.
   -- Знала бы, что так все повернется, я бы куда надо обратилась при первых же признаках вашего заболевания! -- вздыхала она. -- Так у меня голова -- не Дом Советов. Знать бы, где упадешь...
   И выходило, по словам Ирины, что пару лет назад на почве несчастной любви помрачился рассудок Аннушки Сергевны, да так, что застала ее однажды домработница, вернувшись пораньше, в красной от крови ванне с порезанными венами и стеклянными, совершенно безумными глазами, уставившимися в темноту оплетенного домашним плющом окна. Психиатрам из реабилитационного центра вроде бы даже удалось убедить несостоявшуюся самоубийцу не повторять прежнюю ошибку. Заштопанные руки зашили. И Аннушка Сергевна, по словам верной Ирины, с улыбкой признавала, мол, было бы еще из-за кого убиваться -- помрачение просто нашло. А на самом деле болезнь притаилась и ждала своего часа, не спросившись ни докторов, ни пациентки.
   -- Если бы вы еще говорили, а то все молча, -- сетовала Ирина. -- А потом я вас снова в ванне застала. Хорошо, вы еще не успели себя вторично изуродовать...
   И в больнице с Аней началось такое, что Ирине страшно было вспоминать.
   -- Вы себе другую жизнь придумали. Как будто жили в каком-то горном ауле и там вас похитил абрек. Вы замуж за него идти отказались, и родственники ваши вас прогнали. Это я вам рассказываю то, что вы навыдумывали, пока лежали под капельницами!
   Положили Аню в хорошую частную клинику, где за нею был должный уход и присмотр. Ирина и поверить не могла, что из-за неудавшейся любви такое может произойти со взрослой современной женщиной.
   -- Красавицей и умницей! -- особо отмечала она, качая головой. -- У вас ведь не было отбоя от поклонников. А вы из-за какого-то, простите, ничтожества, альфонса... Не помните разве? Ну да, правильно. Доктор и сказал: вытеснение. Всё вы в своей личности поменяли: и биографию, и характер. И даже национальность...
   Подлечившись, Аня вернулась домой веселой и бодрой. Годы, проведенные в воображаемом ауле среди гор, снова выветрились из памяти. Она попыталась даже вернуться к концертной деятельности, ведь была Аннушка Сергевна хоть и "широко известной в узких кругах", а все же талантливой певицей, и в наследство от родственников, коренных москвичей, ей досталась не только роскошная квартира в новом доме, но и немалые средства, которые она, будучи в здравом уме, планировала пустить на собственную "раскрутку". И когда все уже вроде бы наладилось, а дела пошли в гору, Аня бесследно исчезла после съемок первого в жизни музыкального клипа к своей композиции.
   -- Где только ни искали! Всю Москву подняли вверх тормашками! Больницы, вокзалы, аэропорты. Даже, простите, морги. Всё обзвонили и обегали -- как в воду канула. Да, и в речках тоже искали. Уж столько утопленниц мне пришлось переглядеть -- это в страшном сне такое не приснится! Мне теперь на каждом углу русалки эти с белыми глазами, как у мертвых рыб, мерещатся. Фу! Собачка ваша без вас затосковала и умерла...
   -- Остались ее фотоснимки? -- спросила тогда Аня.
   -- Так вы же все фотки у себя на компьютере уничтожили. А фотоальбомы забрали с собой. Ну, может, у знакомых поспрашивать...
   Аня задумалась. Не помнила она ничего из рассказанного Ириной и не верила, что устроена так примитивно, чтобы резать вены из-за неразделенных чувств, будто какой-нибудь неуравновешенный подросток. Но белые шрамы на запястьях свидетельствовали: это правда, это все правда. Вот только странными были те шрамы, как будто не вены вскрыть она хотела, а напрочь отрезать кисти.
   -- А Петровна ведь говорила мне: ты батюшку позови, может, в нее бес какой-нибудь помершей горянки вселился и мучает девчонку... Зря я не послушалась. Вот все это неверие виновато, как отучили в школе лоб крестить, так и всё!
   Что-то не срасталось. Аня кинулась было на поиски сбежавшей Дины, однако Ира и домработница Цикуриных в два голоса убедили ее, что не было с нею никакой попутчицы. Тогда-то Аня и припомнила, как косились на нее люди, стоило ей заговорить с Диной в общественном месте. Одни только врачи в психушке относились к этому спокойно -- ведь чего только ни доводилось им увидеть на своей нелегкой службе. А так... и кондукторша в трамвае, и Гоня-хакер, и дальнобойщик, и Дина-скандалистка, и Костя... Дина, Дина... А ведь Костя ее не знает! Странная история с этой Диной! Нужно как-то эту Дину отыскать, ведь, похоже, живет она неподалеку, если не в их же доме...
   Сосредоточившись, Аня смогла вспомнить, как говорила она с доктором Мищуковым об убитом муже, полагая себя Диной. Как доктор мягко с нею соглашался, стараясь не разволновать. Как, "перемещаясь", Аня мнила себя то Диной (и видела Аню со стороны), то Аней (и тогда Дина обретала облик домработницы Ирины, только моложе лет на десять). Как потом Дина полностью обрела "собственную" жизнь и стала Аниной спутницей, а та даже не догадывалась, что общается с призраком собственного подсознания. А санитарка? Да, да, и санитарка, подсказавшая "Дине" ее имя и упомянувшая историю убийства жила только лишь в Аниной фантазии, как чокнутая графоманка Помидоркина и придурочный Гена со своим вечным "погадай, погадай, принцесска!"
   Никто не убивал Дининого мужа. Его вообще не было в природе, как не было санитарки, Помидоркиной, Гены и самой Дины, как не было горного аула, похитителя, гневного отца Айшет и ее несчастных сестер.
   Нет! Не могла Аня поверить в это! Дина -- да, Дина была наваждением, и после объяснений все встало на свои места, все вспомнилось и прекратило быть. А вот жизнь на Кавказе из памяти уходить не хотела. Аня помнила каждую минутку своей жизни в поселке, у нее не было ни одного провала, как у нее-Дины. Вышедшая из воспаленного разума Дина попросту не могла иметь прошлого. Но разве может вполне логичное многолетнее прошлое влезть в сознание из ничего, как Аню пыталась убедить Ирина? Что-то в этом неверно...
   Принцесса Турандот. Дух китаянки, вселившийся в правительницу и мстивший всем мужчинам за тяжкие обиды... А если и правда одержимость? Как все сложно...
   И у Кости вызвала отвращение своими странностями и заскоками. Костя... Аня почувствовала, как скорбно сжалось сердце, как прервалось дыхание. Неотступные признаки понесенной утраты. Он так посмотрел на нее в Александровском саду, как будто умер. Наверное, человеку нормальному страшно общаться с гостем, у которого галлюцинации -- что от такого можно ждать? И он еще по-джентльменски с нею обошелся. Другой на его месте сразу же позвонил бы в Кащенко и вызвал санитаров.
   Нет, не радовало Аню ее нынешнее безбедное положение. Что-то не позволяло сложить крылышки и спокойно вздохнуть у вновь обретенной тихой пристани.
   Иногда во сне перед глазами вставала тьма незнакомого подъезда. Аня вбегала в него, слыша за спиной дыхание погони. Спотыкаясь, взлетала по ступенькам -- а нечто, прячущееся во мраке за спиной, все сокращало и сокращало расстояние между ними. В последнем рывке бросалась Аня к двери, забегала в чужую квартиру, пыталась объяснить что-то перепуганной хозяйке, но та не понимала ее и хотела выгнать.
   И вот "катушка" замка медленно поворачивается...
   -- Нет! -- кричит Аня и в попытке убежать просыпается.
   Тогда чуткая одинокая Ирина, которой пришлось переселиться к хозяйке, приносит ей успокоительное и сидит рядом, держа за руку, словно маленькую.
   -- Я не убегу больше! -- клялась Аня домработнице. -- Только не отправляйте меня в больницу! Я не выдержу там опять.
   Но Ирина была женщиной осмотрительной. Под видом своего старого знакомого она привела в дом доктора, который наблюдал Аню до ее побега.
   -- Вам развлекаться надо больше, -- сказал психоаналитик, пристально глядя на Аню. -- Не сидите вы дома в четырех стенах. Слетайте к морю, в теплые страны, под присмотром Ирины Владимировны, конечно. Позагорайте там. Нет лучшего лекарства, чем яркое солнце и хороший климат, уж вы мне поверьте!
   Аннушка Сергевна противиться не стала. Расторопная Ирина собрала вещи, заказала билеты -- и вот уже через пару дней их ослепляло улыбкой солнце Эль Гуны, по-особенному яркое, чем ближе к зиме.
   -- Как здесь спокойно! -- удивилась Аня, впервые выйдя на террасу из своего номера в отеле "Шератон Мирамар" и окинув взглядом египетскую Венецию с ее аристократическими, устремленными на поиски приключений белыми яхтами у пристаней, с катерами, что курсировали от острова к острову рукотворного архипелага, с экзотическими деревьями и восточной архитектурой.
   -- Знала, что вы будете этим довольны! Мне тот мой знакомый посоветовал Хугарду, но люди опытные предупредили, что в Хугарде полно русских -- а вы ведь сами знаете, как оно бывает, на отдыхе с нашими... Уж хоть тут от них отдохнуть, глаза б мои не видели! Они, конечно, и здесь есть, но не сравнить с Хугардой. Нравится?
   Аня улыбнулась. Еще бы после стольких мытарств и злоключений ей не понравился пятизвездочный отель и самый лучший курорт на Красном море!
   Ирина очень была собой довольна. Она так стремилась угодить хозяйке, что порой вела себя до несносности назойливо.
   Однако уже на следующий день выявилась очередная подробность, омрачившая Иринины надежды на выздоровление Ани.
   -- А почему здесь только дети? -- спросила та на пляже, по-турецки сидя в полосе прибоя и вместе с разновозрастной ребятней строя средневековый город. -- Это школьный лагерь? А вон совсем малыши, неужели их отправили без присмотра, одних?
   Ирина поняла ее не сразу:
   -- Почему одних? А родители на что? По мне так тут взрослых многовато даже. И не так уж мало русских, между прочим. Этих, новых, с распальцовкой. Фу!
   Аня встала на цыпочки, приложив ладонь козырьком ко лбу, огляделась. Солнце охватило ее тонюсенькую фигурку в аккуратном черно-белом купальнике, которая сегодня весь день мелькала в кутерьме веселящихся ребятишек. Аня прыгала и ныряла с ними, не боясь обгореть под жаркими лучами и не уставая, точно само воплощение Игры.
   -- Где они? -- спросила она, скользя взглядом по шезлонгам на берегу, по морю и дорожкам, ведущим от гостиничного комплекса к пляжу. -- Ты говоришь о моряках и работниках отеля? Да нет же, я имела в виду приезжих!
   -- Ну так и я их имела в виду! -- растерялась Ирина, видя развалившихся в шезлонгах курортников, болтающихся в море кайтсерфингистов с разноцветными парашютами над головой, пловцов, туристов, снующих на яхтах между островами. Правда вот, глаза у них у всех были какие-то пустые, как у тех русалок-утопленниц. Нерадостные были глаза. Будто замороженные. -- А знаете что, Аннушка Сергевна, я ведь вам здесь уже кое-кого присмотрела. Если где и знакомиться, то только тут: народ-то всё сплошь состоятельный, респектабельный, иностранный...
   -- Как это -- кое-кого присмотрела?
   Ирина лицом показала, как. И еще подергала для важности бровями. Аня рассмеялась:
   -- Вы сваха, Ира? Ой, я не могу! Ира, а давайте своей личной жизнью я все-таки буду заниматься сама?
   После этого, одернутая и поставленная на место самым тактичным, а оттого еще более обидным способом, домработница с мрачным видом вернулась в свой шезлонг.
   -- Сама! -- с остервенением размазывая по себе крем от солнца, пробухтела она еще более противным голосом, чем всегда. -- Заметно, как ты сама! Людям на смех целый день с сопляками-спиногрызами носишься, кто к тебе подойдет? Все как на дуру смотрят, у виска крутят... Нет -- и не надо. Моё дело маленькое...
   Аня изо всех сил зажмурилась и быстро открыла глаза. Пляж на мгновение заполнился полупрозрачными телами людей, но они стремительно исчезали одно за другим, словно лопающиеся мыльные пузыри, и по-прежнему вокруг оставались только сверкающие изнутри дети с живыми глазами и бурной жаждой деятельности.
   -- Не понимаю! -- прошептала она. -- То я вижу то, чего нет, то не вижу того, что есть...
  
-2-
  
   Через пару дней Ирине пришлось пожалеть о том дне, когда она решила побаловать себя, составив Ане компанию на курорте.
   -- Уж лучше бы я осталась дома! -- втайне от Ани ворчала она.
   Хозяйка была неуемным игроком. Она испробовала все развлечения, предлагаемые Эль Гуной (даже гольф!), и повсюду Ирине приходилось таскаться следом за нею, словно верному Санчо за помешанным идальго Кихотом. Аня успевала везде: то она кувыркалась с юными приятелями в аквапарке, то звала домработницу за компанию на аттракционы, водный велосипед, мотоцикл или кайт, то резалась с кем-нибудь из знакомых ребятишек в теннис или соревновалась с ними в гонках на картах, а после всего этого глубокой ночью могла побежать на катер и уплыть на остров Кафр, чтобы напрыгаться вдоволь на огромной открытой дискотеке "Арена". И ее уже нисколько не смущало отсутствие людей. Аня поняла -- всё именно так, как должно быть.
   В конце концов Ирина взбунтовалась и отмела идею дайвинга:
   -- Ни за что я не напялю на себя этот чертов акваланг! -- сказала она с возмущением. -- Что за дурацкие развлечения? Всё это от лукавого!
   -- Да это же совсем безопасно! Дорогу переходить и то более рискованно, чем нырять!
   -- Знаете что, вы мне это прекратите, Аннушка Сергевна! Я не позволю вам нырять! Зачем это надо?
   -- Там очень красивый рельеф дна, коралловые рифы и всевозможные рыбы! Там просто сказка! -- сияя глазами, рассказывала Аня.
   -- Начиталась рекламы! А они могут дать гарантию безопасности? Слышали о кессонной болезни?
   -- Гарантию безопасности не сможет дать никто. Любой шаг -- это несбывшееся падение. Любое движение -- это игра, а игра -- это всегда больший или меньший риск! В конце концов, если тебе на роду написано умереть от того, что ты подавился косточкой, то кессонная болезнь тебе не страшна.
   -- Хм! А что мешает мне, болея кессонной болезнью, подавиться косточкой? -- сыронизировала домработница. -- Нет уж, дорогуша. Раз вы так хотите -- пожалуйста! А я подожду вас лучше на берегу!
   -- Как хотите! Но потом не жалейте, что упустили приключение, когда я буду показывать вам сделанные фотографии! -- и, повертев перед собой новенькую цифровую фотокамеру для подводных съемок, Аня вприпрыжку помчалась к катеру.
   А Ирина, поёжившись, огляделась по сторонам и, заметив тех, кого должна была заметить, развела руками и кивнула.
   Море шелестело маленькими, почти незаметными волнышками, ласкаясь к теплому бризу. Краснокирпичные бунгало гостиничного комплекса вырастали из желтой пустыни, как и пестролистные пальмы, превращая поселок на берегу и несколько искусственных островов в большой оживленный оазис.
   Не дойдя до инструктора, Аня замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась. Тело казалось горячим и сухим, а загоревшую кожу будто бы распирало изнутри буйной, неусидчивой жарой, одних способной разморить, а других -- вытолкнуть на подвиги.
   Аня уже не понимала, сон это или явь. И что было правдивее -- полное лишений бегство в никуда с выдуманной подругой или нынешнее сытое существование под крылом заботливой женщины, внешне так похожей на эту несуществующую подругу?
   Сердце вдруг пронзило острым чувством одиночества -- не простого человеческого одиночества, а какого-то незыблемого, миллиардолетнего, извечного...
   Это было полное отсутствие надежды и отсутствие того самого, что способно принимать эту надежду. Никто и никогда не сможет заглянуть в закоулки ее души. Игра -- то, что отвлекало весь ее род от гнетущего чувства пустоты и одиночества во Вселенной -- снова потеряла смысл. А ведь прежде она никогда, никогда не задумывалась об этом!
   Аня раскинула руки, подняла лицо к солнцу и беззвучно прошептала одними губами:
   -- Что делать мне? Бежать, да поскорей?
   А может, вместе с ними веселиться?
   Надеюсь я -- под маскою зверей
   У многих человеческие лица*...
   ____________________________________
   * Владимир Высоцкий "Маски"
  
   -- Мисс! Мисс, вы станете погружаться? -- на исковерканном английском крикнул не вытерпевший ожидания инструктор.
   Наверное, сейчас его окружала толпа туристов, жаждущих спастись от солнца в прохладной глубине среди коралловых рифов, но сейчас Аня видела не их, а пустые, плавающие в воздухе и неотличимые друг от друга маски. А в лице инструктора, местного работяги-копта, читалось глубокое равнодушие покорного судьбе. Таким был чабан Муса в ее поселке, что бы там ни говорили Ирина и доктора о ложной памяти. Муса обычно молчал, не мастак он был трепать языком, но случалось, кому-нибудь доставало упорства разговорить его. И тогда он медленно, растягивая слова, рассказывал-исповедовался: "Мой прадед был чабан, мой дед был чабан, отец был чабан, мои дети, внуки и правнуки тоже будут чабаны, если их не убьют". И Аня помнила это ощущение бездны по ту сторону его глаз. Помнила она и полинялые глаза тех женщин, чьих сыновей, мужей или братьев убили на проклятой войне -- и в них было такое же смирение и неучастие в Игре. Они остановились и поднялись над нею. Нет, они не стали ни умнее, ни мудрее. Но они вышли из вечного бега по кругу и смотрели на этот коловорот будто посторонние наблюдатели.
   -- Yes, I do! -- сказала Аня в ответ и побрела к катеру.
   -- Позвольте вам помочь! -- вдруг на чистом русском языке произнес мужской голос.
   Она взглянула вверх, а к ней по сходням спускался молодой человек в черной бандане на голове и коротких шортах-плавках. Мужчина показался Ане неприятно знакомым, и стоило ему чуть приспустить темные очки, девушка поняла, кто это. Он протянул ей руку и провел на борт.
   -- Отличная встреча! В лучших традициях романтического кино типа лавстори! -- сказал Нагафенов, глядя на Аню. -- Русалка и вампир! Неплохо мы с вами зажгли на Хэллоуин! Телевизор не смотрите?
   -- Нет.
   -- Эх, жалко! Мы с вами очень неплохо смотрелись на экране! Кстати, камера ничуть вас не полнит, телевидение вас полюбило!
   На его пальце по-прежнему холодно блестел перстень-коготь, а когда он повернулся к Ане спиной, та разглядела у него на лопатке небольшую татуировку в виде креста, оплетенного розой. Загореть Нагафенов еще не успел -- это значило, что прилетел он в Египет совсем недавно, может быть, даже сегодня. Зато нынче телеведущий выглядел вполне живым, здоровым и полнокровным, ничем не напоминая поднявшегося из гроба упыря.
   Аня инстинктивно решила сразу же установить дистанцию:
   -- Разве вампирам не противопоказано солнце? -- уточнила она, давая понять, что намерена поддерживать вооруженный нейтралитет.
   -- Даже у вампира может быть уик-энд! -- со значительностью ответил шоумен, показывая, что станет переводить все ее колкости и выпады в шутку. -- А где вы остановились?
   -- В "Шератоне"...
   -- Ух ты! Неплохо. А я в "Гольф Штайгенбергер", -- он махнул рукой в сторону острова гольфа. -- Игру эту я не люблю, но администратор мой забронировал номер там, и я не стал возражать... А вы?
   -- Что я?
   -- Любите гольф?
   -- Не могу сказать, что люблю, но поиграть интересно...
   -- Да... Поиграть вам всегда интересно... -- задумчиво проговорил Нагафенов, глядя в морскую даль. -- Ну что ж, играйте! Человек живет, играя всю жизнь! Эти маски, ужимки, недоговоренности...
   И тут один за другим из пустоты стали появляться люди. Походило это на сюжет старого фильма "Лангольеры", когда на несколько минут герои попали в будущее, а затем "съехали" в собственное время. Вначале поднялся невнятный гул и проступили прозрачные призраки из небытия, а после -- голоса и обычные, плотские, мужчины и женщины разных стран мира.
   Аня озиралась, не зная еще, радоваться случившемуся или горевать из-за утраты покоя. Их, людей, было так нестерпимо много, и все они были чужими, отвратительными, суетными. Наверное, мысли отразились у нее на лице, потому что Нагафенов, по обыкновению криво усмехнувшись, проговорил:
   -- Ну вот теперь вы со мною согласитесь. Ужасное зрелище, не так ли? Стать мизантропом очень просто -- нужно поближе познакомиться с парой-тройкой сотен людишек из различных слоев общества. Увы, моя профессия предполагает именно это. Да и ваша... Я ведь наводил о вас справки, Анна Сергеевна! Не сказать еще, что Анна Зайцева -- это бренд, но для зверей в шоу-бизнесе нет невозможного!
   Теперь ухмыльнулась Аня:
   -- Конечно! Это ведь так просто: купить нескольких продажных журналюг и их шеф-редакторов. Пропиариться в Интернете, потаскаться по тусовкам и "пати" -- и все. Ты на слуху, не сделав в этой жизни ровным счетом ничего! Были бы деньги!
   Нагафенов даже глазом не моргнул. Более того -- обрадовался:
   -- Да! Именно! Вот видите, как хорошо вы понимаете первоочередные задачи будущей селебрити! Звенеть всегда, звенеть везде, как на морозе яй... Упс! -- он шлепнул себя по губам, как будто оговорился случайно. -- Сорри, там дальше все неприлично...
   Аня не смутилась -- ей, наоборот, стало смешно. Засмеялся и чуть пристыженный (или сделавший вид, будто пристыжен) телеведущий.
   -- Да, простите, работа такая. Иногда нет-нет да спошлишь, а то и матернешься. Но ведь я прав! Если в Серебряные времена бичом человечества была цензура и гонениям подвергались талантливые люди, то теперь этим бичом стало бабло и быдластость публики, под которые ложатся все власть придержащие -- а под ударом снова талантливые. Как там сказал классик? "Талантам надо помогать -- бездарности пробьются сами!" Собственно, я что хотел сказать. Таланта, думаю, лично у вас негусто, но в нашем деле главное -- выгодно продаться. Все продают себя в конечном счете -- и инженер, и дантист, и даже грузчик на вокзале. Просто не все делают это с выгодой для себя.
   Катер вышел в открытое море, оставив позади россыпь островов и судна-работяги. Нагафенов лениво потянулся бледным торсом и предложил собеседнице подняться на верхнюю палубу, где находилось мини-кафе. Возражать Аня не стала, и они уселись за столиком под соломенным тентом, а телеведущий заказал им обоим по бокалу "Perrier" со льдом.
   -- Так вот, -- продолжал он, с небрежным изяществом устраивая локоть на подлокотнике ротангового кресла, где, разморенный жарой, едва ли не улегся, продолжая пристально глядеть на Аню сквозь полусмеженные веки, -- продать можно всё и всякого, -- Нагафенов всплеснул рукой и провел серебряным когтем по запотевшему бокалу со льдом. -- Не верите? Однажды мы провели эксперимент. В переходе метро мы нашли парнягу. Он тренькал там на гитаре всякие "Звезда по имени солнце" да королей-с-шутами, не очень талантливо тренькал, не всегда попадал в ноты. Средненький такой лабух. Приодели. Облагородили у стилистов. И начали выдавать в прессе за внучатого племяша Примадонны. Скоро он так поднялся, раскрутился, стал ездить на гастроли за рубеж. Остапу Бендеру с Шурой Балагановым и не снилось! Борисовна, конечно, в итоге устроила скандал, надавала вашему покорному слуге по шее... Но идею оценила и простила. Да-с, простила! Святая, просто святая! Одно слово -- Примадонна! Анна Сергеевна, а что вон там был за островок такой прелюбопытнейший?
   Нагафенов подал ей бинокль, наведя его на поселок Эль Кафр, который они миновали минуты три назад и уже значительно от него отдалились.
   -- Прямо восточный базар из "Тысячи и одной ночи"!
   -- Кафр, -- взглянув, ответила Аня и отпила глоток студеной минералки из облепленного пузырьками бокала. -- Торговый центр Эль Гуны. На самом деле он по сути и есть базар.
   Шоумен засмеялся:
   -- А, тот самый знаменитый Кафр! Да, но я вот как-то не люблю все эти проспекты и путеводители... Верите -- ни в одной поездке ими не пользовался! Хотите сразиться со мной в шахматы? Вы ведь играете в шахматы?
   -- Думаю, нет. Хотя зарекаться не стану...
   -- Вот и не нужно! Человек так много о себе даже не подозревает! Итак, с вас -- партия! Заметано! После прогулки я наведаюсь к вам в "Шератон", и отвертеться вам не удастся.
   Аня смерила его быстрым взглядом и отвернулась, сохранив свой ответ при себе.
  
-3-
  
   Перед погружением инструктор попросил группу выслушать некоторые наставления.
   -- Чего он там лепечет? -- не понял крупный, коротко остриженный мужчина с впечатляющей нижней челюстью. -- Есть тут еще русские?
   Все осторожно отодвинулись, оставляя замешкавшуюся Аню наедине с ним.
   -- Я по-ихнему не шпрехаю ни... э-э-э... хрена, -- он оглянулся на женщин. -- А этот чурка мог бы и русский выучить из уважухи!
   Аня поморщилась:
   -- Я переведу, -- пообещала она в надежде, что эта гора мяса и мышц умолкнет.
   -- О! Молодец! Мелкая, а молодец! Как тя зовут?
   Инструктор сделал вид, будто ничего не заметил. Судя по всему, для него это был не первый турист из России.
   -- Он говорит, -- шепотом переводила Аня, -- что на рифах желательно надевать специальные тапочки и...
   -- Белые, штоль? -- гоготнул нувориш. -- А на фига там тапочки, в воде-то?
   -- В рифах живут морские ежи и некоторые еще более опасные рыбы. Если вы случайно наступите на иголки, то не сможете ходить неделю.
   -- А че, тапочки спасут? -- с сомнением разглядывая матерчатую обувь, прогудел тот. -- Блин, развели всякой параши, искупаться негде! Слышь, а ты спроси его, акул здесь нет?
   Аня дождалась, когда инструктор закончит фразу и подняла руку. Нувориш презрительно хмыкнул у нее за спиной.
   -- Акул здесь много, но на людей они не нападают.
   -- Че? А он за акул отвечает? Не, я ему бабло не за то бошлял, чтобы мне отхватила ногу какая-нибудь здешняя акула!
   Аня стиснула зубы, борясь с яростным желанием испепелить его на месте. Она не знала, как бы у нее это получилось, но намерение оттого слабее не становилось.
   Нагафенов стоял в сторонке, слушал лекцию и не вмешивался в их беседу. На лице своем он выказал такое внимание, как будто собирался записывать за лектором все его рекомендации.
   -- Пожалуйста, -- почти прошипела девушка, не оглядываясь на соотечественника, -- не мешайте слушать. Если вы боитесь, лучше заберите деньги и вернитесь, зачем устраивать скандалы?
   -- Слышь ты... мелкая! Будет меня еще всякая бздюшка брать на понт! Ты клюв-то береги, поняла? Поняла, спрашиваю?
   Зрение Ани застила огненная пелена. Она отключилась на несколько мгновений, а когда в глазах прояснилось, обозленного нувориша уже теснили от нее в сторону. Ее саму, улыбаясь, обнимал за плечи Нагафенов:
   -- Анна! Как слышно? Прием!
   Она помотала головой и выдохнула. Ей показалось, что воздух колыхнулся, как в пустыне над раскаленным песком, и слегка затуманился дымком или паром. Если бы здесь стояла минусовая температура, Аню это нисколько бы не удивило.
   -- Ну нельзя же так, Анна! Мало ли на белом свете дегенератов? А вы чуть не хлопнулись в обморок!
   -- Не выношу хамов! -- процедила она, с ненавистью покосившись в сторону нового русского, и тот сразу же сделал угрожающий жест в ее адрес.
   -- А кто их любит? Но люди таковы. И, к сожалению, это еще не самый худший представитель человеческого племени...
   -- Кто же худший?
   -- Да вот хотя бы я, к примеру! Просто отведите на мне душу -- ущипните там или стукните... и давайте уже поможем друг другу надеть акваланги! Ничего, что я к вам присоединился?
   -- Уж лучше вы! -- мрачно буркнула та.
   -- Да забудьте вы! Держитесь меня, и эта свинья к вам не полезет больше. Ну развезло мужика на солнышке, с кем не бывает! Им же бесполезно твердить, что Египет и высокоградусный алкоголь -- вещи несовместные...
   Остальные отдыхающие Эль Гуны, разноязыко переговариваясь и готовя снаряжение, с опаской поглядывали на невозможных психов из Russia.
   -- Очередной раз прославили самую лучшую в мире родину, -- насмешливо прокомментировал Нагафенов. -- Мистер! Плиз! Сорри, плиз!
   И он пустился выспрашивать значение жестов, которыми инструктор собирался общаться с группой под водой. Аня опустила на глаза очки и повесила на шею фотокамеру.
   -- Угу, угу! Гуд! -- шоумен показал копту большой палец. -- Андестенд! Гуд, сенькс!
   Настроение Ани испортилось окончательно и бесповоротно, когда при спуске в воду новый русский нарочно толкнул ее мясистым плечом, да так сильно, что она со всего размаха ударилась бедром о борт катера.
   -- Извини, землячка, не заметил тя, мелкая больно!
   Она порадовалась, что Нагафенов разговаривал с ныряльщиком и пропустил мерзкую сцену. Больше всего ей не хотелось, чтобы телеведущий вмешался и дал желтой прессе повод раздуть из этого конфликта сенсацию. Хотя какой-то противный внутренний голосок подсказывал ей: для звезды "Мегаприкола" это было бы дополнительным пиаром. Аня понятия не имела, что любимой присказкой Василия была, мол, если деньги не пахнут, то и цвет пиара значения не имеет никакого.
  
-4-
  
   На глубине страсти улеглись. Приятная прохлада обняла тело и лишила его веса. Не было никаких звуков, кроме легкого шипения выдыхаемой струи воздуха и негромкого перестука пульса в висках.
   Аня увлеченно фотографировала рифы, рыб, водоросли, солнце сквозь толщу воды и вскоре совсем позабыла о подлом соотечественнике и его пьяной выходке. В воде перестало болеть ушибленное бедро и униженное самолюбие.
   Она не прикасалась ни к чему, как советовали бывалые пловцы, а увидев притаившуюся среди кораллов каменную рыбу с острыми ядовитыми шипами на спине, убедилась, что советы родились не на пустом месте. Уродливая причуда природы, рыба, похожая на часть ландшафта, открывала гигантскую пасть, втягивая в себя воду вместе с зазевавшимися мальками и планктоном. Маленькие глазки поглядывали на людей без всякого опасения: тварь верила в свою неуязвимость, как инквизитор -- с силу распятия.
   Нагафенов подплыл к Ане, указал своим "когтем" на крупного, притаившегося в расселине игольчатого ежа и подал ей свою камеру. Та кивнула, не заметив странной тени, мелькнувшей за скалою справа.
   Телеведущий пристроился к ежу и в ожидании съемки, балуясь, вывернул металлистскую "козу". Аня улыбнулась и нажала спуск. Стоило ей сделать это, как что-то огромное, невероятной мощи пролетело мимо, ударив девушку так, что ее закрутило волчком и швырнуло на рифы. В бешеном вращении Аня только и успела разглядеть приметный хищный хвост.
   Нагафенов рванулся к ней, но не успел. Аня налетела на кого-то из согруппников. По иронии судьбы, им оказался тот самый новый русский.
   Он угодил на каменную рыбу. Забившись в клубах собственной крови и пузырей непонятно откуда взявшегося воздуха -- это потом установили, что один из шипов пробил шланг акваланга, -- нувориш попытался всплыть. Тотчас же метнулся к нему инструктор, несколько человек из группы, сам Нагафенов...
   Когда все вынырнули, раненый был уже в глубоком обмороке, с лиловым лицом и опухшими проколами на спине.
  
-5-
  
   Всю обратную дорогу в самолете Аню лихорадило. Отдых был безвозвратно испорчен. Ей снился взбалмошный, ни к чему отношения не имеющий сон, будто она в исподней тонкой рубашке мчит на взмыленном белом скакуне, сама не ведая, куда и зачем. И конь счастлив, и счастлива она, но только точно знает: если они остановятся, произойдет что-то ужасное.
   И черными крыльями летят над ее пригнувшимся к белой гриве телом густые распущенные волосы...
   Просыпаясь, видела Аня мрачное лицо домработницы. Та суетилась, напоминая хозяйке о грядущем судебном разбирательстве и хлопоча о свидетелях, которые могли бы дать нужные показания. Ане это было почти безразлично. По ее, а не по чьей-то вине между жизнью и смертью находился человек. Пусть человек поганенький -- да прямо скажем: не человек, а животное в одежде -- но тем не менее существо живое, а кем-то, возможно, даже любимое. А, да при чем здесь это?! Аня снова и снова проигрывала в уме те секунды под водой. Занеси ее чуть левее, ну хоть на полметра -- на не произошло бы ничего страшного. Она задремывала, представляя себе, как, увернувшись от нувориша, падает на кораллы сама и, исколотая морскими ежами, поднимается на катер. Всего бы чуть-чуть!..
   Она не плакала. Не тот был случай, чтобы плакать, и не тот человек. Но думать о том, как будет отвечать в московском суде, говорить с адвокатом, смотреть в глаза родне пострадавшего, ей не хотелось.
   -- Ой, да будет вам, Аннушка Сергевна! -- раздражалась Ирина, и голос ее становился еще противнее. -- Там, поди, еще и родня такая, что вам в укор выставят -- отчего, мол, не до конца... И не надо, вот не надо так на меня смотреть! Знаем мы этих людишек! Если ему ничего не стоит ударить женщину, то будьте уверены, другие к нему относятся в точности так же. Не убивайтесь вы по этой мрази!
   Но то, что было после, оказалось для Ани полнейшей неожиданностью. Нет, не сборище каких-то людей с транспарантами: "Убийца!" и "Требуем справедливого наказания для убийцы!", а нечто другое.
   Несколько свидетелей показали, что Гаврилов Евгений Павлович -- так звали пострадавшего, который остался лежать в реанимации каирской клиники, -- был знаком с Зайцевой Анной Сергеевной задолго до их поездки в Египет. Ухаживал за нею. Добивался ее руки. Но всё тщетно. В подтверждение прикладывали к делу фотографии и пленки (кто сейчас фотографирует на пленки?), где Аня была запечатлена в компании того самого Гаврилова.
   -- Я уж не знаю, почему этот Гориллов так за нее зацепился... -- с выражением говорила не знакомая Ане девица с густо накрашенными глазами и скромно потупилась, когда судья сделал ей замечание. -- Простите, ваша честь, я по привычке... Больше не буду. Я и Аньке говорила: сходи ты к бабке, прикупи отворот, зачем тебе этот гамадрил... простите, ваша честь!.. этот человек, хотела я сказать. По существу говорить? Ну... по существу, Аня... эм-м-м... Зайцева Анна Сергеевна никогда не проявляла по отношению к Евгению никакой агрессии. И никаких угроз с ее стороны тоже не было. С его? Ну и с его, вроде, тоже не было... Да нет, нет, я не сомневаюсь, просто это при мне не было, а как там без меня -- знать не знаю!
   -- А я знала, знала, что эта... Зайцева... доведет Женю до беды! -- вопила другая особа, тоже возникшая пред Аней впервые.
   -- Свидетель, вы подтверждаете, что знали Зайцеву Анну Сергеевну 1982 года рождения, а также Гаврилова Евгения Павловича 1971 года рождения?
   -- Почему -- знал? И знаю, надеюсь! Всё-таки Женя -- парень крепкий. Любил он ее сильно. А она, говорят, убивалась по другому.
   -- Ваша честь, я протестую и прошу последнюю фразу свидетеля в протокол не вносить как не относящуюся к делу!
   -- Протест адвоката обвиняемой отклоняется! В данном деле суд заинтересован в прояснении всех фактов, предшествующих событиям четырнадцатого ноября.
   -- Но, ваша честь, свидетель ссылается на чужие, непроверенные предположения...
   Голоса, голоса... Для Ани, давно сидевшей, сжав виски ладонями, они слились в сердитый гул осиного роя, где каждый готов был ужалить ее побольнее. А она не помнила ничего -- ни лиц, ни того, что хором твердили они. Перед глазами стояла Динка-невидимка и ее попытки разузнать, за что она убила своего мужа. Все это складывалось теперь в какое-то мрачное, изощренное и весьма долгосрочное пророчество, касающееся самой Ани.
   -- Ира, скажите, я что -- правда знала этого Гаврилова? -- спросила она в перерыве, когда адвокат грустно констатировал, что, видимо, приняв во внимание факты душевной болезни Ани, подтвержденные лечебными учреждениями, где она наблюдалась прежде, обойтись условным сроком не удастся и что ей грозит принудительное лечение.
   -- А мне же откуда знать, Аннушка вы моя Сергевна?! -- причитая, ответила Ирина. -- Я ведь из ваших знакомых только того видела, по которому вы убивались. Видела, да и то мельком!
   Потом... Потом была какая-то русская свидетельница из той дайверской группы, в которой случился несчастный случай. Богато одетая, с натянутым лицом и хорошо тренированным телом, та вышла к тумбе для свидетелей и жестко показала, что Аня, по ее наблюдениям, нарочно толкнула Гаврилова на риф. Она подробно расписала их ссору на катере и его последнюю выходку.
   -- Вы заметили какую-нибудь акулу... или просто крупное животное, которое могло бы -- пусть хотя бы теоретически -- напасть на гражданку Зайцеву?
   -- Нет, что вы! Не было никаких акул, ваша честь! Она сфотографировала господина Нагафенова, увидела под собой потерпевшего и бросилась на него. Он мужик здоровый, но под водой все равны, да прибавьте еще эффект неожиданности.
   -- Это ложь! -- закричала Аня, не в состоянии больше держать себя в руках. -- Спросите, вызовите сюда Василия Нагафенова!
   -- Подсудимая, сядьте. Сядьте, подсудимая. Сядьте. Всему свой черед. Суд разберется. Сядьте. Дайте воды подсудимой! Будьте добры, дайте воды туда! Продолжим заседание!
   На это слушание Нагафенов явиться не смог из-за срочного отъезда. Он звонил Ане. Извинялся и обещал дать показания на следующем этапе разбирательств.
   -- Василий! Пожалуйста, вы только скажите: но ведь была акула?
   -- Была, была, Анечка, ну что вы, глазам своим не верите, что ли?!
   -- Уже не верю. Ни глазам, ни кому-то... и себе тоже не верю.
   -- Была акула, Аня! -- серьезным тоном постановил Нагафенов. -- А со стервой Косынцевой я еще разберусь, будьте уверены! Для вранья у нее наверняка есть какие-то мотивы. Ничего, за ложные показания предусмотрена статья. Так что не отвертится... Главное -- молитесь, чтобы поганец-Гаврилов выжил. Всего! Всего! Всего! Целую в обе щечки! Бегу! Мне пора. Анечка, вы простите! Бегу!
   -- Выпейте пустырничка, Аннушка Сергевна. Выпейте! Всё своим чередом идет. Ваше дело правое. Плохо, конечно, что вы не помните, ухаживал за вами этот Гаврилов или нет...
   А на следующий день Ане сообщили, что Гаврилов Евгений Павлович скончался в египетской больнице. Под арест ее отчего-то так и не взяли, но дать подписку о невыезде из города заставили.
   Ирина ревела в три ручья. Адвокат разводил руками.
   Постояв у окна в созерцании голубей, вороны и возникшего из маятника пса, Аня оделась и ушла на улицу. В ранних сумерках ноябрьского вечера ей снова казалось, что из теней за нею наблюдают чьи-то бездушные глаза...
  
-6-
  
   Ноги несли ее по Арбату, глаза безучастно скользили по картинам художников, которые уже начинали потихоньку собираться домой. Был тут даже один клоун-мим. Одна часть его одежды и грима изображала Арлекина, а другая -- Пьеро. Аня остановилась и долго смотрела на уличное представление одного актера. Мим был пластичен и ловок. Наверняка он учился в каком-нибудь из театральных вузов, а здесь просто пытался подзаработать на жизнь.
   -- Как тебя зовут? -- спросила Аня, вытаскивая из кошелька сотню и собираясь уходить.
   -- Костей, -- чуть шмыгнув носом, отозвался простуженный на осеннем ветру юноша.
   Аня выгребла почти всю свою наличность в его шутовской колпак и ушла, провожаемая озадаченным взглядом мима и нескольких художников, выставлявших свои работы неподалеку.
   -- Аня! -- вдруг прокричал знакомый голос. -- Аня! Постой, Аня!
   Она вздрогнула и обернулась. К ней, на бегу вешая через плечо этюдник, с двумя завернутыми картинами под мышкой катился Костин приятель -- Ваня-Винни-Пух. После круговерти последних дней, когда незнакомые оказывались знакомыми, а знакомое клеймилось выдумкой, Аня даже не сразу поверила в реальность Ивана.
   -- Привет, Аня! -- запыхавшись, остановился он перед нею и, несмотря на это, исподтишка разглядывая девушку в новом образе -- художник! -- Привет, вот хорошо, что я тебя узнал! Ты где сейчас?
   Она отвернулась и пожала плечами:
   -- Не знаю. В аду, наверное...
   -- Слушай, ну ты, если что-то надо, говорила бы! Я мигом помогу, да и Толян, и Валерка. Валерка, между прочим, правдами и неправдами вытрясал из меня твой номер мобилы. И никак не хотел верить, что у тебя его нет! Ты почему грустная какая-то? Не хочешь рассказать?
   Аня отрицательно покачала головой.
   -- Ну и ладно, ничего, все равно все пройдет и все будет хорошо! -- бесхитростно погладив рукав ее пальто, утешил толстячок.
   -- Дай-ка лучше я посмотрю твои картины, -- сказала она и долго любовалась полотнами в свете фонаря. -- Красиво...
   -- Хочешь, одну из них тебе подарю? Какая больше нравится?
   -- Нет, Вань, спасибо. Мне... А давай я лучше завтра куплю у тебя вот эту. Что это? Спираль? Она мне нравится...
   -- Это я подразумевал Вавилонскую башню. А гусары денег не берут, поэтому дарю ее тебе бескорыстно и с чистым сердцем. Давно у Костика была?
   -- Давно, -- едва сдержавшись, чтобы не вздрогнуть, вздохнула Аня.
   -- Вот и я с первого числа не видел и даже не звонил. Не хочешь заглянуть?
   -- Очень хочу! -- и когда Аня вспомнила удобный предлог -- выигранный мотоцикл -- на душе у нее стало легче.
   Костик оказался дома.
   -- Смотри, кого я привел! -- и Ваня извлек из-за двери оробевшую Аню.
   Костя помрачнел и, ни слова не сказав, впустил их в квартиру. Художник догадался, что между ними как будто пробежала кошка.
   -- Поставлю чайник! -- сказал он и смылся.
   Аня развела руками:
   -- Я...
   -- А мотоцикл все-таки угнали. Причем днем. Я вернулся, и его уже не было...
   -- Да бог с ним, с мотоциклом! Костя, я не врала тебе! Честное слово, я не понимаю, что творится вокруг меня! По-моему, это мне лгут на каждом шагу! И с Диной я не нарочно. Наверное, это были остат...
   Он молча шагнул к ней и обнял.
   -- Мы во всем разберемся, Ань! Обязательно разберемся. Мне без тебя было плохо.
   -- Мне тоже.
   -- Сейчас спровадим Винни-Пуха и поговорим. Улыбнись, ты так хорошо улыбаешься!
   Она кивнула и выдавила из себя улыбку. На сердце стало легче.
   Ванька и сам понял, что с ними он третий лишний. Обогревшись, он снова ушел в осеннюю мглу, так и оставив Ане в подарок свою "Вавилонскую башню".
   -- Давай, расскажи!
   И Аня, стараясь не сбиваться, рассказала Косте все, что с нею случилось до и после их знакомства. Костя глубоко задумался.
   -- Я ничего не понимаю... -- признался он. -- Все как-то не вяжется одно с другим. Действительно как сон. Слушай, но ведь Гаврилов не узнал тебя там, в Египте?
   -- Нет. Он даже спросил мое имя, но я не сказала. Но... ты знаешь, после истории с моей Диной я уже начала сомневаться, была ли акула на самом деле. Хотя Нагафенов говорит, что была! А зачем тогда врет та бизнес-леди? В чем у нее может быть интерес?
   Костя взял ее руки в свои и принялся разглядывать шрамы.
   -- Прости, что ворошу старое. Но как в твоей версии образовалось вот это?
   -- Я помню, как дошла до крайней степени отчаяния. Люди были ужасно предсказуемы, низменны и подлы. Я начала тихо ненавидеть их, а с ними и себя. Это очень страшно. Это падение в бездну. А еще... Да нет, это, пожалуй, ни к чему...
   -- Ну, говори, говори! -- подбодрил Костя.
   -- Да мало ли что может присниться!
   -- Ань! Расскажи мне всё!
   -- Дурной сон. Какие-то размалеванные страшные люди привязывают меня к ветке дерева, и я вишу на руках, а тонкие веревки пережимают мне запястья: кожа вот-вот слезет с кистей, как перчатки. Страшная боль. Вот такой сон...
   -- И чем он заканчивается?
   -- Ничем, я просыпаюсь. Хотя нет. Знаешь, последний раз, когда я видела его, то не проснулась так быстро, и меня развязали. Это был ты.
   Костя погладил ее руки.
   -- Да... Я не знал, что все так запутано...
   -- Я ведь говорю! -- воспрянула Аня. -- У меня есть уверенность, что никакая я не Зайцева Анна Сергеевна. Но кто я?
   -- Послушай, а давай попробуем порыть по своим каналам? У Толи отец дослужился до полковника МВД. Хоть он и ушел на пенсию, а связи наверняка остались...
   -- Нет-нет-нет! Исключено! Костя, я очень не хочу посвящать в это кого-то еще, кроме тебя. Ты не представляешь, как страшно в психушке!
   -- Догадываюсь... Ну тогда...
   Тут она услышала знакомый сигнал. В ее пальто на вешалке в прихожей играл мобильник. Бросив взгляд на подсвеченный дисплей, Аня увидела, что это Нагафенов.
   -- Новые подробности у нас! -- бодро сообщил он. -- С вас что-нибудь грандиозное в подарок за хорошие новости! Только что узнал! Ваш Гамадрилов помер не от яда рыбы!
   -- А из-за чего? -- тихо спросила она.
   -- Удар его хватил, вот из-за чего! Солнце, воздух, вода и алкоголь -- лучшие друзья инфаркта. Как говорится, чем больше самоубийц, тем их меньше!
   -- Перестаньте кощунствовать! -- попросила Аня. -- Человек ведь был...
   -- Да ладно вам! Короче говоря, приплохело ему еще до того, как вас сшибла та рыбина. Каирские патологоанатомы уверенно написали: инфаркт. Мой юрист с их главным побеседовал, тот и сказал, дескать, кровопускание ему даже облегчило участь, не то бы он прямо на дне ласты и склеил. Яд, конечно, тоже здоровее его не сделал, но укол был всего один, у плеча. Остальные шипы вошли в акваланг.
   -- Было ведь несколько отверстий, я видела!
   -- А это были шипы морских ежей. Они хоть и болезненные, но безвредные. Во всяком случае, вашей даже косвенной вины здесь нет. Дело обязательно закроют! Завтра я приеду на слушание и дам показания. Мой администратор уже сообщил мне про повестку...
   -- Спасибо вам за беспокойство, Василий!
   -- Да что вы, ноу проблем, как говорят америкосы! Ну что, вы наконец убедились, что люди -- сволочи?
   -- Нет, вы же хороший, -- сквозь слезы улыбнулась Аня.
   Голос Нагафенова стал довольным, как мурлыкание наевшегося сметаны кота:
   -- То я! Ну все, Анечка, до встречи!
   Костя тактично ждал ее в кухне. Аня ополоснула в ванной заплаканное лицо и вышла к нему.
   -- У Гаврилова был инфаркт, -- сказала она, садясь на прежнее место. -- И Василий завтра даст показания в суде в мою пользу. Но как бы там ни было, главного это не меняет: почему все окружающие мне лгут?
   -- А паспорт? У Ирины был твой паспорт? -- спохватился молодой человек.
   -- Да. С московской пропиской, с моей фотографией, выданный в 2001 году, когда всем меняли паспорта... Я все смотрела.
   -- Вот черт! А...
   -- И с моей личной подписью! Зайцева Анна Сергеевна. И иностранный паспорт тоже был...
   -- Ну что ж такое, никаких зацепок...
   Запал Кости сдулся. Он в задумчивости протренькал губами короткий мотивчик, набрал в чайник воды и поставил греться.
   -- Есть выход. Даже два. Если тебе не привиделись те люди -- Дина, которая представилась моей бывшей девушкой, и ее муж... А они не привиделись, иначе откуда у тебя могла оказаться тысяча долларов? Вот! Значит, нам надо проследить за ними. Понаблюдать за соседним подъездом, а потом найти удобный случай вызвать на разговор...
   -- Я следила за тем подъездом, пока мы не уехали в Эль Гуну... Больше она не появлялась. Да и кто знает, может, она привиделась мне тогда, у подъезда?
   -- Нет-нет, это исключено! Я тоже видел тогда женщину, подходившую под твое описание. Она тайком входила в подъезд, я еще подумал, чего ради она дурачится?
   Аня перевела дух:
   -- Слава богу! Может быть, не совсем уж я шизофреничка, как меня хотят убедить?
   -- Между прочим, ты забыла у меня свой рюкзак с амбулаторной картой. Извини, я не удержался и прочел... Имеешь право побить меня за это.
   -- Не буду я тебя бить. Что скажешь о прочитанном?
   -- Нет там диагноза "шизофрения"! Подожди!
   Костя вышел за дверь и вскоре вернулся из комнаты с ее медкартой в руках:
   -- Вот, пожалуйста: "Зулаева Айшет, 14 сентября 1982 года рождения, поступила с признаками расстройства сознания 18 октября этого года"...Так... так... так... -- он безжалостно пролистал несколько страничек, исписанных невнятным докторским почерком. Повествующем о соматическом состоянии пациентки, а также о ее росте, весе, давлении и температуре. -- Ага, вот! "Маниакально-депрессивный психоз, стадия обострения. Рецидивы: последний зафиксирован 20 октября, после чего началось резкое улучшение. Отмечено появление аппетита, нормализация сна и адекватность восприятия окружающих. Суицидальные наклонности не выявлены"...
   Аня так и подпрыгнула на стуле:
   -- Что?
   -- На, прочти сама!
   -- Не... выявлены... Но как? Ирина говорит...
   -- По-моему, твоя Ирина сильно завирает!
   -- А вот, смотри: "Навязчивая идея о существовании компаньонки по имени Дина, которая меж тем не является частью ее личности или одной из личностей, но роль которой пациентка изредка играет сама при общении с медперсоналом". Разве это не шизофрения?
   -- Знаешь, Ань, у них там с потолка диагнозы не ставят. Если, конечно, это уважающее себя медучреждение. Иногда, чтобы доказать психическую болезнь, врачам нужно наблюдать больного не один месяц...
   -- Откуда ты знаешь?
   -- У меня мама психиатр. В Астрахани, кстати, очень известный и уважаемый.
   -- Костя... Мне, наверное, уже пора домой. А какой второй выход?
   -- Съездить в клинику, из которой ты сбежала, и навести справки. Аня!
   -- Что?
   -- Останься, пожалуйста!
   Она покраснела, и Костя понял ее мысли:
   -- Нет, ты не то подумала! Ну что ты? Ну, зачем? Просто мне кажется, что я мог бы составить для тебя более уютное общество, чем твоя домработница. А ты -- для меня... чем телевизор или комп. Тут ведь целых две комнаты!
   -- И ты не боишься моего раздвоения личности?
   -- Веришь -- ни капли! Когда я общаюсь с тобой, у меня ощущение, что более нормального человека я в своей жизни еще не встречал.
   -- Да, да, да! Это обычная маска психопатов, -- засмеялась Аня. -- Они закрадываются в доверие к жертве, а потом бегают за нею с топориком.
   -- Мы еще не выяснили, психопат ты или нет, Аня ты или Айшет... Гм! Вот, в довершение всего в рифму заговорил... В общем, топорика у меня нет, а острые предметы я припрячу.
   Она подумала о холодной темной улице, о толкотне в электричках, о врунье-Ирине, ждущей ее приезда в огромной, пустой и чужой квартире, которая никогда в жизни не принадлежала Ане. И посмотрела в открытое симпатичное лицо Кости, глаза которого светились надеждой. Он просто очень устал от одиночества и однообразия и не обманывает, признаваясь, что жаждет лишь человеческого общества.
   -- Я остаюсь, -- сказала она, отключая мобильный телефон. -- Я остаюсь и завтра же после суда поеду в ту самую лечебницу!
   -- Мы, -- вставил Костя. -- Мы поедем в ту самую лечебницу.
  
-7-
  
   Не без удивления смотрел Киря на своего шефа. Пожалуй, за долгие годы службы он не видел Нагафенова таким ни разу. Что-то напевая, тот уселся за компьютер и отстучал несколько писем, громко клацая по клавишам серебряным когтем. Затем он осведомился, что лучше надеть завтра в суд:
   -- Похоже, процесс крупный, будет телевидение!
   Покончив с выбором тряпок, шоумен сварил себе и администратору по чашке кофе и рассказал парочку сальных анекдотов.
   -- Не хотите ли сыграть в шахматы, Кирилл Николаич? Отличная игра! Не дает мозгу усохнуть!
   -- Не обучен... -- потупился Киря.
   -- Ну и черт с ними, с шахматами! Ах, какая чудная ночь! Не будь наши широты так омерзительно сыры и холодны, я спал бы сегодня на лоджии!
   Нагафенов вскочил и с чувством продекламировал:
   -- Но если был без маски подлецом,
   Носи ее. А вы? У вас все ясно.
   Зачем скрываться под чужим лицом,
   Когда свое, воистину, прекрасно?
   Как доброго лица не прозевать,
   Как честных угадать наверняка мне?
   Они решили маски надевать,
   Чтоб не разбить свое лицо о камни*.
   ____________________________
   * Владимир Высоцкий "Маски"
  
   И тут администратора, ждавшего от своего начальника чего угодно, только не этого, осенило: Нагафенов в кого-то влюбился!
  
12 часть. Твой кумир и герой
  
-1-
   В алой маске, рыжем пышноволосом парике и огненно-красном платье Зелида походила на ожившее пламя. Она плясала, притягивая к себе взоры цалларийских зевак, собравшихся на главной площади города задолго до основной части праздничной церемонии.
   Комедианты не успели узнать об исчезновении Айнора и хозяина гостиницы. Последний раз телохранителей видела Зелида, когда Игалар и ее "красивый господин" уходили на половину владельца дома.
   Вернувшись от историка Лесеки, Ольсар первым делом отправился на поиски нынешнего телохранителя нынешней месинары, да не тут-то было.
   Одежду в комнате каждого целенийца гостиничная прислуга заботливо развесила в шифоньеры, а на подушки выложила новенькие красные маски.
   К себе сыскарь только заглянул, входить не стал: ему не терпелось обсудить новые сведения с кем-то посвященным, и лучше остальных на эту роль подошел бы Айнор. Но погода над Фиптисом была такой, что лучшей грех и пожелать, воздух так и сочился запахом моря, а всеобщая радость меняла мир в лучшую сторону. Все это вполне могло выманить обоих телохранителей -- молодого и старого -- на прогулку по городу. К тому же им. Возможно, было чем поделиться друг с другом.
   Словом, Ольсар, нимало не обеспокоившись, направился в комнату Лорса Сорла, однако доктор крепко спал. Сыскарь понимал, что отдохнуть сейчас не помешало бы и ему самому, и в то же время что-то подсказывало, что не время для снов. И тогда он вспомнил о Вальбрасе.
   -- Входите, Ольсар! -- крикнул тот, услышав шаги у двери.
   -- Вам лучше?
   -- Как видите! -- расхититель гробниц прохаживался по своей комнате, время от времени поглядывая в окно. -- Ну и что Лесеки? Сильно глуп?
   -- Это была женщина, Вальбрас!
   -- Сильно глупа? -- не моргнув и глазом, поправился Вальбрас.
   -- Напротив, восхитительно умна. Подобный ум я знавал лишь в одном случае: если беседовал с нашей месинарой, да будут дни ее легки. Одним словом, наши навигационные карты -- подделка.
   -- Да и что нам те карты! -- молодой человек небрежно бросил себя в кресло и плеснул вина из кувшина в свой и в чистый бокалы. -- Выпьем, Ольсар? Вы слишком возбуждены после этого свидания. Выпейте, прекрасное вино!
   Ольсар отмахнулся:
   -- Как это "что нам те карты"? Карты, которые мы приняли за фантазию картографа, якобы рисовавшего моря и материки Рэи, на самом деле не очень грамотная компиляция изображения материка на обратной стороне нашего мира.
   -- А-а-а, страна Рэаната! -- воскликнул Вальбрас, отпивая из бокала. -- Встречал я это название, встречал! Даже, кажется, вспоминаю, где... Это страна дикарей-людоедов.
   -- Как? Рэ-а-на-та?
   -- Да. Пишется вот так.
   Расхититель гробниц огляделся в поисках чем и на чем можно было бы написать то, что он хотел, и сыскарь подал ему пергамент с нарисованными чудовищами. Вальбрас слегка поежился, увидев их, и вывел прямо под нижней мордой: "Рэ-йн-Та".
   -- Я читал, что когда-то в древности остров Стонов принадлежал не нам и даже не Ралувину, а правителю Рэанаты. Был там какой-то очень справедливый сказочный правитель -- уж не знаю, бывают ли они справедливыми...
   -- Вальбрас, я все-таки на службе ее величества, не забывайтесь!
   -- Да бросьте вы пугать меня, Ольсар!
   -- Так и что там с этой страной?
   -- Это сказка. Причем настолько непонятная и бессвязная, что мне даже совестно вам ее пересказывать.
   -- Вы, главное, пересказывайте!
   -- Потом на Рэанате что-то случилось, и некогда великую землю заселили стада выживших из ума дикарей, а остров Стонов забрал в качестве колонии правитель Ралувина. Его дальний потомок при правлении ее величества месинары Ананты XVIII собирался подарить остров Цалларию, но бабушка нашей месинары оказалась прозорливее и каким-то образом отыграла его в нашу пользу. Это прекратило экспансию Цаллария в те края, но с тех пор наши государства еще больше враждуют друг с другом, чем прежде.
   -- Стоп-стоп! Вы сказали -- "отыграла", Вальбрас! Как это -- отыграла?
   -- Ох, вам ли не знать о любимой игре их величеств?! Да вы разве не читали старую притчу об острове Стонов?
   -- Знаете, мои интересы всегда лежали... гм... в несколько иной области. Но я уже чувствую, что скоро и мне придется стать географом или историком... -- с ехидцей заметил Ольсар. -- А вам известны правила той игры?
   -- Нет. Знаю, что один играет за чудовищ Дуэ, а другой -- за созданий Рэи, и на доске эти твари рубают друг друга почем зря, пока одна из сторон не потеряет своего главаря.
   Ольсар свернул карту Рэанаты и поднялся:
   -- Не могу поверить, чтобы Ваццуки отступился от своих целей... Если его интересовал остров Стонов и, как следствие -- Рэаната, то отчего бы вдруг он отказался от идеи колонизации? -- размышляя вслух, пробормотал он.
   -- А что, когда ходишь из стороны в сторону, голова начинает лучше соображать? -- насмешливо уточнил Вальбрас.
   -- Совершенно верно! Доктор Лорс говорил, что это из-за притока крови к головному мозгу. Вальбрас, а знаете, мне показалось, что эта Лесеки упорно на что-то мне намекает. Она не могла сказать прямо -- этот ее слуга очень уж походит на соглядатая. Кстати, а что вы думаете о масках, Вальбрас? -- вдруг перескочил на другую тему задумчивый сыскарь.
   Тот перестал зевать и выпрямился в кресле:
   -- О каких масках?
   -- О моей, о вашей. Обо всех масках, одним словом!
   -- Я скажу -- а вы меня арестуете. Сейчас, как же, разбежался!
   Ольсару стало невыносимо смешно. Он захохотал и долго не мог остановиться. Вальбрас уже и сам понял глупость сказанного; пытаясь что-то произнести, он водил руками, чтобы привлечь к себе внимание собеседника, но тот издавал лишь сдавленные всхлипы и вытирал слезы.
   -- Ох, простите! Я представил невзначай, как арестовываю вас, красномасочника, и сам в красной маске веду вас в цалларийскую тюрьму -- и там мы с вами становимся добрыми соседями по камерам!
   -- Да будет вам! Что я думаю о масках? Я думаю, что маски нужны немногим -- скрыть под ними что-то необычное. Но если бы маски носили только эти немногие, они выделялись бы, наоборот, еще сильнее. Каков выход? Замаскировать всех!
   Ольсар кивнул. Он думал в точности то же самое.
  
-2-
  
   -- Теперь слушайте! -- сказал Игалар, когда они с Айнором, проделав длительное речное путешествие, а затем проехав долгий путь в седле, остановились у входа в Обелиск на границе Цаллария и Ралувина.
   Фиолетовые сумерки сгущались над знакомым шпилем. Никогда не мог понять Айнор, как одно и то же сооружение может присутствовать в двух местах сразу.
   Старый телохранитель извлек что-то из-за пазухи и подал Айнору со словами:
   -- Берегите это, как зеницу ока. Однажды об этой заколке для плаща рассказала мне ее величество Ананта XVIII: если это появится у меня внезапно и без чьего-либо посредства, это тоже будет означать, что она, хозяйка вещи, находится в большой опасности и мне стоит принять меры. Но -- увы... я не знаю, какие меры можно принять. Заколка появилась на моем столе полторы недели назад. Просто возникла из ничего. Еще вечером ее не было, а утром я уже держал ее в руках и недоумевал, покуда не вспомнил о словах месинары. Поскольку она была нужна ее величеству для скорого преодоления пути через Обелиск, я имею смелость предполагать, что и теперь, здесь, она должна стать ключом. Возьмите!
   Айнор смотрел на знакомую пуговицу, которая еще так недавно и уже так давно скрепляла воротник походного плаща месинары Ананты ХХ.
   -- Если все так, как вы рассчитали... -- заговорил он медленно и будто даже неохотно, -- если ваша месинара -- это моя месинара и она вовсе не умирала, то кто же она? Разве может человек быть бессмертным?
   -- Никто не может быть бессмертным, Айнор. И она не бессмертна. Но она жива, пока жив хотя бы один верный ей человек, а ее благодарность этому человеку не знает границ. Я говорю не о зажравшихся членах месината и не об этих регентах -- они что однодневные маски на лике государства. Из поколения в поколение своих семей передают они главную тайну месинары. Они повязаны кровью, временем, статусом -- они умрут, но не выдадут. Не оттого что благородны, а потому что на уста их наложена печать. Они словно ярмарочные болванчики на нитках -- за них говорят, за них решают, только делают это их руками и их языком. Они не способны на собственное волеизъявление... И... и вы знаете -- такой и должна быть истинная свита истинных месиноров! Месинор должен делать свиту, а не она его! Я считаю, предчувствуя свое похищение, ее величество позаботилась о том, чтобы кто-то еще, кроме месинатских марионеток, узнал о творящемся вокруг. Кто-то с живым, свободным разумом...
   -- Ольсар?
   Игалар усмехнулся:
   -- А себя вы почему не берете в расчет?
   Айнор вспомнил собственное детство с юностью и усмехнулся тоже:
   -- Увы мне. Свободомыслящим я не удался. И не мне бы идти на подмогу месинаре, а...
   -- Всё так, как надо, Айнор! -- упрямо перебил его бывший телохранитель, тряхнув седой шевелюрой; вторя ему, тряхнул гривой гнедой конь. -- Не допускайте сомнений. Иногда, чтобы стать свободной, марионетка должна полностью довериться кукловоду. Дерзайте... и прощайте!
   Он рывком притянул к себе Айнора, обнял и. грубовато хлопнув по спине, отступил.
   -- Дерзайте -- и да поможет вам Ам-Маа Распростертая!
   Айнор взял Эфэ под уздцы, вообразил себе облик месинары и приложил пуговицу-заколку к скважине Врат.
  
-3-
  
   Под шквал восторженных криков и рукоплесканий на помост поднялись его величество месинор Цаллария Ваццуки, сестра его величества -- месинара Шесса, та самая женщина, в которой Ольсар мог бы признать Аурилиа Лесеки, если бы видел такой, какой она предстала перед библиотечным смотрителем Ясиартом, -- и, наконец, венценосный супруг Шессы, нынешний правитель Ралувина, его величество Кей-Манур.
   Коралловая маска Ваццуки сегодня изображала довольство. Он не носил рогатых масок, в отличие от большинства своих подданных, но зато в его распоряжении были самые разные лики: гнев, ярость, задумчивость, рассеянность, интерес, насмешка, усталость -- и месинор надевал любую из них в зависимости от своего настроения или, что скорее, соответственно тому, каким хотел казаться в глазах окружающих. Длинные пепельно-русые волосы лежали четко разделенными прядями -- две на плечах, одна, самая густая, на спине. Парадный камзол кораллового же оттенка проглядывал из-под багровой мантии, расшитой бисером из мелкого граната. На аристократически изящных ступнях его величества красовались короткие и узкие кожаные сапожки в цвет мантии, а голову венчал золотой шлем. Если бы кто-то посмел приблизиться к месинору на расстояние в один шаг, он, этот смертник, успел бы разглядеть переливавшихся на материи камзола неведомых крылатых чудовищ. Искусные мастера вышивали их шелковыми нитями кораллового цвета.
   Стража обступила трон Ваццуки, а у ног правителя пристроился верный дурак, смешивший месинора в иные минуты его жизни. Шут разоделся самым что ни на есть идиотским -- и оттого очень веселящим толпу -- образом. Зеваки показывали на него пальцами и хихикали.
   Их величества правители Ралувина, дома у себя носившие белые маски, здесь, дабы традиционно выказать уважение августейшему родственнику, закрыли свои лица полубелыми-полукрасными. Кей-Манур держался несколько стесненно и выглядел не столько месинором, сколько мужем месинары -- о, а разница эта огромна! Чувствуя это, шут так и норовил отмочить какую-нибудь непристойность.
   Площадь смолкла. Ее словно бы накрыло тишиной. Неподвижно стояли и Ольсар с Вальбрасом, разглядывая легендарного повелителя красномасочников. И если Вальбрас попутно прикидывал, сколько может стоить такой наряд, то сыскаря заинтересовало в Ваццуки нечто совершенно иное.
   -- Я рад, -- негромко сказал месинор куда-то себе в воротник, и дабы услышать отдельные слова, всем приходилось напрягать слух, что Ваццуки, разумеется, нисколько не волновало, -- что все вы пришли поздравить меня.
   Он покосился на собственный памятник и сделал руками какое-то странное движение, стиснув кулаки, а затем резко раскрыв ладони, будто стряхивая с них нечто липкое и неприятное. Больная тема была бы замята, не вмешайся со своими глупостями придворный дурак.
   Шут выкатился из-под ног Ваццуки, заквакал и заржал:
   -- И-го-го! Я конь его величества Ваццуки, да будет жизнь его не... А-а-а! Это что же, если она будет у Ваццуки нескончаемой, я до самой своей смерти буду таскать эту жирную тушу на своем бедном горбу?!
   Все в ужасе сжались. Ни единая живая душа не заметила, как с насмешкой в глазах покосилась на брата Шесса. Надо заметить, что обычно правдивый, нынче шут хорошо приврал: Ваццуки был скорее сухощавым и уж никоим образом не жирным. Однако дурак, не смущаясь, хлопал себя по заднице, ржал, квакал, звенел бубенцами на колпаке и скакал на помосте.
   Стражники переглянулись. Потешив себя, шут снова свернулся у ног властелина.
   Ваццуки молчал. В толпе кто-то кашлянул, и все вздрогнули в едином рывке.
   -- Да-а-а... -- сказал он наконец, все так же себе в воротник. -- А ведь есть мир, где такие вот болваны становятся кумирами. Правители дозволяют им нести чушь на все государство, чтобы глупцы-зрители считали, будто они свободны и сами распоряжаются своей жизнью.
   Месинор замолчал, подождал и вдруг, резко запрокинув голову, расхохотался.
   Толпа сдулась и опала, подобно дрожжевому тесту, которое взболтали, чтобы оно не вылезало из кадушки. Подданные схватились за животы и покатились со смеху. Ваццуки толкнул шута сапожком, а тот, извернувшись, принялся вылизывать длинным языком его позлащенные шпоры и подковку на каблуке.
   Ольсар стал проталкиваться к помосту, хотя они и без того стояли совсем рядом. Чтобы углядеть нечто, завладевшее его вниманием, сыскарь щурился. Всего пять шагов -- и вот они с Вальбрасом и Лорсом Сорлом уже близко-близко к трону. Дальше не пустит суровая стража.
   -- Не могу поверить! -- присматриваясь к правой руке месинора, пробормотал Ольсар. -- Такое -- и упустили?
   Тут стоявшая справа от брата месинара Шесса едва заметно повернулась к Ольсару, глянула через плечо и чуть заметно заговорщицки улыбнулась такими знакомыми ему прекрасными глазами.
   Сыскарь отпрянул. Шесса отвернулась и что-то сказала свалявшему очередную дурость шуту. Толпа глупо загоготала, и Ваццуки, сочтя, что достаточно ублажил своим присутствием разомлевших от счастья и восторга подданных, встал с трона. В сопровождении родственников и стражи он удалился обратно в замок. Целая рота гвардейцев в тяжелых латах расчистила ему путь, не обращая внимания на упавших или затоптанных, но все равно восхищенных горожан.
   Ольсара и его спутников толкали, Вальбрас раздраженно толкался в ответ, доктор ныл, а сыскарь даже не обращал на это внимания.
   -- Что с вами, Ольсар? -- раздосадованно спросил Лорс Сорл. -- Может быть, пойло тетушки Ульрики дает о себе знать, а?
   -- Вальбрас! -- сыскарь ухватил того за руку, и это оказалась раненая рука; Вальбрас стиснул зубы от боли, но стерпел. -- Простите покорно. Вальбрас, нам нужно проникнуть в родовой склеп правителей Цаллария! Сегодня же ночью. Вы как профессионал не можете не знать его местонахождения!
   Расхититель гробниц уставился на него так, будто у Ольсара прямо сквозь маску прорезался третий глаз на лбу.
   -- Еще я не сидел в тюрьме красномасочников! Вы расскажите эту шутку дураку его величества -- в его исполнении это хотя бы будет смешно!
   -- Я нисколько не шучу. У настоящего Ваццуки нет одного пальца на правой руке, и он всегда носит перчатки, -- Ольсар покрутил собственный указательный палец, словно собрался оторвать его напрочь.
   -- Тогда откуда же вам известно, что у него не было пальца, если он...
   -- Оттуда! Они с ее величеством Анантой сели сыграть в эту... на малахитовой доске, с фигурками... Все время забываю, как называется эта затея... Обстановка была почти домашней, неофициальной, да к тому же в тот день стояла невыносимая жара. Словом, Ваццуки снял тогда камзол и перчатки, и я увидел, что палец у него приставной, он его может надевать и снимать, как наперсток. Настоящий у него отрезан на две фаланги. А у этого, у самозванца, палец целый! Думается мне, что месинара Шесса нарочно допустила эту оплошность: она точно знала, кто заметит это, в отличие от остальных, не придавших тому значения. У нас есть союзник!
   -- Да и что нам с того? Она теперь жена политического противника Ваццуки. Что она может в этой стране?
   -- Как вы сами видите, кое-что может! Итак, нынче ночью нам нужно будет проникнуть в склеп цалларийских месиноров и проверить одну мою догадку...
   Молча слушавший их диалог доктор Лорс наконец спросил:
   -- Вы, Ольсар, считаете, что настоящий Ваццуки мертв?
   -- Все может быть! -- загадочно ответил сыскарь.
  
-4-
  
   Фиолетовая мгла стала чуть прозрачнее. Айнор ощутил на плече теплое дыхание коня, потом их с Эфэ глаза начали видеть. У телохранителя было какое-то странное ощущение, будто он в двух местах сразу, но действовать может только здесь.
   Прямо у него под ногами, скорчившись, сидела на земле девочка лет десяти. Эфэ громко фыркнул: он всегда был недоверчив к чужакам. Девочка вздрогнула и вскочила, закрывшись рукой: маски на ней не было.
   -- Я заблудилась, -- пожаловалась она. -- Меня не пускают выйти отсюда...
   Телохранитель счел ее безопасной -- хотя всегда можно ожидать от Обелиска любого коварства! -- и сделал шаг ей навстречу:
   -- Давно ты здесь?
   Но рука прошла сквозь нее легче, нежели сквозь туман. Айнор отпрянул: общение с призраком доставит удовольствие не всякому.
   -- Мне кажется, минула вечность! -- прошептала несчастная малышка. -- Но я точно знаю, что нет еще и года, как я здесь... Ты бы помог мне, господин! -- с сомнением, очень нерешительно и скорее рассчитывая на его отказ, предложила она.
   Айнор подумал. Обелиск Заблудших непредсказуем. Но, во всяком случае, девочка до сих пор не сделала ничего, что можно было бы расценить как угрозу.
   -- Я помогу тебе, а ты расскажешь, как сюда попала, -- он оглянулся и, взяв коня под уздцы, повел за собой, а заодно договорил в сторону: -- все равно ведь делать покуда нечего, а ты хотя бы развлечешь меня болтовней.
   Впереди расстилался погруженный в лиловые сумерки дикий лес. Сзади не было уже никакого намека на вход в Обелиск -- только вечная ночь океана.
   -- Я не помню, как именно попала сюда. Прошлым летом мы с девочками из поселка играли на холмах, рядом с пастбищем. Там есть красивый утес, и мы все спорили, кто из нас смог бы на него залезть.
   -- Ты из Ралувина? -- догадался Айнор.
   -- Да, господин цаллариец, я из Ралувина.
   -- Я не цаллариец. Это не моя маска...
   -- А чья?
   -- Продолжай!
   -- Мы поспорили насчет утеса, но так и не решились проверить, сможем ли забраться на него. И ушли играть в перелесок.
   Ребята прятались друг от друга. Кьир-Ши нашла хорошее место, где ее никто не нашел бы, и полезла на дерево. Дерево склонялось над речкой, бегущей с гор. Она уже почти забралась, но тут ветка, разогнувшись, хлестнула ее по лицу и сорвала маску; та улетела в бурный поток.
   Не смея прийти к ребятам с голым лицом и стать посмешищем, Кьир-Ши спустилась вниз и побежала за маской, но течение было быстрее. Девочка столько раз спотыкалась и падала, что сбила руки и коленки до крови.
   -- И тут я увидела утес и поляну под ним. В этом месте река поворачивала, но про маску я уже забыла. Мне хорошо было видно и поляну, и утес, внизу паслись коровы, козы и овцы, а землю, по которой они ходили, кто-то разрисовал чертами.
   Айнор стал прислушиваться. Уже и Эфэ не так фыркал за спиной, уже и к бесплотной спутнице телохранитель успел привыкнуть.
   Притаившись за кустами, Кьир-Ши смотрела вниз. Ее холмик был расположен по высоте между поляной и утесом, но далеко в стороне от них, поэтому девочке было видно все, что происходило там.
   Поляну пересекали длинные линии, превращая землю в квадратные островки, в которых как ни в чем не бывало паслись то корова, то овца, то коза. Точно по чьему-то приказу некоторые животные переставали жевать и переходили на свободные островки. Они будто не видели, что происходит у них над головами. А Кьир-Ши увидела...
   Это было два попеременно взмывающих в воздух крылатых чудовища. Прекрасные и ужасные одновременно, они словно заигрывали друг с другом, как звери по весне. Окрестности оглашались их восторженными криками, получеловеческими-полуживотными. Одно было побольше, другое -- поменьше, но оба по очереди отвлекались от игры между собой и, переводя внимание на скот, заставляли его передвигаться с островка на островок.
   Кьир-Ши смотрела на все это до тех пор, пока чудовище покрупнее не разверзло свою пасть и не выпустило целую реку пламени в несчастную корову. Тогда девочка вскочила, но увидела себя по-прежнему лежащей в кустах. Охваченная ужасом, она ничего не поняла и, не разбирая пути, с криком помчалась прочь. Чудовища даже не заметили ее, но Кьир-Ши этого не знала и бежала до тех пор, пока не оказалась перед входом в Обелиск.
   -- А потом... он затянул меня.
   -- Погоди! Но кто тогда остался там, в кустах? -- напомнил Айнор. -- Ты же сказала...
   -- Ах, господин! Мне здесь рассказали, что это была уже мертвая я. Когда я увидела тех чудовищ, то просто умерла со страха, но не сразу узнала, что умерла. А родители хотели взять меня осенью на свадьбу ее величества наследницы Цаллария с нашим благородным месинором...
   -- Ты нашла, пожалуй, о чем пожалеть в такую минуту! -- усмехнулся телохранитель, внимательно вглядываясь в просвет над лесной тропой между ветвями деревьев.
   -- А я жалею еще и о моей маске... Мне без маски тут плохо...
   Кьир-Ши с затаенной надеждой посмотрела на Айнора. Тот подумал, что хоть в другое время и расстался бы с превеликим удовольствием с красной маской, но ходить после этого нагишом не хотелось. И он промолчал, сделав вид, будто ничего не заметил.
   -- А еще, -- шепнула девочка, -- здешние землявочки сказали мне, что я найду дорогу отсюда тогда, когда кто-нибудь покажет родителям мои кости, и мама с папой наконец перестанут меня искать...
   -- Кто такие землявочки?
   -- Да вон одна стоит, на нас смотрит!
   Айнор посмотрел туда, куда она указала, и побыстрее отвернулся. Более омерзительной твари он не видел даже в лихорадочном бреду после ранения на Черном озере. По колено вросший в мох, покачиваясь, на опушке стоял высохший и полуободранный труп. Труп не человека, но какой-то звериный -- согнутый, длиннорукий, кривоногий, с низколобым клыкастым черепом. И жутко смердящий даже в таком отдалении.
   -- Все они при жизни любили затевать ссоры. Где ни появятся -- будет драка. Такое уж у них устройство. Теперь, после смерти, они стали такими и навсегда вкопаны в землю. Землявочки никогда не выйдут из этого леса. Некоторые обмотаны для верности паучьей сетью. Они говорят, что и живые из сетей не вылезали, прямо там и ссорились друг с другом. Мне их жалко... -- призналась девочка. -- Ты найдешь моих родителей, когда выйдешь отсюда?
   Айнор молча кивнул. Торная дорога превратилась в непролазную чащу, сквозь которую им пришлось прорубаться, отвоевывая у леса каждый шаг. Да и лес здесь был так себе -- сухостой да колючки, затянутые бахромой паутины.
   -- И что же, никто здесь не смог тебе сказать, кем были те чудовища, из-за которых ты умерла от испуга?
   -- Сказали. Это были хогморы, он и она. У них была свадьба.
   -- Их же не осталось в живых! -- удивился телохранитель, припоминая отрывки из бесед с Ольсаром.
   Кьир-Ши пожала плечиками:
   -- Стоит больше чем одному человеку подумать о чем-то без равнодушия, и сразу же на свет рождается хогмор. Но это уже не такой хогмор. Он низший, уродливый и слабый.
   -- А те, которых видела ты, какими были?
   -- Это были перворожденные. Они родились из намерений Просветленных, которые создали наш мир и повелели нам, людям, чтобы мы служили этим хогморам. Только тогда они пообещали в ответ прозрение и счастье. Самых главных хогморов было столько, -- девочка показала растопыренную пятерню. -- Когда началась смута, их всех убили.
   -- Значит, не всех, если из-за них ты здесь!
   -- Не всех... -- согласно вздохнула она.
   -- Уф! Давай-ка с тобой передохнём, -- Айнор отвел локтем прядь волос, упавшую на глаза; когда они сели на только что вытоптанной полянке, он спросил: -- А как тебя зовут? И твоих родителей?
   Кьир-Ши сказала.
   -- Запомню, -- пообещал он. -- Если мне судьба вернуться, найду их. Пить хочешь? Нет? А я хочу! -- Айнор поднялся и отстегнул от седла один из кожаных мешков с водой. -- Долго тебе еще идти?
   Она улыбнулась:
   -- А ведь это не ты меня, это ведь я тебя провожала. Хороший ты... Но все ж не забудь обо мне, когда вернешься. А то все забывают, кого ни провожу. Они не виноваты, это Обелиск такой...
   -- Постой! -- Айнор шагнул к ней и снял маску. -- Она будет тебе великовата, ну да ничего.
   Девочка просияла:
   -- Спасибо тебе! Можно я посмотрю на тебя?
   Не без стеснения Айнор убрал руку от лица. Кьир-Ши долго вглядывалась в его черты и наконец сказала:
   -- Иди теперь все время вон к тому белому пятнышку вдалеке. Прощай!
   И, шагнув назад, призрак рассеялся в фиолетовой мгле. Айнор не удивлялся уже ничему.
  
-5-
  
   -- Не понимаю, не понимаю я этого! -- напористо шипела Зелида. -- Не дело это -- мертвых беспокоить!
   -- Зелида, там нет мертвых! По крайней мере, я так думаю, -- увещевал ее Ольсар. -- Да вам и входить туда не придется -- просто побудьте рядом со входом, а если вдруг заметите что-нибудь подозрительное, дайте нам знак...
   -- Ох и глупости! Взяли бы лучше этого коротышку: если пойдет охрана, ему и делать-то особо ничего не придется, разве что на четвереньки встать. Его и примут за бродячую собаку! А я... А я мертвых боюсь!
   -- В нашем случае бояться следует живых! -- с усмешкой заметил Вальбрас.
   Вчетвером -- с ними был еще и угрюмый доктор Лорс -- они пробирались берегом моря в кромешной тьме. Для Вальбраса никогда не являлось тайной расположение гробниц знатных людей всего мира, поэтому он мог вести спутников буквально на ощупь и приводить всегда в нужное место.
   Далеко за полночь они все же вышли к пещерам, одну из которых сделали склепом для цалларийской династии правителей.
   Зелида шептала какие-то невнятные молитвы и приплясывала от страха. В глазах ее металась паника. Вальбрас разжег лампаду и, заметив это, засмеялся:
   -- Да будет вам, это смешно! С вашими-то способностями к брани бояться каких-то рассыпчатых трупиков? Вот, очень удобное углубле...
   -- А если там пауки? Или сороконож... бр-р-р-р!
   -- Вы уж определитесь, кто для вас страшнее: покойники, пауки с сороконожками или цалларийский дозор...
   -- Цалларийский дозор!
   -- Тогда спрячьтесь вот в этой углубление. Пауки и сороконожки давно спят.
   Сказав это, он повел доктора и сыскаря в гробницу, оставив Зелиду содрогаться среди скал.
   Запертые ворота Вальбрас открыл, применив какую-то хитро перекрученную спицу. Замок, по его словам, оказался очень простым.
   -- На месте месинора, -- сказал он, спускаясь по каменным ступенькам и останавливаясь на каждом повороте, чтобы изучить дальнейший путь, -- я выставил бы здесь стражу.
   -- Радуйтесь, что вы не на месте месинора, -- буркнул доктор Лорс. -- По крайней мере, если месинор на том месте, о котором мы все думаем!
   -- Я ни о чем не думаю, -- сказал Вальбрас, -- я при вас отмычкой, вот и все.
   -- Любезный, вы видели, как цалларийцы благоговеют перед своим правителем? -- цепляясь за локоть Ольсара и неуверенно переставляя ноги на ступеньках, продолжал Лорс Сорл. -- Кто посмел бы сунуть сюда свой нос?
   -- Тс-с-с! Тихо! -- расхититель гробниц мгновенно перешел на шепот. -- Вы слышали только что?
   -- Нет! Что именно?
   -- Странный звук, как будто где-то осыпались камешки...
   Все вынули имеющееся у них оружие. Даже доктор выхватил из своего саквояжа безупречно заточенный ланцет.
   -- Мне не нравится, что здесь, как и в склепе месинар Целении, нет запаха тлена, -- проронил Вальбрас.
   -- А мне именно это и нравится! -- отозвался Ольсар.
   Лампада осветила длинную галерею с высоченным сводом и скорбящими статуями. Каждый саркофаг предваряла тумба, а на тумбе было выбито имя усопшего.
   -- О, Ам-Маа! -- подпрыгнув от ужаса, завопил доктор.
   Вальбрас опустил лампу, и тотчас в его сторону бросила свое тяжелое тело огромная змея. Расхититель гробниц не впервые сталкивался с подобным сюрпризом и оказался ловчее. Пресмыкающееся упало на каменный пол, зашипело и, вывернувшись вбок, нацелила безжалостную головку на Ольсара. Свернутое в кольца туловище готовило второй бросок, раздвоенный язык метался вверх и вниз. Одним движением Вальбрас швырнул на тварь свой плащ, а Ольсар отскочил в сторону. Сбитая с толку змея снова промахнулась и начала корчиться в попытке вылезти на свободу.
   -- Я сам! -- сказал Вальбрас, когда заметил намерение сыскаря разрубить змею саблей прямо в плаще.
   Он прицелился и нанизал на рапиру змеиную голову.
   -- Меньше дыр! -- сказал он, вытряхивая труп из плаща и на всякий случай отсекая твари голову. -- Мне в нем еще ходить... Интересно, что она тут жрала?
   -- Мышей? -- предположил доктор, разглядывая дохлую гадюку.
   -- В скалах-то? -- недоверчиво покачал головой Вальбрас. -- Вы только Зелиде этого не скажите, иначе сюда сбежится вся прибрежная охрана!
   -- Во всяком случае, она совсем не голодала, -- перекатывая саблей безвольное серое туловище, сказал Ольсар. -- Но меня больше трогают не диетические заботы этой красавицы, а ее возможные подружки...
   Вальбрас выразил согласие, и дальше они продвигались с огромной осторожностью. По просьбе Ольсара расхититель гробниц помог ему сдвинуть пару крышек с гробов -- и внутри оказались одни засохшие цветы.
   Будто читая заклинание, Лорс Сорл то и дело повторял, что ненавидит змей. Однако опасения оказались излишни: дойдя до самого конца галереи, спутники не встретили больше ни змей, ни пауков, ни даже сороконожек.
   -- Смотрите! -- воскликнул доктор, указывая на тумбу у последнего саркофага.
   В пятне света на камне значилось имя нынешнего правителя Цаллария.
   -- Значит, настоящий Ваццуки все же умер...
   Ольсар и Вальбрас не ответили. Сыскарь указал на дату смерти.
   -- Похоже, месинор красномасочников у них за пророка! -- ухмыльнулся Вальбрас. -- Назначить себе смерть через тридцать семь лет, с точностью до дня и часа... Может, он сумасшедший?
   Доктор немного успокоился:
   -- А, значит гроб пуст, как и остальные? -- он кивнул на уже пройденные и проверенные саркофаги.
   -- Вот это мы сейчас и посмотрим! -- расхититель гробниц приступил к гробу. -- Помогайте мне, господа!
   Крышка оказалась немного тяжелее прежних.
   В гробу лежало чье-то тело. Ольсар приготовился учуять невыносимый, расторгающий нутро запах смерти, но ничего такого не было и в помине. Не было и аромата бальзамических веществ, благодаря которым труп мог бы надолго сохраниться от разложения.
   -- Давайте сдвинем совсем...
   Они напряглись и стащили крышку на землю. Ольсар поднял правую, спрятанную в перчатке руку лежащего. На удивление, она была хотя и холодной, но не окоченевшей и поддалась с легкостью. Ольсар стянул перчатку, и все увидели, что указательный палец покойника отхвачен вплоть до последней фаланги, а оставшаяся культя вставлена в серебряный напальчник.
   -- Странно-странно... -- сказал доктор. -- Простите, никто не станет возражать, если я осмотрю его? Он выглядит так, будто умер час назад и едва успел остыть...
   Окружив гроб, они наклонились над телом покойного. Лорс Сорл осторожно снял красную маску, и спутники увидели под нею изуродованное огромным шрамом лицо молодого и в прошлом, до этого ранения, похоже, красивого мужчины. Но теперь заживший рубец стянул кожу, веко правого глаза опустилось вниз, а губа кривилась в вечной односторонней усмешке.
   -- Тут есть что скрывать... -- Вальбрас почесал под шапкой уже начавший обрастать колючей щетиной затылок. -- Где его так угораздило? И Ваццуки ли это, Ольсар?
   -- Это Ваццуки, -- ответил тот. -- Без сомнения, это он. Вот почему проворовавшиеся чиновники были помилованы -- настоящий Ваццуки наказал бы их, не раздумывая! Даже сейчас от него веет величием и властью.
   -- Отчего же наступила смерть? -- пробормотал доктор. -- Господа, разойдитесь-ка, позвольте мне его осмотреть!
   Лорс расстегнул одежду покойника и обнаружил на его крепком, хотя и сухощавом теле множество застарелых шрамов -- таких, словно когда-то несчастного изрубили саблями и пропустили через мясорубку.
   -- Если он выжил после такого, то что могло свалить его теперь? -- рассуждал вслух врач, вынимая из саквояжа зеркальце. -- Будьте добры, посветите мне кто-нибудь сюда!
   Лорс поднес зеркальце к губам Ваццуки. Едва заметно поверхность затуманилась.
   -- Он жив и дышит! -- воскликнул врач. -- Все жизненные циклы в нем приостановлены, но не прекращены! Я не знаю, как это случилось, но вспоминается мне одна история из молодости. Я был тогда только помощником доктора Кирбараса, еще при Ананте XIX. Позвали нас тогда в дом к одному чиновнику из месината -- мол, жена его преставилась, а отчего -- неведомо. Вот и надо было убедиться, что своей смертью померла бабенка, а то слуги слышали, как на ночь глядя они кричали с супругом друг на дружку, да и сам чиновник той ссоры не отрицал. И так, и эдак ворочал ее Кирбарас -- никаких признаков того, что ей помогли расстаться с душой. И выглядела она так, словно только что померла, а мы с доктором смогли прибыть аж на третьи сутки после того, как муж, проснувшись утром, увидел, что жена померла. "Вскрыть надобно, чтобы точно знать!" -- объяснил Кирбарас градским сыскарям из месината. А тем-то что: надо -- так режь. Лишь бы месинаре отчитаться, что не было смертоубийства. Или что было... Да тут такой гвалт поднялся! Оказывается, одна из прислужниц, очень любившая хозяйку, убивалась и просила повременить с разрезанием. Мол, пустите сначала меня -- попрощаться! Доктор рукою махнул -- пусть, дескать, прощается, чего уж теперь. А девка та хвать зеркальце -- и ко рту его, покойницы-то. Та ведь после осмотра Кирбарасом без маски лежала. Глядь -- а на зеркале чу-у-уть заметное пятнышко от дыхания. Живой оказалась покойница наша. Вот такие чудеса!
   -- И что с нею было потом? -- поинтересовался Вальбрас, а Ольсар согласно перевел взгляд с него на доктора.
   -- Месяца три спала да спала -- не ела, не пила, не, прошу прощения, по нужде... Словом -- труп и труп, разве что не мертвый. А однажды вдруг проснулась -- и ничего не знает, что в те три месяца было, все ей мнилось, что будто только вчера спать легла. Осмотрел ее Кирбарас и никаких хворей не нашел. Прожила она потом еще десять лет и уже по-настоящему преставилась в возрасте пятидесяти семи... или девяти... уж точно и не вспомню ее возраст...
   Ольсар склонился над Ваццуки и аккуратно ощупал его одежду.
   -- Значит, подданные решили, что Ваццуки помер раньше предсказанного срока и тайком его подменили? -- спросил Вальбрас, наблюдая за действиями сыскаря.
   -- Кто знает, как там было...
   -- Хм! -- победно вскричал вдруг Ольсар и вынул из-за подкладки полы камзола месинора небольшой свиток. -- Ваццуки -- хитрый змей, но тот, кто подложил сюда это -- хитрее. Тот, кто подложил это сюда, знал, что он жив. И, думаю, скоро он вернется сюда забрать ожившего Ваццуки.
   -- Надеюсь только, это не произойдет сейчас! -- буркнул Вальбрас.
   Ольсар развернул свиток и прочел написанное женской рукою отчаянное послание: "Вы должны знать об ужасах Рэанаты и внушить отвращение к войне своим соотечественникам! Колонизация станет путем гибели остатков этого мира. Во имя священного равновесия Ам-Маа Распростертой, Рэанату нельзя трогать, несмотря на то, что на ней находится, и какими бы благими целями ни руководствовался ради этого месинор Цаллария! Он не может медлить -- а мы не можем допустить последнюю битву, иначе все будет ввергнуто в Дуэ! То, что происходит на обратном материке, станет происходить и в Кирраноте. Во имя Ананты, вы, пользующиеся уважением в Целении, внушите это вашему народу! Помогите остановить многовековую вражду! Только вы, вы сами, своими руками и своим умом сможете сделать это, вмешательство правителей здесь бессильно! Ананта проспорит пари Ваццуки и должна будет выполнить его условия, но мы в споре не участвуем и должны противостоять -- так хотела она сама!"
   -- Поистине, это самая умная женщина из когда-либо встреченных мной! -- с чувством произнес сыскарь. -- Не считая нашей месинары, само собой!
   -- Вы о ком? -- поинтересовались доктор и Вальбрас.
   -- О ее величестве месинаре Ралувина. О Шессе. Я не знаю, о каком споре идет речь, но подозреваю, что на кону -- судьба Кирранота... Ни много, ни мало.
   Вальбрас насмешливо блеснул на него глазами:
   -- Уж если меня чуть в темнице не сгноили за склеп, то за такое нас вообще сожгут и по ветру развеют! Хотя юмор ее величества Шессы я оценил: подсунуть свиток в камзол тому, против кого оно направлено! Тихо!
   Все вздрогнули. Где-то наверху, в самом конце коридора, тоскливо кричала сова-сплюшка: таким был условный знак, о котором они договорились с Зелидой.
   -- Бегом! -- приказал Ольсар.
   Они сами не помнили, как задвинули крышку и взлетели по лестнице, спотыкаясь на ступенях. Зелида ждала их у выхода, придерживая ворота.
   -- Там дозор! -- шепнула она, тяжело дыша от страха. -- Кажется, они заметили, что склеп открыт, но перетрусили и бросились за подмогой.
   -- Все за мной. Не впервой! -- усмехнулся Вальбрас и поманил спутников за собой.
   Через несколько минут они во весь опор мчались по берегу к пристани, укрываясь в тени нависающего утеса.
  
-6-
  
   Айнору казалось, будто он лежит где-то неподвижно, а при этом он чувствовал еще, что идет вместе с Эфэ, продираясь сквозь чащу к светлому пятнышку, что маячило вдали.
   И однажды все вокруг переменилось, темнота рассеялась, а с нею и сопутствующие мысли.
   Пространство ожило красками, формами и уже хорошо забытыми ощущениями такого милого былого. Это вернувшееся пережитое стиснуло сердце Айнора, и он сел прямо на пол, потому что маленькие и еще не послушные ноги не выдержали его.
   Он видел своих родителей еще совсем молодыми и удивлялся тому, как хорошо помнит тот рядовой, мало отличимый от остальных день. И мать, и отец были в масках, но Айнор знал, что оба они моложе него нынешнего.
   Отец, тихий и очень порядочный, но обедневший аристократ, всегда сторонился шумного общества и нечистых на руку знакомых -- то есть, людей, которых он был вынужден приветствовать во время встреч. В силу происхождения у него были связи и возможности возвыситься, но связями этими он пользоваться не желал, даже стыдился их, а возможности считал едва ли честными; да такими были они и на самом деле.
   После недавнего рождения Айнора жену как подменили. Умный и проницательный, господин Линнар относил это к типично женскому инстинкту заботы о гнезде, и поначалу его не очень беспокоили вздохи супруги по поводу запредельной бедности их семейства. Но со временем вздохи стали превращаться в попреки. Ей было до смерти обидно видеть, как наряжают своих отпрысков менее родовитые дворяне, как чужие гувернантки, выгуливающие господских детей, сторонятся их горничной Марелы и маленького Айнора, а тот, еще ничего не понимая во взрослых условностях, тихо плачет, оставаясь один, из-за того, что с ним не хотят играть другие.
   -- Будь умным! -- твердил отец. -- И никому не позволяй поработить твой дух и разум! Когда вырастешь -- поймешь!
   -- Будь сильным! -- со своей стороны наказывала мать. -- И никому не дай себя в обиду. Эти люди должны гордиться знакомством с тобой!
   Если отец молчал, то мать, бывало, выговаривалась в присутствии сына, поминая супруга нелестным словцом. И Айнор решил, что быть умным, конечно, хорошо, но будет лучше, если он станет в большей степени таким, каким его хочет видеть мать.
   И снова темнота, снова невидимое присутствие Эфэ, снова ощущение раздвоенности самого себя, как будто находился Айнор в двух местах сразу. Светлое пятнышко было уже совсем близко; от него отделился сверкающий силуэт.
   Плавно и стремительно развернувшись в воздухе, крылатое существо опустилось на землю, где сразу же стало громоздким и неуклюжим. Подтягивая сложенные за спиной крылья, точно гигантский нетопырь, оно тяжело поползло к Айнору. Тот схватился за меч, но величественное и жуткое создание покачало головой, а потом сказало женским голосом:
   -- А ведь ты мог бы стать нижним звеном Циркле Месинаре, если бы сделал так, как хотел твой отец! Ты не был бы посвящен во все тайны, но имел бы почет и большое состояние. Тебе кланялись бы те, кто раньше отворачивался!
   Телохранитель пригляделся. Несмотря на чудовищность, тварь напоминала человека. И чем дольше смотрел на нее Айнор, тем больше убеждался, что красивее этого существа нет ничего и никого на белом свете и что страх перед его внешним видом был злонамеренно вселен в людские души и стал передаваться детям вместе с материнским молоком.
   Но был приучен Айнор не доверять чужакам, какими бы обаятельными они не казались. Даже события носят маски!
   -- Я доволен своей судьбой! -- отринул Айнор, глядя, словно на картинку, на себя самого в светлом пятне за спиной чудовища.
   Вот он, разодетый и гордый, подписывает указы, и идут к нему на поклон обычные дворяне -- те, что в детстве колотили и дразнили его.
   Похожее и на змею, и на человека, и на ящерицу, и на летучую мышь, создание не стало скрывать, что слова телохранителя пришлись ему по душе. Картинка померкла.
   -- Ну что ж, продолжай идти на свет!
   Чудовище грузно припало к земле, с силою оттолкнулось и, хлопнув парусами гигантских крыльев, улетело в темноту.
   Разбрасывая бурелом, Айнор пробился еще на несколько шагов вперед. По его не защищенному маской лицу хлестали ветки, ко лбу липли волосы, а пот заливал глаза. Эфэ звенел подковами и глухо топал копытами по дерну.
   -- Если бы я был в Циркле Месинаре, -- добавил телохранитель, продолжая диалог с улетевшей тварью, -- я никогда не узнал бы месинару так, как знаю теперь. Я служил бы слепо и бездумно. Я был бы не верным последователем, а невольным рабом, проклинающим свой удел, как проклинают его все убогие из месината во главе с их предводителем -- регентом!
   Кусты зашуршали, да так громко, словно по ним волокли стволы упавших деревьев.
   Со всех сторон на Айнора с Эфэ стали выпрыгивать уродцы с искаженными человеческими телами, но с головами ящериц и жаб и о длинных закрученных хвостах. И телохранитель вспомнил бабушкины сказки о страшных лаурвах, которые овладевали разумом человека и всю жизнь истязали его страшными пытками.
   -- Ты никто, ты жалкий прислужник! -- наперебой квакали они, размахивая когтистыми лапами и нанося увечья.
   -- Даже Игалар, такой же презренный телохранитель, получил больше тебя!
   -- Ты мог бы иметь власть и богатство!..
   -- С твоими талантами!..
   -- С твоим умом!..
   -- Ананта ни разу не выказала тебе своей благодарности!
   -- А Ольсара она приветила больше, чем тебя, хотя он не находился денно и нощно возле ее персоны!
   -- Ты имеешь возможности, но не пользуешься, глупец!
   -- Ты будешь таким же снобом, как твой отец! Вы оба умрете в безвестности, а ваши могилы зарастут бурьяном!
   -- Вам с ним не оставить в этой жизни никаких следов!
   -- Сейчас можно все изменить! Всего только вернуться туда и изменить!
   Высокий незнакомец в богатой одежде и плаще до пола стоял у моста и смотрел, как целая орава мальчишек из семей простолюдинов по приказу двух дворянчиков избивает одного -- рослого и бедно одетого -- парня. Тому ничего не стоило сейчас, разбросав неприятелей, подбежать за помощью к вельможе. Но он упорно противостоял своре, получая новые шишки, синяки и ушибы.
   Незнакомец загадал: если сейчас этот гордец проявит здравый смысл и подаст хоть малейший знак с просьбой о помощи, он возьмет мальчишку с собой и сделает своим преемником. Юный дворянчик постигнет тайны земли и небес, он узнает о взаимосвязях этого мира, и лучшие умы Кирранота будут кланяться ему заочно, читая его работы и ни разу не увидев по-настоящему. Но у него будет истинная власть -- такая власть, которой не нужно бряцать, она сама идет впереди великого учителя.
   Однако мальчишка оказался глуп, и его избили до полусмерти.
   Настоящий Аурилиа Лесеки, он же незнакомец, тяжело вздохнул и, набросив на голову капюшон, перешел по мосту на другой берег реки Забвения...
   -- Мне нравится та судьба, какая у меня сейчас! -- заорал Айнор и с остервенением, окровавленный, порубил множество лаурв, заставив уцелевших спасаться бегством. -- Мне не нужно поклонение умников -- ни благородных, ни подлых! Мне не нужно признание вельмож! Я сделал правильный выбор и не жалею о нем!
   -- Не ты ли плакал в тот день? -- подквакнула отрубленная голова одной из бестий. -- Вспомни взгляд отца, вспомни причитания матери! Ты жалел! Ты знал, что даже силой тебе никогда не справиться с презрением других! Вот за что ты отрубил мне голову? За правду?
   "Он не любит критику! -- зашелестело вокруг. -- Он боится критики!"
   Туловище лаурвы поднялось, слепо похлопало лапой по земле, наткнулось на свою голову и нахлобучило ее себе на плечи. Скроив оскорбленный вид, оно перекинуло хвост через локоть, будто плащ, и удалилось.
   -- За то, что лапы распускало! -- усмехнулся Айнор, вдруг ощутив, что обидные слова порубанных тварей уже не задевают его, даже веселят, а раны от их когтей сами собою затягиваются на теле и на лице.
   Поднялись, надели головы и пошли на поиски других жертв остальные лаурвы. Вид у них был помятый и понурый. Они ворчали, бухтели и жаловались друг другу на Айнора. Многие так и волокли за собой безвольные хвосты.
   -- И что это вдруг вас так обеспокоила моя судьба? -- с насмешкой спросил он вслед.
   Твари обернулись все как одно, постояли, посмотрели на него и, без всякой надежды махнув лапами, побрели дальше.
   -- Это не их, -- произнес уже знакомый женский голос, -- это меня беспокоит, сможешь ли ты выполнить свое задание, а позже -- помочь Ольсару...
   Айнор оглянулся. Держа в руках неведомый музыкальный инструмент, в кресле, стоявшем посреди невесть откуда взявшейся комнаты, сидела женщина. Договорив, она стала перебирать струны и напевать под нос. Было в ней что-то от той крылатой полузмеи-полуящерицы.
   -- Я расскажу тебе историю этого мира, Айнор. Ты должен знать!
  
-7-
  
   -- В незапамятные времена Просветленными, о которых я ничего не знаю, людям в дар было оставлено пять хогморов. Тех, которые должны были вести их в жизни и отвечать за основу того, что делает человека высшим существом, умеющим распоряжаться своим разумом.
   Первый был хогмором совести. Второй -- хогмором мудрости. Третий -- хогмором дерзания и познания. Четвертый -- хогмором любви. Пятый -- долга.
   -- Угадай, Айнор, кого из них люди умертвили прежде всего? -- горько усмехнулась женщина, ударяя по струнам.
   Кирранот и Рэаната процветали. Хогмор совести жил на обратном континенте, но правление его простиралось повсюду. Так же обстояли дела и у других хогморов, поселившихся в Целении, Ралувине и Цалларии. Все люди говорили тогда на одном языке, а хогморам не нужно было хитрить и прятать свой истинный облик для того чтобы служить собственным подданным -- в обмен всего лишь на человеческую верность и заботу.
   Рэаната стала первой страной, где однажды, незаметная глазу, появилась гниль. Хогмор -- ее правитель -- слишком доверял людям. Уверенный, что все они сознают благой смысл существования Пяти Первородных, он не контролировал их с той жесткостью, как это делали хогмор мудрости и хогмор дерзания. Он позволил людям размножиться в невероятном количестве на Рэанате, и вот в больном разуме одного из их племени зародилась идея: хогморы держат мир в своих лапах, пьют человеческую кровь и подавляют волю. Люди -- существа непредсказуемые...
   -- Да, люди -- непредсказуемы, -- заговорила женщина. -- То за малейшее нарушение традиций они жгут на костре и ломают еретику все кости, а то вдруг увлекаются очевидно чудовищной идеей, порождают и питают кошмарных уродов, которые затем сами начинают управлять своими создателями...
   Хогмор совести недосмотрел. Началась страшная война хогморов -- истинных и порожденных воспаленным разумом людей. Целые армии людишек, цеплявшихся за хвосты уродов, шли в бой, и все больше их переходило на сторону бунтарей, ослепленных порочными идеями и нападавших не только на Первородных, но и друг на друга.
   Понимая, что проигрывают, истинные хогморы отступили. К тому времени хогмор совести был уничтожен, а хогмор священного дерзания и познания мира -- сильно искалечен. Выжившая четверка нырнула в Серебряный океан, точно зная, что вскоре им придет смерть, ибо в отсутствие людской верности не было бы им жизни.
   Четверым оставшимся ничего не оставалось, как измениться, приспособиться под обстоятельства. Без пятого составляющего и сами они были уже не прежними.
   Хогмор мудрости предложил выход: принять облик людей и, сделав вид, будто согласны с условиями игры, постепенно, за много веков, выправить этот новый мир настолько, насколько возможно.
   Вскоре не поддающиеся никаким законам дикари были вытеснены к краю континента Кирранот и стали кочевниками. О них почти забыли, бросив на произвол судьбы. Никто не сунулся на истерзанную Рэанату: для ее озверевших жителей обратного пути не было, все они возили на себе самых кошмарных чудовищ, какие только могли присниться укушенному заразным москитом. Историки предполагали, что первый, самый первый выродок увидел свет именно таким образом, когда людей стало слишком много, а как следствие стало много и болезней -- телесных и душевных. И они всё множились и множились -- люди, болезни, чудовища... люди, болезни, чудовища...
   Хогморы ввели суровый контроль над численностью населения. Хогмор любви повысил свое влияние в сфере дружеской и духовной привязанности и ослабил -- в сфере плотской, межполовой, чреватой страстями. Вскоре войны, даже локальные, прекратились.
   Прежде Обелиск существовал только на континенте Рэаната, но теперь добраться до него было невозможно. И там, в замке правителя, отныне называвшегося Цитаделью Павшего, навсегда остался амулет хогмора совести, благодаря которому тот мог не только скользить по вселенным, но и обращать к себе людей из всех мирозданий. Этот амулет дополнял четыре остальных. Помещенные в одном Обелиске, они могли бы обеспечить своим хозяевам проникновение во все существующие миры и восстановить нарушенное равновесие Ам-Маа Распростертой.
   Хогмор долга воздвиг точные копии Обелиска на территории своего государства, у самых границ, однако точны они были только снаружи. Внутри башни непредсказуемы, как люди. Они впускают отныне не только хогморов или души умерших, но и живых людей, многие из которых теряются в лабиринтах и навсегда остаются пленниками Междумирья. За это его прозвали Обелиском Заблудших.
   -- Каждый из хогморов хотел бы, чтобы амулет погибшего хогмора -- а значит, и его влияние на людей во всех мирах -- снова оказался вместе с остальными, -- женщина поднялась, прислонила к креслу свой инструмент и приблизилась к Айнору, изрядно пораженному теми картинами прошлого, которые она ему показала в просвете между деревьями. -- Хогмор дерзания готов ради этого развязать новую войну и отобрать амулет силой. Но это будет началом конца. Чудовища Рэанаты расплодились в огромном количестве и их победа над незваными гостями -- лишь вопрос времени. Пока обратный материк отрезан от остального мира океаном Тьмы, этого не произойдет. Но только мертвый устоит перед натиском лживых хогморов Рэанаты. Пусть люди, утратившие влияние хогмора совести, уже не те, что были прежде, но сейчас они хотя бы не становятся хуже. Война превратит их в чудовищ и, возможно, с оставшейся четверкой будет покончено. А ведь ты знаешь уже, что бывает в мире, где истинные хогморы подменены человеческими извращениями!
   -- Я знаю? -- удивился Айнор. -- Но как?
   -- Частично, -- собеседница провела рукой по его лицу. -- Вы ведь уже проходили Дуэ в этом Обелиске. И будь уверен: Дуэ существует, но только его жители еще не догадываются, что обитают в Дуэ, а если кто и понимает это, то ума не приложит -- отчего. Дуэ -- это мир, лишенный истинных хогморов, Айнор!
  
13 часть. И сквозь миллиарды лет...
  
-1-
  
   Следователь Долинцев взглянул на часы. Было уже семнадцать минут девятого. Двери лифта разъехались, выпуская его на темную площадку. Долинцев вздохнул: ему постоянно везло на подъезды, лампочки в которых были выкручены или разбиты. Пришлось доставать мобильник и подсвечивать номера квартир дисплеем. В ноябре светает поздно...
   Слева от лифта друг напротив друга находились двери двух квартир. Номера не совпали, и следователь двинулся вправо -- к металлической двери, ограждавшей тамбур. Белой краской по металлу с одной стороны от входа, прямо над звонком, было выведено "54", а с другой -- "55", но звонок протянули дальше, на стену, почти над ступеньками. Долинцев сдвинул телефон, убрал его в карман и уверенно позвонил в пятьдесят пятую.
   Замок в квартирной двери щелкнул.
   -- Кто? -- спросили женским голосом.
   -- Хотелось бы побеседовать с Зулаевой Айшет Султановной! -- сказал следователь, заготавливая удостоверение.
   Дверь открылась, выпуская из плена свет тамбурной лампочки. На пороге стояла молодая женщина с большими печальными глазами. "Она и есть!" -- мелькнуло в мыслях Долинцева, и он тут же вспомнил фотографию из паспорта, где совершенно точно была изображена эта дама очень и очень неславянской наружности.
   -- Здравствуйте, моя фамилия Долинцев. Владислав Сергеевич Долинцев, -- он предъявил "корочки" ничего не понимающей хозяйке. -- Я следователь районной прокуратуры...
   Зулаева захлопала ресницами, переводя сонный взгляд с визитера на его документы и обратно.
   -- Мы можем пройти для разговора, -- Долинцев кивнул на дверь квартиры, -- в помещение?
   -- А... конечно! -- с акцентом ответила Айшет. -- А зачем вы пришли? Разве я что-то сделала?
   -- Паспорт ваш найден. С фотографией, пропиской. В домоуправлении подтвердили: регистрировали такую...
   Они вошли в квартиру, маленькую и давно не видевшую ремонта. Все верно, паспортистка сказала, что Зулаева квартиру эту снимает, а прописалась временно, для устройства на работу.
   Лицо у Айшет было крупным и тяжелым, тело -- слишком длинным, а руки и ноги -- коротковатыми. Врачи переполошились не зря: по их заверениям, сбежавшая пациентка была девочкой миловидной, изящной, с ладной фигуркой и точеным личиком. Как они не заметили разницы при оформлении в стационар, не понимал никто.
   -- А я его ищу-ищу! -- ахая и прикрывая губы пальцами, воскликнула Айшет. -- Весь дом перерыла!
   -- При каких обстоятельствах...
   -- Проходите, проходите! Чувяки не снимайте, я пол еще не мыла сегодня!
   Долинцев посмотрел на ее ноги. Зулаева была в толстых вязаных гольфах и смешных войлочных тапках, какие носят старухи.
   -- А вы каждый день пол моете? -- заинтересованно переспросил следователь, невольно переходя на неофициальный тон.
   -- А как еще, конечно! -- удивленно отозвалась Айшет, отбрасывая за спину встрепанную косу и показывая на единственный стул у стола: -- Сюда.
   Долинцев хмыкнул:
   -- А вы?
   -- Как можно? -- она покраснела. -- Вы мужчина... гость. Сейчас чай...
   -- Так! Стоп-стоп-стоп! Иначе я сейчас почувствую себя будто в каком-нибудь чеченском ауле! Садитесь на диван, я сяду напротив... вот так... И начнем.
   Он вытащил блокнот и щелкнул кнопкой ручки, выпуская стержень.
   -- Значит так. При каких обстоятельствах вы утратили ваш паспорт, Айшет Султановна?
   -- Да разве я знаю? Думала -- дома где-то.
   -- А почему не обратились в паспортный стол с заявлением об утрате документов?
   Айшет сжалась и с испугом взглянула на него:
   -- Я думала -- дома...
   -- Айшет Султановна, а вы могли бы сейчас проехать со мной для выяснения обстоятельств? Справку на работу мы вам потом выдадим, не волнуйтесь.
   -- Вещи собирать? -- обреченно уточнила она.
   -- Ну что вы в самом деле, Айшет Султановна?! Проведем очную ставку, кое-что попытаемся вспомнить -- и все!
   Он поднялся и вышел в коридор, оставив Айшет в недоумении и не очень-то ему поверившей.
  
-2-
  
   -- Одним словом, господа хорошие, всё, что видел древний человек, было для него исполнено тайны и нуждалось в объяснении...
   Елена Михайловна заметила легкую вибрацию мобильного телефона -- кто-то прислал ей SMS-сообщение. Прерывать лекцию она не собиралась: мединститут и его студенты и без того не слишком избалованы визитами профессора Архангельской, чтобы бездумно раскидываться считанными минутами, отведенными под "пары".
   Будущие медики слушали ее с интересом: Елена Михайловна была искусным повествователем и всегда могла превратить нудноватую лекцию по психологии в грандиозный спектакль одного актера. Она числилась среди коллег и студентов натурой язвительной и острой на язык.
   -- Ну, вы, поколение фаст-фуда и покемонов, разумеется, знать не знаете и знать не можете одного выдающегося французского поэта и кинорежиссера, работавшего в середине прошлого века с таким жанром, как сюрреализм. Так что же, будут желающие назвать фамилию?
   Аудитория скромно заскучала. Кто-то постукивал по зубам колпачком ручки, кто-то старательно обводил уже написанные слова или что-то искал в учебнике.
   Архангельская усмехнулась:
   -- Понятно. К моему прискорбию, аниме и мангой он не занимался. Хотя, живи он в наше время, мог бы проявить себя в таких течениях, как яой. Хм, а что ж это вы так сразу оживились, господа? Я сказала что-то смешное, да? Вот вы... да-да, вы! Как ваша фамилия, господин студент?
   -- Борисов.
   -- Ох, какая хорошая актерская фамилия. Не Олег ли?
   -- Виктор.
   -- Давайте представим, господин Борисов, что вы стали психоаналитиком и начали принимать пациентов. И вот среди них оказался один с нетрадиционной, как это принято называть, сексуальной ориентацией. Он обратился к вам за помощью, как к эскулапу души, открыл вам тайну, тщательно оберегаемую ото всех. И тут вы, господин Борисов, начинаете хихикать...
   -- Да нет, Елена Михайловна, на приеме я точно не стану. Мне по барабану, педик он или не педик. Если деньги заплатит, я его излияния соглашусь слушать хоть весь день.
   -- Н-да, Виктор. Садитесь, Виктор. Вы меня, перефразируя самого Кокто, не удивили. Да, Кокто был гомосексуалистом, но это не мешало ему быть великолепным поэтом и потрясающим кинорежиссером. Кто сам без горба -- пусть кинет в него камнем!
   Профессор выглянула в окно и, сложив руки на груди, продекламировала:
  
Ложной улицы во сне ли
Мнимый вижу я разрез?
Иль волхвует на панели
Ангел, явленный с небес?
Сон? Не сон? Нетруден выбор:
Глянув сверху, наугад,
Я обман вскрываю, ибо
Ангел должен быть горбат!
Такова, по крайней мере,
Тень его на фоне двери*.
  
   ____________________________
   * Ж.Кокто "Спина Ангела"
  
   Кто-то из девушек засмеялся, оценив юмор француза, и Архангельская, чуть сдвинув очки ближе к кончику носа, с юмором покосилась в ее сторону.
   -- Мсье Кокто очень интересовала истинная, глубоко схороненная в подсознании людей подоплека древних мифов -- о царе Эдипе, о Сфинксе, об Орфее и Эвридике. К слову о том, что одна культура совершенно не обязана оглядываться на другую: в Элладе гомосексуальные отношения не были чем-то из ряда вон выходящим и общественно порицаемым. И сами вспомните, какие культурные шедевры создала эта цивилизация, несмотря на это, с нашей точки зрения, уродливое отклонение. Они разделяли духовное и плотское. В этом их сила.
   Студенты уже не хихикали, а несколько парней так и вовсе посматривали на Архангельскую с враждебностью. Правда, Елена Михайловна им только улыбнулась.
   -- Древние боги прошлых цивилизаций отнюдь не несли в себе того смысла, какой принято придавать божествам ныне. Это были эгрегоры различных проявлений жизни. Кстати, Борисов, а вы знаете, что такое -- эгрегоры?
   Тот вяло поднялся с места:
   -- Ну... -- и замолк.
   -- Многообещающее начало, -- чуть подождав, подытожила Елена Михайловна.
   -- Это из области мистики?
   -- Эзотерики.
   -- Ну да, точно, эзотерики! -- он взъерошил белокурые кудряшки. -- Какие-то проявления поля, отображение человеческих иллюзий...
   -- Истина где-то рядом, как говорилось в одном фильме. Не совсем так. Академик Вернадский -- знаем такого? Ну и хорошо! Так вот, в свое время академик Вернадский выдвинул гипотезу о ноосфере, некой зоне биосферы, где формируется все накопленное разумом человека в процессе эволюции. Так можно объяснить озарения гениев, пророчества, так обретает власть над толпой какая-нибудь идея. Я говорю это к тому, чтобы вы, господа, столкнувшись с какими-нибудь необычными симптомами в психическом поведении пациента, не удивлялись и верно поставили диагноз. Возвратимся к идее, обретшей власть над толпой. Чтобы идея обрела жизнеспособность, она обязана подкрепиться кровавой жертвой, а то и не одной. Только, заметьте, кровь имеет вес в человеческих глазах, и не важно, порочная эта идея или благая. Другое дело, что, подкрепленная жертвой, любая идея рискует стать порочной и начать требовать крови еще и еще. Идея становится вампиром, а ее адепты -- марионетками, добровольно идущими на плаху или волокущими туда ни в чем не повинных сородичей. Возьмите любой пример из истории -- и вы увидите подтверждение данной теории. Искаженные эгрегоры не бывают иными, такова природа человека непросветленного. А толпу вы вряд ли назовете просветленной, не так ли?
   -- А как насчет "самой светлой идеи"? -- крикнул кто-то с задних рядов.
   Архангельская, разумеется, заметила спросившего и, снова усмехнувшись, опять приспустила очки:
   -- Это вы о коммунизме?
   Все снова засмеялись, но студент ответил, что нет.
   -- Ну а что ж, эгрегор коммунизма изначально тоже подпитывался благими мыслями и настроениями. Но переборщили с кровушкой его адепты... Просто пирамиду ацтеков на костях построить можно, насколько переборщили. А то, о чем вы говорите... Видите ли, вы ставите меня в неудобное положение: если вы человек верующий, то мои слова могут стать для вас оскорблением и вы все равно не поймете их. А если вы атеист, то также не поверите в эту теорию.
   -- Расскажите, Елена Михайловна! -- подала голос какая-то студентка, и профессор мысленно отметила ее для себя.
   Зал загудел, прося продолжения.
   -- Ничто не ново под этой луной. Миром правят архетипы. Просто со временем их несколько видоизменяют и заставляют служить другим целям. Скажем, образ змеи в Древнем Египте и Индии, где это животное почиталось и было олицетворением мудрости и других положительных качеств. Затем в ходе истории получилось так, что обществу понадобилось абсолютизировать эгрегоров. Исходя из научных наблюдений, миром правит материя и антиматерия. В вечной взаимной аннигиляции происходит движение всего сущего. Мудрецы прошлого это знали. Но так как слово изреченное есть ложь, они упростили формулировки откровений, чтобы они стали доступны большему числу современников. Помните древнеиндийскую легенду про пахтанье океана с помощью змея Шеши, иначе называемого Уроборосом? Этот символ встречается и в Ветхом Завете -- Змей висит на ветвях Древа познания добра и зла и связан с бессмертием. Но бессмертие обещано в одном случае: коли во многом знании многие печали, то чем меньше знаешь... -- Архангельская сделала паузу.
   -- ...тем крепче спишь! -- засмеялось несколько парней.
   -- Верно. Ведь не всякому дано великодушие и мыслительный ресурс, чтобы впустить в себя знание, через которое будет обретена мудрость, через мудрость -- способность возлюбить и, с совестью исполнив свой долг, взойти на следующую ступень развития. Мелочные эгрегоры, выдуманные нездоровым разумом человека опустившегося, подчас мешают сделать это и...
   Адская трель звонка заглушила ее фразу.
   -- Что успели, господа, то успели. До свидания.
   И, забыв о студентах, Елена Михайловна посмотрела сообщение на своем телефоне. "Мам, перезвони, когда сможешь. Очень важно!"
   Архангельская немедленно набрала номер сына.
   -- Привет тебе, Костя! Что случилось?
   -- Мама, привет! -- послышался его бодрый голос из динамика. -- Я перезвоню, не трать деньги!
   -- Перестань. Рассказывай, что у тебя такое важное?
   Профессор слушала, не перебивая и скользя взглядом по опустевшим рядам "амфитеатра". Кто-то оставил под столом смятый в комок лист бумаги, и тот лениво перекатывался по полу, тревожимый сквозняком. Открытая настежь дверь впускала в аудиторию гул коридора. Архангельская отмечала это на втором плане сознания, на третьем крутился небольшой скверик у кинотеатра, в котором двадцать лет назад они с мужем смотрели того самого "Орфея" с Жаном Маре и Марией Казарес в главных ролях. Но она внимала каждому слову сына.
   -- Я позвоню, -- пообещала она. -- Постараюсь выяснить. Подумаю, под каким предлогом это могло бы заинтересовать наше ведомство...
   -- Просто скажи, что недавно она обратилась в вашу клинику, а позже бесследно исчезла.
   Архангельская неторопливо собрала в сумку книги, свои записи и ручку, убрала очки в футляр, попутно продумывая свою речь для коллег из города В***.
   В дверях на нее налетела та самая худенькая голубоглазая студенточка.
   -- А, Эдит Пиаф! -- улыбнулась профессор.
   -- Извините, Елена Михайловна. А почему Эдит Пиаф?
   -- Воробышек Парижа. Я приметила вас на лекции. Почему-то так и подумала, что вы непременно вернетесь. Что ж, задавайте свои вопросы: я появлюсь теперь здесь очень нескоро. Дерзайте!
   -- Вы всерьез верите в существование эгрегоров?
   -- Смотря что вы подразумеваете под термином "существование". Давайте все-таки говорить по пути.
   -- Я подразумеваю их воплощение. Не просто дым, идею, фантазию, а именно персонификацию того или иного мыслительного...
   -- Ох, говорите проще, коллега! Не надо всех этих замысловатостей! Вы хотите знать, считаю ли я возможным, чтобы мысль обрела физическую форму? В конце концов -- а почему бы и нет? Ведь как говорится в Священной Книге? "В начале было Слово". По крайней мере, если не физическую, то любую иную форму. Допустим, электрополя. Меня ничуть не удивляют чудесные знамения во время молебнов в церквях, я также уверена в положительных свойствах благословенной воды. Даже ученые с помощью микроскопов уже доказали, как меняется форма кристалла воды в разных условиях. Я не верю во все подряд, но и не отрицаю частные проявления "аномалий": куда же денешься от фактов?
   Девушка засветилась. Нет, в самом деле засветилась: бледное лицо порозовело, в глаза живо запрыгали искорки.
   -- Спасибо вам! -- с чувством сказала она, влюблено глядя на Архангельскую. -- Нас так старательно отучают от всей этой "бесовщинки", что вы на фоне остальных преподов...вателей смотритесь как еретичка. Спасибо!
   -- Постойте, коллега! -- вытянув руку за нею, окликнула Елена Михайловна. -- Как вас величать, будущий душевед?
   -- Я Вика. Виктория Зимина.
   -- Желаю вам удачной карьеры, Вика! И одно вам напутствие, если позволите: интересуйтесь!
   Раскланявшись, профессор отступила в преподавательскую и села за компьютер.
   Спустя четверть часа она говорила по междугородке с городом В***, представившись главврачом областной психиатрической клиники Астрахани. Ответили ей скоро и даже охотно.
   -- Не могу вас порадовать, Елена Михайловна, -- сообщил доктор Мищуков. -- Паспорт, с которым пациентка, ныне обретающаяся в вашей лечебнице, попала к нам, был чужим. Так сказать -- присвоенным. Зулаева Айшет Султановна -- совершенно другой человек.
   -- Значит, наша больная -- двойник вашей Зулаевой?
   -- В том-то и дело, что не двойник!
   -- Как так?
   -- Они похожи только неславянской внешностью. Но весь персонал, да и, что тут скрывать, ваш покорный слуга, в день поступления лже-Зулаевой был уверен был уверен, что на фотографии заснята именно она.
   -- Цыганка она, что ли?
   Голос Мищукова выдал улыбку:
   -- Так вы у нее сами добейтесь, профессор, кто она. Нам она представлялась и Айшет, и Диной Сольвейго, убившей собственного мужа. Здесь ее называли Кассандрушкой -- за то, что она якобы могла предвидеть близкое будущее...
   -- Интересно!
   -- А что, не удивлюсь, если вам она представится Азой или этой, как её? Кармелитой...
   -- Вы думаете, аферистка?
   -- Не могу сказать с уверенностью, но вот что гипноти... -- Аркадий Михайлович осекся. -- Еле-е-ена Михайловна, голубушка, а ведь вы подали мне гениальную идею! Гипноз! Огромное вам спасибо, профессор! Так мы и поступим с настоящей Зулаевой! Она ведь не помнит ровным счетом ничего о потере своего паспорта!
   -- Не за что, Аркадий Михайлович. Выясняйте, я перезвоню.
  
-3-
  
   Быстрым шагом минуя запутанные коридоры студии 66 канала, Киря глядел в спину Нагафенова, и вдруг припомнился ему с ясной отчетливостью тот день, 17 октября, в городе В***, куда они прибыли со съемочной группой специально для съемок какого-то ролика. Самое главное, что ролик они не сняли, а шеф, как осененный, взял и переменил все планы...
   ...Марина вбежала в Кирин номер, ломая руки и потрясая мобильным телефоном:
   -- Капе-е-е-ец! Причем полный!
   Только что прикорнувший после бессонной ночи в автобусе, администратор подскочил на кровати:
   -- Что?
   -- Кирилл, Василий исчез! На звонки не отвечает, никого не предупредил. Я всех наших на уши поставила, но бесполезно. Решила тебя разбудить, иного выхода нет.
   Киря с шумом выпустил воздух и протер ладонью помятое лицо.
   -- Когда исчез?
   -- Три часа назад. Примерно.
   -- Как примерно?
   Она раздраженно пыхнула дымом и затушила только что прикуренную сигарету в пепельнице:
   -- Я же говорю, он никого не предупредил об уходе, никто не видел, как он вышел. Я бы лично спросила, куда его понесло, если бы увидела.
   -- На него это не похоже... -- пробормотал администратор, проматывая в голове тысячи вариантов причин Нагафеновского отсутствия.
   -- Вот именно!
   Он вскочил, торопливо надевая рубашку, прыгая на одной ноге в штанине брюк и попутно пытаясь натянуть пиджак. Марина для чего-то щелкала зажигалкой и нервно притопывала ногой
   -- Надо звонить. Почему сразу меня не разбудила?
   -- Не хотела беспокоить! -- огрызнулась она.
   -- Да ты дура! -- взвыл Киря. -- Причем здесь "беспокоить"?! Это не тот случай! Так, тихо. Дай сосредоточиться. Здесь милиция "02"?
   -- Киря, -- снисходительно ответила Марина, -- мы туда уже звонили.
   -- И?..
   -- "Через трое суток не объявится -- обращайтесь".
   -- ..., ..., ...!
   Она согласилась:
   -- Вот именно!
   -- Стоп. Без паники. Без паники. Все под контролем. Он не маленький ребенок. Если его похитили, мы вскоре об этом узнаем.
   -- Похитили? Кого похитили?
   Сначала Кирилл увидел просиявшее лицо Марины, а потом оглянулся. В дверях стоял Нагафенов и насмешливо поглядывал на заполошную парочку, слегка кривя рот своей фирменной улыбкой.
   -- Ну слава богу! -- вырвалось у Кири. -- Что мы только ни передумали уже, Василий Александрович!
   -- Кирилл Николаич, загляните ко мне в номер, вы мне нужны на пару слов.
   Шоумен ухмыльнулся и почесал нос перстнем в виде когтя, невесть откуда взявшимся на указательном пальце...
   ...Василий оглянулся:
   -- Кирилл Николаич, что-то вы задумались! Что там, Яшин-каскадер приехал уже?
   -- Обещал вечерним прибыть.
   -- Это хорошо. А теперь едем. Скоро у нас слушание в суде, нужно успеть до заседания.
   Киря взглянул на часы, а телеведущий тем временем уже вылетел на улицу, и администратор нагнал его только у автомобиля.
  
-4-
  
   -- Итак, Айшет Султановна, в случае, если вы согласны на вмешательство гипнотизера, вам следует подписать вот эту бумагу. Внимательно ознакомьтесь с ее содержимым, -- в присутствии Аркадия Михайловича Мищукова, предложил следователь и через стол склонился к Зулаевой, подавая бумагу.
   Айшет с непониманием посмотрела на обступивших ее мужчин и перевела тусклый взор на документ.
   Мищуков и Долинцев переглянулись. Доктор сел и побарабанил пальцами по ручке кресла.
   -- Да, нужно добавить! -- заметил Влад, которого затея "главного по психам" привлекла не слишком, но смысла упускать последний шанс разобраться в путанице он все же не видел: в ясном сознании Айшет никак не могла вспомнить ни того, как у нее выкрали паспорт, ни того, как она посвящала кого бы то ни было в подробности своей биографии. -- Сеанс гипноза будет зафиксирован на видео. Делается это для отчета, в том числе и для вас, чтобы вы убедились, что лишних вопросов вам не задавали, пользуясь вашим трансом.
   Зулаева поморщила лоб и бумагу подписала.
   -- Пойдемте в кабинет психоанализа, -- сказал, снова вставая, Мищуков. -- Гипнотизер уже ждет. Исключительно ради вашего, Айшет Султановна, спокойствия я пригласил для этого женщину-гипнотизера, Екатерину Абрамцеву. Катя -- профи, доверьтесь ей!
   Вскоре Айшет сидела на стуле, сложив руки на коленях и опустив голову. По знаку Мищукова включили запись, и гипнотизер начала сеанс. Долинцев курил, с интересом наблюдая за ее действиями. С Аркадием Михайловичем они сидели в соседнем кабинете и все видели на мониторе.
   Спустя несколько минут Зулаева расслабилась: приятный голос женщины затянул ее в полусон-полуявь. Этому голосу она охотно подчинялась, но стоило Абрамцевой задать ей вопрос, Айшет затараторила на незнакомом языке.
   Мищуков и Долинцев досадливо и почти в один голос замычали. Доктор думал недолго:
   -- Как я не предусмотрел? Конечно же, в этом состоянии человек говорит на том языке, на котором думает!
   Абрамцева в растерянности остановила сеанс.
   -- Да уж! -- Долинцев выбросил затушенный окурок в урну. -- Одни проблемы с этой Зулаевой. Откуда она только взялась? Ну где я здесь найду переводчика?
   -- А если пробить по базе данных? Уж хотя бы один земляк у нее в этом городе есть!
   -- Долго это, Аркадий Михайлович. Энергозатратно. Пробить, потом его уговаривать...
   -- Ладно, есть другой выход.
   Мищуков поднялся, вышел и пропал минуты на три, в течение которых следователь успел быстрыми глотками втянуть в себя дым еще одной сигареты, выругаться вполголоса и пройтись из стороны в сторону.
   -- Все, решил я этот вопрос, Владислав Сергеевич. После сеанса Зулаева нам все сама и переведет. А если засомневаетесь в ее словах -- у нас будет время спокойно поискать и поуговаривать ее земляков.
   Зулаева говорила долго и горячо. Влад, которого этот язык раздражал, покинул кабинет, а вот Аркадий Михайлович прислушивался с любопытством.
   Для верности гипнотизер повторила серию вопросов дважды.
   -- Катя, блин, Козлова! -- буркнул следователь, когда Абрамцева вывела Айшет из транса.
   -- Мне больше напоминает разговор с мосье Вольдемаром, -- улыбнулся доктор.
   -- Это откуда? -- Долинцев включил запись.
   -- Это у Эдгара По. Веет здесь, знаете, чем-то мистичным...
   -- Давайте уж для начала разберемся с нашими реалиями!
   Долинцев подошел к двери и позвал в кабинет ждущих в рекреации Абрамцеву и Зулаеву...
   ...Вечером 17 октября Айшет, как обычно, возвращалась домой после работы. На одной из остановок автобус дернулся, уже отъезжая, но отчего-то притормозил; двери с лязгом открылись вновь.
   Айшет приложила голову к холодному дребезжащему стеклу и прикрыла глаза. Прошел еще один никчемный день ее никчемной жизни изгоя.
   Кажется, она даже задремала и в какой-то момент поймала себя на том, что прокручивает былое, начиная с той минуты и назад, до младенчества. Все образы были так ярки и многогранны, как будто их не отделяло от сегодня много лет и событий, вечно затмевающих любые уловки памяти не забыть. Обиды были болезненными, утраты возрождали уже давно пережитую скорбь, но была и радость, был и восторг, были чаяния, которые хоть и не сбылись впоследствии, тогда, в детстве, кружили голову.
   Айшет добралась уже до колыбельного возраста, ее словно подбросило электрическим разрядом: такая череда воспоминаний бывает только перед смертью! Она изо всех сил втянула в грудь воздуха и вытаращила глаза.
   Автобус ехал по прежнему маршруту, а на задней площадке, держась за поручень, прямо напротив Айшет стояла красивая черноглазая девушка в странной серой одежде. И взгляд ее тоже был странным. Айшет запомнила крупную пуговицу, скреплявшую ворот старинного плаща.
   Сама не ведая, отчего, она вынула из сумки свой паспорт. Незнакомка не сводила с нее глаз, и теперь во взгляде ее читалась искренняя жалость. К выходу они двинулись одновременно. Стоило дверям раскрыться, Айшет вложила паспорт в руки девушки.
   Так они и поспешили от остановки к одному и тому же дому вслед за соседкой Айшет, Людмилой Ненароковой, матерью одиннадцатилетнего оболтуса-Бориски. Незнакомка приотстала, а Айшет обогнала Людмилу.
   -- Здравствуйте! -- сказала она и припустила к дому, чувствуя себя очень неуютно в начинающихся сумерках.
   На их площадке, как всегда, оказалось совсем темно. Айшет на ощупь нашла замочную скважину железной двери, юркнула в тамбур и притаилась, вслушиваясь во мрак. Словно сам шайтан гнался сейчас за ними с той незнакомкой, так ей было страшно!
   Вот зазвенела ключами Людмила и вошла к себе домой. Вот кто-то затопал на лестнице, а лифт завыл, кем-то вызванный, и в черноте площадки загорелось рыжее око.
   Трель звонка квартиры Ненароковых.
   -- Борька, чего ты трезво...
   Вопрос Людмилы угас под напором чужестранной, никогда Айшет не слышанной речи.
   -- Прекратите немедленно!
   Возня.
   Лифт ухнул, останавливаясь на их этаже.
   И тут в ушах Зулаевой возник адский гул. Точно тяжеленный пресс опустили на нее с потолка, точно три дня кряду, без сна и отдыха, бежала она и вот остановилась, в каждой клетке тела ощущая запредельное биение пульса.
   Айшет проснулась утром в своей нерасстеленной кровати. Она отлично помнила, как пришла вчера, усталая, со своей опостылевшей работы, поужинала всухомятку и легла посмотреть телевизор, да так и уснула до следующего дня.
   И только бледная тень сомнения скользнула где-то в закоулках ее мыслей. Тень эта смутно намекала: было, было что-то еще!..
   ...Айшет уже уехала на работу, а Долинцев и Мищуков все обдумывали рассказанное ею.
   -- Знаете, Владислав Сергеевич, а ведь так или иначе что-то в судьбе этой нашей загадочной незнакомки совпадало с судьбой госпожи Зулаевой. К примеру, от лица Айшет она говорила, что не знала мужчин. При осмотре врачами-специалистами... гм... иного профиля, нежели психиатрия, выяснилось, что она и в самом деле девственница. Это было отмечено в ее карточке. Много ли встретишь сейчас девиц за двадцать, чтобы...
   -- Все в этом мире встречается, -- мудро ответил Долинцев, докуривая последнюю сигарету из сегодняшней пачки.
   -- Ну хорошо, а то, что она действительно глубоко переживала беды Зулаевой -- так, будто это было с нею самой?
   -- Самовнушение? Самогипноз?
   -- И еще. Боюсь, ее саму пытали, и жестоко.
   -- А это еще почему?
   -- Шрамы на руках характерны не для картины попыток суицида, в чем она пыталась нас уверить. Специалисты-травматологи подтвердили: с ней это случилось очень давно, может быть, еще в детстве, и всего лишь раз -- а она утверждала, что предпринимала не одну попытку. И оставлены эти отметины вовсе не бритвой или ножом, а тонкой веревкой либо проволокой. Либо ее подвешивали на связанных руках, либо тащили волоком по земле: кожа едва не слезла с кистей, как перчатки. А на бедре, вот здесь, слева, был рубец от очень глубокой и тоже давней раны...
   -- И как она объясняла этот шрам?
   -- Вот именно, что никак! Если про запястья она уверенно отвечала, что пыталась вскрыть вены, то этот шрам был загадкой и для нее самой: она совершенно не помнила, где приобрела его и когда... А самое интересное знаете что? Когда она прибилась к нашей клинике, на ней была совершенно невообразимая одежда. Одна из наших врачей сказала, что такую одежду шьют для походов ее дочь с сыном и их друзья, чтобы там изображать разных персонажей. У молодежи оно называется "толкиенутостью"...
   -- Как?
   -- Ага, вы тоже не в курсе. А я справился, что это такое. Это люди, отыгрывающие роли -- ролевики. Они уезжают в дикую местность, переодеваются какими-нибудь книжными героями и разыгрывают сражения.
   Долинцев взмахнул рукой:
   -- А, это от фамилии Толкиен! Ну вот, это многое проясняет. Девочка доигралась в эльфов до того, что у нее съехала крыша, да прямо из лесов-полей обратилась по нужному адресу!
   -- Я счел бы это вполне приемлемым объяснением, Владислав Сергеевич, не будь здесь одной неясности: как ей удалось уговорить Зулаеву по собственной воле расстаться с паспортом?
  
-5-
  
   Сбавляя ход, с мягким перестуком поезд въезжал на Павелецкий вокзал. Игнат зевнул и тронул спящую бабку за плечо:
   -- Баб! Кажись, прибыли!
   Надежда Ивановна открыла глаза и стала хлопотливо собирать вещи. Гоня потянулся...
   ...Позавчера он, как обычно, сидел за компьютером и пулеметной очередью строчил сообщение в один хакерский форум. На грамотность свои высказывания он не проверял никогда -- впрочем, как и остальные обитатели большинства интернетовских страничек. Кому надо, тот, понятное дело, разберется.
   И только он запустил пост в тему, заверещал домофон. По привычке споткнувшись в коридоре о гладильную доску, Игнат выбранился и снял трубку:
   -- Кого?
   -- Заказные письма в двадцать восьмую! -- ответили снизу.
   Он прижал кнопочку, размыкавшую магниты замка, и заранее отпер входную дверь. Не прошло и минуты, как почтальон поднялась к его квартире.
   -- Тут не только письма, а еще денежный перевод! -- хмуро сообщила она, извлекая из сумки конверты, извещение и почерканный блокнот. -- Письма для И.Иванова...
   -- Это я, -- кивнул Гоня.
   -- И Н.Товарищ...
   -- Бабка на дежурстве.
   -- Вы за нее вот здесь черкните. Всё, спасибо.
   -- До свиданья, -- запираясь, напутствовал ее Игнат.
   Оба письма и денежный перевод были из Москвы. Рассмотрев их со всех сторон, Гоня вскрыл свой конверт и прочел содержимое, а немного погодя позвонил бабке, Надежде Ивановне, а психлечебницу на Тепличной...
   При виде громадной надписи "Москва" над входом в здание вокзала Надежда Ивановна засуетилась. Поезд остановился в тупичке, и тут же за дверями купе зашумели, с улицы донеслись голоса дикторов, лязг металла, шипение сбрасываемого пара, а вместе со звуками в небольшой зазор приоткрытого окна внутрь проник запах горящего угля.
   -- Павелецкий! -- откуда-то издалека крикнула проводница. -- Освобождаем купе, выходим из вагона, вещи не забываем! Павелецкий!
   Игнат готовил себя к прыжку с подножки, к тому, что придется чуть ли не на руках сносить вниз бабку, вещи, но был приятно удивлен, что платформа оказалась на уровне тамбура вагона и на нее достаточно было просто шагнуть.
   -- Видала, ба? -- сказал он. -- Уважение к людям проявляется с платформы вокзала!
   -- Ты смотри лучше, глаза молодые -- встречает нас кто?
   Гоня огляделся и увидел двух юношей и девушку с плакатом "В***", возле которых уже стояло несколько пассажиров этого же поезда -- их легко было определить по обилию вещей и усталому, серому виду.
   -- Вон туда нам, ба!
  
-6-
  
   Аня потянулась всем телом, не раскрывая глаз. Так хорошо и уютно было ей сейчас! И она даже не хотела вспоминать, где находится и кто она такая. Ей удалось выспаться и отдохнуть впервые за много недель.
   Однако реальность всегда вламывается в самое неподходящее время и разбивает грезы. Нахлынули воспоминания о предстоящем судебном процессе, о Нагафенове, о том мерзавце-нуворише, врунье-Ирине, путанице с именами...
   Аня уставилась на часы.
   -- Двенадцать! -- простонала она. -- Двенадцать! Не хочу!
   Заседание должно было начаться через три с половиной часа. И Аня точно знала, что они пролетят, как мгновение.
   В дверь постучались. Девушка натянула одеяло повыше, несмотря на то, что спала в блузке.
   Заглянул Костя и спросил:
   -- Ты уже встала?
   -- Еще нет, но собираюсь, -- она потерла глаза. -- Даже не надеялась выспаться. У тебя тут так спокойно!
   -- Да, у меня здесь очень сонное место. Прежде мы снимали квартиру с одним парнем, чтобы было дешевле. И он практиковал йогу, различные медитации -- а это была его комната. Так он тут все промедитировал, что, когда мне не спится, я, бывает, иду сюда. И просто выключаюсь.
   Аня усмехнулась:
   -- Надо же! А ты уже не снимаешься в том сериале?
   Костя тактично вышел в свою комнату и ответил уже оттуда, пока она одевалась:
   -- Нет, всё. Сцены со мной кончились, меня убили, "я лежу на авансцене, муха ползает по лбу"...
   -- Что?
   -- Да это из песенки! -- засмеялся он. -- Как раз сегодня я совершенно свободен! Репетиции в театре начнутся только с той недели... Ань, я звонил утром маме в Астрахань... насчет тебя...
   Она тут же выскочила к нему:
   -- И что?
   -- Спокойствие, только спокойствие, я все расскажу, пока ты будешь завтракать. Готовить, как ты, я не умею, но не стреляйте в повара. Садись. В общем, никакая ты не Зулаева, не Айшет и не Султановна. Нашли настоящую Айшет. Ты находилась в лечебнице с ее паспортом...
   -- Но как?!
   -- А-а-а это уже вопрос другого порядка! Свой паспорт Айшет отдала тебе сама.
   Аня вскрикнула от радости:
   -- Значит, я смогу с нею встретиться и поговорить?!
   Костя серьезно и уже без улыбки глядел на нее:
   -- По вашему делу там ведется следствие.
   -- Ну что же это такое... -- уныло осунулась она, поджимая губы. -- Где бы я ни появилась, там сразу же начинаются какие-то неприятности... Я что, не нравлюсь аллаху?
   Костя кашлянул:
   -- Какой аллах, Ань? Ты же не Айшет!
   -- Какая разница? Как будто и так непонятно. Все эти разделения на правых и неправых... чушь собачья!
   -- Ого! Ты решила заняться богословием?
   -- Не смейся! Все ваши проклятые войны происходят из-за этой чуши!
   -- Не все. Большинство из-за денег... в конечном итоге из-за них.
   -- Что за мир?!
   -- Вот и я часто спрашиваю себя о том же... Но жить-то надо. Мир не выбирают...
   Она долго и пристально смотрела на него поверх чашки кофе, над которой легкой дымкой колыхался ароматный парок. Что-то менялось в ее темных глазах, но Костя не понимал движений ее души -- чувствовал только, что Ане больно, обидно за него.
   -- Не надо, Ань, -- попросил он, прикасаясь к ее руке. -- Я не гордый, но все-таки не надо. Мы что-нибудь придумаем. Как сказал кто-то умный, человек -- животное приспосабливающееся.
   -- Да, но только в процессе приспособления порождающее новых... Ах, да ладно! -- девушка досадливо отмахнулась и встала. -- У тебя где-то, кажется, был балкон... Хочу подышать.
   Каштан под окнами уже совсем полысел, клумбы во дворе покоились под сугробами сырых листьев.
   Костя осторожно обнял Аню со спины:
   -- Прохладно?
   Она кивнула и благодарно приложила голову к его плечу. Он улыбнулся, глядя на выбившуюся из "хвостика" прядку черных волос. Ему хотелось погладить их пальцами, отчего-то именно волосы из этой прядки, так беззащитно они лежали на Анином плече.
   -- Знаешь, что я заметил, когда разглядывал твою медкарту? На титульнике сначала было что-то другое, но его намертво заклеили свежими данными. Я попытался расслоить обложку, но этот конторский клей спаял бумагу так, что это нереально.
   Аня оживилась:
   -- А если на просвет?
   -- Пробовал. Не видно...
   -- Я боюсь одного, -- прошептала она. -- Что в связи со мной раскроется еще что-то очень-очень страшное...
   -- Ань, ну брось! Что такого страшного может раскрыться? Ты душевнобольная? Ну и что? Меня это уже не пугает. Мама официально заявляет, как врач, что все без исключения люди в той или иной мере имеют психические отклонения. Или ты считаешь, что кого-то убила во время помрачения рассудка?
   -- Да.
   -- Я уже думал об этом. Мне кажется, ты помнила бы это, хотя бы миг. И, если честно, ты не похожа на убийцу.
   -- А ты часто видишь настоящих убийц?
   -- К счастью, нет.
   Она вздохнула и пожала плечами:
   -- Мой опыт говорит, Костя: если тебе позволено было узнать что-то страшное, то обязательно найдется и нечто пострашнее. Как говорится, не спеши увольнять проворовавшегося слугу, кто даст гарантию, что пришедший на его место не отравит тебя, чтобы прибрать к рукам все остальное?
   -- Я не оставлю тебя одну ни при каких обстоятельствах! -- упрямо ответил Костя, обнимая ее крепче. -- Если только сама не прогонишь...
  
-7-
  
   Зевак возле здания Хамовнического суда толпилось нынче так же много, как на процессе Ходорковского и Лебедева. Надо сказать, бедный фасад и допотопная входная дверь постройки никак не вязались с оплотом правосудия, и тем более нелепо было видеть у входа журналистов, невнятных пикетчиков, разрисованных девиц и ничего не понимающих бабушек с дедушками, которые свято полагали, что пришли на митинг в защиту папы Зю и его КПРФ.
   Костя и Аня проскочили внутрь не замеченными. Это была Костина идея надеть на Аню белокурый парик со строгим каре и черные стрекозиные очки.
   Охранники на проходной уставились на них с подозрением и Костю не пропустили, да и Анин паспорт долго вертели и разглядывали даже после того, как она сняла парик с очками.
   -- Я буду ждать снаружи! -- крикнул Костя ей вслед. -- Все будет хорошо!
   Она понуро кивнула и направилась к лестнице.
   Костя уже выходил, когда голова у него вдруг закружилась. Как во сне увидел он Нагафенова, на котором толпа повисла, как стая бульдогов на волке. А тот лишь встряхивал хвостом русых волос и продвигался к свободному от людей крыльцу. Журналисты висели в шлейфе, теребя шоумена вопросами мировой степени важности, на которые Василий отвечал между раздачей автографов поклонницам. Меж тем разговаривал он не со всеми, с быстротой молнии узнавая неугодных репортеров. Одному он бросил через плечо:
   -- Можете написать, что я согласился дать показания потому, что подсудимая на самом деле -- хорошо замаскировавшийся трансвестит, а моя склонность к эпатажу известна всем, и тырым-пырым... и тырым-пырым -- как там всегда пишут бездарности в вашей редакции? Одни и те же приемы, одно и то же жевание соплей! Я весь, на фиг, такой непредсказуемый! -- он двинул плечами, словно собрался стряхнуть с себя рокерскую кожаную куртку.
   Корреспондент не растерялся:
   -- Так это все-таки правда, что подсудимая -- сводный брат Егора Перилко?
   -- О! -- Нагафенов ткнул в его сторону серебряным когтем. -- Я угадал! Ваши отмороженные дебилы уже успели помуссировать и этот вариант! Прошу внести в этот, как его?.. В протокол!
   -- Господин Нагафенов, но...
   Шоумен остановился и задушевно погладил лацканы спецкоровского пиджака. Администратор Киря возвел глаза к небу и тайком взглянул на часы.
   -- Амиго, -- почти нежно произнес Нагафенов, разглядывая костюм журналиста, -- ты ведь из той самой газетки, как бишь ее?
   -- "Бытие"! -- заулыбался парень.
   -- Житие-бытие мое... Пожелтело в чистом поле... Душком-с повеяло. Тебя как звать, камрад?
   -- Илья...
   -- Гамарджобат Илья, а что это вашу редакцию потянуло на тему трансвеститов? Только ли потому, что это политика вашего жирного педрилы-директора -- писать о таких, как он сам?
   Телеведущий хлопнул Илью ладонями по бортам пиджака и оттолкнул -- оторопевшего не на шутку, а в дверях столкнулся с Костей. Тот спокойно выдержал пристальный взгляд Нагафенова, и шоумен улыбнулся:
   -- Вам тоже автограф или интервью?
   -- Спасибо, я обойдусь.
   -- Всем бы так! Проходите, я подожду, чего уж, у меня ведь полно времени! Прикиньте, Кирилл Николаич, я однажды, еще до вас, вот точно так, с распальцовкой, прохожу мимо рецепшена в Питере. Тут мне навстречу прет красавец -- вылитый Николай Холуев. Ну, думаю, этот сейчас или в морду, или за автографом -- по выражению фейса понять трудно. И заранее так настраиваюсь на оба варианта. А он мимо меня. Я от растерянности говорю: "А можно автограф?" Он встал, оглядел меня внимательно сверху вниз и спрашивает: "А вы кто?" Оказалось -- правда Холуев! Вот так он мне звезданул по звездатости!
   Не дослушав его, Костя вышел на улицу.
   Заседание тем временем началось. Нагафенова как почетного свидетеля и его администратора впустили в зал суда сразу, не заставляя ждать приглашения в коридоре.
   Судья вызвал Аню и, не поднимая глаз от своих бумаг, долго задавал ей много раз уже повторенные вопросы. Телеведущий с интересом поглядывал на стенографистку, которая покорно заполняла протокол и даже бровью не вела, когда он ей подмигивал.
   -- Хорошо, гражданка Зайцева. Теперь мы выслушаем вашего свидетеля.
   Нагафенов одернул куртку и неторопливо подошел к тумбе. Спокойно и ровно, он изложил события того дня и даже описал акулу, которая напала на Аню.
   -- Таким образом, Василий Александрович, вы подтверждаете, что акула появилась внезапно и напала на гражданку Зайцеву?
   Шоумен криво усмехнулся, меряя прокурора снисходительным взглядом:
   -- Разве я говорил, что она напала на гражданку Зайцеву? Я сказал, что она пронеслась мимо и задела гражданку Зайцеву, отчего ту отшвырнуло на рифы. Акулы Красного моря на теплокровных не нападают.
   -- Спасибо, свидетель, вы можете сесть.
   Нагафенов удалился на свое место. Перекопав бумаги на своем столе, судья о чем-то пошептался с помощником, передал пару листков стенографистке, покивал и пресным голосом озвучил решение:
   -- Гражданка Зайцева Анна Сергеевна решением суда от двадцать второго ноября сего года объявляется невиновной ввиду отсутствия состава преступления. Заключение врачей кардиоцентра Каира добавлено в дело. Дело закрыто!
   Галантно подставляя Ане локоть, Нагафенов расплылся в довольной улыбке:
   -- Ну вот, а вы переживали! Наш суд -- самый справедливый суд в мире, вы разве не знали? Да, хочу задать вам самый банальный вопрос из всех возможных банальных вопросов...
   Аня настороженно подняла бровь. Мимо них, торопливо прокладывая себе дорогу, промчался пристав, а люди в коридоре впились взглядами в Нагафенова.
   -- Ох, и сильно же вас припекло, Анна Сергеевна! Это вопрос, просто вопрос, как сказал бы старичок-Фрейд. Я всего лишь хотел поинтересоваться, что вы делаете сегодня вечером?
   -- Я занята, -- быстро ответствовала она.
   При выходе на улицу их опять зажала толпа. Аня рывками тянула за собой веселого Василия, за ними пробивался администратор Киря, а вокруг изнывали восторженные поклонницы Нагафенова.
   -- Вы кого-то ищете? -- саркастически уточнил шоумен.
   -- Да, одного челове... Ох, простите, Василий, я же еще не поблагодарила вас за помощь!
   -- Ну что вы, какие еще благодарности! Эх, а я-то, наивный, рассчитывал на ужин при свечах, тет-а-тет...
   -- Извините, мне очень нужно поспешить... Я позвоню вам, как только освобожусь, Василий! -- она высвободила руку и помахала стоявшему неподалеку Косте. -- Мне надо уладить еще кое-какие дела.
   -- Только не забудьте!
   -- Ну что вы! -- девушка улыбнулась и послала ему на прощание воздушный поцелуй, от которого Нагафенов, сраженный наповал, упал на руки подоспевшему администратору.
   -- Василий Александрович, Василий Александрович! -- посетовал Киря, с трудом удерживая шефа. -- Никогда не предугадаешь, чего от вас ожидать!
   -- Отставить панику и пессимизм! -- Нагафенов набрал чей-то номер в своем мобильнике. -- Марин, вариант второй у нас. Да. Да, я там буду через час. Вперед, Кирилл Николаич! Сегодня нас ждет незабываемый вечер. Без свечей, но с огоньком!
  
-8-
  
   Ирина тяжело вздохнула:
   -- И снова вам не сидится, Аннушка Сергевна! Я ведь вчера снова с ног сбилась: подумала, вы за старое взялись... Чайку попить не хотите на дорожку?
   -- Меня ждут, никак...
   -- Хотя бы свои вещи заберите!
   -- Это не мои вещи, Ирина, и вы прекрасно об этом знаете, -- холодно ответила девушка.
   -- Вот те на! А чьи же?! На меня они не налезут, на Петровну -- тем более.
   -- Я не хочу это обсуждать. Я зашла просто попрощаться и поблагодарить, ведь вы так много обо мне заботились и... Словом, спасибо вам и всего доброго... Минутку, телефон!
   Это был Костя:
   -- Аня, я ее вижу! Дину! Спускайся скорей!
  
14 часть. Дорога, уводившая его далеко...
  
-1-
  
   Выход подозрительно напоминал черную воронку, и она втягивала в себя, вниз, что бы ни оказалось с краю, а там, в бездне, умирал даже свет.
   Айнор придержал Эфэ и спешился.
   -- Постой, мальчик! -- сказал он коню. -- Помереть никогда не поздно.
   Телохранитель огляделся. Кроме совершенно гладкого каменного пола вокруг воронки не было ничего. Эфэ шагнул было к водовороту, однако Айнор остановил его резким окриком и, оторвав от края плаща кусок бечевы, швырнул ее вниз.
   Веревочка заметалась по кругу, съезжая все ниже. Обороты становились все короче, пока бечевка не ушла в точку и не пропала с глаз долой.
   -- Но другого выхода здесь не видно... -- рассуждал телохранитель вслух, но точно знал, что прыгать им все равно придется.
   Воронка тихо гудела, представляясь неподвижной, и самым страшным во всем этом священнодействии была непредсказуемость. Объяснить то, что ждет их там, в этой воронке, Айнору не смогла даже загадочная собеседница из леса -- та, которая, прощаясь, повесила ему на грудь тяжелое ожерелье алой розы, которая легла точно против сердца и согрела его.
   -- Да будет благосклонна к нам Ам-Маа! -- взлетая в седло и пришпоривая Эфэ, закричал Айнор. -- А-а-а-а-а-а!
   Их заметало по кругу, расплющивая о невидимые края. Пространство изменилось до неузнаваемости: все звезды сошли со своих орбит и встали в зените, наползая друг на друга и образуя гигантское скопление из бесчисленного количества светил. С каждым оборотом рычание воронки усиливалось, и в последний миг Айнор понял, что это -- Ам-Маа изнутри...
   ...Конь и человек лежали в песке посреди пустыни. Оба казались мертвыми под небом, где не было ни дня, ни ночи и ни солнца, ни луны, ни звезд. Откуда-то издалека к ним направлялись двое -- мужчина в маске в виде волчьей морды и настоящий волк, полинялый, в клочьях свалявшейся шерсти на боках и заду. Талию мужчины обвивала тонкая цепь во много слоев, а за плечом висел лук в виде изогнутого скорпиона.
   -- Угу, будь так добр, прекрати быть видимым для глаз смертных, -- попросил незнакомец, вставая на одно колено и склоняясь над неподвижным человеком, уткнувшимся лицом в рыжий песок. -- Посмотрим-посмотрим... -- он с легким усилием перевернул тело на спину. -- А, старый знакомый!
   -- Ты о ком? -- спросил воздух.
   Волкоголовый раскрыл плащ на груди лежащего и указал на кровавую розу:
   -- Видишь у него любовный амулет Шессы? А вот, -- он вытащил из кармана его камзола большую пуговицу, -- простое, как сама мудрость...
   -- Ананта!
   -- Два амулета у одного смертного! Старушка-Шесса направила волонтера в Дуэ. Не очень разумно поступать так с живыми, не находишь, Упу?
   -- Очень неразумно поступать так с живыми, Анп. Однако взгляни на эту отметину упрямцев!
   Анп коснулся пальцами ямки на подбородке незнакомца и обреченно вздохнул:
   -- Ох уж эти мне вездесущие смертные! Во всем должен быть порядок: во вселенных, в материальном, в тонком, а главное -- в головах! Сколько я говорю об этом -- и вечно меня вынуждают поступаться принципами!
   -- И то верно, не ты ли испытываешь трепетные чувства к их величествам Ананте и Шессе с мгновения их прихода в мир?
   Волкоголовый что-то буркнул в ответ, вынул из-под плаща небольшой кожаный мешочек и, развязав узел, капнул какой-то бесцветной жидкостью на сухие губы лежащего воина. То же самое он проделал и с белым конем.
  
-2-
  
   Айнор очнулся. Веки его будто кто-то раздвинул через силу, и глаза болели.
   Неподалеку в песке сидел человек. Телохранитель вспомнил, что видел его на вороте Ам-Маа во время путешествия в Фиптис. Силясь подняться, бедняга-Эфэ возился и всхрапывал.
   -- Я немного теряюсь, -- заговорил волкоголовый, -- что мне должно сказать сейчас, в твоем случае, смертный? Добро пожаловать в Царство Мертвых? Но какое, к Зету, это царство?! Да и ты пока живой. Что же Шесса не соизволила нырнуть с тобой и объяснить? Сиди -- гадай! Как будто мне больше нечем заняться, клянусь пресветлым Узиром!
   -- Анп? -- вспомнил Айнор, неуклюже привставая на локте.
   -- Идти сможешь?
   -- Не знаю.
   -- Ладно, не заполняй голову чепухой! -- Анп оглушительно свистнул, и на горизонте появилось марево, через какие-то мгновения долетевшее до них; из миража выскользнул тонконогий вороной скакун. Ограненным бриллиантом сверкала и переливалась его черная шкура, а из ноздрей вырывалось пламя. -- Полезай на своего коня.
   -- А я как? -- спросил воздух человеческим голосом.
   Айнор схватился за меч, но Анп со смехом всплеснул руками:
   -- Поспеши, смертный! Теперь время имеет власть: мы на пороге Дуэ!
   И два коня стрелами полетели в рыжую пустыню. За ними, поругиваясь, мчал едва приметный смерчик.
   Пейзаж не менялся, пустыня была нескончаемой.
   -- И все же -- кто ты, Анп?
   -- Я уж и не знаю, -- вздохнул тот. -- Не удивлюсь, если однажды меня назовут продавцом систров...
   -- Ты не продавец систров, ты живодер! -- взмолился за их спинами песчаный смерчик. -- При первой же оказии, старый мошенник, я подам на тебя жалобу!
   -- Кто это? -- снова встрепенулся Айнор.
   -- Один очень болтливый дух. При жизни он был шелудивым псом, однако под моим чутким руковод...
   Кони дернулись, визжа от ужаса, ибо позади раздался утробный рев хищника.
   -- Тпру! Стой, Эфэ, стой!
   Айнор натянул поводья. Анп улетел далеко вперед, и ему пришлось возвращаться.
   -- В чем дело? -- с любопытством осведомился он.
   -- Я не знаю, кто ты. Я не знаю, что за тварь преследует нас. Я знаю лишь одно: мне нужно выполнить приказ, о котором ты знать не можешь. Почему я должен доверять тебе?!
   -- А.
   Анп зевнул и спешился. Айнор наблюдал за ним, не снимая руки со своих ножен, готовый выхватить меч в любое мгновение.
   -- Ну что ж, я рад, что тебе не нужен проводник. Ты, конечно же, сам знаешь, куда ехать и сколько дрянных тварей и коварных ловушек вышлет тебе навстречу Дыхание Дуэ...
   -- Ты проводник?
   -- Нет, он продавец систров.
   -- Заткнись, Упу! Да, я проводник, мой недалекий смертный друг. Таково мое предназначение. Таким меня создали жители Дуэ.
   -- Так ты тоже хогмор?! -- изумился Айнор.
   -- Отчасти.
   -- Он мутант, -- подсказал невидимый Упу.
   Из пальцев Анпа вырвался огонь; обратившись целым выводком пламенных скорпионов, заклинание помчало вслед заскулившему смерчику.
   -- Как же ты мне надоел, Упу! Представь себе, смертный, и так -- вечно!
   -- Вечно? Разве у того, кто имеет начало, не будет конца?!
   -- Ты умен и задаешь верные вопросы. Но -- нет. Так получилось, что мне суждено подчиняться внутреннему закону, который не подвластен моим смертным создателям. А внутренний закон гласит, что я был, есть и буду всегда. Чем не вечный двигатель? Умрете вы все, схлопнется пространство -- а я всего лишь перейду в иную вселенную и со следующим ударом пульса мироздания начну все сначала! -- Анп картинно воздел руки к небу, постоял так, наслаждаясь воплями искусанного Упу, и засмеялся. -- Нет никакого конца и никакого начала мироздания, живой! Есть только вечный змей Ороборо и бесчисленное количество взаимопроникающих миров.
   Айнор потряс головой и тоже слез с коня.
   -- Вы бессмертны и всесильны, вы, хогморы. Так зачем вам посылать смертного на выполнение того, что у вас займет не дольше мгновения?
   Анп наконец взмахнул рукой, уничтожая замучившую волка стаю скорпионов.
   -- Мы сильны вами, живой. Не понимаешь? В одном из миров Дуэ сказано, что не боги обжигали горшки -- и это лучший ответ на твой вопрос.
   -- Что это значит?
   -- Это значит, что все войны и шедевры, все глупости и подвиги, все дурное и благое деется только вашими руками, а наше вмешательство -- только красивая метафо... Гм... прости, это я с тобой не подумавши... Словом, красивая такая сказочка это наше вмешательство. Глупости делают все -- и хогморы, и чудовища Дуэ, и смертные, и неразумные твари.
   -- Что ты считаешь глупостями хогморов? -- нахмурился Айнор.
   -- Первородные до ужаса азартны. Все они -- словно само воплощение Великой Игры. И моя подруга Баст -- лишь бледное отражение истинного игрока-хогмора, не говоря уже обо мне, мрачном и уединившемся. Но мы заболтались, а я предложил бы следовать дальше...
   Айнор упрямо поглядел в его желтые волчьи глаза. Анп снова засмеялся:
   -- Не стоит тратить время, живой. Я рассказал тебе многое и расскажу еще по пути, коли уж старушка-Шесса избрала тебя своим паладином...
   -- Ну конечно! -- проскулил за их спинами изжаленный Упу. -- Чего бы тебе не рассказать, если по выходе отсюда он забудет все напрочь!
   Анп сделал вид, будто ничего не услышал.
   Неведомо, сколько прошло времени -- пустыня не менялась в своей бесприютности, и только проводнику были заметны перемены ее на пути.
   -- Здесь мы сделаем крюк, -- сказал он Айнору, забирая вправо. -- Иначе нам предстоит малоприятная встреча.
   Айнор, изрядно заскучавший от муторной дороги, привстал в стременах:
   -- С кем же?
   -- А, так! -- Анп небрежно махнул тонкой жилистой рукою. -- С порождениями фантазии одного профессора и сонма его подражателей. Они наводнили Дуэ столь безнадежно, что им отвели здесь, поблизости, кочующий участок. Сюда свезли их всех под мою расписку. Правда, это не мешает тварям иногда прорываться в чей-нибудь воспаленный разум. Тогда приходится снова их ловить и сажать... Беда в том, что никто, даже я, точно не знает, где их яма. Если вдруг она попадется на твоем пути, я официально предупреждаю: не корми их ничем и ничего не бросай вниз!
   -- А что будет, если их покормить или что-то бросить? -- поворачивая Эфэ вслед за Анпом, полюбопытствовал Айнор.
   -- Ну что, что... Это с любой идеей. Если, понятное дело, ее подкармливать.
   -- Так что?
   -- Она теряет совесть и стремится захватить всё.
  
-3-
  
   Котлован вырос у них на дороге, когда Анп думал, что опасность они уже миновали. Кони всхрапнули и начали съезжать под уклон, которого еще мгновение назад не было. Пустыня превратилась в конус, центр которого заняла пропасть, а текучий песок увлекал вниз, препятствуя лошадям, силящимся выбраться наверх. Сухим водопадом тучи песка сыпались в бездну.
   Айнор успел увидеть, как начали расти Анп и его конь.
   -- Это что? -- крикнул телохранитель, тщетно пытаясь развернуть Эфэ.
   -- То, что я хотел миновать! -- угрюмо ответствовал с высоты гигантского роста проводник. -- Проклятый котлован!
   -- Помогите! -- истошно заверещал Упу, которого накрыло волной песка и швырнуло к самому жерлу.
   И уже видно было, как избивают друг друга в котловане уродливые человекоподобные чудовища, а течение волокло путников прямо к ним.
   Волка развернуло, и зад его повис над пропастью, но Айнор успел поймать его за лапу. Отчаянно спасаясь, Упу вцепился для верности зубами в его перчатку, но та соскользнула, и, несмотря на расторопность телохранителя, словившего пса второй рукой, улетела к чудовищам.
   Айнора, пса и Эфэ перехватил исполинский Анп на громадном вороном скакуне. Точно детские игрушки, он перенес их за пределы конуса.
   -- О, Зет! -- простонал Упу, оглянувшись назад. -- Перчатка!
   -- О, Зет, -- подтвердил Анп, затмевая собой горизонт. -- Даже в лучшие свои времена я не хотел бы связываться с этим отребьем, но теперь придется загонять их назад во имя Ам-Маа! Зет! Зет! Зет!
   Обитатели котлована стихли на мгновение. Первым к перчатке подполз, прижимаясь к земле, маленький голый уродец. Он обнюхал ее, что-то проскрежетал и, прикрыв глаза, ткнул длинным узловатым пальцем в воздух. Тогда из горла его вылетел визгливый призыв, крик подхватили остальные зверолюди, из-за перчатки началась драка, и все они полезли из котлована, будто опара из кадки.
   Откуда ни возьмись, вокруг появилось множество досужих зевак, учуявших начало грандиозного представления.
   -- Айнор, Айнор... -- укоризненно прорычал Анп, вынимая из-за спины копье. -- Я предупреждал! Для них внимание извне, хоть шапочное знакомство, хоть перчаточный вызов -- что те дрожжи для теста! Что ж, придется воевать, потому что второй способ унять этих тварей -- сражаться с ними их же оружием...
   -- Никто и не обещал, что в Дуэ будет сладко! -- поддакнул Упу.
   -- А ты -- молчи! Бой!
   И началась жестокая схватка. Основной удар принял на себя Анп. Он, казалось, стал еще больше, заполоняя собой небо, но противника это не пугало. Противник был безмозгл и делал то, что ему повелели создатели. А поскольку большинство создателей в меру своего таланта тоже, судя по всему, смутно представляли себе, чего они хотят от своих големов, действия зверолюдей отличались изысканной бестолковостью и классической неэффективностью.
   Анп расправлялся с ними молча, решительно и очень жестоко. Он походил на земледельца, искореняющего саранчу. Упу, вторя ему, успевал и огреть ту или иную тварь хлестким словцом, отчего тварь теряла боеспособность и начинала плакать, удирая с поля боя. Тогда самые сердобольные из зрительниц принимались жалеть беднягу и укорять обидчиков.
   -- Не обращай внимания! -- говорил Анп Айнору. -- Так бывает всегда, сколько я вижу этот свет. Бейся!
   -- Кто это?! -- кричал Айнор, из последних сил отбивая натиск зеленокожих зверолюдей.
   -- Дуэ нарочно высылает их создавать нам помеху. Это Дуэ, смертный, здесь нет и никогда не было ни логики, ни справедливости, как почти во всем, что создает воспаленный человеческий рассудок! Бейся, смертный!
   Первым делом проводник надавал по ушам остроухим лучникам. Физически они были самыми слабыми из всего зверинца, но оттого не менее вредными, чем остальные. Пока Анп загонял их обратно в пропасть под осуждающие вопли зевак: "Свободу зверолюдям! Зверолюди имеют право ходить там, где им хочется, и делать то, что им хочется!" -- остроухие огрызались и отстреливались, даже уже ссыпаясь в котлован, на лету.
   Упу подмигнул Айнору и мотнул головой в сторону зрителей. Телохранитель отступил, и часть тварей ринулась к зевакам. Пустыня огласилась дикими воплями и просьбами: "Уберите их! Спасите! Во имя Ам-Маа!"
   Не отличая защитников от врагов, зверолюди разрывали на части тех, кто пытался отстаивать их права, и со смаком жевали окровавленные куски.
   -- Давай их назад! -- распорядился Упу, а Анп сделал вид, будто не заметил случайного прорыва в обороне. -- Музыку! -- орал пес, прыгая с одного чудища на другое и откусывая им головы. -- Музыку, и как можно торжественнее!
   Проводник тоже сносил одну клыкастую башку за другой и деловито нанизывал на свое копье.
   Неведомо откуда -- может быть, из тех же мест, которые покинули зеваки ради зрелища -- полилась героическая музыка, благородно оттеняя лязг металла и рев умирающих зверолюдей.
   Но и напоследок те не сдавались. Вожак зеленых тварей, без имени и отличий, остался против Айнора один на один. Удача попеременно была на стороне то одного, то другого. Упу и Анп загнали остальных обратно в пропасть, но не успели к телохранителю: тварь с мощными ручищами ниже колен, бешено разя секирой, всадила лезвие ему в грудь и издохла с головой, вмятой между плеч тяжелым кулаком Анпа, и нанизанная на Айноров меч.
   Боль еще не пришла. Лишь одежда стала мокрой от горячей крови. Айнор почуял, что стоит на коленях в песке и видит себя словно бы со стороны.
   -- У-у-у! А не рано ли тебе, смертный? -- усмехнулся Анп, вернувшись в прежний облик и торопясь к Айнору. -- Ты потерпи, здесь помирать -- себе дороже!
   -- Да, помирать здесь не стоит! -- согласился Упу.
   Проводник охватил Айнора за плечи. Тот уже уходил.
   -- Эх, Шесса! А ведь это были еще даже не дикари Рэанаты! Какие хрупкие эти живые!
   Упу подтащил к ним завязанный кожаный мешок с жидкостью, которой Анп недавно воскресил Айнора и его коня.
   -- Этим делу не поможешь! Он уже в Зале Истины.
   -- Жаль. Доблестный был воин... -- с печалью сказал пес.
   -- За мной!
  
-4-
  
   Здесь уже был слышен гул Ам-Маа и шум прибоя огненного океана, отделявшего Распростертую от Обелиска.
   Громадная пещера, в середине которой аспидной чернотой поблескивало маленькое озерцо, что скопилось в выбоине за многие тысячелетия, пребывала в извечном трауре. Стоны множества голосов невидимых оку обитателей умоляли о помиловании, но не было им ни прощения, ни отдыха.
   На каменном возвышении, похожем на стол, лежал в рыхлой соляной насыпи обнаженный труп мужчины. Над ним склонялся человек в маске волка и приговаривал:
   -- Лишился ты пут и отныне свободен!
   Легко взмахнув изогнутым ножом, он вскрыл брюшину мертвеца от паха до мечевидного отростка.
   -- Уйдет то, что должно было умереть! -- переминаясь с лапы на лапу, вторил большой поджарый пес.
   Анп сунул пальцы с длинными и острыми когтями между ребер того, что когда-то было Айнором, и резким движением разъял грудную клетку мертвого.
   -- Я сохраню внутренности твои в священных канопах, -- сказал он, выдергивая один за другим органы умершего. -- И, когда придет время, ты обретешь их в новой жизни!
   Упу запечатывал сосуды крышками в виде звериных голов.
   -- Я очищаю твои мысли и память твою, дабы вернулось к тебе осознание безвинности в будущей жизни!
   Проводник протолкнул в носовые ходы умершего две трубки, с силой прокрутил их уже внутри черепа и, перевернув труп лицом вниз над чашей, оставил так, чтобы мозг вытек из черепа и не послужил причиной гниения.
   -- Времени мало, -- сказал Анп. -- Нам ведь нужно поспеть с тобой к тому делу...
   Упу кивнул и облизнулся, поглядывая на бутылку с бальзамирующим составом, возле которой громоздились рулоны аккуратно свернутых бинтов.
   -- Моя любимая часть! -- означил он.
   -- Ты не как все нормальные собаки, это я знаю. Нормальные собаки от такой вони бегут без оглядки!
   -- Да, я такой! -- гордо ответил пес. -- Бальзам -- это утеха моей души!
   -- А теперь -- главное: сердце, хранилище души! -- и когтистая лапа выхватила из раскрытой груди еще теплое сердце, после чего швырнула его на призрачные весы в центре водоема. -- Кем был ты, смертный? Кем будешь ты? Рассуди, Ам-Маа Распростертая!
   Под сводами пещеры тоскливо крикнул сокол, и на противоположную чашу весов, покачиваясь в воздухе, легло перо. Упу привстал и напрягся. Ждал и Анп.
   Медленно, но верно чаша с пером опустилась в воду. Челюсти голодного чудовища громко щелкнули впустую, поверхность замутилась и вновь стала зеркальной.
   -- Он чист!
   "Он чист! Он чист!" -- повторило эхо или голоса невидимых страдальцев.
   -- Я сохраню твою душу в теле того, кто любил тебя и был тебе предан! -- кричал Анп, и когти исчезли, и остались обычные человеческие руки, и в них, живое и светящееся, билось сердце доблестного воина.
   Упу ввел в Зал Истины белоснежного коня. Анп одним движением разверз грудь Эфэ, а затем вложил туда сердце Айнора.
   Тело погибшего словно высохло. Анп смахнул наземь соль, впитавшую всю влагу мертвой плоти, зашил разрез, обмотал труп бинтами, пропитанными бальзамом, подтянул ими безвольную челюсть, прорезал дыры перед ртом и перед глазами, надел на него доспехи, а в руки вложил копье и секиру.
   -- Теперь встань и выполни свое предназначение, безымянный паладин! Встань и да не остановит тебя никакая преграда! Встань и послужи тем, кто отправил тебя в путь!
   Мертвец зашевелился и глухо заурчал сквозь бинты.
   -- Тебе не привыкать носить маску! -- ответил ему Анп. -- Вставай, паладин, время не ждет!
   Тот, кто когда-то был Айнором, неуклюже сполз с окровавленного стола и распрямился перед созданием со звериной мордой.
   -- Пройди по огню, и да будет к тебе милостива Ам-Маа Распростертая, судия без личности, а оттого справедливая и всесущая!
   И Анп, толкнув мумию в озеро, прыгнул вслед за нею...
   ...Перед ними шумела пропасть, полная живого огня, и от ног мертвого Айнора к спиральному столбу на другом берегу протянулся солнечный луч. Пылинки плясали в нем, как в любом бесплотном солнечном луче, но стоило мертвецу ступить на него, он стал незыблемым мостом.
   -- Уходи с солнцем, а возвращайся по радуге, бессмертный! -- напутствовал Анп, щуря с непривычки желтые волчьи глаза и отступая в пещеру.
  
-5-
  
   Айнора обуревало одно лишь чувство, и этим чувством была ярость. Оно вело его через миры в спиралях Ам-Маа, не давая задержаться или сбиться с пути. Оно было напоминанием о том, что нужно сделать в стране кровожадных дикарей Рэанаты. Ни мгновения не помнил Айнор из того, что с ним было до слов волкоглавого бога "встань и выполни свое предназначение". Только эти слова и беспредельная ярость пленяли его в этом мире, не давая успокоиться или свернуть с пути.
   Держа в одной руке копье, унизанное черепами зверолюдей, а в другой -- секиру, недавно убившую его самого, Айнор вышиб ворота Обелиска и оказался на полусломанном подъемном мосту. Окровавленный красный плащ взметнуло порывом ветра, и бывший телохранитель, подняв забинтованное лицо к полыхающим небесам, истошно зарычал.
   Джунгли встрепенулись стаями напуганных птиц.
   Лязгнув копьем о секиру, мертвец побежал в заросли. Он уже узрел перед собой заброшенный бастион павшего хогмора, хотя до него нужно было миновать еще очень, очень много лесов, гор, озер и рек.
   Звери в ужасе разбегались при виде творения жуткого чародейства. Пронзительный запах бальзама отбивал нюх и взрывался в голове неукоснительным приказом: "Беги!"
   Айнор мчал, не зная устали, голода, боли или жажды. Когда надо было плыть, он плыл, когда надо было идти через чащу, он шел напролом, а если на пути вставали скалы, без малейших сомнений карабкался по уступам.
   Тепло здесь было круглый год. Тут росли диковинные деревья, а в лесах и на равнинах обитали странные животные. На Рэанате все было не так, как в Кирраноте, но Айнор не замечал ничего. Только чертоги Павшего манили его, суля избавления от неупокоенности. И ради этого мертвец не остановился бы ни перед чем, ни днем, ни ночью.
   Сколько раз солнце всходило и опускалось за горизонт во время его пути? Считать было некому, а для Айнора не составляло различий, темно вокруг или светло.
   И вот несколько зорких глаз углядело его на протоптанной ногами лесной тропе. Он приближался к главному городу безумных дикарей, не знающих ни правил, ни законов, ни долга, ни совести.
   Весть о страшном чужаке разлетелась повсюду условными знаками дозорных. С громкими воплями собиралось племя, чтобы дать отпор врагу, но притом избивая друг друга без жалости и хохоча над упавшими ранеными.
   Из руин, когда-то служивших приютом для пятого хогмора, а ныне вдоль и поперек пронизанного гибкими лианами, выскочил вождь со своими стражами. Шпионы вражеского племени, увидев его, бросились к своим. И это было последнее, что успели они сделать в своей жизни: путь Айнора прошел точно через их засаду. Ему было все равно, на чьей стороне злобные твари.
   Десятки копий впилось в его холодное, одеревеневшее тело, и некоторые прошили его насквозь. Айнор лишь повернулся, расшвыривая врагов и накалывая на проскочившие между его ребер наконечники самых нерасторопных. После этого они болтались на нем мертвым грузом, однако даже это не было способно обуздать его гнев или помешать в бою. Секира рубила дикарей без устали. Самые догадливые поняли, что в бою с этим ужасом победит ужас, развернулись и помчали наутек. Остальные полегли у него на дороге.
   Когда вблизи не осталось ни одного живого, Айнор ударами секиры перерубил копья и, обнажая почерневшие ребра, выдрал из себя сломанные древки. Он не оглядывался на убитых. Его путь лежал в разоренный город.
   Бастион Павшего сохранился лишь частично -- башня и центральная галерея уцелели благодаря поселившимся там и хоть немного следившим за ростом лиан дикарям. Все остальное напоминало обломки кораблекрушения.
   Вождь и его приближенные укрылись в башне. Увидев Айнора, они стали закидывать его камнями и обстреливать из луков. Тем временем солнце закатилось за горы.
   Мертвец вскинул голову и одним прыжком, преодолев земное тяготение, взлетел на ближайшие развалины. Стрелы торчали из него, точно иглы из диковинного зверя джунглей. Сквозь мрачные стены древнего сооружения взирал он на бьющиеся огненные комки, которые передвигались в башне и по галерее. Был там и Алтарь с амулетом убитого хогмора. Яростный вопль сорвался с окоченевшего языка, и вопль этот обратил в бегство половину сторонников вождя. Не помня себя, те выскакивали через дырки в стенах и уносились в темные заросли.
   Айнор не преследовал их. Обломав на себе стрелы, он кровожадно лязгнул копьем Анпа о камни и воздел над головой секиру.
   А потом он, пригнувшись, помчался к отверстиям в стенах, на бегу сшибая со своего пути охрану вождя, выскочившую навстречу ему в глупом порыве удержать потустороннего гонца. Мертвец видел, как после его сокрушительных ударов меркнут и гаснут уже не пульсирующие комки в груди врагов.
   Небеса несогласно грохотали предупредительными раскатами.
   Один из самых ловких дикарей перед смертью успел извернуться и отрубить нежити левую руку вместе с копьем. Айнор лишь презрительно стряхнул с себя отсеченную конечность, а потом опустил секиру точно на темя противника, разделив его череп на две половины, точно спелый арбуз, и нисколько не удивился тому, что вместо мозга оттуда вытекло лишь немного черной кашицы.
   Защитники бастиона отступали все дальше, к Алтарю, проклиная вторгшееся чудовище последними словами, смысл которых был ему столь же чужд, как и все человеческое.
   -- Наши боги велики! -- верещали они. -- Или ты с нами, или они покарают тебя! Не гневи их! Они дадут тебе все, если ты им поклонишься и отречешься от своих хозяев! Они дадут тебе покой! Верь им! Верь!
   Айнор не понимал. Он только рычал, но когда против него в Зале Ритуалов остался один вождь, прохрипел низким басом на языке Дуэ:
   -- Ты пойдешь на корм червям!
   Даже в страшных сновидениях не слыхал дикарь такого голоса. По темной коже его прошел мороз. А мертвец все наступал, чуя ужас трепещущего сердца.
   И тут небеса разорвало громом. Молнией ударило в вождя, приподняло над полом. Айнор увидел, как погас комок в дикарской груди и как тот с белыми, сожженными молнией зрачками, дрогнул в воздухе, раскидывая руки. И по длинному черному хвосту, к которому был прицеплен вождь, с тучи спустилась неописуемая мерзость, похожая на полусгнившую жабу с близко посаженными горящими глазками и пастью, утыканной тремя рядами игольчатых зубов. Превосходя размерами любого человека, мерзость изломала труп своего возницы и обеими лапами сунула себе в пасть, прожевала и проглотила. Бородавчатое брюхо ее тут же отвисло до земли.
   Амулет на Алтаре расцвел ослепительным сиянием.
   Волоча по земле брюхо, набитое останками слуги, и меча хвостом, жаба кинулась на Айнора всей своей тушей. Ее удар отбросил мумию со ступеней Алтаря обратно в галерею. Мерзость откинула нижнюю челюсть, завибрировала распухшим гнилым и черным языком и проорала голосом вождя откуда-то из нутра:
   -- Передай первородной, что череп останется здесь!
   От второго удара мумия покатилась по полу и ткнулась лбом в собственную отрубленную руку, сжавшую копье Анпа.
   Тем временем жаба тряхнула хвостом, и он разделился на сотни тонких кишок, которые устремились вдогонку за сбежавшими дикарями.
   Айнор ухватился за оружие и ногой очистил древко копья от нанизанных на него черепов. За стенами уже слышались крики дикарей, которых насильно вернула мерзость.
   Легко подбросив копье в уцелевшей руке, мумия рявкнула и метнула его в основание жабьего хвоста. Войдя в гнилое мясо, острый наконечник отрубил черные "кишки" от позвоночника твари. Жабу подняло в воздух, она вздулась и с громким хлопком лопнула, и останки вождя разлетелись по всему Залу Ритуалов, дымясь и еще подрагивая после удара молнии.
   Мумия оскалилась, проводив дикарей, снова помчавших наутек, злорадным взглядом. Айнор нацепил свою руку обратно, примотав ее бинтами, поднял голову поверженной жабы и взошел к Алтарю.
   На джунгли наплывали серебряные волны океана вечности, пришедшего за посланцем хогморов.
   Мертвец взглянул на амулет. Это был хрустальный череп, во лбу которого, чуть выше переносицы, зияла круглая выемка, а внутри, невероятно уменьшенный, вращался ворот Ам-Маа.
   Серебристая волна накрыла Бастион Павшего и все, что находилось в нем...
  
-6-
  
   Айнор вынырнул в центре черного озера Зала Истины и поднял перед собой руки -- одна с хрустальным черепом, другая с головой лопнувшей мерзости.
   Упу победно гавкнул. Анп ухватил мумию за руку, держащую череп, и вытянул ее на берег, после чего спросил:
   -- Ты воспользовался моим копьем, воин?
   Мертвец кивнул. Молниеносно развернувшись вокруг своей оси, Анп снес ему голову мечом телохранителя месинары и подхватил амулет убитого хогмора.
   Труп упал к его ногам, став обычным трупом.
   -- Теперь поспешим! -- сказал Анп своему псу. -- Мы должны успеть, пока они с конем ищут друг друга.
   Упу с готовностью подскочил с места...
   ...В священной роще к ним слетела Шесса в своем истинном обличии. Анп подал ей череп, заколку и ожерелье.
   -- Что мне сделать ради моего посланника, Анп? -- спросила правительница Ралувина.
   -- Я прочел в его сердце единственное предсмертное желание: помочь умершей девочке по имени Кьир-Ши и ее родителям. Я пока не знаю этих смертных -- на их счастье, -- но думаю, что это в твоих силах и моего вмешательства более не требуется.
   -- Что ж, принимая во внимание то, что девочка умерла по нашей с Кей-Мануром косвенной вине, я рискну даже превысить полномочия. Через шестьдесят четыре дня у ее родителей появится на свет еще одна дочка. Она будет удивительно похожа на Кьир-Ши, только назовут они ее иначе. Не стоит оглядываться на печальное прошлое, тем более что с того дня блуждания несчастной души по священной роще будут прекращены -- она вернется обратно на землю, чтобы пройти путь заново и уже до конца. Я позабочусь об этом.
   -- Да здравствует мир под солнцем! -- воскликнул Упу, вильнув хвостом, что делал крайне редко, равно как и восславлял мир смертных.
   -- О, Зет! Еще не хватало, чтобы ты при мне... Впрочем, не обращай на него внимания, Шесса. Он едва не угодил нынче в котлован и с тех пор немного не в себе. Не теряйте больше амулетов! Не то Ам-Маа не простит мне нарушений распорядка Дуэ!
   -- Как скажешь! -- звонко рассмеялась та. -- Благодарю вас всех! -- она захлопала крыльями. -- Я счастлива, что среди людей еще есть такие, как Айнор и его друзья!
   Она улетела, а Анп мрачно ответил в пустоту, услышанный лишь преданным Упу:
   -- Я тоже... Все-таки за счастье, что никто из них не догадывается о собственном происхождении!
   -- О, это точно! Знаешь, я недавно до слез смеялся над одним ученым трактатом и...
   -- Идем!
   -- Слушаюсь, мой господин! -- огрызнулся пес и отступил во тьму вслед за хозяином.
  
-7-
  
   Яркое полуденное солнце ослепило Айнора. Он отвел руку от лица -- отчего-то обнаженного -- и, сощурившись, увидел Эфэ. Конь смирно стоял рядышком и по своей дурной привычке пытался жевать край его плаща.
   Ничего не шло на память, как ни напрягал телохранитель побаливавшую голову. Только то, как, простившись с Игаларом у входа в Обелиск, он приложил к скважине заколку Ананты и нестерпимо захотел спать.
   Но куда подевалась маска и почему вдалеке он видит вовсе не залив на цалларийской земле, а замок месинары и Черное озеро Целении? И отчего сон о какой-то девочке (а может, и мальчике?) вызывает у него смутное беспокойство?
   Айнор оглянулся на горы Ралувина и тут же... успокоился. От сердца отлегло, как бывает, если честно и на совесть выполнил свой долг.
   Он обнял Эфэ за морду и потерся щекой о нежную шерсть коня. Это было так незнакомо и приятно, что впервые в жизни телохранитель подумал про неудобство ношения масок.
   Весеннее солнце припекало все настойчивее.
   И пока Айнор с Эфэ возвращались домой, в мире стали происходить загадочные события.
   Только что с усердием разбавлявшая молоко водой, торговка вдруг замерла над старым корытом:
   -- Что ж это я делаю-то?
   Только что друг, избивавший друга за денежный долг, внезапно застыл, замахнувшись, но так и не опустив кулак на голову должника.
   -- Что это я?! -- ужаснулся он содеянному. -- Он же друг мой с самого детства!
   И злые сплетники и сплетницы, и мошенники, и озлобленные нищие, и скаредные богачи, и ханжи -- все в какой-то ослепительный миг увидели перед собой прозрачный череп, внутри которого вращалась вся их жизнь, и руки их опускались, языки немели, а грязные и нелепые помыслы выметались вон из головы.
   Было это, конечно же, недолго -- жизнь всегда стремится уйти на круги своя -- и все же что-то незаметно, неощутимо, но сдвинулось в лучшую сторону в этом сложном и не для всех приветливом мире.
   А когда Айнор въезжал в Каанос, прикрыв лицо до самых глаз белым платком и пониже надвинув волчий шлем, навстречу ему, спрыгнув с повозки комедиантов, выбежала женщина в длинном платье, стройная и грациозная. Она легко мчалась через луг и кричала:
   -- Я точно знала, что вы вернетесь живым, красивый господин!
  
15 часть. В небе с тобой!
  
-1-
  
   Костя уселся рядом с водителем, а Аня -- на заднее кресло. Таксист пришибленно повел головой, озадаченный кинематографичностью событий: "Следуйте вон за тем черным "Мерседесом"!".
   Маленькая белая "Тойота" с "шашечками" на крыше вклинилась в автопоток и вскоре выскочила на мост следом за "Мерседесом". Город меж тем затягивало туманом...
   -- Только не потеряйте! -- попросил Костя.
   -- Пристегнись! -- сквозь зубы ответил таксист. -- Мы в пробках простоим хренову гору времени, а у меня оплата по времени. Вам денег, шпионы, хватит?
   -- Хватит, хватит! -- простонала Аня, чувствуя малую нужду и ругая себя за то, что не озаботилась этим дома на Остоженке. -- Знаете, как увидите пробку, вы к бордюру прижмитесь, я в какое-нибудь кафе заскочу!
   -- А-а-а, эт пожалста! -- осклабился шофер, быстро догадавшись о причинах ее неудобства.
   -- Зачем? -- не понял Костя.
   -- Нужно! -- Аня сделала большие глаза, намекая сменить тему.
   Костя кивнул.
   Приметы большой пробки появились уже в середине Сущевского вала, на подъезде к Рижскому вокзалу.
   -- И чего ее сюда понесло? -- буркнул водитель в адрес Дины, сидевшей за рулем "Мерседеса". -- Одно слово -- баба!
   Возле Рижского движение во все направления застопорилось окончательно.
   -- Я выскочу? -- пропищала Аня, стыдливо краснея до самых корней волос.
   -- Давай! -- ухмыльнулся таксист. -- Мы тут надо-о-о-олго, не спеши!
   Она захлопнула за собой дверцу и побежала в здание. Туман обволок привокзальную площадь, спрятал крыши построек и вокзальные часы в непроницаемом облаке, запутался в фонарях, проводах и ветвях деревьев ближнего скверика. Стало сыро и промозгло.
   Стоило Ане скрыться за дверями вокзала, Дина припарковала свой "Мерседес" и неторопливо, шагом профессиональной манекенщицы, направилась следом. Костя схватился за телефон и предупредил спутницу о неожиданной накладке под насмешливым взглядом таксиста, который как ни в чем не бывало выставил локоть в окно и закурил.
   -- Хорошо, -- тихонько ответили в трубке. -- Если она выйдет, звони сразу!
  
-2-
  
   Аня осторожно выглянула из-за двери. Никого, даже отдаленно похожего на Дину, рядом не было. Сделав невозмутимый вид, девушка спокойно направилась в сторону зала ожидания, между тем не переставая вглядываться в лица и фигуры людей. Причина была проста: она ощутила прежнюю способность видеть близкое будущее. И то, чему суждено было произойти, в ее сознании уже произошло возле касс.
   Телефон молчал, и это понятно: Дина пробудет в помещении еще несколько минут.
   Аня дождалась, когда уйдет бабка с кошелкой на колесах, и быстро села на ее место, спиной к очереди в кассы. Ей не нужно было оглядываться, чтобы точно знать, как между ее креслом и группой толкавшихся рюкзаками туристов встанет женщина во всем черном -- Дина -- и наберет кого-то на своем мобильнике.
   -- Я на Рижском! -- негромко сообщила она неизвестному собеседнику. -- Да. Не знаю, они прицепились ко мне на Садовом, а то и раньше... Да, сейчас здесь. Видимость плохая: этот чертов туман! Пробки? Ну, это как всегда, уже вторая. Хорошо, объеду. Ты держи в курсе, где там еще затор, не то недолго ведь и опоздать. Приеду к шапочному разбору, вот смех! Всё -- пока!
   Дина хлопнула крышечкой телефона и огляделась. Аня наблюдала за ней так, словно смотрела глазами, однако на самом деле все увиденное было теперь лишь воспоминаниями событий трехминутной давности. Поразмыслив, загадочная девица направилась к выходу. Спустя минуту послышался сигнал Аниного мобильного.
   -- Да, я знаю, -- опередив Костю, сказала Аня. -- Иду.
   С Сущевского вала они свернули на Шереметьевскую, затем направо. Водитель тихо костерил туман и "баб за рулем", но "Мерседес" из вида не упускал.
   Проехав по Аргуновской, Дина повернула на Академика Королева, с нее, налево, на Дубовую рощу.
   Смутно, в беломолочном киселе неба угадывался тонкий высокий силуэт Останкинской телебашни. Ясными погожими днями в это время суток тень ее падала в Останкинский пруд и тянулась на другой берег, но сейчас и саму башню различить было трудно, а верхушка со шпилем и подавно затонула среди седых волн небесного океана.
   Еще раз повернув -- уже направо -- "Мерседес" поехал по Новомосковской улице.
   -- Куда ее черт несет? -- недоумевал таксист. -- Кружим, кружим. Ах ты ж! куда это она?!
   Костя обернулся к Ане.
   -- Это дорога к кладбищу, -- объяснил он. -- Очень подходящее время...
   Аня посмотрела на часы. Было двадцать минут шестого, и уже смеркалось.
   Но до кладбища "Мерседес" не доехал. Дина остановила автомобиль возле современной трехэтажной постройки, отделанной бежевым сайдингом. Неподалеку целилась в небо огромная тарелка спутниковой антенны. Над зеркалом такси оживленно замигал красный огонек и где-то на панели яростно запищал противный, резкий сигнал.
   -- Что это такое? -- вздрогнув, спросила Аня.
   -- Да антирадар! -- буркнул шофер и отключил систему. -- Вот так излучение! А потом удивляются, что у них дети дураками растут. Тут, вон, у техники мозги кипят!..
   Дина припарковалась среди множества машин и автобусов на стоянке.
  
-3-
  
   Прапрадед Ариадны Сергеевны Миносяевой был, по ее утверждению, комиссаром Красной Армии. Во время гражданской войны он лично перестрелял немало "буржуйского отродья", стремящегося задушить революционную правду. Он был преданным слугой генсека и с воодушевлением принимал участие в великой охоте на ведьм, объявленной в тридцать седьмом и других годах. Когда в четыре часа утра за ним пришли его же сослуживцы, он сказал домашним, что это какая-то скверная шутка или ошибка. Больше о нем не слышал никто из родных, близких или знакомых, а через полгода началась война с Германией, и о красном комиссаре благополучно забыли.
   Настоящая фамилия -- Минусявкина -- Ариадне Сергеевне была противна. Ну что такое, в самом деле: праправнучка красного комиссара -- и какая-то "сявка". Да еще и с минусом. Нет, минусы она тоже не любила.
   Если многие незадачливые сверстницы госпожи Миносяевой в тайных своих мечтах воображали себя эльфийскими королевами, по которым вздыхают целые сонмы принцев на белых конях, ну или -- на худой конец -- вдовами Грицацуевыми, которым все-таки удалось вскружить голову О.Бендеру, то сама она грезила о власти над людскими душами не только в этой, но и в посмертной жизни. Поэтому Ариадна Сергеевна выкрутилась из положения с грацией танцовщицы петербургского балета: во время всеобщего обмена паспортов она подсуетилась, и несколько неугодных букв ей заменили, обеспечив фамилии приятную слуху благозвучность и сакральный смысл*.
   _______________________
   * По легенде, после смерти царь Минос (см. миф о Минотавре) был определен в Аид судить души умерших
  
   Была у госпожи Миносяевой большая страсть. Она специально переехала из Питера в Москву, чтобы иметь возможность эту страсть удовлетворять.
   Проклятые буржуйские телепередачи все сильнее овладевали сознанием россиян! Людей нужно было спасать от них самих -- тут в Ариадне Сергеевне поднимал голову прапрадедушка, красный комиссар и охотник на ведьм. Предпочитая знать врага в лицо, Миносяева не пропускала ни одного снимаемого в столице телешоу. Неизменно пробиваясь на места для клаки, Ариадна присаживалась среди прочих тусовщиков, где ее уже узнавали и приветствовали как свою, понимая, что времена тяжелые и никакой из видов заработка нынче не считается зазорным. Однако Миносяева старалась абсолютно бескорыстно. Она строчила что-то в своем блокнотике на протяжении всей съемки, затем, закончив обход, возвращалась в свою одинокую квартиру и, впившись в клавиатуру, строчила разоблачительные рассказы-агитки, стихотворения о правде и максимализме правдолюбов, о падении нравов и прочем. Снискавшая некоторую, весьма сомнительную популярность на паре-тройке графоманских форумов, Ариадна Сергеевна свято верила, что таким образом она дарит слепым людям нить надежды на выход из лабиринта косности. Слепые люди отчего-то упирались и убегали подальше, но складывать оружие и снимать сверкающие доспехи Миносяева не собиралась.
   Каждый раз она садилась за компьютер со словами "Ну, вы у меня попляшете!", за которым в следующие несколько часов, мечтая о тридцать седьмом годе и сто первом километре, обличала проклятых минотавров, сбивающих спасаемых людей с истинного пути.
   Особым вниманием Ариадны Сергеевны пользовалось телешоу "Мегаприкол" (не то из-за особой циничности розыгрышей, не то потому, что госпоже Миносяевой втайне нравился его ведущий -- все это неважно, поскольку так или иначе ни один из съемочных дней пропущен ею не был).
   Раздосадованная столпотворением у входа в телестудию 66 канала, Ариадна бросилась к служебному входу и потребовала провести ее в зрительный зал как журналистку, ибо она имеет право увидеть воочию это сущее безобразие.
   -- Ну что же вы так кричите? -- мягко спросил немолодой человек -- а это был Кирилл Николаевич, администратор Нагафенова -- и вкрадчиво взял ее под ручку. -- А вот я вас проведу и усажу, не бес... бес... -- он чихнул. -- Простите! Ах! Не беспокойтесь, хотел я сказать. Сегодня особенный выпуск, такого в "Мегаприколе" еще не было, и журналисты нам нужны. Для вас, как постоянной посетительницы -- почетное место! Здравствуй, Марина!
   -- Привет, Киря! -- бросила на ходу, обгоняя их с Миносяевой, девица во всем черном и с длинными, черными же штыками ногтей.
   -- Актриса наша, -- представил Кирилл Николаевич Ариадне спину убегающей сотрудницы.
   -- А что такого особенного будет сегодня? -- заинтересованно уточнила Миносяева, сразу же забыв о черной Марине.
   -- Секундочку!
   Они остановились у окна с видом на кладбище и на Останкинскую башню -- в лучшее время то и другое просматривалось отсюда великолепно, однако сейчас местность скрывали безжалостные сумерки и туман. Киря тронул гарнитуру и переговорил с кем-то через малюсенький микрофончик.
   Ариадна Сергеевна с любопытством наблюдала за мельтешащими на лестнице и в коридорах рабочими, уже предвкушая строчки обличительной статьи о рабской сущности профессии телевизионщика.
   -- Пройдемте, пройдемте! -- снова замурлыкал администратор, принимаясь за гостью. -- Вам лучшее место и приз зрительских симпатий! Мы давно вас приметили!
   Миносяева засмущалась:
   -- Что, и даже...
   -- И даже, госпожа Миносяева! И даже! Он, конечно, развращен западной буржуазной моделью... э-э-э... как там?.. но ради вас отдал бы свою последнюю почку!
   -- Последнюю? -- тупо переспросила Ариадна Сергеевна.
   -- Ну да! Предпоследнюю он уже отдал голодающей девочке Эфиопии. Да что это я за него? Он сам подойдет к вам сегодня после сеан... в смысле, после съемок. Познакомиться.
   -- Надеюсь, он на меня не в обиде?
   -- Нет, ну что вы? Василий Александрович не в обиде на девяносто пять процентов населения земного шара!
   И он легонько втолкнул ее в студию, где уже рассаживалась по местам счастливая публика.
   Между рядами бегали мелкие служащие компании, раздавая всевозможные флажки, плакатики и разучивая с клакой будущие действия -- когда смеяться, когда аплодировать и в случае чего издавать негодующее мычание.
   У сцены выставляли свет, операторы приноравливались своими телекамерами к залу. Несколько раз из-за кулис выбегала уже знакомая Миносяевой девица в черном и делала загадочные пассы руками. В ответ кто-нибудь из служащих исчезал вслед за нею в неизвестном направлении.
   Ариадна Сергеевна облегченно вздохнула и стала ждать обещанного безобразия и последующую встречу с Нагафеновым.
  
-4-
  
   Ответственный за клаку, Егор Савельев, худой и злой студент-заочник, был на грани отчаяния. Когда все уже расселись и до съемки осталось каких-то десять минут, люди стали уходить.
   Все затеяла одна мамаша. Схватив за руку десятилетнего отпрыска, она ринулась к выходу. На вопрос Егора, в чем дело, она залопотала о каком-то не выключенном утюге и нервных соседях.
   Первые ласточки улетели, и тут началась эпидемия дезертирства. Сначала к выходу рванули следующие -- целая семья: отец, мать и дочь-подросток.
   -- А у вас что? -- простонал уставший Савельев, а про себя хлестко добавил: "уроды".
   -- Семейное! -- буркнул глава семейства.
   Егор долго провожал их недобрым взглядом. Он не знал, что пару минут назад им звонили из дома сообщить о бабушке, у которой только что стало плохо с сердцем.
   И все бы ничего, но спустя пару минут плотину прорвало: у кого-то проснулось вдруг педагогическое сознание, и со словами: "Это зрелище не для детей!" -- он выводил свое чадо из студии; кто-то внезапно вспоминал о неотложных делах; кому-то звонили из дома, просили все бросить и приехать.
   -- Черт! -- ругался Егор. -- Остались одни какие-то злыдни, -- изучая физиономии оставшихся зрителей, он совсем приуныл. -- Ну и кого тут снимать, скажите мне, человече?! Ту мымру, что ли? -- он указал оператору на Миносяеву, и тот пожал плечами. -- Да понятно, тебе-то по фигу, кого снимать...
   -- Ага! -- довольно пробасил оператор и смачно чавкнул жвачкой.
   Трибуны сильно поредели. Егор понял, что сажать туда придется кого-то из своих, и тут все его расстройства сняло, как рукой: к местам для почетных гостей шли Муся Кошак, Стеша Животчинский и Андрей Кашин. Публика возликовала, а Миносяева бросилась строчить в своем блокноте.
   Скалясь торчащими изо рта зубами, Кошак раздавала воздушные поцелуи, а стилист Животчинский картинно обмахивался веером из перьев белого павлина и закатывал накрашенные глаза. Егор бросился к ним.
   Он не знал, что за всем происходящим наблюдает из-за кулис сам шоумен Нагафенов. С его мостика, будто на ладони, просматривалась вся студия.
   Торопливо перебирая ногами, по железным лесенкам с двух сторон к нему поднимались администратор Киря и черная Марина.
   -- Вася, -- запыхавшись, сказала актриса, -- у нас проблема: ушло больше половины публики!
   -- Да! -- возбужденно подтвердил администратор. -- Я тоже пришел сказать!
   Нагафенов только усмехнулся и по-наполеоновски охватил себя руками:
   -- Все идет по плану. Я разочаровался бы, не сделай она того, что делает.
   -- Кто? -- не поняли Марина и Киря.
   -- Хотите анекдот? -- вдруг радостно спросил шоумен. -- Одна проститутка накопила денег на круиз и отправилась в плавание. И тут в Тихом океане налетает шторм, корабль натыкается на рифы и начинает тонуть. Проститутка молится: "Боже правый! Ну ладно я, грешница и преступница, воровала, прелюбодействовала и обманывала, но за что всем остальным пассажирам такое наказание?" И тут ей в ответ с небес раздается трубный глас: "Ха! Да я вас, б...й, целый год со всего света на один корабль собирал!"
   Киря захихикал, а Марина поморщилась и, спустившись по лесенке, заявила уже снизу:
   -- Баян, между прочим, этот твой анекдот! Смотри не расскажи это в эфире -- застебают!
   Нагафенов как ни в чем не бывало пожал плечами и провел когтем по виску:
   -- Ничто не ново под этой луной!
   -- А я не слышал, -- признался администратор. -- Смешно...
   -- Смешно, говорите, Кирилл Николаевич? Ну что ж, начнем! Сейчас ухохочемся!
  
-5-
  
   Дина скрылась за дверью постройки.
   Расплатившись с таксистом, Аня ступила на асфальт, и вдруг ей почудилось, что спутниковая тарелка, дернувшись, повернулась им навстречу.
   Обрывки воспоминаний, откровений, прозрений хлынули в ее голову. Казалось, весь мир стремится нашептать ей свои мысли. Она едва не упала, но Костя успел поддержать.
   -- Укачало? -- участливо спросил он. -- Ничего, сейчас пройдет!
   Аня с трудом узнала его и улыбнулась в попытке что-то сказать. Костя почти перенес ее через площадь. Над входом Аня успела увидеть две цифры, которые в то мгновение ничего ей не сказали, и они с Костей заскочили в фойе. Её узнавали, приветливо улыбались, показывали дорогу. И всё больше и больше воскресало в Аниной памяти.
   Здесь были судья, адвокат, прокурор из Хамовнического суда. Они кивали ей, словно старой доброй знакомой.
   А вот к ним с Костей подошел худой сутулый парень:
   -- Привет, что ли? Ну, ты отожгла!
   Подсказкой вспыхнуло прозвище: Гоня-хакер. А рядом с ним стояла пожилая женщина -- сторожиха Надежда Ивановна Товарищ. А там -- одна из медсестер клиники, там -- Людмила Ненарокова, у лестницы -- сержант Скачко и дальнобойщик Леха, который привез Аню в Москву. Все растерянные, но веселые.
   -- Слава богу! -- говорила сторожиха. -- Живая и здоровая! Вот как чего удумают!..
   -- Мы за тебя болели! -- призналась медсестра.
   На них таращились, щелкали фотоаппаратами, потом охрана стала теснить лишних их фойе на улицу. Голова у Ани закружилась еще сильнее. Она застонала и, ткнувшись лицом в плечо Кости, простонала:
   -- Игал... то есть Айнор! Где ты?! Где?!
   -- Вам сюда! -- услужливо подсказал кто-то.
   -- Стойте! -- распрямившись, приказала Аня тоном, которому невозможно было не подчиниться, и картинка событий вмерзла в пространство. -- Вам всем следует уйти отсюда сейчас же!
   Ни словом не возразив, люди, точно зачарованные, побрели к выходу. Вместе с ними шла охрана телестудии.
   Костя смотрел на спутницу изумленно и даже со страхом:
   -- Аня? Это ты?
   Она повернулась к нему и заглянула в чистые, не то светло-карие, не то темно-серые глаза.
   -- Постоянный! -- сорвалось с ее губ. -- Тот мутант больше не властен над тобой! Это сказала я!
   Где-то вверху грохнуло так, будто там уронили рояль. Костя покачнулся, и перед глазами у него потемнело.
   -- Всё теперь будет хорошо, Постоянный, но ты должен уйти!
   Костя сопротивлялся изо всех сил. Аня сморгнула слезу:
   -- Я знаю, что держит тебя. Мне тоже нелегко. Я поцелую тебя -- и ты уже никогда больше не вспомнишь обо мне. Так нужно, Постоянный!
   Она прижалась к нему и приподняла лицо, встречая его поцелуй. Никто не мешал им в последние минуты, которые длились целую вечность, когда уйти еще невозможно, а оставаться уже в тягость...
   -- Ты уйдешь и не оглянешься! -- шепнула она. -- Прямо домой. Свободный и счастливый. И все у тебя будет хорошо! Прощай, мой друг!
   И быстрой походкой, развернувшись, Аня пошла по коридору. Костя долго смотрел ей вслед, ощущая, как туман завладевает его собственной памятью, а мысли путаются, словно в полусне...
   ...Чьи-то руки ухватили и втянули Аню в гримерную. И там она услышала запись начавшегося телешоу "Мегаприкол".
  
-6-
  
   -- В этот раз на крючке у нашего телеведущего оказалась одна малоизвестная московская певица Анна Зайцева!
   Громадный экран за сценой светился. На нем возникло лицо Ани, а потом замелькали кадры видеоролика с комментариями невидимого диктора:
   -- Как вам известно, Василий Нагафенов обладает навыками гипноза, что уже не раз позволяло ему устраивать самые головокружительные розыгрыши для "Мегаприкола". Но на сей раз он превзошел самого себя! Воздействуя на сознание Анны, он заставил ее уехать в провинциальный городок В*** и там искать пристанища у незнакомых людей в попытке убежать от Василия. Внимание на экран!
   В длинной одежде, сшитой по странной моде, Аня, оглядываясь, бежала к автобусу.
   -- А была ли Аня Зайцева? -- внезапно возникая в темном зале рядом с Ириной, якобы Аниной домработницей, вполголоса спросил Нагафенов, никем более не замеченный. -- Может быть, ее и вовсе не было, правда?
   Отдавая шоумену поддельный паспорт Ани, хозяйка квартиры на Остоженке, бывшая актриса, которая однажды потеряла голос и вынуждена была уйти со сцены, полюбопытствовала:
   -- А все же -- кто она, эта девушка? Петровне моей тоже уж очень интересно! Ну скажите, господин Нагафенов! Ведь все равно сейчас все раскроется и не останется никаких тайн!
   -- Передайте вашей домработнице, Ирочка, красавица, -- Нагафенов попеременно чмокнул обе ее руки, -- что много знающий скоро старится...
   -- Затем Василий инсценирует похищение Анны из квартиры Ненароковых и заставляет ее окончательно забыть о своем прошлом. Высадив ее у городской психиатрической клиники и отдав ей мысленный приказ обратиться к врачам за помощью, он возвращается в Москву, а программа "Мегаприкол" продолжает съемки скрытыми камерами в лечебнице.
   Обескураженное лицо доктора Мищукова.
   -- Вот, оказывается, в чем дело! -- восклицает Аркадий Михайлович. -- Надо сказать, вы провели даже меня! Ну конечно, я помню эту пациентку. Ее -- и не помнить! Она представилась именем другой женщины, у нее при себе были даже документы, паспорт. С трудом, но мне удалось извлечь из нее информацию о том, что с нею случилось. Анна говорила, что в юности ее похитил влюбившийся в нее односельчанин, а родители выгнали ее из дома, когда она отказалась от замужества. И ведь как убедительно говорила! Ни одной накладки! Когда несколько дней спустя она выдумала эту... Дину Сольвейго, мы все решили, что таким образом она защищается от воспоминаний о похитителе и "мстит" обидевшему ее мужчине, ведь по легенде эта воображаемая Дина убила своего мужа. Несмотря на то, что запястья пациентки были забинтованы, шрамы под повязками оказались старыми и нехарактерными для картины суицида. Если бы мне сказали, что это рубцы от проволоки, наручников или кандалов, я поверил бы...
   Вот Аня говорит с невидимой Диной, вот собирается бежать из клиники. И снова за кадром возникает голос прежнего диктора:
   -- Наша сотрудница присоединилась к персоналу клиники за день до побега Зайцевой. Ей удалось получить доступ к картотеке, и она переклеила титульный лист на карте пациентки, где изменила в-ский адрес проживания на московский.
   Та самая медсестра, недавно замеченная Аней в фойе, на экране демонстрировала карточку "Зулаевой Айшет" на фоне двери в кабинет доктора Мищукова. Затем, повернув ключ, она входила внутрь и всовывала "амбулаторку" в кипу других карт на столе.
   -- Анна решается на побег! Наша сотрудница поставила в известность сторожа клиники, Надежду Ивановну, и та, согласившись на участие в передаче, снабдила беглянку одеждой и обувью. Не забываем, что на дворе был уже конец октября! Ну что ж, в упорстве нашей героине не откажешь! Вот она голосует на трассе, вот ее соглашается подвезти водитель КамАЗа, которого нам потом с большим трудом, но удалось разыскать и пригласить на программу. Анна упрямо движется к своей цели -- квартире на Остоженке. И тут дело принимает крутой, не запланированный нами оборот. За Анной, у которой нет с собой никаких документов, гонится московский милиционер! Наш автомобиль ехал за ними, снимая, на протяжении четырех кварталов!
   Лицо сержанта Скачко было вымарано размазанными квадратиками. Не догнав Аню и присоединившегося к ней в продуктовом магазине забулдыгу, милиционер разочарованно махнул рукой и вернулся в кафе дообедать, даже не подозревая, что его снимает скрытая камера. Публика засмеялась без команды клакеров.
   -- Вскоре нам удалось вновь выйти на Зайцеву и ее спутника. Им оказался безвестный актер. Поначалу у редакции нашей передачи возникла идея связаться с ним и предложить сотрудничество, но наш неизменный ведущий предложил оставить простор для импровизации. И оказался прав! Но нам было необходимо продолжать слежку за героиней. И в квартиру Константина Архангельского были отправлены наша Марина, -- (В кадре появилась и послала в объектив воздушный поцелуй дама в черном -- та, которую Аня до последнего считала Диной номер два.) -- и один из наших актеров, Сергей, -- ("Муж" Дины пожал одну руку другой над головою, заскакивая вслед за "женой" в Костин подъезд.). -- Скандаля с Анной, Марина успевает прицепить к ее одежде датчик прослушки. А явившийся за якобы супругой Сергей выдает Зайцевой тысячу долларов -- мы ведь помним, что наша героиня оказалась в Москве не только без документов, но и без копейки денег! Правда, Маринина прослушка послужила недолго: в квартире приятельницы Архангельского Анна переоделась для поездки на Воробьевы горы и вместе со свитером сняла прикрепленный датчик.
   Кадры Хэллоуина, танец с Нагафеновым, поездка Ани и Кости на Остоженку.
   -- Мы могли бы назвать это накладкой, не выкрутись наш телеведущий из создавшейся ситуации. Ирина, домработница Анны, не поняла, о какой Дине идет речь и не узнала голос хозяйки: она решила, что кто-то хулиганит и прогнала ее. Положение нужно было спасать. Василий Нагафенов выходит на прогуливавшуюся возле Манежа домработницу соседей Зайцевой и снабжает ее инструкциями...
   Морды лающих шавок и ноги Нагафенова и Петровны, о чем-то негромко договаривающихся...
   Кремлевская стена. Аня и Костя, идущие навстречу домработнице с ее сворой...
   -- И вот Зайцева, кажется, успокоилась. Динамика пропала. Но раскрываться было еще рано! Ради развития сюжета "Мегаприкол" просит Ирину увезти хозяйку на курорт, где госпожу Зайцеву поджидает еще один большой розыгрыш!
   В камеру улыбается "новый русский" Гаврилов в костюме дайвера.
   -- Каскадер Игорь Яшин согласился на сотрудничество без колебаний. Надо отдать должное его мастерству: он действительно рисковал под водой!
   -- Это моя профессия -- рисковать! -- беззаботно ответил с экрана Яшин-Гаврилов, постукивая кулаком по ладони. -- Привет "Мегаприколу"!
   -- И вот мы видим их погружение под воду! Наш ведущий просит Анну сделать снимок и снова под гипнозом внушает ей появление акулы, о которой Яшин как бы невзначай упомянул еще на катере.
   Шарахнувшись от воображаемой рыбины, Аня со всего разгона врезается в Игоря. Тот падает на рифы, откуда незадолго до этого выгнал всю живность. Немного "крови" из баллончика, шланг, вырванный из акваланга -- всего этого с лихвой хватило для инсценировки несчастного случая.
   -- Начало судебных разбирательств обычно оттягивается на несколько месяцев, а подозреваемых берут под стражу. В нашем случае был "вариант-лайт". Покуда каскадер Яшин благополучно загорал на пляже Хугарды, "Мегаприкол" сфабриковал для дела еще несколько неожиданных фактов биографии Зайцевой и подключил несколько новых "свидетелей" -- конечно же, это были люди из штата программы. Но все-таки одна свидетельница была настоящей!
   Бизнесвумен дает показания, утверждая, что никакой акулы не было в помине. Вспышка Аниного гнева, ее лицо, взятое крупным планом...
   -- Взгляните, взгляните! А ведь она переживает из-за этого негодяя!
   Публика заулюлюкала.
   -- Посмотрите на ее глаза! Она в гневе! Она думает, что это лжесвидетель, а на самом деле это единственный человек, который во всей этой истории говорит истинную правду и ничего не знает о розыгрыше!
   -- Безобразие! -- громко сказала бизнесвумен со своего места в зале, срывая микрофон с лацкана жакета. -- Я не хочу принимать участие в этом злом фарсе! Вы не люди, вы нелюди!
   И под хохот на трибунах и почетных местах для высоких гостей свидетельница покинула зал, а Миносяева внесла в свой блокнот очередное замечание.
   Тем временем все узнали подробности телефонного разговора Ани и Нагафенова. Героиня розыгрыша умоляла сказать, была акула или нет. Смех в зале все усиливался.
   -- И вот сегодняшний день, господа зрители и телезрители! Он расписан буквально по минутам! Вот Анна Зайцева и ее друг Константин Архангельский приезжают к зданию Хамовнического районного суда, вот появляется наш ведущий -- вы видите? видите этот ажиотаж? -- вот последнее заседание, где нашу обвиняемую "оправдывают". Но нет! Анна уже чувствует: здесь что-то не так! На распутывание этого клубка загадок она подбивает Константина Архангельского. Розыгрыш близится к завершению. В игру вновь вступает Марина и сокрытые в тенях наши телекамеры! Ха-ха!
   Аня выходит из гримерной. На ней белая маска. На ней странный наряд -- алое платье с высоким воротником-стойкой, подпирающей затылок. На ней невидимая печать не этого мира.
   Она выходит на сцену и останавливается, щурясь и закрываясь рукой от бьющих в нее лучей прожекторов.
   Экран погас. Сцена потонула в море света.
   Тотчас со своих мест вскочили Муся Кошак, Животчинский и Кашин, сию же секунду отчаянно задирижировали клакеры, и публика, как это и положено восторженной публике, подняла страшный гвалт.
   -- Какой у тебя модный прикид! -- щупая ткань Аниного платья, поддела Кошак. -- На Черкизовском урвала?
   -- Хо-хо! -- добавил Животчинский. -- Несомненно! В секции "карнавальные костюмы"! Ах, Стеша в ауте! Держите, Аня, я дарю вам свой веер! Вы знаете, сколько он стоит? Это очень дорого! Пусть он будет у вас на долгую память о сегодняшнем дне!
   Аня машинально взяла в руку веер павлина-альбиноса.
   -- Вот она, наша героиня! Встречаем аплодисментами! -- возникнув на дальних рядах трибуны, Нагафенов направился к сцене. -- Здравствуй, Ананта! Ну что, ты помнишь наш уговор?
   Она прищурилась, сняла маску и вгляделась в него. Нагафенов отвесил ей поклон и, взяв за руку, церемониально провел на середину, оставив позади шипящую Кошак, вспотевшего Животчинского и аморфного Кашина.
   -- Ах, так ты до сих пор не вспомнила о нашем уговоре, месинара моего сердца? -- вполголоса пробормотал Василий, убирая микрофон. -- Погоди, не отвечай! Ребята! Дайте-ка кадры явления Марины к Архангельскому и нашего разговора с героиней по телефону. Госпожа Зайцева, боюсь, пропустила немного важных фактов из этого увлекательнейшего сюжета.
   Аня повернула голову к экрану.
   -- ...И вообще, я считаю, что надо эти деньги отдать Косте...
   -- Послушайте только, как благородна Анна Сергеевна! -- ядовито прокомментировал Нагафенов под хохот публики и знатных гостей передачи.
   Девушка ощутила знакомое покалывание в груди. Ее захлестнуло огненной волной, однако, все еще сопротивляясь, она сжала кулаки.
   -- ...Удар его хватил, вот из-за чего! Солнце, воздух, вода и алкоголь -- лучшие друзья инфаркта! Как говорится, чем больше самоубийц, тем их меньше, -- сказал Нагафенов на экране, а потом с дьявольской ухмылкой поднес микрофон к своему мобильнику, чтобы записать Анин ответ:
   -- Перестаньте кощунствовать! Человек ведь был!
   В последний раз окинула она взглядом истерически визжащий от смеха зал, потные полупрозрачные маски-рожи, шныряющие камеры и Нагафенова -- его плотского и хорошо различимого. Отшвырнула маску и веер стилиста.
   Уже припадая тяжелой грудью к полу, услышала, как высоко, за спиною, хлопнули огромные крылья, как в ужасе заорала публика, пытаясь уцелеть в огненном шквале, и как, покинув тело Нагафенова, взмыл в воздух Ваццуки в своем истинном обличии, в старых шрамах, когда-то оставленных такими же безумными людьми, как эти, и с оглушительным ревом смел раскаленным потоком то, что не успела сжечь она...
  
-7-
  
   -- И все новости к этому часу. Сегодня во время съемок очередного выпуска телешоу произошел крупный пожар в здании 66 канала. Прибывшие к месту происшествия пожарные успели затушить лишь хозяйственную пристройку. По предварительной версии, возгорание случилось в результате неисправности электропроводки в студии и несоблюдения противопожарных норм. Следствием отрабатывается также версия теракта, хотя никто из свидетелей в близлежащих зданиях факта взрыва не подтвердил. Напоминаем, что после семнадцати часов центр столицы затянуло густым туманом, по причине чего опереться на показания небольшого количества очевидцев оперативная группа не сможет. Высказываются также совершенно мистические предположения, но мэр Москвы Юрий Лужков призвал население не вдаваться в панику и придерживаться здравого смысла. Ведется следствие. А теперь к международным новостям...
   Щелк!
   -- ...а мы вернемся к вам после блока рекламы. Оставай...
   Щелк!
   -- Сегодня в Москве в районе Останкинской башни -- новое происшествие. Корреспонденты канала "Страна Гетто", конечно же, сразу выехали на место событий. Итак, мы на связи с нашим спецкором. Михаил?
   -- Да, Тамара, я на месте! Чудовищный туман! Как видите, мало что можно различить. Ко всему прочему из-за тумана очень плохо рассеивается дым...
   -- Вы нам главное скажите, Михаил...
   -- Главное -- пожарные нашли три канистры из-под бензина. Возможно, именно они и стали причиной пожара.
   -- Да нет же, Михаил, -- главное!
   -- Никто, увы, не выжил. Сами видите -- одни угли!
   -- А может быть, у вас есть случайный очевидец, Михаил?
   -- Конечно! У нас есть совершенно случайный очевидец, Тамара! Представьтесь!
   -- Светлана Николаевна я, уборщица вон из той телестудии...
   -- Канала "Блеск"?
   -- Ага, его! У меня тут брат работает, на кладбище. За могилками, значит, приглядывает. Ну я, значит, как освободилась, так и к нему, проведать. Только он мне навстречу, а там, за деревьями, вдруг как полыхнет! Етит, думаю... ыч, простите, бога ради!
   -- Ничего-ничего!
   -- Глядь -- а там горит что-то, столб огня, значит, прям до неба. А что горит -- в тумане-то не видать! Я уж грешным делом подумала, что "Блеск" наш, пфу-пфу-пфу! Как мы, значит, кинулись с братом сюда, он пожарным звонит, вызвать, значит. А тут вдруг из дыма -- раз! -- какие-то птицы, не птицы... Грома-а-адные! И в сторону башни! Не разглядела я, кого ж в таком тумане разглядишь?
   -- И брат видел?
   -- Так обязательно! Ящеры, говорит, летающие!
   -- Значит, ваш брат разглядел их лучше вас?
   -- Да он и помоложе, и дальнозоркость у него, а я близорукая. Наверно, разглядел, раз говорит. Он брехать зря не станет, не из таких.
   -- И что они делали на башне?
   -- Да кто их знает, окаянных? Саму башню-то не видать уже было -- и темно, и туман... Только полоски от освещения, да и то еле видимые...
   -- Вам спасибо, Светлана... э-э-э... Николаевна, а я снова на связи. Тамара?..
   -- И кто их знает -- птицы, ящеры?.. -- задумчиво бормоча, уходила прочь Светлана Николаевна, в сердцах плюнув напоследок себе под ноги: -- Все одно -- чертовщину развели, демократы клятые!
  
Эпилог
  
-1-
  
   Как неприкаянный, бродил по старой Москве Константин Архангельский, всеми силами стремясь понять, отчего так тянет его златокупольный храм Христа Спасителя. И войти туда входил, да только не становилось ему легче, и с каждым часом чувствовал он, как безвозвратно покидает его по крохам что-то, что было им самим. Костя считал, что помнит не все: несколько дней выпали из его жизни, и он помнил лишь эпизоды, хотя запоями не страдал никогда, да и помрачения рассудка его не мучили. Мать, Елена Михайловна, однажды звонила из Астрахани и просила напомнить, что именно просил он узнать от коллег в городе В***. Пожаловалась на память. Тут Костя и понял, что дело нечисто и что произошло что-то, изменившее жизнь его навсегда. Но в какую сторону? Ему казалось, в худшую.
   Прошла тягостная зима с новогодними праздниками без веселья и торжествами без величия. Город изо всех сил демонстрировал радость, и становилось ясно, что никакой радости-то и не было в помине.
   Странности произошли с Архангельским и в его театре. Еще в конце осени ему совсем перестали давать роли -- а он и не просил. Половина коллег с ним уже не здоровалась, как будто Костя по щелчку пальцев всемогущего факира вдруг обратился в человека-невидимку.
   К Новому году он успел набрать заказов и вместе с Верой, легко вошедшей в образ блондинки-Снегурочки, "дедморозил" все праздники. А потом стало совсем туго. Казалось Косте, что из всех прежних друзей не отвернулись от него только Толян, Ванька, Валерыч и, конечно, добрая Вера.
   И вот первого апреля, открыв электронный почтовый ящик, Архангельский увидел письмо, которое счел несомненной, да к тому ж без всякого остроумия шуточкой, а потому стер и забыл. Но адресант оказался настойчивее. Через две недели его послание ворвалось в квартиру Кости вместе со звонком почтальона, доставившего письмо в заграничном конверте, утыканное кучей оттисков и залепленное марками.
   -- Все будет хорошо... -- машинально пробормотал он и смутно почувствовал, как не хватает ему чего-то, связанного с этим "хорошо".
   В точности повторяя электронный текст, также составленное на английском языке, письмо было приглашением на съемки "в экранизации романа русского писателя Михаила Булгакова". Режиссера представили как "молодого и начинающего, но уже успевшего заявить о себе в Голливуде несколькими короткометражками".
   "Если Вы готовы рискнуть, м-р Архангельский, свяжитесь с режиссером вот по этому почтовому или этому электронному адресам. Номер его телефона"...
   Трубку поднял мужчина с приятным голосом и ответил на чистом английском:
   -- Алло? Майкл Палефф слушает вас!
   И Костя понял, что готов рискнуть и уехать хоть к черту на кулички ради того, чтобы сыграть в картине бывшего соотечественника роль "хорошего русского".
  
-2-
  
   Ариадна Сергеевна Миносяева была единственной из зрителей злополучного телешоу "Мегаприкол", кому удалось выжить и уцелеть в том пожаре. За это Ариадна Сергеевна бесконечно благодарила слабость своего желудка и шаурму, проданную ей пасмурным продавцом с солнечного юга.
   Перед самым началом пожара в студии несвежая пища сделала свое дело, и госпожу Миносяеву прихватило так, что ей едва удалось добежать до уборной. Но даже там, в кабинке, она слышала всё -- и смех публики, перешедший в истерический вопль, и грохот падающей аппаратуры, и страшный рев неведомых зверей. А когда в туалет потянуло дымком, Ариадна Сергеевна не стала напрасно блуждать по коридорам в поисках схемы эвакуации, а сделала пожарным выходом окно, грохнув по нему своей сумкой с ноутбуком.
   В отсветах огня увидела она силуэты быстро и легко удалявшихся прочь летучих существ и могла поклясться, что это были отнюдь не какие-нибудь орлы или коршуны.
   После этого свой загончик на графоманском сайте Ариадна Сергеевна переименовала, и теперь он назывался "И не горим, и не тонем!". Стала она частенько захаживать к уфологам, а в статьях писала о том, что телестудию Нагафенова сожгли драконы.
   Стоит ли удивляться, что через пару недель на пороге квартиры госпожи Миносяевой возникло два белых человечка, вызванных встревоженными соседями по лестничной клетке, которые все это время не были охвачены ее пристальным вниманием на предмет сбора денег в пользу голодающих летучих мышей, стрижей и голубей города Москвы, либо для борьбы с бесчинством несознательных граждан, что не желают ходить на выборы.
   Одним словом, вскоре в загончике Ариадны Сергеевны появился еще один заголовок: "Записки из Кащенко", и в этих мемуарах она обличала всех противников теории Дарвина, равно как и ее сторонников, и торжественно клялась, будто лично видела живых драконов, лишивших ее тихого семейного счастья с Василием Нагафеновым, который перед тем как сгореть на сцене, пламенно предлагал ей руку и сердце.
   Но с ней отчего-то уже никто не спорил и не ругался...
  
-3-
  
   С приходом лета Айшет становилась чуть веселее. Лето всегда напоминало ей о доме, воздух пьянил и кружил голову.
   И вот, придя домой после очередного пресного рабочего дня, она услышала в квартире трель телефонного звонка. Руки задрожали: если кто-то звонил на домашний, вести были очень важными.
   Айшет не сразу узнала голос сестры Лейлы, хоть и говорила та на родном языке. И не сразу поняла ее.
   -- Что, Лейла? Что? Скажи еще раз!
   -- Я говорю, с отцом нашим было плохо. Он теперь плачет и хочет, чтобы ты вернулась домой.
   -- Дада?
   -- Он говорит: "Я виноват перед Айшет, найдите ее, она самая моя любимая дочка, пусть придет и живет дома, если сможет простить обиду".
   Глаза Айшет засияли:
   -- О, Аллах! Не было обиды, так и скажи ему! Я сейчас еду, Лейла! Я прямо сейчас приеду домой!
   И только теперь поняв, как надоела ей и чужая квартира, и чужой серый город, и навязанная ей чужая жизнь, она бросилась собирать вещи.
   А город В*** даже и не заметил утраты, как ничего не изменилось и в столице с исчезновением нескольких селебрити. И психиатрическая клиника на Тепличной живет прежней жизнью по давным-давно установленному распорядку; и сын Ненароковых так и получает в школе двойки, предпочитая урокам велосипед и компьютерные игры; и дальнобойщик Леха, как всегда, курсирует на своем КамАЗе в Москву и обратно; и Надежда Ивановна Товарищ каждый вечер пересаживает своего пса на длинную цепь, а ее внук, Гоня-хакер, водится с загадочными людьми, приносящими ему загадочные заказы. И даже кондукторша старого трамвая не устает думать о том, как же ненавистны ей лица всех этих пассажиров, весь этот город и вся эта не заладившаяся жизнь.
   Впрочем, наверное, так и должно быть в мире Дуэ, покинутом настоящими хогморами?
   Или нет?
  
-4-
  
   Это был самый грандиозный праздник в Кирраноте за последние несколько сотен лет. Все-таки не каждый день правительница Целении сочеталась браком с правителем Цаллария и не каждый день мирились два издревле враждующих государства.
   Казалось, все жители мира собрались в Афросте близ замка правителей Ралувина поглазеть на свадьбу месинары Ананты и месинора Ваццуки.
   Благосклонно улыбнулась Ананта при виде своего телохранителя Айнора, и тот поклонился ей, едва скрывая обожание в глубине серых глаз. А Ваццуки удивил всех приближенных, спустившись к нему с трона и протянув руку.
   -- Благодарю, Айнор, -- сказал он. -- Вы сделали многое и будете вознаграждены.
   Телохранитель удивленно взглянул на него:
   -- Месинор?
   -- Не возражайте! -- и правитель Цаллария крепко пожал ему руку.
   -- Нет большей награды, чем служба вам, ваши величества, -- ответил тот, еще раз поклонившись и отступая.
   Влюбленными глазами смотрел Ваццуки на свою невесту и не отходил от нее ни на шаг.
   "Да, -- сказала она в тот день, когда, коснувшись шпиля чужеземной башни, они вернулись в родной мир, -- мы не вечны, меняются устремления людей и даже хогморы нуждаются в продолжении себя. Я готова заключить с тобою брак, Ваццуки, и вернуть в этот мир Пятого, став его матерью. Но знай: я не желаю кровопролития на Рэанате!"
   И Ваццуки склонился пред ее мудростью.
   Отгремели канонады по случаю праздника. Усталые, натанцевавшиеся горожане и гости Афроста разбрелись кто куда. И тогда зажглись факелы в ритуальном зале Оплота Ралувина.
   Неспешно приблизился к алтарю Ваццуки и возложил на него свой амулет -- большой черный камень с выгравированной в нем картой мира, материками Кирранота и Рэанаты. Между континентами, на острове Стонов, зияло узкое отверстие.
   Следом взошел Кей-Манур. Он вставил в отверстие нижнюю часть ключа в виде креста с петлей, а петля оказалась надежным креплением для хрустального черепа, установить который выпала честь тоже Кей-Мануру.
   Ананта погрузила свою заколку в углубление над переносицей черепа.
   Шесса надела на сооружение свой амулет.
   Череп воссиял. Свет бил из него, точно новоявленный родник. Хогморы стояли вокруг Алтаря и молчали.
   Ваццуки еще раз приблизился к сооружению и подставил бокал под светящуюся струю. Она переполнила его, излилась за края, и тогда правитель Цаллария поднес сосуд своей жене.
   -- За возвращение Альвинора! -- произнес он.
   Ананта прикрыла глаза и осушила бокал до дна.
  
-5-
  
   В покоях замка Ваццуки подхватил ее на руки и закружил по комнате.
   -- Тебе понравились обычаи людей Дуэ? -- спросил он, снимая маски с себя и с Ананты. -- Так подари и мне свой поцелуй! Подари и прости за тот глупый розыгрыш.
   Ананта глядела на шрам, исказивший его красивое от природы лицо и вспоминала ту безумную войну, пришедшую с зараженной Рэанаты. Она знала, что все тело его покрыто такими же рубцами, и даже крыло, из-за которого ему теперь так тяжко подниматься в воздух в истинном обличии. Непонятное, удушливое чувство захлестнуло ее, и она крепко прижала к себе Ваццуки, целуя в губы, в щеки, в лоб, гладя по волосам, обнимая:
   -- Я была наверху, но жизнь сбрасывала меня и вниз. Я знаю чувства людей, ползающих на дне. И если даже они находят в себе силы жить, любить и заботиться о близких, то смеем ли мы поступать иначе?! Да, я проиграла в нашем с тобой споре, я не верила, что люди способны вызвать во мне запретный гнев. Но и ты смошенничал, друг мой, ведь мы не уговаривались о путешествии в Дуэ!
   Ваццуки засмеялся:
   -- Но не уговаривались мы и о том, что его не будет!
   -- Не спорь!
   -- Хорошо, не буду, моя месинара! -- покорно признал он.
   -- То, что я видела в Дуэ... Нет, я не допустила бы этого похода на Рэанату! И обещай мне, что войны с дикарями не будет больше никогда!
   -- С легким сердцем, моя месинара! Тем более, Шесса обхитрила меня, и твой верный телохранитель каким-то способом, о котором я не хочу и знать, раздобыл амулет Альвинора...
   -- Люди могут больше, чем сами себе позволяют, мой месинор, -- Ананта снова поцеловала его. -- И, знаешь, мы должны дать им шанс...
   -- Хм! Дикарям Рэанаты или сумасшедшим Дуэ?
   -- А какая между ними разница, мой месинор?
  
  
  
  
Конец романа
  
Замысел: весна 2007 г. Написание: май -- сентябрь 2009 г.
  
  
ПРИМЕЧАНИЯ
  ________________________________________________________
  
Аллегории Обелисков Заблудших из романа
(слева - направо: Обелиск на границе с Цалларием; Обелиск на границе с Целенией; Обелиск Павшего, на континенте Рэаната)
  
  
 [] ...  [] ...  []
  
  
ссылка для меня
  
ТУТ РОМАН ПОЛНОСТЬЮ


Популярное на LitNet.com Е.Вострова "Канцелярия счастья: Академия Ненависти и Интриг"(Антиутопия) А.Завадская "Рейд на Селену"(Киберпанк) Я.Ясная "Невидимка и (сто) одна неприятность"(Любовное фэнтези) А.Кутищев "Мультикласс "Союз оступившихся""(ЛитРПГ) В.Кретов "Легенда 4, Вторжение"(ЛитРПГ) А.Верт "Пекло 3"(Киберпанк) А.Найт "Наперегонки со смертью"(Боевик) А.Демьянов "Долгая дорога домой. Книга Вторая"(Боевая фантастика) Грейш "Кибернет"(Антиутопия) Д.Сугралинов "Дисгардиум 6. Демонические игры"(ЛитРПГ)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Институт фавориток" Д.Смекалин "Счастливчик" И.Шевченко "Остров невиновных" С.Бакшеев "Отчаянный шаг"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"