Горбачев Юрий Николаевич: другие произведения.

Край стены у книжной полки

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-20
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Вторая часть книги "Нежный хадж"

  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  КРАЙ СТЕНЫ ЗА КНИЖНОЙ ПОЛКОЙ
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  ВТОРОЕ ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ
  
  
  Пора определиться с гражданством. Как поэту. "Из каких краев?" -- спросят. И застанут этим вопросом врасплох. Так вот, чтоб не застали - очерчу свои рыцарские владения границами территории позднепастернаковского, "августовского" края стены за книжной полкой. Не всей стены, а только самого ее края, куда падает "косою полосой шафрановою" свет из окна. Здесь - мой замок, в одном из донжонов которого я устроил свою алхимическую лабораторию. Здесь, сбрасывая запылившиеся доспехи, повесив на стену меч и арбалет, облачась в одежды чернокнижника, я произношу заклинания заставляю светящийся "магический кристалл" связывать меня с духами. Отсюда я отправляюсь в мир в хламиде странника, с посохом в руке. Сюда, в этот край стены, пройдя сквозь нее, я возвращаюсь после путешествий в дремучих лесах, где обитают уродливые карлики, великаны и эльфические существа. Но из всех мне нужно лишь одно --эльф-девушка-плазмоид. В грозовую ночь в чистом сжатом поле я вынимаю из ножен меч. Я поднимаю его к набухшей туче - и разрядом молнии девушка -плазмоид входит в мой доспех, мой конь вскидывается -и несет меня сквозь времена. Ее вечная сущность обладает свойством прожигать слои текучего Хроноса. И в то же время я просто смотрю на стену. На этой аскетичной стене нет даже обоев. Она абсолютно белая. Даже подрагивание на ней венозной тени от ветки тополя за окном не нарушает этой первозданной, как обломок античного алебастра, белизны. Это нирваническое ничто могло бы стать совсем пустым, если бы не соседство стеллажа с книгами. Их корешки с кой-где уже полустертыми буквами названий и имен авторов! Кокаиновый дурман книжной пыли! Мистика мраморных надгробий фолиантов, под обложками которых сокрыта кольриджевская И-в-Смерти Жизнь. Гравюры Доре, воспроизводящие подвиги сервантесовских героев. Похожий на диковинное членистоногое Рыцарь печального образа, психопатически склонный в мельницах видеть чудовищных великанов, а в деревенских дурнушках - несравненных Дульциней. Его оруженосец - Санчо(корреспондент "Да-да"). Антипод-- во всем...Входя в эту первозданную белизну, медиумический поток, подобно лазерному лучу входящему в пластину с "диффракционной картинкой", образует голографическое изображение, объемную, зыбящуюся фреску. Помню когда-то, когда я был молод и глуп, как гетевский студент из "Фауста", задающий вопросы мрачному магистру, а в результате получающий ответы от Мефистофеля, и затем, когда я работал лаборантом на "кафедре диэлектриков и полупроводников"(тогда я учился в НЭТИ) и моей обязанностью было делать снимки кристаллических решеток при помощи рентгеновского аппарата, я удивлялся чудесам "лучевого кинематографа". Пройдя, сквозь германиевую пластину, рентгеновский луч оставлял на фотопленке нечто вроде карты звездного неба, а голографическая фотография воспроизводилась, не смотря на то, что пластинка разломана надвое-просто объемное изображение становилось в два раза меньшим. При дальнейшем дроблении -картинка уменьшалась пропорционально фрагментам целого. Слово и даже звук - первичные "медиумические послания", подлежащие хотя бы частичной дешифровки путем замыкания "магического круга". Этот круг может быть ограничен Чернокнижником и его "духами", а опыт постижения запечатлеться лишь в инкунабуле. Может замкнуться между Поэтом и Музой и остаться сияющим мерцанием, принадлежащим лишь им, а может расшириться и охватить все человечество. Так рождаются пророки и одержимые. Будда, Христос, Магомет, Ленин, Гитлер, Мик Джаггер...
  
  Чтиво. Уединенное и созерцательное. За 25 лет тибетский монах достигает состояния бодхисатвы, масон поднимается на высшие степени посвящения, студент "преобразуется" в доктора наук, подобно "философскому камню", стараниями алхимика трансмутировавшему из свинца в золото. За 25 лет проститутка превращается в сексуального инвалида, "жена-пилочка"-в "лесопильный завод", дети из оруще-сосущих, нуждающихся в твоем почти что божественном покровительстве человеко-личинок -в агрессивно жаждущих самостоятельности и отчужденных энтомокрылых эгоистов, наркоман уходит из жизни, распадаясь. За 25 лет выпавшее мне и моему поколению, я трижды женился(почти как Йоко Оно, которая три раза вышла замуж, и, может быть, в чем -то приблизился и к сексуальным стандартам Элвиса Пресли ), побывал студентом двух вузов - первый из которых, нисколько не "поумнев" тоже ныне обрел звание "университета", подобно тому, как после Французской революции парвеню обзаводились артиклем "де". Любопытно, что на чествовании 125- летия Томского императорского университета, ректоры ТГУ и НТГУ выступили один за другим, а потом уж остальные-таков табель о рангах. За 25 лет мое поколение "сторожей и дворников" ( и я сторожил, дворничал, разгружал, налаживал новое оборудование, служил в оккупациооных войсках Варшавского Договора) перенеслось из эпохи, в чем-то аналогичной временам цивилизаций древнего Египта или инков и ацтеков Месаамерики во времена, в которых смешались черты "дежа вю" эпох от древнего Рима, средневековья, Ренессанса с фантастично-сюрреальными вкраплениями "нервов" компьютерных технологий и "нашествием" символов и "массовых галлюцинаций" постиндустриального фетишизма. Говоря о "моем поколении", я должен сразу же и оговориться. Мой опыт и опыт близких мне людей не принадлежит сфере "антиподов"--ровесников, которые сегодня занимают руководящие посты и "пилотируют" в бизнесе. Обозначившееся у "шестидесятников" "расщепление" на "номенклатуру" и "диссидентов", "гэбистов" и "подследственных" в нас -- их истинных детях по духу -- еще более обострилось. Поэтому картина поколения выглядит чем-то вроде сильно поляризованной "гантели", на разных концах которой - бывший космсомолец-номенклотурщик, перерождающийся не то в загнивающего буржуа, не то в римлянина эпохи упадка(иногда в нем проявляются средневеково-инквизиторские черты) -с одной стороны и тотальный "похуист", ищущий адаптации в сегодняшней обстановке -с другой. Возможно, эта антиномия - один из самых тревожных знаков. Наличие в одном поколении групп, чей невольный "диалог" напоминает разговор глухонемых - фактор тревожный, если не сказать содержащий в себе "гены" завтрашних потрясений.
  Благодаря "второй древнейшей" мне довелось пройти через целый космос людей, как минимум--через смену четырех идеологических парадигм - и остаться "самим собой"( во многом благодаря моим университетам, в которых ТГУ и НЭТИ, балансируя, возможно, так и не перевесили друг друга), а после долгих сомнений наконец понять, что моя судьба-быть в этом мире поэтом. Приоритет и первичность поэтического восприятия-- в чувственном. То, что не удается объять грубым "рацио", зафиксировать показаниями приборов, хоть загляни в самую глубь макро-или микромира - познается с помощью предчувствий, тревожных состояний, озарений. За эти 25 лет можно было почувствовать, как благодаря алхимии киллеризма свинец действительно обращается в золото, а этот "благородный металл", распадаясь, образует "зелень". В полной мере ощутить, что "красный лев" алхимиков, без которых невозможны трансмутации -это человеческая кровь. Что -СМИ с его знаково-символическим арсеналом -Каббала и реторты с булькающей в них жидкостями, а толпа-Голем. Понять окончательно( а когда я был ефрейтором связи в ГСВГ и бегал с катушкой по аэродрому Ютербга, откуда в свое время сбежал, спасая свою жизнь еще только начинавший карьеру "маг всех времен и народов"Гитлер), что все в этом мире взаимосвязано и фантастично скоммутировано -и что, размотав тогда катушку и подключив ее к армейскому телефону, я, быть может, протягивал трубку и давал связь не какому-то там генералу группы советских войск в Германии, а прямиком в руки Адольфу Шикльгруберу, желающему дозвониться к нам, сюда -в 2003 год. В армии я дослужился только до ефрейтора, но привез оттуда чемодан рукописей и исписанные странноватыми стишками блокноты. К примеру: " Нет в том вины, что топишь себя в вине. Живешь ты на Венере, а я на бэтээре." Этот стишок я послал из Дрездена другу -однокласснику, который служил на советско-китайской границе. И он мне регулярно слал ответы. Позже мы жили в одном городе-и у нас не возникало никакого желания видеть друг друга. Не фантастика ли? Еще в этом дембельском чемодане был альбом, в котором на страницах из кальки я рисовал тушью и раскрашивал фломастерами налагающиеся одна на другую каритинки. Исходным материалом были журналы. Я подбирал самые символические и философские картинки и совмещал их с элегическими изображениями образа советского война. К примеру-по теряющейся в дали дорожке идет Альберт Энштейн в длинном пальто. У него в руке скрипка в футляре. Рядом лицо Девушки Ждущей. А в сторонке - забор и выглядывающие из-за него готические шпили, кирхи, которая "оживала" кажбый раз 20 апреля. И поэтому я хорошо запомнил дату дня рождения Гитлера. В этот день крепко пьющий офицер из политработников давал особые инструктажи. Еще в том дембельском чемодане я вез домой куклу Санта Клауса, которую подарил Девушке Ждущей. Собирательный образ Девушки ждущей, в котором слились образы трех писавших мне в армию письма одноклассниц, преследовал меня в течение всего двухлетнего затворничества в казармах, где когда-то по видимому располагались какие-то элитные части СС. Еще одна странность. Позже я работал лаборантом на сопредельной кафедре, где одна из трех-четырех ипостасей Девушки Ждущей-одуревающе красивая и самоуверенная альпинистка-кибернетичка, окруженная кавалерами, осцилографами, припаянными к транзисторам разноцветными, как елочный серпантин, проводами -доучивалась, познавая загадки мироздания уже и с помощью раскаленного паяльника никак не реагировала на появление фантома ее писем-дембеля . И я, робея, не мог двух слов связать, когда сталкивался с ней. О каком-то продолжении нашей "армейской сюиты" -не могло быть и речи. А спустя годы даже не хватило духу написать рассказ "Санта Клаус в Дембельском чемодане" -- пока не хватило. Про все это-про брусчатку, розы на газонах, запахи цветущих акаций и каштанов, смешанные с совершенно фантастической тоской по Девушке Ждущей, которая воплощалась то в фотокарточку одной, то в пахнущий как-то по-особенному конверт с письмом другой. Мистика почты! Марки-мотыльки. Энтомология с географией и еще чем-то, чего не передать. Письмо, пролежавшее в ящике стола десять лет, припрятанное от посторонних глаз. А потом порванное на мелкие клочки, как жуткая улика. Что в нем? Какая масонская тайна? Если там даже нет -ни "люблю", ни "целую", ни "жду ответа, как соловей лета"? Да ничего-просто буковки написанные рукой, к которой должен припасть тот самый Рыцарь, что отправляется в путешествие, чтобы пройти сквозь мрачный лес, сразиться с Драконом и чудовищами одиночества, а сами буквы это иероглифы вечности уже той руке не принадлежащие. А сама рука... Надорвать конверт. Прикоснуться к листку, которому прикасалась она. Это , конечно, даже не то что "секс по телефону", когда голос звучит просто как эхо из глубин вечности, зов и обещание чего-то несбыточного. Но -почерк. Его неповторимость. Слова, обретающие символический смысл. А слова, написанные любящим человеком, -- стократ. Ведь по всем спиритическим теориям-рука медиума с гусиным пером, карандашом, ручкой - напрямую "закантачена" на бумагу. Странные эти -романы в письмах с Девушками Ждущими( и никогда не дожидающимися), с которыми так никогда и не было никакого секса, словно всех нас соединил хороводом возле новогодней елки тот самый смешной и в то же время такой ужасный Санта Клаус, скоммутировав нас в виде живой гирлянды. Важны были разряды, посылаемые нами рдуг другу, а не сами мы. В нас жила перетекающая из одного алхимического сосуда в другой плазма. Сидящий в чемодане волшебник Санта-Клаус, оживал благодаря этому медиумическому сеансу, посмеиваясь смотрел на игру этой гирлянды, читал, как заклинания, мои стихи-абракадабры( "ведь там на солнечной поляне живут земляне-родендряне") и колдовал, колдовал, чтобы выколдовать моих последующих медиумов.
   Ну а как же-компьютер, чудеса Интернета? Думаю, что электрогитара не отменяет "Рамиреса". В книге -- своя ,в письмах и рукописях-своя, в компьютере-- своя мистика. Книга и компьютер дополняют друг друга, как испещренный "рунами" камень или алхимическими символами фолиант чернокнижника может дополнить содержащий в себе волшебную силу магический кристалл. И то и другое может "продвинуть", а может и "задвинуть". Вместе-это двойная сила. Может созидать, может и разрушать. Соратник по литературно-графоманским мукам и скудным радостям "второй древнейшей" так завис в сетях и столько накачал читательских рэйтингов, что "не заметил", как жена ушла к другому. В сетях "летал" ночами, отдавался Роботу-копирайтеру в пору, когда заглядывают в окна складывающиеся в зодиаки, роковым образом влияющие на судьбу созвездия, подглядывает рождающая оборотней полнолуния Селена. Вот жена и "обернулась". Как волнующая женская жопа из мамлеевского рассказа в конце концов обратившаяся для его героя в звезду. В недосягаемую блестку на небе, в лунную волчицу, выломившуюся из постели, разделяемой муженьком с "магическим кристаллом". Книга -ближе, интимнее, сексуальнее порнографических сайтов, куда в конце концов перетекла сперма сублимированных монашествовавшим в ночных бдениях компьютерным "наркоманом", туда, туда- к разложенным, как в мясных лавках на базаре гениталиям. И все-таки "Самиздат" "библиотеки Мошкова" пока что единственная возможность выйти в информационный "космос" абсолютно бесцензурно, растекаясь по "сетям". Если, конечно, не считать за цензуру растворение в нарастающем вале тысяч и тысяч "претендующих" на роль сетевых Алистеров, микроскопических "пелевенят", "сорочат" и "мамлючат". Если "по определению" уже цензурой является то, что у чудовищного количества вчерашних "бойцов" "самой читающей" -нет и вряд ли в ближайшее время будет финансовая возможность бродить по "сетям" в поисках откровений новоявленного "Иоанна Богослова". И все-таки. Среди "компьютерных барабашек", на этом шабаше, Брокене "пользователей, стало как- то веселей, чем в движении сквозь строй издателей-держателей акций книжного рынка, который судя по всему никогда не произведет на свет никакого "знакового автора", хотя ими и объявляются время от времени те или иные персонажи. В этих струях "компьютерного фольклора" столь же приятно "промывать жабры", как после официозной "разрешонки" -- в прокуренном анашой "квартирнике" безвестных рокеров.
  
  Но книгу в такой тусовке скорее раскурят на самокрутки, чем станут читать. Слишком много труда-глазенки напрягать, проще затянуться, уколоться. И все-таки... Книгу можно положить под подушку. И я просто впадаю в транс, когда представляю казарменные чертоги прикупленной "Юкосом" филфаковской общаги на Ленина- 49, под подушками у обитательниц которой -"Мастер и Маргарита", "Процесс", "Степной волк". В такой ситуации Кафка и Гессе будет сексуальнее Овидия и Маркиза Де Сада. Хотелось бы написать "Книгу для держания под подушкой". Такая инсталляция - дороже антибукера, признание посильнее лауреатства престижной премии. Ну а если книга читается в ванной...(Газеты частенько читают в клозете-тут даже есть рифма--и это вполне достойное для них место). Но, получив известие о том, что моя рукопись была удостоена прочтения в ванной, - я понял, что эта спонтанная инсталляция лучше любой устной или письменной рецензии. Я представил погруженное в морской голубизны "зеркало воды" прекрасное ню. Все подробности топографии влажного, согретого теплой водой тела. Листки в мокрой руке, возможно, только что трогавшей бедра, живот, "мысок Доброй Без-одежды" под ним. Я представил, как поблескивающие в полумраке глаза движутся по траекториям строчек, а рука гладит упругие соски, я увидел, как кошачья лапка с выпускаемыми из подушечек коготками ворошит волосы на лбу и затылке, как скользя вниз по животу, ладошка и, нырнув плескучей рыбкой, подныривает...Как падает в воду лист и, намокая, обращается в парус терпящего бедствие пиратского галиона, на волнах которого меня тащит к двум выглядывающим из воды вершинам вулканических островов...То ли воспарения -- в Алтай твою мать, то ли в болота Тувы, глубокие, засасывающие. Такая судьба рукописи или испорченной сыростью книги -истинная мечта поэта...
  
  Книжная полка-не просто один тонкий, как волосок, проводок-это гигантский коммутатор, через который я имею возможность непосредственно сообщаться с "параллельными мирами". Анахронизм, тем вернее сближающий нас с засевшими в своих мансардах и донжонах алхимиками и чернокнижниками. Отворяя книгу тома, будто бы отворяешь скрипучие, на заржавевшие петли навешанные двери в мир, где толпятся твои "медиумы". Этот мир - реальнее реального. Кант в буклях парика. Ницше - с его отвислыми усами. Страшно похожий на вредного знакомого журналиста Альбер Камю. Тартюф в юбке --Екатерина вторая. Колдунья Мэри Шелли, в экстатическом опъянении слепившая своего Гомункулуса- Франкенштейна. Коварство обольстительниц и шалости добрых фей. Среди них чувствуешь себя, как среди филологинь-щебетуний во время сельхозотработки в Чилино, где они "оборачивались" в буколических пастушек...
   Буквально на днях, открыв, что мой солирующий медиум -- учительствует в школе - с радостью обнаружил еще одну "шалость феи" - в ряду бесконечных, завораживающих капризов. Я вдруг увидел себя сидящим в школьном классе. Май. В окно светит солнце. На ветке произносит монолог Чацкого скворец-денди. На доске, над затылками -в стрижках и косичках надпись округлыми буквами, мелом "Что такое счастье?" Учительница склонилась над классным журналом, лица ее не видно, но если она его поднимет -это будет лицо египетской богини Сатис из учебника по истории. Белый лист в синиюю клеточку. Тень тополя и скворца на нем. Вместо того, чтобы писать сочинение, я обвожу ветку, скворца, пририсовываю птице голову богини с волосами-крыльями-на меня смотрит фантастическая птица Сирин. Ее подведенные сурьмой глаза уставились в бесконечность. Ее алые губы шевелятся. Чуть слышным голосом она напевает что-то вроде колыбельной-завораживающую песню Сирены-Сирин. Я проваливаюсь в сон и оказываюсь в университетской аудитории. Этот профиль - рядом. Профиль египтянки. Абсолютно кошмарное платьице Девушки Ждущей, сквозь которое видно все. Лекция усыпляет. Что-то о фонетике-науке первородных звуков. Квантах божественного замысла. Атомах инфернального. Алхимия. Тензор. Интеграл. И вдруг это же лицо, эти же волосы - фантомом ткущейся темноты. Опять окно. Опять ветка. Светит луна. Тень на стене. Скворец улетел. Сейчас и она улетит-оттолкнется --и...
  
  Только магия чтива способна преобразовать белые кристаллы извести, которой была побелена стена в студенческой общаге филфака, в дышащий духами и туманами фантом блоковской незнакомки. В этой абсолютной равнинно - снежной, как незапятнанный жирными пятнами холст, белизне, как в куске паросского мрамора угадывается фидиев Лаакаон с его сыновьями и змеей. Вырастает из песков Троя. Прячутся в темноте деревянного коня, "внедрившиеся" в его гулкое нутро, подобно вирусам в здоровую клетку, ахейцы. Гомеровские герои проникнут внутрь города, который потом откапает такой негероический Шлиман и превратит древний курган в нечто вроде лунного кратера. Таковы метаморфозы времени. К пятидесяти годам становится понятно, что в "реке времени" есть токи и противотоки, что стоит только войти в противоток, как тебя потащит вспять - и уносимый, ты увидишь, как времена мелькают вокруг тебя, подобно залам музея.
  
   Маг-оператор
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  I. ВОЗВРАЩЕНИЕ КАЗАНОВЫ
  
  
  Печальный извращенец -он все-таки вернулся,
  а то ведь отбывал в иные времена,
  вчера у букиниста я на него наткнулся,
  листал тома старинные, шепча, -- и вот те на!
  
  Блуждающий фантом, слепившийся из грез
  гризеток и маркиз, львиц светских и цветочниц,
  ты словно сон гашишный, к ним под панье пророс.
  О, мрачный виртуоз ударов шпаги точных!
  
  Сквозь толстый корешок спеша просунуть ногу,
  сквозь ломкие листы и типографский шрифт,
  он чтение занудное к нежданному итогу
  привел. Мы с ним вдвоем мимо собора шли.
  
  Готического шпиля штык -- в барочных тучек мякоть,
  как шпаги в бок вельможный в брабантских кружевах.
  Какая невозможная в Париже вонь и слякоть!
  А он тащился рядом, чтоб пить и гужевать,
  
  чтоб в спальнях воевать, чтоб драться на дуэлях,
  чтоб из тюрьмы бежать, чтобы писать роман,
  обмакивая страсть в податливых дуэний,
  как бы перо в чернильницу, и , веруя в обман,
  
  испанского сюжета, готовить инквизиции
  богатый матерьял для обвинений и,
  бесплотно растворясь, скрываться от полиции,
  чтоб в ста местах явиться хотя бы на мгновение.
  
  Вломясь в тюрьму трюмо, сметая роту склянок
  с духами, притираньями, помадами и мазями,
  он уносил мечтательниц на коврики полянок,
  чтоб одарить замужних - цветочными экстазами.
  
  С зашарпанным столом устав совокупляться,
  расплывшись по листам чернильными разводами,
  он вновь не уставал по простыням спускаться,
  чтоб гордо удаляться, пока мужья разводами
  
  грозя счастливым женушкам, метались у каминов,
  желая вслед за Дьяволом лететь через трубу,
  и снова завоевывал вершины кринолинов,
  шипеньем стеарина вползая в их судьбу.
  
  Пока перо скрипело, пока чадила свечка,
  пока на сковородке плясали караси,
  о, как же трепетало замужнее сердечко,
  и как проникновенно в такт брякал клавесин!
  
  Томск-Новосибирск, надиктовано сущностью Дон-Жуан через Сатис
  
  
  
  
  
  II.В ПОИСКАХ УТРАЧЕННОГО
  
  
  
  "Её сон распро
  странял вокруг меня нечто столь же успокоительное,
  как бальбекская бухта в полнолуние, затихшая, точно озеро, на берегу которого чуть колышутся ветви деревьев, на берег которого набегают волны, чей шум ты без конца мог бы слушать, разлегшись на песке."
  
   Марсель Пруст
  
  
  
  
  1.
  
  Ну что такое Пруст? - потраченное время
  впустую. Куст акации у самой, у воды.
  Меж чтением и ленью труднейшая дилемма.
  И оводы. И надо до среды
  всех авторов прочесть, которые творили,
  подробности фиксируя дотошно.
  Сон с явью, даль и близь, как игры с "или-или."
  Моллюск в прибрежном иле,
  закрывшийся поспешно.
  
  Июльский ветерок. И солнце летних сессий.
  А la cherche la temps...Но вряд ли отыскать.
  И стрекоза кружит, чтоб на тебя усесться,
  как на холмы до одури прогретого песка,
  как на травинку, веточку, на стрелку телореза.
  И резкость наводя, следят ее глаза,
  как по воде рассыпанные блестят богатства Креза....
  И все, что не блестит, то несомненно-"деза"...
  Сезамм, откройся! Отворись, Сезанн!
  
  Впусти в свой мир сазаний, где чешуею радужной
  дробятся по воде кусты и облака,
  где небеса синеют, круглясь наивной радужкой
  над ивами...И тянется рука
  мгновения - гранить, полировать и, щурясь,
  щуренка золотого, вставлять в кристалл волны,
  и что нащупает ступня, в воде по илу шарясь,
  жемчужину, булыжник, грань иль округлость шара
  мы угадать, конечно, не вольны.
  
  Природа-ювелир. И тщательней огранки
  не может быть, чем замысел лукавого творца,
  и музыки хрустальней, чем птичьи перебранки,
  и янтаря нежнее, чем твоего лица
  текучее свеченье в оправе золотого
  нутра в утробе утра, снов, водорослей, трав
  заглоченных, как рыбиной мальки ручья витого
  и зачатых опять в молоках клейких слова,
  в икринках смысла. Или Пруст не прав?
  
  
  2.
  
  Две нимфетки, читающих Фета.
  Тишина, как раскрытый рояль
  в честь гастролей заезжего лета
  безбилетного - в наши края.
  
  Две студентки-два чудных мордента
  в две руки-за форшлагом форшлаг,
  два момента для ангажемента,
  в час, когда обеспечен аншлаг.
  
  Все разыграно, словно по нотам.
  Облака. Стрекоза. Мотылек.
  Каждый цвет, каждый блик, каждый атом,
  каждый смысл, между крылышек- строк.
  
  Не спугну. Не дерзну. Не осмелюсь.
  Не дотронусь до крыльев слюды.
  Если даже на книгу уселась-
  буду рифмы сквозь крылья следить.
  
  Если даже, дрожа и мигая,
  миг за мигом, сластя, как драже,
  налетев то одна то другая,
  будут снова взмывать в вираже.
  
  
  
  3. ЭКСПРОМТ ДЛЯ ТВОЕГО КОНСПЕКТА
  
  Студенточка, гордячка, задавака,
  копилка мыслей, цитадель цитат.
  Какого мифа, века, зодиака
  твой взгляд? Каких веков и дат?
  
  И прошлые и новые века
  даруют эти губы и рука.
  Вмиг - разноцветьем солнечного спектра,
  как дождь страниц из твоего конспекта.
  
  Томск, 1977-78
  
  4.ПРОБУЖДЕНИЕ
  
  Качнется веткой -- что забылось,
  начнется снов неясных вязь,
  очнется мир, проснуться силясь,
  но все еще не пробудясь.
  
  Тенями, по обоям комнат
  в потоках света заснуют
  сквозные кроны , силясь вспомнить
  листву забытую свою.
  
  Накатит гомон, мерно ширясь,
  будя невольно по пути
  все, что пока не совершилось,
  но что должно произойти.
  
  Он, этот гомон-- голым гномом
  в тебе, свернувшись, спит сейчас.
  И ты--та -- в ком он --в дреме комнат,
  как он в тебе-- спишь в этот час.
  
  Томск, 1978г.
  
  5.
  Были голубые дни,
  были --черные...
  Сядь напротив, улыбнись,
  говори о чем-нибудь.
  
  Надоело мне сносить,
  чтоб в меня ломились,
  загляни в глаза, спроси:
  "Как живешь, мой милый?"
  
  Вон-- за стеклами пурга
  растеклась потемками,
  и , кружа, шуршат снега
  кружевами скомканными.
  
  Вот и канули они
  в этом снежном месиве
  нескончаемые дни.
  Вот и снова вместе мы.
  Томск, 1978 г.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  ПО ТУ СТОРОНУ
  
  1.
   И снова доводишь до этой черты,
  здесь есть лишь один поводырь--это ты,
  есть только один поводырь, но не мой,
  один господин, но из притчи иной.
  
  Я руку тяну в темноту --достаю,
  лишь пальцами пальцев касаясь,
  и все ж за чертой неподвижный стою,
  от мрака прозренья спасаясь.
  
  2.
  
  Нет доводов и аргументов.
  И суть текущего момента
  еще пока что не ясна.
  Она понятна станет позже,
  и, обнаружив сотни тождеств
  в нестройной ряби зыбкой яви,
  прозреет план, напишет главы,
  и обрастет глаголов кожей,
  но это все же будет позже.
  
  Ну а пока нет аргументов
  и суть текущего момента
  пестрит наплывом слов и лиц,
  ненумерованных страниц,
  дождей и облаков, и веток --
  без букв, поправок и пометок.
  
  3.
  Лгут карты, загсы и билеты,
  пытаясь все предугадать,
  предначертать и сделать вывод --
  любовь и смерть и срочный вылет
  фиксируя. И тут же масть
  чернеет на глазах --и черви
  крестями стали. Гулкий мост
  прошел сквозь мозг. Слова никчемны.
  И города, как поезда,
  и слово "нет" в значенье "да".
  Сместились временя и лица--
  все только миг оконный длится.
  
  1979 г.
  
  
  
  
  
  ПЯТЬ МНОГОЗНАЧИТЕЛЬНЫХ СТИХОТВОРЕНИЯ
  
  1.СМЕРТЬ
  
  Беззвучно отворившаяся дверь,
  пустая комната,
  отсутствие стены
  путь преграждающей,
  свободный выход к звездам.
  
  2. ПЕРСПЕКТИВА
  
  Перспектива стать тем-то и тем-то,
  перспектива преждевременного старения
  и облысения,
  обзаведения животом,
  а потом
  и инфарктом,
  и перед нелепостью
  перспектив
  быть поставленным,
  как перед фактом.
  
  3. ПЕРЕПОЛОХ В САДУ
  
  Облепленные сплошь
  улитками улыбок
  в прожилках озабоченности
  лица.
  Улитки начинают шевелиться
  лишь стоит появиться
  садоводу.
  
  4.
  
  Сквозь утро янтарное пробившийся луч --
  случаен,
  крона тополя обрезана подоконником,
  но это не висячие сады Семирамиды.
  Одиножды один-- всегда один --
  самая жуткая закономерность.
  Янтарный куб, отлитый квадратом окна
  проходит сквозь стены,
  притягиваемый твоим голосом.
  
  
  
  
  5.
  
  У слов двугубое немое шевеленье,
  в них повеленья нет и вдохновенья,
  сквозь дырочку игольную зрачка --
  не вижу,
  и побрякушки слов на нитку нижу
  для четок в желтых пальцах дурачка.
  
  
  1979-1982 г.г.
  
  
  
  
  
   МОЛИТВА СТУДЕНТКИ НА ЧТЕНИЕ ЦЕЛОЙ КУЧИ КНИГ
  
  
  Я буду твоей госпожой Бовари,
  ты только не трогай меня за колени,
  а лучше стихами со мной говори,
  я млею от сладкой, тягучей Вер-лени!
  
  Тень клена, хоть ты помоги одолеть
  кирпич фолианта. Ведь я засыпаю.
  Ты все же берешься меня оголить-
  ресницей к реснице совсем прилипаю.
  
  И там между слипшихся этих ресниц
  шевелятся лапки, добравшись до смысла
  сплошных лепестков, бесконечных страниц,
  как будто, шурша, стрекоза-коромысло
  
  прорвавши хитин, вылетает на волю --
  вот тут и приходит проказник Жюльен
  к такой неподатливой девушке Оле
  Ильинской. Но все вы, мужчины -жулье!
  
  Ходила ль с Сорелем она или с Вронским,
  чтоб в сене купаясь, как Маша, - в санях
  лететь, чтобы церковь злаченым шевроном,
  в которой короной венчалась на днях.
  
  В конюшне ль, в гостиной - с отцом или сыном,
  в портретной, в каретной, прикрывши глаза--
  того не опишут Бальзак с кофеном -
  тем паче за окнами -дождь и гроза.
  
  Не будет дешевле - чем с Марьею Шелли,
  он встанет, как прежде вставал Франкенштейн.
  Он хлынет, чтоб брызнуть сквозь дыры и щели,
  как лепет младенца, как бред алкашей.
  
  Жестокий, как Стокер, коварный, как Варя,
  как Мелихов Гринька прямой и простой,
  как блики в замятинском бык- самоваре,
  как бачки гусара, что к нам -- на постой.
  
  
  
  
   МОНОЛОГ РАГОЗИНА
  
   Владимиру Сорокину после просмотра "Dostoevsky-trip" ( путешествие) в театре "Красный факел"(по наущению корреспондента "Да-да") и "достоевцу" Юрию Тетерину после ночи с 12 на 13 октября 2003 года , проведенной с 12.00 до 03.30 на его квартире
  
  
  Настасья Филипп-на, пожалте в магАзин,
  я ваши красоты желал б приобресть.
  Иль я не купчишка, иль я не Рагозин?
  Што -- Мышкин из книжки! Горячечный бред!
  
  Ну што ж из того, што была в содержанках?
  Ведь мне же не жалко! Коль пользовал кто.
  Ты будешь ходить у меня в брыллиантах!
  И новое справлю, конешно, манто.
  
  Ты в спаленку будешь входить в пеньюаре,
  цыганы с гитарами будут встречать,
  ты в гриве волос, как царица в тиаре,
  а я от восторгу изволю кричать.
  
  Какие, Настасья Фиппна, здесь тОрги,
  ведь мы ж не в оценочной, ежли банкрот,
  вчера вот брыльянтишко выкупил в морге,
  извольте -на пальчик, а я словно крот,
  
  забьюсь в уголок , чтоб тобой любоваться
  мой камень - граненый в две тыщи карат,
  толь кара, то ль радость - дозволь разобраться,
  а пуще -- от нежности пылкой сгорать.
  
  Настасья Филипп-на, ну што в кошки-мышки
  играться? Вы грацией взяли сполна,
  к тому же на складе скопились излишки
  пеньки неликвидной - и чувствий волна
  
  сильна, словно шторм. Знаю вы -не девица.
  Чему ж тут дивиться? Возьму и такой.
  Где ж Ев напастись? Впору мне удавица,
  обвившись, как Змием, гнилою пенькой!
  
  От страсти сгораю, как крыша сарая,
  как пачка в камине -- скрыпучих банкнот, а
  никак не сгорю, между адом и раем
  зависнув, как отблеск в зрачке идиота.
  
  
  
  ПЕСЕНКА ПЕДОФИЛА
  
   моим факультетским подружкам
  
  У старшеклассницы лобок, как голубок,
  как будто про Наташу сочиненье
  Ростову. Даже если голубой,
  то все равно, конечно, вскочит на нее.
  
  Глаза ее, как ментики гусар,
  синее не бывает в Шевардине...
  Да, Льюис, да Кэррол, да , милый сэр,
  она пока что мисс. И в этом чине
  
  она бежит лужайкою цветов
  в чулочках, чтобы прыгнуть на колени,
  и сказки слушать. Нет, Кэррол, не то,
  что сочинил ты, маясь в сонной лени!
  
  Зачем ребенка Кроликом пугать?
  Зачем стращать ее Котом Чеширским?
  Ведь это все равно что из рогат
  ки-в Луну. Или же гладить против шерстки
  
  волну, в болоте шаря карася,
  чтоб отыскать Наташину коленку,
  чтоб выше, выше по бедру скользя,
  вновь доводить до твердости полена
  
  ваш джентльментско-княжеский набор...
  Не лучше ль под Шенграбеном валяться,
  ушедши в детский лепет, словно в бор
  по ягоды --и больше не стреляться
  
  с придурком Пьером. Сослепу пальнет
  да угодит жюль-верновским снарядом
  в Селену... Как же сладостен полет
  фантазии , когда, ты, крошка, рядом!
  
  Ты бантики, как крылья стрекоза
  расправишь и нескладными ладыжками
  топорщась, мне положишь на глаза
  две тонкие прозрачные ладошки.
  
  Я расскажу тебе про этот мир,
  увиденный сквозь перепонки лапок.
  Жук-маршал. А кузнечик-канонир.
  Корабль пиратский -мой дурацкий тапок.
  
  Спасибо, за блаженство, дорогая!
  За глаз твоих прозрачность. Удиви-
  тельная! Вот потому в оргазме содрагаясь,
  всем телом на веревке: "Удави-
  
  те меня!"--кричу, но гниль коварная стропил
  в имении, пропившего наследства
  смягчает наказанье...Педофил!
  Так я наказан без суда и следствия.
  
  
  
  ОРЛЕАНСКИЕ НАПЕВЫ
  
  
  1.МОЛИТВА ДЕВЕ-ЖАННЕ
  
   "Когда затлел костер и поднялся дымок..."
   "Орлеанская Дева" , Поль Верлен
  что-то из Майринка
  
  
  
  
  Жанна, Жанна, летим до донжона! Ни жена, ни любовница, не-
  жнокрылее, чем махаон -- в плащанице, как птица, во сне
  войска латников, грезящих, спящих, полумертвых, давно неживых,
  за тобою над полем летящих, чтоб войти, словно в храм, в дежа вю.
  
  Где же было все это? Когда же? На каком, на таком на веку?
  Два мальца перепачканных в саже. Печка. Свечка. Салазки в снегу.
  Запах елки. Морковина -носом. Костяною рукою -- метла.
  Здесь такие пылали заносы снеговые, что выжгли дотла
  
  этот край, где костры провидения обглодали меня до камней,
  ты ко мне что ли, а, привидение? Неужели? Теперь нет сомне-
  ний, что меня ты ждала в этой башне, сквозь могильные плиты сочась,
  расскажи, как тебе было страшно, как в руке трепетала свеча,
  
  когда ты проходила сквозь стены, как топился податливый воск...
  Мы лишь смрад загнивающей Сены. Только войско средь орд твоих войск.
  Лишь туман. Пар из колбы алхимика, обретающий множество черт.
  Силуэты Поэта и Схимника, сквозь которых вихляется Черт.
  
  
  Жанна, Жанна! Ведь ты коронована, а не дОфин! В короне костра
  твое войско тобой околдованное за тобою уходит в астрал.
  И бормочет заклятья алхимик. И рыдает пропащий монах.
  И шевелится что-то в хитине, чтобы сделать решающий взмах.
  
  А пока расправляются крылышки, а пока сквозь доспехи не дар-
  ом мы стучимся, как пар из под крышки,-- из цветка уже каплет нектар,
  и над Сеной миазмами гнили расползается сонный Париж,
  запашистый, как сена навильник, Жанна, Жанна ты снова паришь!
  
  Я лежу возле рва, запахавшись в запах тлена, в могильную вонь,
  вновь готовый идти в рукопашную -твой фанатик, твой латник, твой воин.
  Так лети - мы последуем тучей, все сметая, сжигая, губя,
  чтоб над Сеною хмурой, текучей, вдаль летящую видеть--тебя.
  
  13 - 20 сентября 2003 г. , надиктовано сущностью Ланселот через медиумов Ирия и Сатис
  
  
  
  
  
  
  2
  
  Кленам вынесен все ж приговор,
  не сносить им листвы, не наляпав
  пятен крови, - идут под топор,
  сколько б ветру ни дали на лапу.
  
  Знают все, что они колдуны,
  что во сне приходили к девице,
  чтобы трогать ее колтуны,
  перед тем, как взялась удавиться,
  
  и вещая скрипучим дуплом,
  клен-уродец трещал, что он -дОфин,
  но ошибся - и вот -поделом --
  всею кроной - на аутодафе.
  
  Хворост веток пластает, да так,
  что уже ничего не добавить.
  И окно, и подвал, и чердак
  умиляются этой забаве.
  
  Разбросают по ветру золу,
  разберут почерневшие доски.
  Только будет торчать на колу
   голый ствол да гулять отморозки.
  
  
  
  3. ПЕРВЫЙ СОН РЫЦАРЯ
  
  Снами в руку навру про любовь, про такую большую и замковую,
  словно нити бегут по ковру - побежишь босоногой пейзанкою.
  Буду рыцарем в латах сверкать, в гобеленовых дебрях дремучих,
  только разве во сне доскакать, хоть и клячу забессамомучав?
  
  С нами крестная сила и сонмища гадов -летучих посланников,
  и могильная пыль, словно быль или боль, или луч из кристалла,
  за тобой -шлейфом мантии -толпы нагие поклонников,
  а за мною, как космы до пят - тучи злобных весталок.
  
   Безнадежность одежд этих длинных тем паче, и тем неймоверней,
   чем темнее в лесу, только где ж раздобыть огонька нам?
   Одинокое дерево в поле неистовей ханжеской веры,
   дверь прожорливей зверя-и рвется с цепи, коль взалкала.
  
  То ль ларец на дубу, то ли дыба, то ль в гробе хрустальном
  возлежа, поцелуя горючего ждешь, то ли просто смеешься
  сквозь текучие сны , наблюдая, за всем. Ведь тебе не пристало
  в наши игры играть. А вот если умрешь, то проснешься!
  
  
  
  
  
  
  
  4. ВТОРОЙ СОН РЫЦАРЯ
  
  
  Я хочу вместе с этой молитвой лететь, чтоб, тебя догоняя,
  меж бездомных поэтов сонеты слагать, на костре догорая
  вместе, Жанна, с тобой, чтобы слиться дымами и пеплом смешаться,
  знаю, знаю, что девушки скользких, чешуйчатых гадов страшатся!
  
  Я не змеем к тебе, я не волком, не татью лесною, а эльфом,
  в гобелен ухожу гобелином, в твои сноведения -- гвельфом.
  В войны бдящих сердец, как в видения денных сражений,
  в явь всенощных бессонниц, в надгробья моих поражений.
  
  Я засну на весь день -и закованный в латы я буду сражаться,
  чтобы ночью проснуться нагим - и к тебе, моя Жанна, прижаться,
  словно Змий на ветвях, чтобы к каждой из веточек мог пресмыкаться,
  вот бы только звездою на небе к тебе в этот раз просверкаться.
  
  Вот бы только лучом дотянуться , когда у огня не осталось сомнений-
  то ль сожжет, то ль сожрет. Тем нас сделает, Жанна, вселенней!
  Даже пепла не надо. А дым - он, конечно, поднимется ввысь.
  Я с тобой , моя Жанна, я крест на груди твоей, дева, молись!
  
  Я горю, обжигая, я плавлюсь, я нитью дымлюсь, прижимаясь,
  вот и сбылось-а как я хотел, как я ждал, как я, маясь,
  в ту ложбинку мечтал вжаться кольцами - медленно,
  вот теперь и стекаю , как змейка, -- расплавленной медью.
  
  
  5. ЗАКЛИНАНИЕ
  
  
  Я тебя испытал нечестивой молитвой прелата,
  я к тебе напускал рати тварей крылатых,
  я крутился вокруг твоих юбок, как черт,
  в воскресение вербное,
  чтобы пав с неприступных высот,
  в понедельник женою неверною
  ты проснулась. Чтоб прОкляла мужа законного,
  чтоб невзвидела мира того заоконного,
  что иконой придвинулся к раме,
  в светелку заглядывая.
  Словно в храме--
  стоять в подвенечном
  платье
  и слезы заглатывать
  вечно.
  Чтобы Млечным
  путем--вот расплата-
  я и ты, отлетев,
  кой -кого озадачив,
  превратились в церковный напев,
  окончательно озодиачев.
  
  2003,11, 02, воскресенье.
  
  
  
  НЮ
  
  Целлюлит твой -жемчужней Ватто,
  но зато и отлит в перламутровое
  утро, на бигуди завитОе.
  Шелковистее кокона тутового
  в свете окон отливы волос,
  Ренуара , поди, вернисажнее.
  Получилось. Пришлось. Довелось.
  И трепещет на шпильки насаженный
  каждый локон, как будто крыло
  шелкопряда, и каждая прядка
  ткется в ткань и блестит, как стекло--
  чудо света, шедевр беспорядка.
  Ну а в нем-то, а в нем не рискну
  белым днем ослеплять себя этим,
  разве ж только возьму и распну
  сам себя между тьмою и светом,
  чтобы взглядом входить в уголки,
  в эти выемки и подколенья,
  эти все волоски и соски,
  чтобы трогать, как в печке поленья.
  И, как уголья, в ней распалять
  все, что есть ниже нежной бороздки.
  Ты, позируя, все проспала
  от античности и до барокко.
  Сколько лака поверх ни налей-
  все равно будет жить, трепыхаясь,
  в глубине бултыхась морей,
  среди лунных аллей чертыхаясь.
  
  
  
  
  
  
  МЕСМЕРИЧЕСКАЯ МИСТЕРИЯ
  
  
  1. ПРОЩАНЬЕ
  
  
  С Сенатской, где адский грохочет огонь,
  влетаю, твою обжигая ладонь,
  как будто Иуда Христа поцелуем.
  А ручка-то хладна, как лед на Неве.
  Ну что ты, ну ладно! Еще овдоветь
  успеешь. Пока что еще побалуем!
  
  Балы не окончены-туже корсет,
  белее ночей не бывало! Красе
  твоей позавидует вечность сама .
  Вино. Заговорщики. Шепот льстецов.
  Карета. Взбегаю с тобой на крыльцо-
  и всех кто тобою сведен был с ума,
  
  как скушную книгу листая,
  врываюсь на бал...И, надменно уставясь,
  смотрю, как мгновенно тебя подхватив,
  несутся, вальсируя, и менуэтя,
  метелью, каких не бывало на свете,
  утаскивая...О, зловещий мотив!
  
  К чему так, оскалясь, глядит капельмейстер?
  Ни капли не жаль ему - врозь или вместе
  нам дальше... И пилит музЫку
  такую, что визги полозьев в снегу
  куда мелодичней -и я не могу,
  куда же ты гонишь! Постой же мужик!У!
  
  как я ненавижу дорог тиранию,
  пираний прожорливей -- скуку, "Гони
  пошибче!" отчаянный оклик,
  когда уже лучше бы на эшафот,
  когда -не с похмелья и не под шафе,
  и кони уставшие взмокли.
  
  Как лось под лосинами, чуешь, дрожу,
  так жутко, как будто бы ветка в грозу-
  и нет мне прощенья.
  Ты слышишь? Фельдегери ломятся в дверь
  срывая с петель ее-ужас как зверь,
  а когти-отмщенье.
  
  
  2. СПИРИТИЧЕСКИЙ СЕАНС
  
  Вертись, мой круглый стол,
  как колесо кареты,
  но дело ведь не в том,
  чтоб мчаться поскорее,
  чтоб выпучить глаза,
  чтоб блюдце дребезжало,
  чтоб за портьерой в зал
  два мертвяка стояло.
  
  Один из нас - вот так!-
  с веревкою на шее,
  другой из нас внатяг
  струной на тихий шелест
  далеких голосов
  из темноты - за вазой,
  и звякает засов,
  как в костяке завязнув
  
  в дрожащем косяке,
  косятся два портрета,
  горит кинжал в руке
  безумного спирита.
  Не ты ли душу спер
  у пылкого Марата?
  А если ты не пер-
  вый-не стоит и мараться!
  
  Не сифилис, так тык
  от ручки жирондистки.
  А в Царском -то не ты ль
  ронял на стены блестки
  и с факелом взбегал
  в опочивальню царскую,
  а если убивал,
  то сразу и, не цацкаясь?
  
   Записочки писать?
  Опять терять сознанье?
  А что если -босая-
  по снегу - на дознанье?
  А что если в Иркутск-
  не к князю, не к гусару...
  А что, если за куст-
  хмельному комиссару.
  
  
  Вертись, мой круглый стол,
  ходи по кругу блюдце,
  набормочи вестал-
  ка -кем-лебедью иль блядью?
  Лететь? Гореть? Смеясь-
  на колесе - старухой
  рвать жилы, словно связь
  с потусторонним духом.
  
  
  
  3. ВОТ ЧТО СКАЗАЛ СЕРГЕЙ МУРАВЬЕВ-АПОСТОЛ, ЯВИВШИСЬ К МАДМУАЗЕЛЬ ЛЕНОРМАН ЗА 12 ЛЕТ ДО СОБСТВЕННОЙ КАЗНИ
  
  
  
  Ясновидящая Ленорман предсказала Сергею Муравьеау-Апостолу, что он будет повешан
  
  
  Мадам Ленорман, предскажите мне прошлое,
  о будущем даже просить не могу,
  я знаю, что завтра - такое же пошлое,
  как пара любовников в мятом стогу.
  
  Мадам Ленорман, я не дам за пророчество
  и двух завалящих ледащих экю,
  я знаю -оно будет даже порочнее,
  чем висельник, вздернутый в ночь на суку.
  
  Мадам Ленорман, мне теперь по карману
  не просто какой-нибудь там гороскоп,
  не думайте только, что я ненормальный,
  но сердце, как мумии чудный раскоп.
  
  Поймитье, и мне уже не до регалий,
  когда сам Вергилий, когда сам Эней...
  Вчера мы попили, потом порыгали,
  чтоб к нашим копытам Париж пал верней.
  
  Но это же пытка -не помнить о мумиях,
  тем паче, что брезжит-я вроде как -царь,
  а может быть это обманная мания --
  и не был царем я, как водится встарь,
  
  чтоб вместе с какой-нибудь там Клеопатрой
  на ложе...Совсем, как Эней с Жозефиной...
  Он -- с ней. Ну а я -то - вон с той конопатой
  дурнушкой с Монмартра. А врала-графиня...
  
  Конечно, я знаю-я не корсиканец,
  но трон-он ведь -что на охоте кабан,
  не тронешь-так он тебя вмиг заарканит,
  и петлю на шею - и дух этот вон.
  
  Ну что Бонапарт, воевавший Египет
  Антонием что ли он стал, заблудясь
  во времени меж пирамид?... "Объедитесь
  кониной!" -твердил им пресветлый наш князь.
  
  И -сбылось. Выходит -и он прорицатель.
  И глазом единственным видел -- ого!
  Ну что ж-предположим... Подобием цапель
  душа отлетает! А дальше -чего?
  
  Неужто, теперь Бонапарт и Антоний
  -один человек. Клеопатра постель
  им стелит. И это неплохо, и кто не
  желал бы такого, о, мадмуазель!
  
  Пошлите ж туда же меня -к Клеопатре
  хоть третьим, хоть тысячным даже. Плачу!
  Все лучше, чем в петле болтаться, как падаль.
  Читай заклинанье, колдунья! Лечу!
  
  Октябрь -2 ноября 2003г., Издревая-Новосибирск
  
  
  
  
  4. РАЗГОВОР ВОЛЬНОГО КАМЕНЬЩИКА
  С ИНФЕРНАЛЬНЫМ ФЕЛЬДЪЕГЕРЕМ
  
  Вампиры ампира, вы вроде туманного пара --
  любой вертикали нужна несомненная пара.
  А что уж до готики-эти резные киоты
  похуже румян застарелой задастой кокотки,
  готовой молитвой себя довести до икоты.
  
  В желанье своем дотянуться до бога--
  о, чудный анфас контрфорса! - все так же убого,
  как фарс неуемного графа- прохвоста.
  Хвоста от кометы? Но это, простите, не просто!
  Неужто ко мне ты? Загадка-задатком. Какой Калиостро?
  
  Черчу пентаграмму, ни грамма к сему не прибавив,
  татраграматона я знаки кручу для забавы.
  Верчу, как хочу. Эти буквы жирней Сен-Жермена.
  Но как же та дамочка все же юна и жеманна,
  да, да, это я был обозван Сибирским Шаманам!
  
  О, Кали-мой-фарс-мой-жестон, о, жестокая кара!
  А , вроде, бы было все проще обычного пара!
  Брильянт нарастить? Из навоза ли злато извлечь?
  Извольте. Вот только решить бы извеч-
  ный вопрос-как снабдить нам ногами увечных
  
  турецкой компании, как долететь до Луны?
  Уже долетел, тот, который при теле? И ны-
  не построил машину для странствий в древнейший Египет,
  и вот уже вместе со мною в сибирские выперт
  края? Я отправлю на случай сей рапорт.
  Случил ли кобылу заводчик? Но я же здесь заперт!
  
  Какие лгуны! До луны -на обычном снаряде!
  Да! Пе-е-гий такой жеребенок. Кобыла-в порядке.
  Сегодня в наряде урядник. Конечно, сказал насчет сена.
  А вы -то давно ль из Парижа? Когда бы мгновенно
  я мог сквозь пространства-на Рыжем, то я б несомненно
  
  уже б гарцевал по Монмартру. Двойник? Тамплиеры?
  Княжна? И взаправду -- видала? А это не -нервы?
  Из вервия галстуки вить? Да к чему же такая поспешность!
  Но Рыжий -не черт. Столько лет, что макушка - в проплешинах.
  Я с вечностью в прятки играл. Что же -вот она -вечность.
  
  Да, вот-эликсир. Вот -- бессмертие. Вот -- моя кара.
  Известно ж -- любой вертикали нужна неизменная пара.
  Лежу в двух могилах. Хожу по земле живым трупом.
  Я пар из реторты-и как там все это ни глупо,
  хочу воплотиться - ну хоть лошадиным бы крупом.
  
  Хотя бы вот этой вот вонью навоза, хотя б жеребенком в конюшне,
  уже не до звезд , звезд мне хватит-и больше не нужно.
  Вы дайте мне что ли кобылу учуять ноздрей,
  вот где эликсир, --хоть копытами рой
  замерзлую землю, как будто бы в строй
  
  влетает тиран-самодержец-сейчас я его!
  Ну что ж не стреляешь? Да пар ведь! И нет ничего!
  Лишь елки да палки. Лишь гниль деревянных крестов.
  Душа окаянная. Тайны таежных скитов. Хоть сто
  лет, хоть двести скитайся, душа. Ты -никто.
  Про это ли вы? Ну а я вот, пожалуй, -- про то....
  
  2003.11.02, 03.16
  
  
  
  
  
  
  4. ГОЛЕМ
  
  С проблемой Голема
  не дай-то спознаться вам бог!
  Как запах на клеммах,
  как тлен из отверстых гробов,
  как лейденских банок
  мерцание в затхлости лаб,
  зерцалом обмана
  стократ искажавших масштаб.
  
  Из чьих же я рук
  получил свое знанье избыточное?
  Ребром ли на крюк
  меня вешали -пыжилась пыточная,
  чтоб ныне и присно,
  чтоб формулу выведать тайную-
  зачем, словно призрак
  со свечкой шарашился сальною
  
  по пыльной мансарде,
  где книги на полки впрессованы,
  и, словно масоны,
  в углах восковые персоны,
  где чучело нильское,
  ужи и морские ежи.
  Какие же, мил человек,
  дела ты творил, расскажи!?
  
  Не ты ли, прелестник,
  из морга таскал мертвяков?
  Здесь торг неуместен...
  Зачем с грозовых облаков
  ловил ты огонь
  через медную спицу на крыше?
  Вон что! Абадонн!
  Или, может, чего-то не слышу?
  
  Сложите меня по кусочкам
  и провод приладьте на темени,
  да лунным лесочком
  в мансарду спешите по темени,
  и я за спиною возникну
  хватаясь за полы плюща.
  Тогда на возницу
  кричите, как ртуть трепеща,
  
  дорогой кривою
  спеша, чтоб поспеть в старый замок,
  спасаясь от воя,
  косматых разнузданных самок,
  летящих на метлах,
  гремящих во тьме казанами,
  и с криками мертвых
  несущихся тучей за нами.
  
  Вбегайте в ворота,
  как птиц, выпуская поводья,
  на три оборота
  замкните болото в разводах
  огромных зеркал,
  что на дверцах дремучего шкафа
  ведь я зарекал-
  ся не видеть в них старого графа.
  
  А он тут как тут
  и уже достает инструменты,
  а пальцы то ткут
  те проценты пожизненной ренты,
  что смерть забирает,
  чтоб пастью зевнуть гробовой.
   Свеча догорает,
   как вой за моей головой.
  
  
  Встаю, как лунатик,
  и делаю шаг в никуда,
  туда, где как накипь
  на колбе - годами беда
  легла, оседая,
  чтоб билась кликушей толпа--
  старуха седая,
  пророчеством карты крапя.
  
  Крапленою дамой
  ведомый... Бушует гроза.
  Ведьмачьего дома
  фантом , распахнувши глаза --
  трупак среди трупов
  от лейденских банок ожив-
  врываюсь нахрапом,
  и в графа вонзаю ножи.
  
  Не жив и ни мертв он-
  и в зеркало тусклое -шасть,
  хвостатым ли чертом,
  чтоб тут же, истаяв, пропасть.
  А мне вот шататься,
  от тучи набравшись флюидов!
  Ах, мне б отоспаться
  в могиле! И света не видеть!
  
  Что мне в этом мире?
  Не держит никто и ничто!
  Мне только бы Мэри,
  мне только бы Шелли -- и то,
  чтоб рядом лежала во гробе,
  и гладя по шрамам,
  мой фаллос сжимала в утробе,
  не ведая срама!
  
  Октябрь-3 ноября, 2003, Издревая-Новосибирск
  
  
  
   СНЫ ГИЛЬОТИНЫ
  1. ПРОРИЦАНИЕ
  
   О чем шевелят губами отрубленные головы? По одной из страшных догадок-они прорицают...
  
  
  Известно ли вам, о, мсье Гильотен,
  что ваша машина-мишень для пророчеств,
  что голос гадалки, пройдя через стены
  Бастилии, ставит решающий росчерк
  в скрипучих листах приговора суда,
  конечно, не все, Гильотен, так буквально,
  но ведь колебанья меж "нет" или "да"
  как правило, милый механик, брутально!
  
  Поэтому, бросив на чашу весов
  хотя бы два слова, хотя бы соринку,
  мы лезвием - смаху -- тяжелый засов
  роняем на шею Жюльена Сореля,
  чтоб, свет отсекая от сумрачной тьмы,
  отправить все мысли на днище корзины,
  и дух, отворяя из тесной тюрьмы,
  послать его в спальню самой Жозефины.
  
  Он явится к ней. Будет спать Бонапарт,
  спиной отвернувшись, ногой как клюкой
  упершись в живот ей, под грохот петард
  вповал отрубившись, с двух рюмок клико.
  Муж будет валяться, как под Ватерлоо
  пол-трупа в соседстве от конского крупа,
  тогда-то и явится он, как назло,
  как в тайне-в кафтане, с отрубленной вкупе
  
  своей головой. И скатясь на колени
  тебе, Жозефина, промолвит: " Люблю!",
  даруя свеченье чудесных мгновений,
  когда б не диктатор, когда б не ублю-
  док, которому черный его треугол
  дороже твоей междуножной бархотки,
  когда же в тебя, как в Египет вошел,
  то шоркал грубее пеньковой вихотки!
  
  О, нежность отрубленной той головы,
  уткнувшейся носом, как в день машкерада,--
  средь мошек вельможных роящихся -вы,
  когда уже -замуж, а вроде -не рада!
  Нос маски , как фаллос, как флюс, как рапира,
  что если не в ножнах, то мякоть найдет,
  о, серые губы дремотного сира,
  в тот час когда пьян , как французский народ!
  
  Волос моих длинных -в крови-щекотанье,
  шелк юной щеки , над губою пушок,
  сильнее пророчеств, верней заклинанья,
  и крепче, чем в перстне твоем порошок.
  Да, все это будет скандальней Стендаля,
  отдаться кандальнику, как де ля Моль,
  Бастилии стены нежнейшим стенаньем,
  сгорая от страсти, вконец доломав.
  
  На грудах кирпичных, на трупах коней,
  на досках свободы, -- в овальной струбцине,
  как струп сифилитика, тем и верней--
  стонать, и страшнее чем крик сарацина
  хотеть, в то мгновенье, когда уже свист
  ножа донесется, сорвавшись с веревки,
  сорвать это платье кошмарное с вас,
  в котором, поверьте, вы хуже воровки!
  
  Когда уже лезвие входит в спинной
  мой мозг, я вас вижу такую ж нагую,
  как если бы с девкой ядреной, сенной,
  в объятьях вакханки, в гусарском загуле.
  Я вижу, как Энгр или Делакруа
  касается кисточкой двух полушарий,
  хвостом горностая, одежды кроя
  не из драпировок, а из инферналий.
  
  И вот уже -- крик, и в корзину летя,
  я взглядом ловлю декольте, словно вспышку.
  Да, я еще жив-и я вижу, дитя,
  с тобой мы бежим по лужайке, чтоб пташку
  на ветке завидя, ромашковых рюшей
  набрать, --этих кружев на трусиках в складках,
  и падаем в травы, с корзинкой старушку
  заставив прищуриться жутко и гадко.
  
  И вот я явился. Да я -это он.
  В углу, возле зеркала ужасов черных,
  такой же безглавый, как бедный Дантон,
  понтонных мостов -мастодонтов
  никчемных мертвей, после гребаной Березины,
  где я утонул и разбух некрасиво
  за то, что я кожи твоей белизны
  искал средь снегов непокорной России.
  
  Ты чувствуешь -как голова холодна!
  И губы трепещут, как скользкие рыбы.
  И вот я -в корзине. И вижу со дна,
  как ты наклоняешься, милая, чтобы,
  схватить-и пока я, глазами вращая,
  хриплю, прикасаться ресницами щек,
  и этой мгновенною нежностью -- знаю-
  ты вечность у вечности вырвешь еще.
  
  4,ноябрь, 2003
  
  
  
  
  
  
  2.МОЕМУ ПАЛАЧУ
  
  
  Возьми, палач, мой крест нательный,
  чтоб с шеей легче обходиться,
  пусть светится в ночи метельной
  оконной рамой и двоится.
  
  Возьми, палач, мою рубаху,
  чтоб кровью не испачкать белую,
  кладя мне голову на плаху,
  припомни женушку дебелую.
  
  Она сочтет мои пожитки,
  что отсудила инквизиция,
  камзолы золотом обшитые...
  И с перстнем нечего возиться...
  
  Отрежешь палец неостывший,
  когда зеваки разойдутся,
  с руки все-все тебе просившей,
  ну а в ломбарде разберутся.
  
  Оценят. И шнурок с распятием.
  И кружева, и эти запонки...
  Свет глаз. Носок с протертой пяткою.
  И пота вонь. И мыслей запахи...
  
  А станет это все монетою,
  которую мы все бросали,
  с Мариею-Антуанеттою
  запрись вдвоем в своем Версале.
  
  Взойди, палач, на ложе теплое
  как я всходил на эшафот,
  накрой, как буквы кроют титлами,
  ее пылающий живот.
  
  Почувствуй как мой палец мертвый
  вдруг вздыбится меж ног твоих,
  молись ему, молись и веруй -
  он вам остался на двоих
  
  до тех времен неотвратимых,
  когда ворвется в спальню чернь,
  и ты забьешься в гильотине,
  и будешь виться словно червь.
  
  27, январь 2001г.
  
  
  
  
  
  
  
  
  3. ГАВРОШ И "МАРСЕЛЬЕЗА"
  
   Андрею Арбеньеву
  
  
  Давай, Гаврош, пойдем на баррикады
  пока Париж в пороховом дыму,
  и улицы как будто барракуды
  зубастые. Понять бы -- что к чему?
  
  Зачем вот этот тротуар, ощерясь
  зубами ломаных диванов и шкафов,
  над нами, изловчась, смыкает челюсть,
  вонзаясь в небо иглами штыков?
  
  Зачем вот здесь повержена карета,
  а там вон конь убитый -на боку?
  Вот-- пулями пробитое корыто.
  А вот драгун сраженный на скаку.
  
  Все сдавлено и впихнуто в кишечник
  стен каменных, булыжных мостовых,
  от запахов бульонных и кошачьих
  мяуканий до туч пороховых
  
  заглочено разинутою пастью
  и вот хрустит, воняет и урчит...
  И как же совладать с такой напастью,
  когда между лапаток штык торчит?
  
  Патроны подносил ты так прилежно
  и ружья смело перезаряжал.
  Но видишь же, что дело-безнадежно,
  одежда прорвана картечью. Очень жаль!
  
  Возьми, Гаврош, на память "Марсельезу",
  споешь, когда немного подрастешь.
  Парижу будешь ты еще полезен,
  мой маленький, бесстрашный мой Гаврош.
  
  Когда Париж все трупы переварит,
  и, испражнившись, как Пантагрюэль,
  поносом с кровью, в лавках отоварит
  свободой нас, когда, проспясь, с похмелья
  
  Париж бодаться будет с бодунища,
  с бургундским бочки поднося ко рту
  к хойлу тому же, выбивая днища
  из застоявшихся, как корабли в порту,
  
  когда всех от Версаля до Марселя,
  стошнит на мармеладный треколор,
  тогда вдруг станет всем не до веселья,
  тогда опустятся все занавеси штор.
  
  И в полный штиль под парусами теми
  корабль потрепанный тихонько поплывет,
  чтобы вовек стояли те же стены,
  когда ты не смутьян, а патриот.
  
  Ты выйдешь на Монмартр, Гаврош, во фраке,
  в цилиндре, с тростью, ты пройдешь вот тут,
  и вспомнишь, как о сне, об этой драке,
  мимо витрин шагая, проституток,
  
  художников с картинками, цветочниц,
  чистильщиков зеркальных башмаков,
  мимо столбов фонарных и лоточниц,
  мимо ларьков и юрких пареньков,
  
  торгующих вразнос газетой свежею,
  где размещен твой желчный репортаж,
  об этом мире; с ним ты сросся кожею,
  хотя порой впадаешь в эпатаж.
  
  Вдыхая запах краски типографской,
  уже мечтая об артикле "де",
  ты будешь видеть заголовок броский
  на камне, на стекле и на воде
  
  зловонной Сены. Сена растворила
  кровь, смытую с забрызганных камней,
  и лики светлые, и яростные рыла
  добра и зла. И надо быть умней.
  
  Тогда и спой, на эту воду глядя,
  на зеркало текучее её,
  в полголоса, двоясь на зыбкой глади,
  спой "Марсельзу". Как сейчас поём...
  
  
  28.02.2002
  
  
  
  
  4.ПЕСЕНКА О ГИЛЬОМЕ ГАЛИМАТЬЕ
  
  
  Никем не воплощенный ни в камне, ни в литье,
  в Париже жил ученый - Гильом Галиматье.
  Врачи лечили чинно микстуровой бурдой,
  а он неизлечимых лечил белибердой.
  Трость, бабочка и скрипка, и шляпа конотье,
  входил, дверями скрипнув, Гильом Галиматье.
  Удача - чет и нечет, но мир оторопев,
  следил за тем, как лечит, великий терапевт.
  
  Что это там за давка? Наверно-дерижабль.
  --Мсье!
  --Пардон!
  -- Однако!
  --Хм! Какой-то дилижанс.
  У парижан последний шанс мигрени одолеть.
  Подагры - даром -хоть сейчас - и больше не болеть.
  Он из футляра - скрипочку, а трость вместо смычка.
  Он курочку, он цыпочку - из шляпы - котелка.
  И запорхает бабочка, сорвавшись с кадыка.
  И все к нему бочком, бочком, поближе, но - никак.
  
  Аншлаг, как флаг. Полиция. Помятые мусье.
  Растерянные лица. Префект строчит досье...
  Блокнотики газетчиков исписаны без меры.
  Судья найдет ответчика. Гризетка - кавалера.
  Мир изнывает в скуке, в угаре дележа,
  но дребезжит в проулке трескучий дилижанс.
  Но вертится на втулке земное колесо.
  Но смеха грохот гулкий проходит полосой.
  
  1978, 1999. Томск, Новосибирск
  
  
  НЮ
  
  
  Оклад кустодиевских рам,
  тяжелая их позолота,
  как бы врата в чудесный храм
  для молодого прозелита.
  
  Вот эта выпуклость лобка-
  его неистовая вера,
  когда сойдет, светясь, с полка
  всем телом -русская Венера.
  
  Сиянье бедер, блеск доски,
  как будто мрамор -кубик мыла.
  И эти острые соски,
  торчащие смешно и мило.
  
   2001
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  НЕЖНЫЙ ХАДЖ
  
  
  
  
  
  
  
   Памяти моего убиенного чекистами деда Ильи, безвременно прекратившего "жизнь в этом теле" поэта Володи Брусьянина и моего старшего братишки Александра, ушедшего в метель зимою 2001 и не вернувшегося.
  
  
  То ль грежу. То ль палачу. То ль сплю. То ль моюсь.
  С котомкой до Томска к тебе соберусь,
  святая моя, ясноглазая Русь,
  как Клюев -- с любовью твоею, как с посохом,
  в Сезамм по слезам уходя, аки по суху.
  
  Песками тоски. По пологим полям --
  джихад с православной свечой пополам,
  гремучею смесью, с улыбкой:" Салям!"
  А снег как во сне -- гексогеном на рану
  трансгенной дороги. И все по Корану.
  
  Итоги дырявей заношенной тоги
  на ветхих плечах. И античные боги
  вгрызаются в пятки, свирепей чем доги,
  карая и мстя. Даже листья на ветках
  грозят доносительством или наветом.
  
  Я рушусь, как крона. Я лесом сквожу,
  где рыщут ищейки. Напрасно божусь,
  и тщетно слеза набегает на щеки. Но, Русь!
  твои избы, наличники, сенцы,
  как вышивки крестиком на полотенце,
  
  которым утрусь. Ну куда ж без тебя!
  Мерцает лампадка. Бормочет губа
  слова покаянья. Рубаха - груба
  льняная, посконная...Нары, как рака.
  Дознанье закончено. Вон из-под лака,
  
  где Лик облупился, глядит нетопырь.
  И как не проси-не сейчас, не теперь! --
  ложись- ка на лавку и пальцы топырь,
  пока вертухай твой сапог примеряет.
  Парато ли баско?-он даже не знает.
  
  Мы все погорельщины искры. Мы все
  как серники-спички, как зернь, как в овсе
  златОм-василькового плеса отсев.
  Куда приспособить? Кому пособить?
  Нельзя не любить, но не проще ль убить?
  
  Мы плачем по-бабьи. Мы нежность взрывную
  на ямочках щек узнаем-не иную,
  уставясь в нее, как в снежинку сквозную.
  Мы доноры нежности в той ординаторской
  Мадонны, а в сердце несем --детонатор.
  
  Мы вестники долгой, как вечность, зимы-
  от Мекки - навеки, сумы и тюрьмы
  не нам зарекаться ! Обую пимы,
  пойду по сугробам скитаться,
  чтоб слизывать слезы - не нужен гортоп,
  здесь каждый сугроб, словно мраморный гроб,
  в котором легко отоспаться.
  
  Теперь на лице на твоем, Ориген,
  фасадом афинским, о, как офигенн-
  но антично застыли -Сократ, Диоген,
  нехилый Ахилл...Но в какую отдушину
  твою упустили трансгенную душу?
  
  Неужто из "яна" ты ринешься в "инь,"
  неужто разъяв тебя на половинки,
  всевышний истребует душу- повинн-
  ость, бездушное тело для ямы взимая,
  когда на крыло опираясь, взмываешь?
  
  Прошитые дратвой, блескучей плотвы
  слова. А поди ж-- не сносил головы!
  Не выбраться из-под обломков листвы-
  до кучи -в канаве. И пишет контора-
  где, как, для чего, отчего, почему,
  скончался ль на улице, иль на дому
  и в год уродился который.
  
  октябрь, 2003 г.
  
  
  
  ПОСЛЕДНЯЯ ПЕСНЬ ГАРМОНИСТА
  
   Светлой памяти Геннадия Заволокина
  
  На гармонь эскалатора брошу я пальцы,
  да пройдусь, как по кнопкам, по головам.
  Машинист-гармонист будет в зеркальце пялиться,
  как сыграю страдания вам.
  
  Растянись ты пошире -певунья-тальянка,
  шевельнись на крыле белоснежном перо,
  раз пошла у нас, братцы, такая вот пьянка-
  у метро -горловое нутро.
  
  Не таращься ты, дроля, в златые киоты,
  знать, работа такая - спевать.
  Навсегда отлетаю из бока "Тойоты"
  и иному уже - не бывать.
  
  Пусть вам Гарик наяривает по-Сукачевски,
  Расторгуев торгует войной,
  ну а я завершаю гулянки-кочевки,
  никого мне не надо со мной.
  
  Как с трамплина, с мосточка -на небеси я
  отлетаю, чтоб сверху смотреть,
  как поминки догуливать будет Россия,
  отойотевшая на треть.
  
  А на две-то все та ж корневая, с оглоблей,
  да опять непроездная хлябь,
  Пересвет бы до света, подъявшись, подмог бы,
  да ослабли, видать, на Ослябь!
  
   Ермачком из ярма бы да Тимофеичем,
  да с небесным бы войском пройтись по Оби,
  ну а больше то звякать кольчужкою с кем еще?-
  ночь насупила хмурые лбы.
  
  Ходят тучками думки, звенят колокольцами
  три луча, исходящих от сивой луны,
  все шоферы на встречных машинах --пропойцы
  иль объелись, как есть, белены?
  
  Ну давайте спою на прощанье былину
  про калину, про лист и прожилки на ём,
  подождите, вот душу из темечка выну --
  остальное все семечки -вместе споем!
  
  На гармонь эскалатора брошу я пальцы,
  да пройдусь - бестелесный, сквозной,
  вот такие мы все -по России скитальцы,
  души певчие - все до одной.
  
  Шарап-Новосибирск
  
  
   ОБОРОТЕНЬ
  
  Звон упал медной денюжкой в кружку,
  я намедне, мотаясь, гудел,
  я бродил эхом в недрах той пушки,
  из которой на Запад летел.
  
  Зарядите-ка снова со звонами--
  над амвоном лети голова,
  над попами, попойкой, попонами-
  все равно ведь живем однова...
  
  Дымом родины, рыщущим волком,
  обернись этот порох и прах,
  сон-травою по нищим околкам,
  сном России, застывшим в церквах.
  
  Мнится Мнишек Марине, полячке --
  то ли шляхтич, толь волк, то ли шлях.
  И анафему шепчет подьячий,
  и темнеют иконы в углах.
  
  13.02.2003г.
  
  РУИНА
  
  Твои иконы знали столько губ,
  твои ступени знали столько ног...
  И вот зияешь, как дуплистый зуб
  в смердящей пасти, произнесшей: "Бог!"
  
  Мы навставляем новых, золотых,
  чтоб разжевать с слезою пополам, и
  улыбаться ликами святых,
  по-голливудски скалясь куполами.
  
  1978-2001,
  Псков-Томск-Новосибирск
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  КРАЙ СТЕНЫ ЗА КНИЖНОЙ ПОЛКОЙ
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  ВТОРОЕ ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ
  
  
  Пора определиться с гражданством. Как поэту. "Из каких краев?" -- спросят. И застанут этим вопросом врасплох. Так вот, чтоб не застали - очерчу свои рыцарские владения границами территории позднепастернаковского, "августовского" края стены за книжной полкой. Не всей стены, а только самого ее края, куда падает "косою полосой шафрановою" свет из окна. Здесь - мой замок, в одном из донжонов которого я устроил свою алхимическую лабораторию. Здесь, сбрасывая запылившиеся доспехи, повесив на стену меч и арбалет, облачась в одежды чернокнижника, я произношу заклинания заставляю светящийся "магический кристалл" связывать меня с духами. Отсюда я отправляюсь в мир в хламиде странника, с посохом в руке. Сюда, в этот край стены, пройдя сквозь нее, я возвращаюсь после путешествий в дремучих лесах, где обитают уродливые карлики, великаны и эльфические существа. Но из всех мне нужно лишь одно --эльф-девушка-плазмоид. В грозовую ночь в чистом сжатом поле я вынимаю из ножен меч. Я поднимаю его к набухшей туче - и разрядом молнии девушка -плазмоид входит в мой доспех, мой конь вскидывается -и несет меня сквозь времена. Ее вечная сущность обладает свойством прожигать слои текучего Хроноса. И в то же время я просто смотрю на стену. На этой аскетичной стене нет даже обоев. Она абсолютно белая. Даже подрагивание на ней венозной тени от ветки тополя за окном не нарушает этой первозданной, как обломок античного алебастра, белизны. Это нирваническое ничто могло бы стать совсем пустым, если бы не соседство стеллажа с книгами. Их корешки с кой-где уже полустертыми буквами названий и имен авторов! Кокаиновый дурман книжной пыли! Мистика мраморных надгробий фолиантов, под обложками которых сокрыта кольриджевская И-в-Смерти Жизнь. Гравюры Доре, воспроизводящие подвиги сервантесовских героев. Похожий на диковинное членистоногое Рыцарь печального образа, психопатически склонный в мельницах видеть чудовищных великанов, а в деревенских дурнушках - несравненных Дульциней. Его оруженосец - Санчо(корреспондент "Да-да"). Антипод-- во всем...Входя в эту первозданную белизну, медиумический поток, подобно лазерному лучу входящему в пластину с "диффракционной картинкой", образует голографическое изображение, объемную, зыбящуюся фреску. Помню когда-то, когда я был молод и глуп, как гетевский студент из "Фауста", задающий вопросы мрачному магистру, а в результате получающий ответы от Мефистофеля, и затем, когда я работал лаборантом на "кафедре диэлектриков и полупроводников"(тогда я учился в НЭТИ) и моей обязанностью было делать снимки кристаллических решеток при помощи рентгеновского аппарата, я удивлялся чудесам "лучевого кинематографа". Пройдя, сквозь германиевую пластину, рентгеновский луч оставлял на фотопленке нечто вроде карты звездного неба, а голографическая фотография воспроизводилась, не смотря на то, что пластинка разломана надвое-просто объемное изображение становилось в два раза меньшим. При дальнейшем дроблении -картинка уменьшалась пропорционально фрагментам целого. Слово и даже звук - первичные "медиумические послания", подлежащие хотя бы частичной дешифровки путем замыкания "магического круга". Этот круг может быть ограничен Чернокнижником и его "духами", а опыт постижения запечатлеться лишь в инкунабуле. Может замкнуться между Поэтом и Музой и остаться сияющим мерцанием, принадлежащим лишь им, а может расшириться и охватить все человечество. Так рождаются пророки и одержимые. Будда, Христос, Магомет, Ленин, Гитлер, Мик Джаггер...
  
  Чтиво. Уединенное и созерцательное. За 25 лет тибетский монах достигает состояния бодхисатвы, масон поднимается на высшие степени посвящения, студент "преобразуется" в доктора наук, подобно "философскому камню", стараниями алхимика трансмутировавшему из свинца в золото. За 25 лет проститутка превращается в сексуального инвалида, "жена-пилочка"-в "лесопильный завод", дети из оруще-сосущих, нуждающихся в твоем почти что божественном покровительстве человеко-личинок -в агрессивно жаждущих самостоятельности и отчужденных энтомокрылых эгоистов, наркоман уходит из жизни, распадаясь. За 25 лет выпавшее мне и моему поколению, я трижды женился(почти как Йоко Оно, которая три раза вышла замуж, и, может быть, в чем -то приблизился и к сексуальным стандартам Элвиса Пресли ), побывал студентом двух вузов - первый из которых, нисколько не "поумнев" тоже ныне обрел звание "университета", подобно тому, как после Французской революции парвеню обзаводились артиклем "де". Любопытно, что на чествовании 125- летия Томского императорского университета, ректоры ТГУ и НТГУ выступили один за другим, а потом уж остальные-таков табель о рангах. За 25 лет мое поколение "сторожей и дворников" ( и я сторожил, дворничал, разгружал, налаживал новое оборудование, служил в оккупациооных войсках Варшавского Договора) перенеслось из эпохи, в чем-то аналогичной временам цивилизаций древнего Египта или инков и ацтеков Месаамерики во времена, в которых смешались черты "дежа вю" эпох от древнего Рима, средневековья, Ренессанса с фантастично-сюрреальными вкраплениями "нервов" компьютерных технологий и "нашествием" символов и "массовых галлюцинаций" постиндустриального фетишизма. Говоря о "моем поколении", я должен сразу же и оговориться. Мой опыт и опыт близких мне людей не принадлежит сфере "антиподов"--ровесников, которые сегодня занимают руководящие посты и "пилотируют" в бизнесе. Обозначившееся у "шестидесятников" "расщепление" на "номенклатуру" и "диссидентов", "гэбистов" и "подследственных" в нас -- их истинных детях по духу -- еще более обострилось. Поэтому картина поколения выглядит чем-то вроде сильно поляризованной "гантели", на разных концах которой - бывший космсомолец-номенклотурщик, перерождающийся не то в загнивающего буржуа, не то в римлянина эпохи упадка(иногда в нем проявляются средневеково-инквизиторские черты) -с одной стороны и тотальный "похуист", ищущий адаптации в сегодняшней обстановке -с другой. Возможно, эта антиномия - один из самых тревожных знаков. Наличие в одном поколении групп, чей невольный "диалог" напоминает разговор глухонемых - фактор тревожный, если не сказать содержащий в себе "гены" завтрашних потрясений.
  Благодаря "второй древнейшей" мне довелось пройти через целый космос людей, как минимум--через смену четырех идеологических парадигм - и остаться "самим собой"( во многом благодаря моим университетам, в которых ТГУ и НЭТИ, балансируя, возможно, так и не перевесили друг друга), а после долгих сомнений наконец понять, что моя судьба-быть в этом мире поэтом. Приоритет и первичность поэтического восприятия-- в чувственном. То, что не удается объять грубым "рацио", зафиксировать показаниями приборов, хоть загляни в самую глубь макро-или микромира - познается с помощью предчувствий, тревожных состояний, озарений. За эти 25 лет можно было почувствовать, как благодаря алхимии киллеризма свинец действительно обращается в золото, а этот "благородный металл", распадаясь, образует "зелень". В полной мере ощутить, что "красный лев" алхимиков, без которых невозможны трансмутации -это человеческая кровь. Что -СМИ с его знаково-символическим арсеналом -Каббала и реторты с булькающей в них жидкостями, а толпа-Голем. Понять окончательно( а когда я был ефрейтором связи в ГСВГ и бегал с катушкой по аэродрому Ютербга, откуда в свое время сбежал, спасая свою жизнь еще только начинавший карьеру "маг всех времен и народов"Гитлер), что все в этом мире взаимосвязано и фантастично скоммутировано -и что, размотав тогда катушку и подключив ее к армейскому телефону, я, быть может, протягивал трубку и давал связь не какому-то там генералу группы советских войск в Германии, а прямиком в руки Адольфу Шикльгруберу, желающему дозвониться к нам, сюда -в 2003 год. В армии я дослужился только до ефрейтора, но привез оттуда чемодан рукописей и исписанные странноватыми стишками блокноты. К примеру: " Нет в том вины, что топишь себя в вине. Живешь ты на Венере, а я на бэтээре." Этот стишок я послал из Дрездена другу -однокласснику, который служил на советско-китайской границе. И он мне регулярно слал ответы. Позже мы жили в одном городе-и у нас не возникало никакого желания видеть друг друга. Не фантастика ли? Еще в этом дембельском чемодане был альбом, в котором на страницах из кальки я рисовал тушью и раскрашивал фломастерами налагающиеся одна на другую каритинки. Исходным материалом были журналы. Я подбирал самые символические и философские картинки и совмещал их с элегическими изображениями образа советского война. К примеру-по теряющейся в дали дорожке идет Альберт Энштейн в длинном пальто. У него в руке скрипка в футляре. Рядом лицо Девушки Ждущей. А в сторонке - забор и выглядывающие из-за него готические шпили, кирхи, которая "оживала" кажбый раз 20 апреля. И поэтому я хорошо запомнил дату дня рождения Гитлера. В этот день крепко пьющий офицер из политработников давал особые инструктажи. Еще в том дембельском чемодане я вез домой куклу Санта Клауса, которую подарил Девушке Ждущей. Собирательный образ Девушки ждущей, в котором слились образы трех писавших мне в армию письма одноклассниц, преследовал меня в течение всего двухлетнего затворничества в казармах, где когда-то по видимому располагались какие-то элитные части СС. Еще одна странность. Позже я работал лаборантом на сопредельной кафедре, где одна из трех-четырех ипостасей Девушки Ждущей-одуревающе красивая и самоуверенная альпинистка-кибернетичка, окруженная кавалерами, осцилографами, припаянными к транзисторам разноцветными, как елочный серпантин, проводами -доучивалась, познавая загадки мироздания уже и с помощью раскаленного паяльника никак не реагировала на появление фантома ее писем-дембеля . И я, робея, не мог двух слов связать, когда сталкивался с ней. О каком-то продолжении нашей "армейской сюиты" -не могло быть и речи. А спустя годы даже не хватило духу написать рассказ "Санта Клаус в Дембельском чемодане" -- пока не хватило. Про все это-про брусчатку, розы на газонах, запахи цветущих акаций и каштанов, смешанные с совершенно фантастической тоской по Девушке Ждущей, которая воплощалась то в фотокарточку одной, то в пахнущий как-то по-особенному конверт с письмом другой. Мистика почты! Марки-мотыльки. Энтомология с географией и еще чем-то, чего не передать. Письмо, пролежавшее в ящике стола десять лет, припрятанное от посторонних глаз. А потом порванное на мелкие клочки, как жуткая улика. Что в нем? Какая масонская тайна? Если там даже нет -ни "люблю", ни "целую", ни "жду ответа, как соловей лета"? Да ничего-просто буковки написанные рукой, к которой должен припасть тот самый Рыцарь, что отправляется в путешествие, чтобы пройти сквозь мрачный лес, сразиться с Драконом и чудовищами одиночества, а сами буквы это иероглифы вечности уже той руке не принадлежащие. А сама рука... Надорвать конверт. Прикоснуться к листку, которому прикасалась она. Это , конечно, даже не то что "секс по телефону", когда голос звучит просто как эхо из глубин вечности, зов и обещание чего-то несбыточного. Но -почерк. Его неповторимость. Слова, обретающие символический смысл. А слова, написанные любящим человеком, -- стократ. Ведь по всем спиритическим теориям-рука медиума с гусиным пером, карандашом, ручкой - напрямую "закантачена" на бумагу. Странные эти -романы в письмах с Девушками Ждущими( и никогда не дожидающимися), с которыми так никогда и не было никакого секса, словно всех нас соединил хороводом возле новогодней елки тот самый смешной и в то же время такой ужасный Санта Клаус, скоммутировав нас в виде живой гирлянды. Важны были разряды, посылаемые нами рдуг другу, а не сами мы. В нас жила перетекающая из одного алхимического сосуда в другой плазма. Сидящий в чемодане волшебник Санта-Клаус, оживал благодаря этому медиумическому сеансу, посмеиваясь смотрел на игру этой гирлянды, читал, как заклинания, мои стихи-абракадабры( "ведь там на солнечной поляне живут земляне-родендряне") и колдовал, колдовал, чтобы выколдовать моих последующих медиумов.
   Ну а как же-компьютер, чудеса Интернета? Думаю, что электрогитара не отменяет "Рамиреса". В книге -- своя ,в письмах и рукописях-своя, в компьютере-- своя мистика. Книга и компьютер дополняют друг друга, как испещренный "рунами" камень или алхимическими символами фолиант чернокнижника может дополнить содержащий в себе волшебную силу магический кристалл. И то и другое может "продвинуть", а может и "задвинуть". Вместе-это двойная сила. Может созидать, может и разрушать. Соратник по литературно-графоманским мукам и скудным радостям "второй древнейшей" так завис в сетях и столько накачал читательских рэйтингов, что "не заметил", как жена ушла к другому. В сетях "летал" ночами, отдавался Роботу-копирайтеру в пору, когда заглядывают в окна складывающиеся в зодиаки, роковым образом влияющие на судьбу созвездия, подглядывает рождающая оборотней полнолуния Селена. Вот жена и "обернулась". Как волнующая женская жопа из мамлеевского рассказа в конце концов обратившаяся для его героя в звезду. В недосягаемую блестку на небе, в лунную волчицу, выломившуюся из постели, разделяемой муженьком с "магическим кристаллом". Книга -ближе, интимнее, сексуальнее порнографических сайтов, куда в конце концов перетекла сперма сублимированных монашествовавшим в ночных бдениях компьютерным "наркоманом", туда, туда- к разложенным, как в мясных лавках на базаре гениталиям. И все-таки "Самиздат" "библиотеки Мошкова" пока что единственная возможность выйти в информационный "космос" абсолютно бесцензурно, растекаясь по "сетям". Если, конечно, не считать за цензуру растворение в нарастающем вале тысяч и тысяч "претендующих" на роль сетевых Алистеров, микроскопических "пелевенят", "сорочат" и "мамлючат". Если "по определению" уже цензурой является то, что у чудовищного количества вчерашних "бойцов" "самой читающей" -нет и вряд ли в ближайшее время будет финансовая возможность бродить по "сетям" в поисках откровений новоявленного "Иоанна Богослова". И все-таки. Среди "компьютерных барабашек", на этом шабаше, Брокене "пользователей, стало как- то веселей, чем в движении сквозь строй издателей-держателей акций книжного рынка, который судя по всему никогда не произведет на свет никакого "знакового автора", хотя ими и объявляются время от времени те или иные персонажи. В этих струях "компьютерного фольклора" столь же приятно "промывать жабры", как после официозной "разрешонки" -- в прокуренном анашой "квартирнике" безвестных рокеров.
  
  Но книгу в такой тусовке скорее раскурят на самокрутки, чем станут читать. Слишком много труда-глазенки напрягать, проще затянуться, уколоться. И все-таки... Книгу можно положить под подушку. И я просто впадаю в транс, когда представляю казарменные чертоги прикупленной "Юкосом" филфаковской общаги на Ленина- 49, под подушками у обитательниц которой -"Мастер и Маргарита", "Процесс", "Степной волк". В такой ситуации Кафка и Гессе будет сексуальнее Овидия и Маркиза Де Сада. Хотелось бы написать "Книгу для держания под подушкой". Такая инсталляция - дороже антибукера, признание посильнее лауреатства престижной премии. Ну а если книга читается в ванной...(Газеты частенько читают в клозете-тут даже есть рифма--и это вполне достойное для них место). Но, получив известие о том, что моя рукопись была удостоена прочтения в ванной, - я понял, что эта спонтанная инсталляция лучше любой устной или письменной рецензии. Я представил погруженное в морской голубизны "зеркало воды" прекрасное ню. Все подробности топографии влажного, согретого теплой водой тела. Листки в мокрой руке, возможно, только что трогавшей бедра, живот, "мысок Доброй Без-одежды" под ним. Я представил, как поблескивающие в полумраке глаза движутся по траекториям строчек, а рука гладит упругие соски, я увидел, как кошачья лапка с выпускаемыми из подушечек коготками ворошит волосы на лбу и затылке, как скользя вниз по животу, ладошка и, нырнув плескучей рыбкой, подныривает...Как падает в воду лист и, намокая, обращается в парус терпящего бедствие пиратского галиона, на волнах которого меня тащит к двум выглядывающим из воды вершинам вулканических островов...То ли воспарения -- в Алтай твою мать, то ли в болота Тувы, глубокие, засасывающие. Такая судьба рукописи или испорченной сыростью книги -истинная мечта поэта...
  
  Книжная полка-не просто один тонкий, как волосок, проводок-это гигантский коммутатор, через который я имею возможность непосредственно сообщаться с "параллельными мирами". Анахронизм, тем вернее сближающий нас с засевшими в своих мансардах и донжонах алхимиками и чернокнижниками. Отворяя книгу тома, будто бы отворяешь скрипучие, на заржавевшие петли навешанные двери в мир, где толпятся твои "медиумы". Этот мир - реальнее реального. Кант в буклях парика. Ницше - с его отвислыми усами. Страшно похожий на вредного знакомого журналиста Альбер Камю. Тартюф в юбке --Екатерина вторая. Колдунья Мэри Шелли, в экстатическом опъянении слепившая своего Гомункулуса- Франкенштейна. Коварство обольстительниц и шалости добрых фей. Среди них чувствуешь себя, как среди филологинь-щебетуний во время сельхозотработки в Чилино, где они "оборачивались" в буколических пастушек...
   Буквально на днях, открыв, что мой солирующий медиум -- учительствует в школе - с радостью обнаружил еще одну "шалость феи" - в ряду бесконечных, завораживающих капризов. Я вдруг увидел себя сидящим в школьном классе. Май. В окно светит солнце. На ветке произносит монолог Чацкого скворец-денди. На доске, над затылками -в стрижках и косичках надпись округлыми буквами, мелом "Что такое счастье?" Учительница склонилась над классным журналом, лица ее не видно, но если она его поднимет -это будет лицо египетской богини Сатис из учебника по истории. Белый лист в синиюю клеточку. Тень тополя и скворца на нем. Вместо того, чтобы писать сочинение, я обвожу ветку, скворца, пририсовываю птице голову богини с волосами-крыльями-на меня смотрит фантастическая птица Сирин. Ее подведенные сурьмой глаза уставились в бесконечность. Ее алые губы шевелятся. Чуть слышным голосом она напевает что-то вроде колыбельной-завораживающую песню Сирены-Сирин. Я проваливаюсь в сон и оказываюсь в университетской аудитории. Этот профиль - рядом. Профиль египтянки. Абсолютно кошмарное платьице Девушки Ждущей, сквозь которое видно все. Лекция усыпляет. Что-то о фонетике-науке первородных звуков. Квантах божественного замысла. Атомах инфернального. Алхимия. Тензор. Интеграл. И вдруг это же лицо, эти же волосы - фантомом ткущейся темноты. Опять окно. Опять ветка. Светит луна. Тень на стене. Скворец улетел. Сейчас и она улетит-оттолкнется --и...
  
  Только магия чтива способна преобразовать белые кристаллы извести, которой была побелена стена в студенческой общаге филфака, в дышащий духами и туманами фантом блоковской незнакомки. В этой абсолютной равнинно - снежной, как незапятнанный жирными пятнами холст, белизне, как в куске паросского мрамора угадывается фидиев Лаакаон с его сыновьями и змеей. Вырастает из песков Троя. Прячутся в темноте деревянного коня, "внедрившиеся" в его гулкое нутро, подобно вирусам в здоровую клетку, ахейцы. Гомеровские герои проникнут внутрь города, который потом откапает такой негероический Шлиман и превратит древний курган в нечто вроде лунного кратера. Таковы метаморфозы времени. К пятидесяти годам становится понятно, что в "реке времени" есть токи и противотоки, что стоит только войти в противоток, как тебя потащит вспять - и уносимый, ты увидишь, как времена мелькают вокруг тебя, подобно залам музея.
  
   Маг-оператор
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  I. ВОЗВРАЩЕНИЕ КАЗАНОВЫ
  
  
  Печальный извращенец -он все-таки вернулся,
  а то ведь отбывал в иные времена,
  вчера у букиниста я на него наткнулся,
  листал тома старинные, шепча, -- и вот те на!
  
  Блуждающий фантом, слепившийся из грез
  гризеток и маркиз, львиц светских и цветочниц,
  ты словно сон гашишный, к ним под панье пророс.
  О, мрачный виртуоз ударов шпаги точных!
  
  Сквозь толстый корешок спеша просунуть ногу,
  сквозь ломкие листы и типографский шрифт,
  он чтение занудное к нежданному итогу
  привел. Мы с ним вдвоем мимо собора шли.
  
  Готического шпиля штык -- в барочных тучек мякоть,
  как шпаги в бок вельможный в брабантских кружевах.
  Какая невозможная в Париже вонь и слякоть!
  А он тащился рядом, чтоб пить и гужевать,
  
  чтоб в спальнях воевать, чтоб драться на дуэлях,
  чтоб из тюрьмы бежать, чтобы писать роман,
  обмакивая страсть в податливых дуэний,
  как бы перо в чернильницу, и , веруя в обман,
  
  испанского сюжета, готовить инквизиции
  богатый матерьял для обвинений и,
  бесплотно растворясь, скрываться от полиции,
  чтоб в ста местах явиться хотя бы на мгновение.
  
  Вломясь в тюрьму трюмо, сметая роту склянок
  с духами, притираньями, помадами и мазями,
  он уносил мечтательниц на коврики полянок,
  чтоб одарить замужних - цветочными экстазами.
  
  С зашарпанным столом устав совокупляться,
  расплывшись по листам чернильными разводами,
  он вновь не уставал по простыням спускаться,
  чтоб гордо удаляться, пока мужья разводами
  
  грозя счастливым женушкам, метались у каминов,
  желая вслед за Дьяволом лететь через трубу,
  и снова завоевывал вершины кринолинов,
  шипеньем стеарина вползая в их судьбу.
  
  Пока перо скрипело, пока чадила свечка,
  пока на сковородке плясали караси,
  о, как же трепетало замужнее сердечко,
  и как проникновенно в такт брякал клавесин!
  
  Томск-Новосибирск, надиктовано сущностью Дон-Жуан через Сатис
  
  
  
  
  
  II.В ПОИСКАХ УТРАЧЕННОГО
  
  
  
  "Её сон распро
  странял вокруг меня нечто столь же успокоительное,
  как бальбекская бухта в полнолуние, затихшая, точно озеро, на берегу которого чуть колышутся ветви деревьев, на берег которого набегают волны, чей шум ты без конца мог бы слушать, разлегшись на песке."
  
   Марсель Пруст
  
  
  
  
  1.
  
  Ну что такое Пруст? - потраченное время
  впустую. Куст акации у самой, у воды.
  Меж чтением и ленью труднейшая дилемма.
  И оводы. И надо до среды
  всех авторов прочесть, которые творили,
  подробности фиксируя дотошно.
  Сон с явью, даль и близь, как игры с "или-или."
  Моллюск в прибрежном иле,
  закрывшийся поспешно.
  
  Июльский ветерок. И солнце летних сессий.
  А la cherche la temps...Но вряд ли отыскать.
  И стрекоза кружит, чтоб на тебя усесться,
  как на холмы до одури прогретого песка,
  как на травинку, веточку, на стрелку телореза.
  И резкость наводя, следят ее глаза,
  как по воде рассыпанные блестят богатства Креза....
  И все, что не блестит, то несомненно-"деза"...
  Сезамм, откройся! Отворись, Сезанн!
  
  Впусти в свой мир сазаний, где чешуею радужной
  дробятся по воде кусты и облака,
  где небеса синеют, круглясь наивной радужкой
  над ивами...И тянется рука
  мгновения - гранить, полировать и, щурясь,
  щуренка золотого, вставлять в кристалл волны,
  и что нащупает ступня, в воде по илу шарясь,
  жемчужину, булыжник, грань иль округлость шара
  мы угадать, конечно, не вольны.
  
  Природа-ювелир. И тщательней огранки
  не может быть, чем замысел лукавого творца,
  и музыки хрустальней, чем птичьи перебранки,
  и янтаря нежнее, чем твоего лица
  текучее свеченье в оправе золотого
  нутра в утробе утра, снов, водорослей, трав
  заглоченных, как рыбиной мальки ручья витого
  и зачатых опять в молоках клейких слова,
  в икринках смысла. Или Пруст не прав?
  
  
  2.
  
  Две нимфетки, читающих Фета.
  Тишина, как раскрытый рояль
  в честь гастролей заезжего лета
  безбилетного - в наши края.
  
  Две студентки-два чудных мордента
  в две руки-за форшлагом форшлаг,
  два момента для ангажемента,
  в час, когда обеспечен аншлаг.
  
  Все разыграно, словно по нотам.
  Облака. Стрекоза. Мотылек.
  Каждый цвет, каждый блик, каждый атом,
  каждый смысл, между крылышек- строк.
  
  Не спугну. Не дерзну. Не осмелюсь.
  Не дотронусь до крыльев слюды.
  Если даже на книгу уселась-
  буду рифмы сквозь крылья следить.
  
  Если даже, дрожа и мигая,
  миг за мигом, сластя, как драже,
  налетев то одна то другая,
  будут снова взмывать в вираже.
  
  
  
  3. ЭКСПРОМТ ДЛЯ ТВОЕГО КОНСПЕКТА
  
  Студенточка, гордячка, задавака,
  копилка мыслей, цитадель цитат.
  Какого мифа, века, зодиака
  твой взгляд? Каких веков и дат?
  
  И прошлые и новые века
  даруют эти губы и рука.
  Вмиг - разноцветьем солнечного спектра,
  как дождь страниц из твоего конспекта.
  
  Томск, 1977-78
  
  4.ПРОБУЖДЕНИЕ
  
  Качнется веткой -- что забылось,
  начнется снов неясных вязь,
  очнется мир, проснуться силясь,
  но все еще не пробудясь.
  
  Тенями, по обоям комнат
  в потоках света заснуют
  сквозные кроны , силясь вспомнить
  листву забытую свою.
  
  Накатит гомон, мерно ширясь,
  будя невольно по пути
  все, что пока не совершилось,
  но что должно произойти.
  
  Он, этот гомон-- голым гномом
  в тебе, свернувшись, спит сейчас.
  И ты--та -- в ком он --в дреме комнат,
  как он в тебе-- спишь в этот час.
  
  Томск, 1978г.
  
  5.
  Были голубые дни,
  были --черные...
  Сядь напротив, улыбнись,
  говори о чем-нибудь.
  
  Надоело мне сносить,
  чтоб в меня ломились,
  загляни в глаза, спроси:
  "Как живешь, мой милый?"
  
  Вон-- за стеклами пурга
  растеклась потемками,
  и , кружа, шуршат снега
  кружевами скомканными.
  
  Вот и канули они
  в этом снежном месиве
  нескончаемые дни.
  Вот и снова вместе мы.
  Томск, 1978 г.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  ПО ТУ СТОРОНУ
  
  1.
   И снова доводишь до этой черты,
  здесь есть лишь один поводырь--это ты,
  есть только один поводырь, но не мой,
  один господин, но из притчи иной.
  
  Я руку тяну в темноту --достаю,
  лишь пальцами пальцев касаясь,
  и все ж за чертой неподвижный стою,
  от мрака прозренья спасаясь.
  
  2.
  
  Нет доводов и аргументов.
  И суть текущего момента
  еще пока что не ясна.
  Она понятна станет позже,
  и, обнаружив сотни тождеств
  в нестройной ряби зыбкой яви,
  прозреет план, напишет главы,
  и обрастет глаголов кожей,
  но это все же будет позже.
  
  Ну а пока нет аргументов
  и суть текущего момента
  пестрит наплывом слов и лиц,
  ненумерованных страниц,
  дождей и облаков, и веток --
  без букв, поправок и пометок.
  
  3.
  Лгут карты, загсы и билеты,
  пытаясь все предугадать,
  предначертать и сделать вывод --
  любовь и смерть и срочный вылет
  фиксируя. И тут же масть
  чернеет на глазах --и черви
  крестями стали. Гулкий мост
  прошел сквозь мозг. Слова никчемны.
  И города, как поезда,
  и слово "нет" в значенье "да".
  Сместились временя и лица--
  все только миг оконный длится.
  
  1979 г.
  
  
  
  
  
  ПЯТЬ МНОГОЗНАЧИТЕЛЬНЫХ СТИХОТВОРЕНИЯ
  
  1.СМЕРТЬ
  
  Беззвучно отворившаяся дверь,
  пустая комната,
  отсутствие стены
  путь преграждающей,
  свободный выход к звездам.
  
  2. ПЕРСПЕКТИВА
  
  Перспектива стать тем-то и тем-то,
  перспектива преждевременного старения
  и облысения,
  обзаведения животом,
  а потом
  и инфарктом,
  и перед нелепостью
  перспектив
  быть поставленным,
  как перед фактом.
  
  3. ПЕРЕПОЛОХ В САДУ
  
  Облепленные сплошь
  улитками улыбок
  в прожилках озабоченности
  лица.
  Улитки начинают шевелиться
  лишь стоит появиться
  садоводу.
  
  4.
  
  Сквозь утро янтарное пробившийся луч --
  случаен,
  крона тополя обрезана подоконником,
  но это не висячие сады Семирамиды.
  Одиножды один-- всегда один --
  самая жуткая закономерность.
  Янтарный куб, отлитый квадратом окна
  проходит сквозь стены,
  притягиваемый твоим голосом.
  
  
  
  
  5.
  
  У слов двугубое немое шевеленье,
  в них повеленья нет и вдохновенья,
  сквозь дырочку игольную зрачка --
  не вижу,
  и побрякушки слов на нитку нижу
  для четок в желтых пальцах дурачка.
  
  
  1979-1982 г.г.
  
  
  
  
  
   МОЛИТВА СТУДЕНТКИ НА ЧТЕНИЕ ЦЕЛОЙ КУЧИ КНИГ
  
  
  Я буду твоей госпожой Бовари,
  ты только не трогай меня за колени,
  а лучше стихами со мной говори,
  я млею от сладкой, тягучей Вер-лени!
  
  Тень клена, хоть ты помоги одолеть
  кирпич фолианта. Ведь я засыпаю.
  Ты все же берешься меня оголить-
  ресницей к реснице совсем прилипаю.
  
  И там между слипшихся этих ресниц
  шевелятся лапки, добравшись до смысла
  сплошных лепестков, бесконечных страниц,
  как будто, шурша, стрекоза-коромысло
  
  прорвавши хитин, вылетает на волю --
  вот тут и приходит проказник Жюльен
  к такой неподатливой девушке Оле
  Ильинской. Но все вы, мужчины -жулье!
  
  Ходила ль с Сорелем она или с Вронским,
  чтоб в сене купаясь, как Маша, - в санях
  лететь, чтобы церковь злаченым шевроном,
  в которой короной венчалась на днях.
  
  В конюшне ль, в гостиной - с отцом или сыном,
  в портретной, в каретной, прикрывши глаза--
  того не опишут Бальзак с кофеном -
  тем паче за окнами -дождь и гроза.
  
  Не будет дешевле - чем с Марьею Шелли,
  он встанет, как прежде вставал Франкенштейн.
  Он хлынет, чтоб брызнуть сквозь дыры и щели,
  как лепет младенца, как бред алкашей.
  
  Жестокий, как Стокер, коварный, как Варя,
  как Мелихов Гринька прямой и простой,
  как блики в замятинском бык- самоваре,
  как бачки гусара, что к нам -- на постой.
  
  
  
  
   МОНОЛОГ РАГОЗИНА
  
   Владимиру Сорокину после просмотра "Dostoevsky-trip" ( путешествие) в театре "Красный факел"(по наущению корреспондента "Да-да") и "достоевцу" Юрию Тетерину после ночи с 12 на 13 октября 2003 года , проведенной с 12.00 до 03.30 на его квартире
  
  
  Настасья Филипп-на, пожалте в магАзин,
  я ваши красоты желал б приобресть.
  Иль я не купчишка, иль я не Рагозин?
  Што -- Мышкин из книжки! Горячечный бред!
  
  Ну што ж из того, што была в содержанках?
  Ведь мне же не жалко! Коль пользовал кто.
  Ты будешь ходить у меня в брыллиантах!
  И новое справлю, конешно, манто.
  
  Ты в спаленку будешь входить в пеньюаре,
  цыганы с гитарами будут встречать,
  ты в гриве волос, как царица в тиаре,
  а я от восторгу изволю кричать.
  
  Какие, Настасья Фиппна, здесь тОрги,
  ведь мы ж не в оценочной, ежли банкрот,
  вчера вот брыльянтишко выкупил в морге,
  извольте -на пальчик, а я словно крот,
  
  забьюсь в уголок , чтоб тобой любоваться
  мой камень - граненый в две тыщи карат,
  толь кара, то ль радость - дозволь разобраться,
  а пуще -- от нежности пылкой сгорать.
  
  Настасья Филипп-на, ну што в кошки-мышки
  играться? Вы грацией взяли сполна,
  к тому же на складе скопились излишки
  пеньки неликвидной - и чувствий волна
  
  сильна, словно шторм. Знаю вы -не девица.
  Чему ж тут дивиться? Возьму и такой.
  Где ж Ев напастись? Впору мне удавица,
  обвившись, как Змием, гнилою пенькой!
  
  От страсти сгораю, как крыша сарая,
  как пачка в камине -- скрыпучих банкнот, а
  никак не сгорю, между адом и раем
  зависнув, как отблеск в зрачке идиота.
  
  
  
  ПЕСЕНКА ПЕДОФИЛА
  
   моим факультетским подружкам
  
  У старшеклассницы лобок, как голубок,
  как будто про Наташу сочиненье
  Ростову. Даже если голубой,
  то все равно, конечно, вскочит на нее.
  
  Глаза ее, как ментики гусар,
  синее не бывает в Шевардине...
  Да, Льюис, да Кэррол, да , милый сэр,
  она пока что мисс. И в этом чине
  
  она бежит лужайкою цветов
  в чулочках, чтобы прыгнуть на колени,
  и сказки слушать. Нет, Кэррол, не то,
  что сочинил ты, маясь в сонной лени!
  
  Зачем ребенка Кроликом пугать?
  Зачем стращать ее Котом Чеширским?
  Ведь это все равно что из рогат
  ки-в Луну. Или же гладить против шерстки
  
  волну, в болоте шаря карася,
  чтоб отыскать Наташину коленку,
  чтоб выше, выше по бедру скользя,
  вновь доводить до твердости полена
  
  ваш джентльментско-княжеский набор...
  Не лучше ль под Шенграбеном валяться,
  ушедши в детский лепет, словно в бор
  по ягоды --и больше не стреляться
  
  с придурком Пьером. Сослепу пальнет
  да угодит жюль-верновским снарядом
  в Селену... Как же сладостен полет
  фантазии , когда, ты, крошка, рядом!
  
  Ты бантики, как крылья стрекоза
  расправишь и нескладными ладыжками
  топорщась, мне положишь на глаза
  две тонкие прозрачные ладошки.
  
  Я расскажу тебе про этот мир,
  увиденный сквозь перепонки лапок.
  Жук-маршал. А кузнечик-канонир.
  Корабль пиратский -мой дурацкий тапок.
  
  Спасибо, за блаженство, дорогая!
  За глаз твоих прозрачность. Удиви-
  тельная! Вот потому в оргазме содрагаясь,
  всем телом на веревке: "Удави-
  
  те меня!"--кричу, но гниль коварная стропил
  в имении, пропившего наследства
  смягчает наказанье...Педофил!
  Так я наказан без суда и следствия.
  
  
  
  ОРЛЕАНСКИЕ НАПЕВЫ
  
  
  1.МОЛИТВА ДЕВЕ-ЖАННЕ
  
   "Когда затлел костер и поднялся дымок..."
   "Орлеанская Дева" , Поль Верлен
  что-то из Майринка
  
  
  
  
  Жанна, Жанна, летим до донжона! Ни жена, ни любовница, не-
  жнокрылее, чем махаон -- в плащанице, как птица, во сне
  войска латников, грезящих, спящих, полумертвых, давно неживых,
  за тобою над полем летящих, чтоб войти, словно в храм, в дежа вю.
  
  Где же было все это? Когда же? На каком, на таком на веку?
  Два мальца перепачканных в саже. Печка. Свечка. Салазки в снегу.
  Запах елки. Морковина -носом. Костяною рукою -- метла.
  Здесь такие пылали заносы снеговые, что выжгли дотла
  
  этот край, где костры провидения обглодали меня до камней,
  ты ко мне что ли, а, привидение? Неужели? Теперь нет сомне-
  ний, что меня ты ждала в этой башне, сквозь могильные плиты сочась,
  расскажи, как тебе было страшно, как в руке трепетала свеча,
  
  когда ты проходила сквозь стены, как топился податливый воск...
  Мы лишь смрад загнивающей Сены. Только войско средь орд твоих войск.
  Лишь туман. Пар из колбы алхимика, обретающий множество черт.
  Силуэты Поэта и Схимника, сквозь которых вихляется Черт.
  
  
  Жанна, Жанна! Ведь ты коронована, а не дОфин! В короне костра
  твое войско тобой околдованное за тобою уходит в астрал.
  И бормочет заклятья алхимик. И рыдает пропащий монах.
  И шевелится что-то в хитине, чтобы сделать решающий взмах.
  
  А пока расправляются крылышки, а пока сквозь доспехи не дар-
  ом мы стучимся, как пар из под крышки,-- из цветка уже каплет нектар,
  и над Сеной миазмами гнили расползается сонный Париж,
  запашистый, как сена навильник, Жанна, Жанна ты снова паришь!
  
  Я лежу возле рва, запахавшись в запах тлена, в могильную вонь,
  вновь готовый идти в рукопашную -твой фанатик, твой латник, твой воин.
  Так лети - мы последуем тучей, все сметая, сжигая, губя,
  чтоб над Сеною хмурой, текучей, вдаль летящую видеть--тебя.
  
  13 - 20 сентября 2003 г. , надиктовано сущностью Ланселот через медиумов Ирия и Сатис
  
  
  
  
  
  
  2
  
  Кленам вынесен все ж приговор,
  не сносить им листвы, не наляпав
  пятен крови, - идут под топор,
  сколько б ветру ни дали на лапу.
  
  Знают все, что они колдуны,
  что во сне приходили к девице,
  чтобы трогать ее колтуны,
  перед тем, как взялась удавиться,
  
  и вещая скрипучим дуплом,
  клен-уродец трещал, что он -дОфин,
  но ошибся - и вот -поделом --
  всею кроной - на аутодафе.
  
  Хворост веток пластает, да так,
  что уже ничего не добавить.
  И окно, и подвал, и чердак
  умиляются этой забаве.
  
  Разбросают по ветру золу,
  разберут почерневшие доски.
  Только будет торчать на колу
   голый ствол да гулять отморозки.
  
  
  
  3. ПЕРВЫЙ СОН РЫЦАРЯ
  
  Снами в руку навру про любовь, про такую большую и замковую,
  словно нити бегут по ковру - побежишь босоногой пейзанкою.
  Буду рыцарем в латах сверкать, в гобеленовых дебрях дремучих,
  только разве во сне доскакать, хоть и клячу забессамомучав?
  
  С нами крестная сила и сонмища гадов -летучих посланников,
  и могильная пыль, словно быль или боль, или луч из кристалла,
  за тобой -шлейфом мантии -толпы нагие поклонников,
  а за мною, как космы до пят - тучи злобных весталок.
  
   Безнадежность одежд этих длинных тем паче, и тем неймоверней,
   чем темнее в лесу, только где ж раздобыть огонька нам?
   Одинокое дерево в поле неистовей ханжеской веры,
   дверь прожорливей зверя-и рвется с цепи, коль взалкала.
  
  То ль ларец на дубу, то ли дыба, то ль в гробе хрустальном
  возлежа, поцелуя горючего ждешь, то ли просто смеешься
  сквозь текучие сны , наблюдая, за всем. Ведь тебе не пристало
  в наши игры играть. А вот если умрешь, то проснешься!
  
  
  
  
  
  
  
  4. ВТОРОЙ СОН РЫЦАРЯ
  
  
  Я хочу вместе с этой молитвой лететь, чтоб, тебя догоняя,
  меж бездомных поэтов сонеты слагать, на костре догорая
  вместе, Жанна, с тобой, чтобы слиться дымами и пеплом смешаться,
  знаю, знаю, что девушки скользких, чешуйчатых гадов страшатся!
  
  Я не змеем к тебе, я не волком, не татью лесною, а эльфом,
  в гобелен ухожу гобелином, в твои сноведения -- гвельфом.
  В войны бдящих сердец, как в видения денных сражений,
  в явь всенощных бессонниц, в надгробья моих поражений.
  
  Я засну на весь день -и закованный в латы я буду сражаться,
  чтобы ночью проснуться нагим - и к тебе, моя Жанна, прижаться,
  словно Змий на ветвях, чтобы к каждой из веточек мог пресмыкаться,
  вот бы только звездою на небе к тебе в этот раз просверкаться.
  
  Вот бы только лучом дотянуться , когда у огня не осталось сомнений-
  то ль сожжет, то ль сожрет. Тем нас сделает, Жанна, вселенней!
  Даже пепла не надо. А дым - он, конечно, поднимется ввысь.
  Я с тобой , моя Жанна, я крест на груди твоей, дева, молись!
  
  Я горю, обжигая, я плавлюсь, я нитью дымлюсь, прижимаясь,
  вот и сбылось-а как я хотел, как я ждал, как я, маясь,
  в ту ложбинку мечтал вжаться кольцами - медленно,
  вот теперь и стекаю , как змейка, -- расплавленной медью.
  
  
  5. ЗАКЛИНАНИЕ
  
  
  Я тебя испытал нечестивой молитвой прелата,
  я к тебе напускал рати тварей крылатых,
  я крутился вокруг твоих юбок, как черт,
  в воскресение вербное,
  чтобы пав с неприступных высот,
  в понедельник женою неверною
  ты проснулась. Чтоб прОкляла мужа законного,
  чтоб невзвидела мира того заоконного,
  что иконой придвинулся к раме,
  в светелку заглядывая.
  Словно в храме--
  стоять в подвенечном
  платье
  и слезы заглатывать
  вечно.
  Чтобы Млечным
  путем--вот расплата-
  я и ты, отлетев,
  кой -кого озадачив,
  превратились в церковный напев,
  окончательно озодиачев.
  
  2003,11, 02, воскресенье.
  
  
  
  НЮ
  
  Целлюлит твой -жемчужней Ватто,
  но зато и отлит в перламутровое
  утро, на бигуди завитОе.
  Шелковистее кокона тутового
  в свете окон отливы волос,
  Ренуара , поди, вернисажнее.
  Получилось. Пришлось. Довелось.
  И трепещет на шпильки насаженный
  каждый локон, как будто крыло
  шелкопряда, и каждая прядка
  ткется в ткань и блестит, как стекло--
  чудо света, шедевр беспорядка.
  Ну а в нем-то, а в нем не рискну
  белым днем ослеплять себя этим,
  разве ж только возьму и распну
  сам себя между тьмою и светом,
  чтобы взглядом входить в уголки,
  в эти выемки и подколенья,
  эти все волоски и соски,
  чтобы трогать, как в печке поленья.
  И, как уголья, в ней распалять
  все, что есть ниже нежной бороздки.
  Ты, позируя, все проспала
  от античности и до барокко.
  Сколько лака поверх ни налей-
  все равно будет жить, трепыхаясь,
  в глубине бултыхась морей,
  среди лунных аллей чертыхаясь.
  
  
  
  
  
  
  МЕСМЕРИЧЕСКАЯ МИСТЕРИЯ
  
  
  1. ПРОЩАНЬЕ
  
  
  С Сенатской, где адский грохочет огонь,
  влетаю, твою обжигая ладонь,
  как будто Иуда Христа поцелуем.
  А ручка-то хладна, как лед на Неве.
  Ну что ты, ну ладно! Еще овдоветь
  успеешь. Пока что еще побалуем!
  
  Балы не окончены-туже корсет,
  белее ночей не бывало! Красе
  твоей позавидует вечность сама .
  Вино. Заговорщики. Шепот льстецов.
  Карета. Взбегаю с тобой на крыльцо-
  и всех кто тобою сведен был с ума,
  
  как скушную книгу листая,
  врываюсь на бал...И, надменно уставясь,
  смотрю, как мгновенно тебя подхватив,
  несутся, вальсируя, и менуэтя,
  метелью, каких не бывало на свете,
  утаскивая...О, зловещий мотив!
  
  К чему так, оскалясь, глядит капельмейстер?
  Ни капли не жаль ему - врозь или вместе
  нам дальше... И пилит музЫку
  такую, что визги полозьев в снегу
  куда мелодичней -и я не могу,
  куда же ты гонишь! Постой же мужик!У!
  
  как я ненавижу дорог тиранию,
  пираний прожорливей -- скуку, "Гони
  пошибче!" отчаянный оклик,
  когда уже лучше бы на эшафот,
  когда -не с похмелья и не под шафе,
  и кони уставшие взмокли.
  
  Как лось под лосинами, чуешь, дрожу,
  так жутко, как будто бы ветка в грозу-
  и нет мне прощенья.
  Ты слышишь? Фельдегери ломятся в дверь
  срывая с петель ее-ужас как зверь,
  а когти-отмщенье.
  
  
  2. СПИРИТИЧЕСКИЙ СЕАНС
  
  Вертись, мой круглый стол,
  как колесо кареты,
  но дело ведь не в том,
  чтоб мчаться поскорее,
  чтоб выпучить глаза,
  чтоб блюдце дребезжало,
  чтоб за портьерой в зал
  два мертвяка стояло.
  
  Один из нас - вот так!-
  с веревкою на шее,
  другой из нас внатяг
  струной на тихий шелест
  далеких голосов
  из темноты - за вазой,
  и звякает засов,
  как в костяке завязнув
  
  в дрожащем косяке,
  косятся два портрета,
  горит кинжал в руке
  безумного спирита.
  Не ты ли душу спер
  у пылкого Марата?
  А если ты не пер-
  вый-не стоит и мараться!
  
  Не сифилис, так тык
  от ручки жирондистки.
  А в Царском -то не ты ль
  ронял на стены блестки
  и с факелом взбегал
  в опочивальню царскую,
  а если убивал,
  то сразу и, не цацкаясь?
  
   Записочки писать?
  Опять терять сознанье?
  А что если -босая-
  по снегу - на дознанье?
  А что если в Иркутск-
  не к князю, не к гусару...
  А что, если за куст-
  хмельному комиссару.
  
  
  Вертись, мой круглый стол,
  ходи по кругу блюдце,
  набормочи вестал-
  ка -кем-лебедью иль блядью?
  Лететь? Гореть? Смеясь-
  на колесе - старухой
  рвать жилы, словно связь
  с потусторонним духом.
  
  
  
  3. ВОТ ЧТО СКАЗАЛ СЕРГЕЙ МУРАВЬЕВ-АПОСТОЛ, ЯВИВШИСЬ К МАДМУАЗЕЛЬ ЛЕНОРМАН ЗА 12 ЛЕТ ДО СОБСТВЕННОЙ КАЗНИ
  
  
  
  Ясновидящая Ленорман предсказала Сергею Муравьеау-Апостолу, что он будет повешан
  
  
  Мадам Ленорман, предскажите мне прошлое,
  о будущем даже просить не могу,
  я знаю, что завтра - такое же пошлое,
  как пара любовников в мятом стогу.
  
  Мадам Ленорман, я не дам за пророчество
  и двух завалящих ледащих экю,
  я знаю -оно будет даже порочнее,
  чем висельник, вздернутый в ночь на суку.
  
  Мадам Ленорман, мне теперь по карману
  не просто какой-нибудь там гороскоп,
  не думайте только, что я ненормальный,
  но сердце, как мумии чудный раскоп.
  
  Поймитье, и мне уже не до регалий,
  когда сам Вергилий, когда сам Эней...
  Вчера мы попили, потом порыгали,
  чтоб к нашим копытам Париж пал верней.
  
  Но это же пытка -не помнить о мумиях,
  тем паче, что брезжит-я вроде как -царь,
  а может быть это обманная мания --
  и не был царем я, как водится встарь,
  
  чтоб вместе с какой-нибудь там Клеопатрой
  на ложе...Совсем, как Эней с Жозефиной...
  Он -- с ней. Ну а я -то - вон с той конопатой
  дурнушкой с Монмартра. А врала-графиня...
  
  Конечно, я знаю-я не корсиканец,
  но трон-он ведь -что на охоте кабан,
  не тронешь-так он тебя вмиг заарканит,
  и петлю на шею - и дух этот вон.
  
  Ну что Бонапарт, воевавший Египет
  Антонием что ли он стал, заблудясь
  во времени меж пирамид?... "Объедитесь
  кониной!" -твердил им пресветлый наш князь.
  
  И -сбылось. Выходит -и он прорицатель.
  И глазом единственным видел -- ого!
  Ну что ж-предположим... Подобием цапель
  душа отлетает! А дальше -чего?
  
  Неужто, теперь Бонапарт и Антоний
  -один человек. Клеопатра постель
  им стелит. И это неплохо, и кто не
  желал бы такого, о, мадмуазель!
  
  Пошлите ж туда же меня -к Клеопатре
  хоть третьим, хоть тысячным даже. Плачу!
  Все лучше, чем в петле болтаться, как падаль.
  Читай заклинанье, колдунья! Лечу!
  
  Октябрь -2 ноября 2003г., Издревая-Новосибирск
  
  
  
  
  4. РАЗГОВОР ВОЛЬНОГО КАМЕНЬЩИКА
  С ИНФЕРНАЛЬНЫМ ФЕЛЬДЪЕГЕРЕМ
  
  Вампиры ампира, вы вроде туманного пара --
  любой вертикали нужна несомненная пара.
  А что уж до готики-эти резные киоты
  похуже румян застарелой задастой кокотки,
  готовой молитвой себя довести до икоты.
  
  В желанье своем дотянуться до бога--
  о, чудный анфас контрфорса! - все так же убого,
  как фарс неуемного графа- прохвоста.
  Хвоста от кометы? Но это, простите, не просто!
  Неужто ко мне ты? Загадка-задатком. Какой Калиостро?
  
  Черчу пентаграмму, ни грамма к сему не прибавив,
  татраграматона я знаки кручу для забавы.
  Верчу, как хочу. Эти буквы жирней Сен-Жермена.
  Но как же та дамочка все же юна и жеманна,
  да, да, это я был обозван Сибирским Шаманам!
  
  О, Кали-мой-фарс-мой-жестон, о, жестокая кара!
  А , вроде, бы было все проще обычного пара!
  Брильянт нарастить? Из навоза ли злато извлечь?
  Извольте. Вот только решить бы извеч-
  ный вопрос-как снабдить нам ногами увечных
  
  турецкой компании, как долететь до Луны?
  Уже долетел, тот, который при теле? И ны-
  не построил машину для странствий в древнейший Египет,
  и вот уже вместе со мною в сибирские выперт
  края? Я отправлю на случай сей рапорт.
  Случил ли кобылу заводчик? Но я же здесь заперт!
  
  Какие лгуны! До луны -на обычном снаряде!
  Да! Пе-е-гий такой жеребенок. Кобыла-в порядке.
  Сегодня в наряде урядник. Конечно, сказал насчет сена.
  А вы -то давно ль из Парижа? Когда бы мгновенно
  я мог сквозь пространства-на Рыжем, то я б несомненно
  
  уже б гарцевал по Монмартру. Двойник? Тамплиеры?
  Княжна? И взаправду -- видала? А это не -нервы?
  Из вервия галстуки вить? Да к чему же такая поспешность!
  Но Рыжий -не черт. Столько лет, что макушка - в проплешинах.
  Я с вечностью в прятки играл. Что же -вот она -вечность.
  
  Да, вот-эликсир. Вот -- бессмертие. Вот -- моя кара.
  Известно ж -- любой вертикали нужна неизменная пара.
  Лежу в двух могилах. Хожу по земле живым трупом.
  Я пар из реторты-и как там все это ни глупо,
  хочу воплотиться - ну хоть лошадиным бы крупом.
  
  Хотя бы вот этой вот вонью навоза, хотя б жеребенком в конюшне,
  уже не до звезд , звезд мне хватит-и больше не нужно.
  Вы дайте мне что ли кобылу учуять ноздрей,
  вот где эликсир, --хоть копытами рой
  замерзлую землю, как будто бы в строй
  
  влетает тиран-самодержец-сейчас я его!
  Ну что ж не стреляешь? Да пар ведь! И нет ничего!
  Лишь елки да палки. Лишь гниль деревянных крестов.
  Душа окаянная. Тайны таежных скитов. Хоть сто
  лет, хоть двести скитайся, душа. Ты -никто.
  Про это ли вы? Ну а я вот, пожалуй, -- про то....
  
  2003.11.02, 03.16
  
  
  
  
  
  
  4. ГОЛЕМ
  
  С проблемой Голема
  не дай-то спознаться вам бог!
  Как запах на клеммах,
  как тлен из отверстых гробов,
  как лейденских банок
  мерцание в затхлости лаб,
  зерцалом обмана
  стократ искажавших масштаб.
  
  Из чьих же я рук
  получил свое знанье избыточное?
  Ребром ли на крюк
  меня вешали -пыжилась пыточная,
  чтоб ныне и присно,
  чтоб формулу выведать тайную-
  зачем, словно призрак
  со свечкой шарашился сальною
  
  по пыльной мансарде,
  где книги на полки впрессованы,
  и, словно масоны,
  в углах восковые персоны,
  где чучело нильское,
  ужи и морские ежи.
  Какие же, мил человек,
  дела ты творил, расскажи!?
  
  Не ты ли, прелестник,
  из морга таскал мертвяков?
  Здесь торг неуместен...
  Зачем с грозовых облаков
  ловил ты огонь
  через медную спицу на крыше?
  Вон что! Абадонн!
  Или, может, чего-то не слышу?
  
  Сложите меня по кусочкам
  и провод приладьте на темени,
  да лунным лесочком
  в мансарду спешите по темени,
  и я за спиною возникну
  хватаясь за полы плюща.
  Тогда на возницу
  кричите, как ртуть трепеща,
  
  дорогой кривою
  спеша, чтоб поспеть в старый замок,
  спасаясь от воя,
  косматых разнузданных самок,
  летящих на метлах,
  гремящих во тьме казанами,
  и с криками мертвых
  несущихся тучей за нами.
  
  Вбегайте в ворота,
  как птиц, выпуская поводья,
  на три оборота
  замкните болото в разводах
  огромных зеркал,
  что на дверцах дремучего шкафа
  ведь я зарекал-
  ся не видеть в них старого графа.
  
  А он тут как тут
  и уже достает инструменты,
  а пальцы то ткут
  те проценты пожизненной ренты,
  что смерть забирает,
  чтоб пастью зевнуть гробовой.
   Свеча догорает,
   как вой за моей головой.
  
  
  Встаю, как лунатик,
  и делаю шаг в никуда,
  туда, где как накипь
  на колбе - годами беда
  легла, оседая,
  чтоб билась кликушей толпа--
  старуха седая,
  пророчеством карты крапя.
  
  Крапленою дамой
  ведомый... Бушует гроза.
  Ведьмачьего дома
  фантом , распахнувши глаза --
  трупак среди трупов
  от лейденских банок ожив-
  врываюсь нахрапом,
  и в графа вонзаю ножи.
  
  Не жив и ни мертв он-
  и в зеркало тусклое -шасть,
  хвостатым ли чертом,
  чтоб тут же, истаяв, пропасть.
  А мне вот шататься,
  от тучи набравшись флюидов!
  Ах, мне б отоспаться
  в могиле! И света не видеть!
  
  Что мне в этом мире?
  Не держит никто и ничто!
  Мне только бы Мэри,
  мне только бы Шелли -- и то,
  чтоб рядом лежала во гробе,
  и гладя по шрамам,
  мой фаллос сжимала в утробе,
  не ведая срама!
  
  Октябрь-3 ноября, 2003, Издревая-Новосибирск
  
  
  
   СНЫ ГИЛЬОТИНЫ
  1. ПРОРИЦАНИЕ
  
   О чем шевелят губами отрубленные головы? По одной из страшных догадок-они прорицают...
  
  
  Известно ли вам, о, мсье Гильотен,
  что ваша машина-мишень для пророчеств,
  что голос гадалки, пройдя через стены
  Бастилии, ставит решающий росчерк
  в скрипучих листах приговора суда,
  конечно, не все, Гильотен, так буквально,
  но ведь колебанья меж "нет" или "да"
  как правило, милый механик, брутально!
  
  Поэтому, бросив на чашу весов
  хотя бы два слова, хотя бы соринку,
  мы лезвием - смаху -- тяжелый засов
  роняем на шею Жюльена Сореля,
  чтоб, свет отсекая от сумрачной тьмы,
  отправить все мысли на днище корзины,
  и дух, отворяя из тесной тюрьмы,
  послать его в спальню самой Жозефины.
  
  Он явится к ней. Будет спать Бонапарт,
  спиной отвернувшись, ногой как клюкой
  упершись в живот ей, под грохот петард
  вповал отрубившись, с двух рюмок клико.
  Муж будет валяться, как под Ватерлоо
  пол-трупа в соседстве от конского крупа,
  тогда-то и явится он, как назло,
  как в тайне-в кафтане, с отрубленной вкупе
  
  своей головой. И скатясь на колени
  тебе, Жозефина, промолвит: " Люблю!",
  даруя свеченье чудесных мгновений,
  когда б не диктатор, когда б не ублю-
  док, которому черный его треугол
  дороже твоей междуножной бархотки,
  когда же в тебя, как в Египет вошел,
  то шоркал грубее пеньковой вихотки!
  
  О, нежность отрубленной той головы,
  уткнувшейся носом, как в день машкерада,--
  средь мошек вельможных роящихся -вы,
  когда уже -замуж, а вроде -не рада!
  Нос маски , как фаллос, как флюс, как рапира,
  что если не в ножнах, то мякоть найдет,
  о, серые губы дремотного сира,
  в тот час когда пьян , как французский народ!
  
  Волос моих длинных -в крови-щекотанье,
  шелк юной щеки , над губою пушок,
  сильнее пророчеств, верней заклинанья,
  и крепче, чем в перстне твоем порошок.
  Да, все это будет скандальней Стендаля,
  отдаться кандальнику, как де ля Моль,
  Бастилии стены нежнейшим стенаньем,
  сгорая от страсти, вконец доломав.
  
  На грудах кирпичных, на трупах коней,
  на досках свободы, -- в овальной струбцине,
  как струп сифилитика, тем и верней--
  стонать, и страшнее чем крик сарацина
  хотеть, в то мгновенье, когда уже свист
  ножа донесется, сорвавшись с веревки,
  сорвать это платье кошмарное с вас,
  в котором, поверьте, вы хуже воровки!
  
  Когда уже лезвие входит в спинной
  мой мозг, я вас вижу такую ж нагую,
  как если бы с девкой ядреной, сенной,
  в объятьях вакханки, в гусарском загуле.
  Я вижу, как Энгр или Делакруа
  касается кисточкой двух полушарий,
  хвостом горностая, одежды кроя
  не из драпировок, а из инферналий.
  
  И вот уже -- крик, и в корзину летя,
  я взглядом ловлю декольте, словно вспышку.
  Да, я еще жив-и я вижу, дитя,
  с тобой мы бежим по лужайке, чтоб пташку
  на ветке завидя, ромашковых рюшей
  набрать, --этих кружев на трусиках в складках,
  и падаем в травы, с корзинкой старушку
  заставив прищуриться жутко и гадко.
  
  И вот я явился. Да я -это он.
  В углу, возле зеркала ужасов черных,
  такой же безглавый, как бедный Дантон,
  понтонных мостов -мастодонтов
  никчемных мертвей, после гребаной Березины,
  где я утонул и разбух некрасиво
  за то, что я кожи твоей белизны
  искал средь снегов непокорной России.
  
  Ты чувствуешь -как голова холодна!
  И губы трепещут, как скользкие рыбы.
  И вот я -в корзине. И вижу со дна,
  как ты наклоняешься, милая, чтобы,
  схватить-и пока я, глазами вращая,
  хриплю, прикасаться ресницами щек,
  и этой мгновенною нежностью -- знаю-
  ты вечность у вечности вырвешь еще.
  
  4,ноябрь, 2003
  
  
  
  
  
  
  2.МОЕМУ ПАЛАЧУ
  
  
  Возьми, палач, мой крест нательный,
  чтоб с шеей легче обходиться,
  пусть светится в ночи метельной
  оконной рамой и двоится.
  
  Возьми, палач, мою рубаху,
  чтоб кровью не испачкать белую,
  кладя мне голову на плаху,
  припомни женушку дебелую.
  
  Она сочтет мои пожитки,
  что отсудила инквизиция,
  камзолы золотом обшитые...
  И с перстнем нечего возиться...
  
  Отрежешь палец неостывший,
  когда зеваки разойдутся,
  с руки все-все тебе просившей,
  ну а в ломбарде разберутся.
  
  Оценят. И шнурок с распятием.
  И кружева, и эти запонки...
  Свет глаз. Носок с протертой пяткою.
  И пота вонь. И мыслей запахи...
  
  А станет это все монетою,
  которую мы все бросали,
  с Мариею-Антуанеттою
  запрись вдвоем в своем Версале.
  
  Взойди, палач, на ложе теплое
  как я всходил на эшафот,
  накрой, как буквы кроют титлами,
  ее пылающий живот.
  
  Почувствуй как мой палец мертвый
  вдруг вздыбится меж ног твоих,
  молись ему, молись и веруй -
  он вам остался на двоих
  
  до тех времен неотвратимых,
  когда ворвется в спальню чернь,
  и ты забьешься в гильотине,
  и будешь виться словно червь.
  
  27, январь 2001г.
  
  
  
  
  
  
  
  
  3. ГАВРОШ И "МАРСЕЛЬЕЗА"
  
   Андрею Арбеньеву
  
  
  Давай, Гаврош, пойдем на баррикады
  пока Париж в пороховом дыму,
  и улицы как будто барракуды
  зубастые. Понять бы -- что к чему?
  
  Зачем вот этот тротуар, ощерясь
  зубами ломаных диванов и шкафов,
  над нами, изловчась, смыкает челюсть,
  вонзаясь в небо иглами штыков?
  
  Зачем вот здесь повержена карета,
  а там вон конь убитый -на боку?
  Вот-- пулями пробитое корыто.
  А вот драгун сраженный на скаку.
  
  Все сдавлено и впихнуто в кишечник
  стен каменных, булыжных мостовых,
  от запахов бульонных и кошачьих
  мяуканий до туч пороховых
  
  заглочено разинутою пастью
  и вот хрустит, воняет и урчит...
  И как же совладать с такой напастью,
  когда между лапаток штык торчит?
  
  Патроны подносил ты так прилежно
  и ружья смело перезаряжал.
  Но видишь же, что дело-безнадежно,
  одежда прорвана картечью. Очень жаль!
  
  Возьми, Гаврош, на память "Марсельезу",
  споешь, когда немного подрастешь.
  Парижу будешь ты еще полезен,
  мой маленький, бесстрашный мой Гаврош.
  
  Когда Париж все трупы переварит,
  и, испражнившись, как Пантагрюэль,
  поносом с кровью, в лавках отоварит
  свободой нас, когда, проспясь, с похмелья
  
  Париж бодаться будет с бодунища,
  с бургундским бочки поднося ко рту
  к хойлу тому же, выбивая днища
  из застоявшихся, как корабли в порту,
  
  когда всех от Версаля до Марселя,
  стошнит на мармеладный треколор,
  тогда вдруг станет всем не до веселья,
  тогда опустятся все занавеси штор.
  
  И в полный штиль под парусами теми
  корабль потрепанный тихонько поплывет,
  чтобы вовек стояли те же стены,
  когда ты не смутьян, а патриот.
  
  Ты выйдешь на Монмартр, Гаврош, во фраке,
  в цилиндре, с тростью, ты пройдешь вот тут,
  и вспомнишь, как о сне, об этой драке,
  мимо витрин шагая, проституток,
  
  художников с картинками, цветочниц,
  чистильщиков зеркальных башмаков,
  мимо столбов фонарных и лоточниц,
  мимо ларьков и юрких пареньков,
  
  торгующих вразнос газетой свежею,
  где размещен твой желчный репортаж,
  об этом мире; с ним ты сросся кожею,
  хотя порой впадаешь в эпатаж.
  
  Вдыхая запах краски типографской,
  уже мечтая об артикле "де",
  ты будешь видеть заголовок броский
  на камне, на стекле и на воде
  
  зловонной Сены. Сена растворила
  кровь, смытую с забрызганных камней,
  и лики светлые, и яростные рыла
  добра и зла. И надо быть умней.
  
  Тогда и спой, на эту воду глядя,
  на зеркало текучее её,
  в полголоса, двоясь на зыбкой глади,
  спой "Марсельзу". Как сейчас поём...
  
  
  28.02.2002
  
  
  
  
  4.ПЕСЕНКА О ГИЛЬОМЕ ГАЛИМАТЬЕ
  
  
  Никем не воплощенный ни в камне, ни в литье,
  в Париже жил ученый - Гильом Галиматье.
  Врачи лечили чинно микстуровой бурдой,
  а он неизлечимых лечил белибердой.
  Трость, бабочка и скрипка, и шляпа конотье,
  входил, дверями скрипнув, Гильом Галиматье.
  Удача - чет и нечет, но мир оторопев,
  следил за тем, как лечит, великий терапевт.
  
  Что это там за давка? Наверно-дерижабль.
  --Мсье!
  --Пардон!
  -- Однако!
  --Хм! Какой-то дилижанс.
  У парижан последний шанс мигрени одолеть.
  Подагры - даром -хоть сейчас - и больше не болеть.
  Он из футляра - скрипочку, а трость вместо смычка.
  Он курочку, он цыпочку - из шляпы - котелка.
  И запорхает бабочка, сорвавшись с кадыка.
  И все к нему бочком, бочком, поближе, но - никак.
  
  Аншлаг, как флаг. Полиция. Помятые мусье.
  Растерянные лица. Префект строчит досье...
  Блокнотики газетчиков исписаны без меры.
  Судья найдет ответчика. Гризетка - кавалера.
  Мир изнывает в скуке, в угаре дележа,
  но дребезжит в проулке трескучий дилижанс.
  Но вертится на втулке земное колесо.
  Но смеха грохот гулкий проходит полосой.
  
  1978, 1999. Томск, Новосибирск
  
  
  НЮ
  
  
  Оклад кустодиевских рам,
  тяжелая их позолота,
  как бы врата в чудесный храм
  для молодого прозелита.
  
  Вот эта выпуклость лобка-
  его неистовая вера,
  когда сойдет, светясь, с полка
  всем телом -русская Венера.
  
  Сиянье бедер, блеск доски,
  как будто мрамор -кубик мыла.
  И эти острые соски,
  торчащие смешно и мило.
  
   2001
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  НЕЖНЫЙ ХАДЖ
  
  
  
  
  
  
  
   Памяти моего убиенного чекистами деда Ильи, безвременно прекратившего "жизнь в этом теле" поэта Володи Брусьянина и моего старшего братишки Александра, ушедшего в метель зимою 2001 и не вернувшегося.
  
  
  То ль грежу. То ль палачу. То ль сплю. То ль моюсь.
  С котомкой до Томска к тебе соберусь,
  святая моя, ясноглазая Русь,
  как Клюев -- с любовью твоею, как с посохом,
  в Сезамм по слезам уходя, аки по суху.
  
  Песками тоски. По пологим полям --
  джихад с православной свечой пополам,
  гремучею смесью, с улыбкой:" Салям!"
  А снег как во сне -- гексогеном на рану
  трансгенной дороги. И все по Корану.
  
  Итоги дырявей заношенной тоги
  на ветхих плечах. И античные боги
  вгрызаются в пятки, свирепей чем доги,
  карая и мстя. Даже листья на ветках
  грозят доносительством или наветом.
  
  Я рушусь, как крона. Я лесом сквожу,
  где рыщут ищейки. Напрасно божусь,
  и тщетно слеза набегает на щеки. Но, Русь!
  твои избы, наличники, сенцы,
  как вышивки крестиком на полотенце,
  
  которым утрусь. Ну куда ж без тебя!
  Мерцает лампадка. Бормочет губа
  слова покаянья. Рубаха - груба
  льняная, посконная...Нары, как рака.
  Дознанье закончено. Вон из-под лака,
  
  где Лик облупился, глядит нетопырь.
  И как не проси-не сейчас, не теперь! --
  ложись- ка на лавку и пальцы топырь,
  пока вертухай твой сапог примеряет.
  Парато ли баско?-он даже не знает.
  
  Мы все погорельщины искры. Мы все
  как серники-спички, как зернь, как в овсе
  златОм-василькового плеса отсев.
  Куда приспособить? Кому пособить?
  Нельзя не любить, но не проще ль убить?
  
  Мы плачем по-бабьи. Мы нежность взрывную
  на ямочках щек узнаем-не иную,
  уставясь в нее, как в снежинку сквозную.
  Мы доноры нежности в той ординаторской
  Мадонны, а в сердце несем --детонатор.
  
  Мы вестники долгой, как вечность, зимы-
  от Мекки - навеки, сумы и тюрьмы
  не нам зарекаться ! Обую пимы,
  пойду по сугробам скитаться,
  чтоб слизывать слезы - не нужен гортоп,
  здесь каждый сугроб, словно мраморный гроб,
  в котором легко отоспаться.
  
  Теперь на лице на твоем, Ориген,
  фасадом афинским, о, как офигенн-
  но антично застыли -Сократ, Диоген,
  нехилый Ахилл...Но в какую отдушину
  твою упустили трансгенную душу?
  
  Неужто из "яна" ты ринешься в "инь,"
  неужто разъяв тебя на половинки,
  всевышний истребует душу- повинн-
  ость, бездушное тело для ямы взимая,
  когда на крыло опираясь, взмываешь?
  
  Прошитые дратвой, блескучей плотвы
  слова. А поди ж-- не сносил головы!
  Не выбраться из-под обломков листвы-
  до кучи -в канаве. И пишет контора-
  где, как, для чего, отчего, почему,
  скончался ль на улице, иль на дому
  и в год уродился который.
  
  октябрь, 2003 г.
  
  
  
  ПОСЛЕДНЯЯ ПЕСНЬ ГАРМОНИСТА
  
   Светлой памяти Геннадия Заволокина
  
  На гармонь эскалатора брошу я пальцы,
  да пройдусь, как по кнопкам, по головам.
  Машинист-гармонист будет в зеркальце пялиться,
  как сыграю страдания вам.
  
  Растянись ты пошире -певунья-тальянка,
  шевельнись на крыле белоснежном перо,
  раз пошла у нас, братцы, такая вот пьянка-
  у метро -горловое нутро.
  
  Не таращься ты, дроля, в златые киоты,
  знать, работа такая - спевать.
  Навсегда отлетаю из бока "Тойоты"
  и иному уже - не бывать.
  
  Пусть вам Гарик наяривает по-Сукачевски,
  Расторгуев торгует войной,
  ну а я завершаю гулянки-кочевки,
  никого мне не надо со мной.
  
  Как с трамплина, с мосточка -на небеси я
  отлетаю, чтоб сверху смотреть,
  как поминки догуливать будет Россия,
  отойотевшая на треть.
  
  А на две-то все та ж корневая, с оглоблей,
  да опять непроездная хлябь,
  Пересвет бы до света, подъявшись, подмог бы,
  да ослабли, видать, на Ослябь!
  
   Ермачком из ярма бы да Тимофеичем,
  да с небесным бы войском пройтись по Оби,
  ну а больше то звякать кольчужкою с кем еще?-
  ночь насупила хмурые лбы.
  
  Ходят тучками думки, звенят колокольцами
  три луча, исходящих от сивой луны,
  все шоферы на встречных машинах --пропойцы
  иль объелись, как есть, белены?
  
  Ну давайте спою на прощанье былину
  про калину, про лист и прожилки на ём,
  подождите, вот душу из темечка выну --
  остальное все семечки -вместе споем!
  
  На гармонь эскалатора брошу я пальцы,
  да пройдусь - бестелесный, сквозной,
  вот такие мы все -по России скитальцы,
  души певчие - все до одной.
  
  Шарап-Новосибирск
  
  
   ОБОРОТЕНЬ
  
  Звон упал медной денюжкой в кружку,
  я намедне, мотаясь, гудел,
  я бродил эхом в недрах той пушки,
  из которой на Запад летел.
  
  Зарядите-ка снова со звонами--
  над амвоном лети голова,
  над попами, попойкой, попонами-
  все равно ведь живем однова...
  
  Дымом родины, рыщущим волком,
  обернись этот порох и прах,
  сон-травою по нищим околкам,
  сном России, застывшим в церквах.
  
  Мнится Мнишек Марине, полячке --
  то ли шляхтич, толь волк, то ли шлях.
  И анафему шепчет подьячий,
  и темнеют иконы в углах.
  
  13.02.2003г.
  
  РУИНА
  
  Твои иконы знали столько губ,
  твои ступени знали столько ног...
  И вот зияешь, как дуплистый зуб
  в смердящей пасти, произнесшей: "Бог!"
  
  Мы навставляем новых, золотых,
  чтоб разжевать с слезою пополам, и
  улыбаться ликами святых,
  по-голливудски скалясь куполами.
  
  1978-2001,
  Псков-Томск-Новосибирск
  
  
  
  
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Т.Сергей "Эра подземелий 3"(ЛитРПГ) М.Юрий "Небесный Трон 1"(Уся (Wuxia)) А.Ефремов "История Бессмертного-2 Мертвые земли"(ЛитРПГ) А.Вильде "Джеральдина"(Киберпанк) М.Юрий "Небесный Трон 5"(Уся (Wuxia)) К.О'меил "Свалилась, как снег на голову"(Любовное фэнтези) В.Бец "Забирая жизни"(Постапокалипсис) М.Юрий "Небесный Трон 3"(Уся (Wuxia)) Я.Ясная "Невидимка и (сто) одна неприятность"(Любовное фэнтези) А.Верт "Пекло 2"(Боевая фантастика)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Институт фавориток" Д.Смекалин "Счастливчик" И.Шевченко "Остров невиновных" С.Бакшеев "Отчаянный шаг"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"