# Король в грядущем

Дороти Даннетт

История настоящего Макбета, имевшая место на Оркнейских островах в XI столетии. Широкому читателю Дороти Даннелл известна своими масштабными авантюрными сагами, посвященными истории Шотландии

...


Уйдет богатство в никуда,

И родственники сгинут,

И человека заберет беда.

Один лишь жребий не окажется отринут, -

Чем будущее заклеймит вас навсегда.

(Речи Высокого. Старшая Эдда)


Часть 1. Теперь, когда творится колдовство


'Кто это?

Похож на королевский отпрыск он.

Венец над детским лбом сияет, знак

Могущества...'

(Уильям Шекспир 'Макбет'. Акт 4, Сцена 1, Перевод Анны Радловой)


## Глава 1


Когда настал 1000 год, Торкилу Амундасону было всего 5 лет, и едва ли он заметил, насколько все напуганы. Когда Англией правил Кнуд, Торкилу исполнилось 19 лет, и он слышал столько о старых чудовищах, сколько мог пожелать из раскрытых губ способных читать и писать мужчин. Правда, они не умели отличить нос корабля от его кормы.

Торкил понимал, - народ думает, приблизился день Страшного суда, ведь минула уже тысяча лет с тех пор, как появился на свет Светлый Христос в эпоху, когда мир захватили римляне.

Да, весь мир, за исключением Севера.

Римляне не завоевали Данию, или Норвегию, или Швецию. Они не захватили Ирландию, или его родные Оркнейские острова, или Исландию, на север от последних. Римляне одержали победу в Англии, начав с ее мыса и продвигаясь севернее, пока не натолкнулись на границу с Альбой. Там они воздвигли свою пограничную стену, растянувшуюся от моря до моря.

Последовавшие за римлянами варвары узнали все о Светлом Христе ко времени, когда Шарлемань с Папой основали огромную новую империю, простершуюся даже через океан. Пришедшие после варваров викинги почитали старых богов.

Сам Торкил всегда отдавал дань уважения Тору. Толковали, что священников изумляли количества людей, уставших от Тора с приближением 1000 года. Оркнейские острова приняли крещение чуть ли не за ночь, за ними последовали Исландия и все те части Норвегии, куда королю оказалось добраться легче. Ирландия и Альба, разумеется, крестились вместе.

Альба, которую люди позднее назовут Шотландией.

Будучи ребенком, Торкил Амундасон довольно часто посещал Альбу на отцовском торговом корабле, направляющемся в Дублин, или являясь частью группы молодых парней, ищущих в Англии добычу.

Но на Альбу Торкил никогда не нападал, как и никто другой с Оркнейских островов или из Норвегии. На пике вторжения викингов король Альбы нашел способ купить мир. Он выдал свою единственную дочь и наследницу замуж за правителя Оркнейских островов, лежащих от него в 7 милях к северу и уже давно заселенных норвежцами. Рожденного от этого брака младенца он сделал эрлом Кейтнесса, самой северной из принадлежащих королю областей, из-за которой бессчетное число лет спорили с ним эрлы Оркнейских островов.

Оркнейско-Альбанский союз продлился лишь 6 лет. Когда эрла Оркнеев убили, а его супруга вернулась в Альбу, где снова вышла замуж, именно Торкиля Амундасона избрали на роль воспитателя и защитника полуоркнейского малютки, единственного отпрыска вышеупомянутого брака. Торкилю тогда было 20 лет.

20 лет, исполненных честолюбия. 20 лет, в которые он являлся единственным сыном в обширнейшем владении на Оркнеях после того, что принадлежало эрлу.

В течение некоторого времени лицезрение Торкиля, воспитывающего приемного ребенка, оказалось на Оркнеях темой для разговоров. Девушки, имевшие возможность лучше узнать конкретные взгляды Торкиля на отцовство, подшучивали друг над другом, наклонившись над расписными керамическими сосудами. Их отцы и братья обсуждали вопрос меньше.

И вот наступил день, когда один из трех старших братьев маленького эрла умер, а два других внезапно заметили, насколько откровенной стала критика Торкилем Амундасоном их правления, и насколько резко он принялся говорить о правах своего питомца, их наполовину альбанского брата.

Обоим эрлам Оркнеев это пришлось не по душе. Можно было подумать, что Торкиль Амундасон воспитывал мальчика для правления большей частью островов. Можно было даже подумать, что король Альбы, Малкольм, поощрял Торкиля. Так, без предупреждения, Оркнеи превратились для Амундасона в опасное место.

Торкиль перебрался с ребенком в Кейтнесс и, на расстоянии 7 миль от моря, продолжил свою осторожную кампанию.

Когда он совершил следующий шаг, ему исполнилось 25 лет. Люди говорили о Торкиле как о привлекательном, красноречивом, энергичном мужчине и прирожденном предводителе. Они восхищались тем, как тот обращался с воспитанником, не наказывая ребенка, если мальчик время от времени удирал в Альбу, чтобы навестить матушку. В любом случае, Торкиль не был тем, кто осадил бы короля, дитя альбанского дедушки.

Следующий одобренный всеми шаг Амундасона оказался предсказуемым. Он помог перейти в мир иной одному из объединения оркнейских эрлов. Цепочка событий, приведших к такому, была довольно сложна, но хотя голова эрла Эйнара оказалась отрезана в процессе кем-то другим, всю тяжесть вины, предварительно взвесив совокупность последствий, Торкиль взял на себя.

Отягощенные податями подданные эрла Эйнара, Амундасон знал это, едва ли его упрекнули бы. Выживший брат эрла Эйнара не относился к числу людей, способных сражаться. Король Норвегии, временный повелитель Оркнеев, совсем недавно рассорился с покойным эрлом и не собирался проявлять жестокость по отношению к его убийце, при условии, что Торкиль сам быстро доберется до суда и предъявит там свои объяснения.

Поступив таким образом, Торкиль Амундасон, как и следует, покинул острова, передав мальчика матушке в Альбе. Он сел на направляющийся к норвежскому двору в Нидаросе (современный Тронхейм) корабль. Судну понадобилось два дня плыть на восток, чтобы достичь северо-западного побережья Норвегии.

Разумеется, король страны, Олаф, удовольствия от поведения Торкиля Амундасона не испытал. Он резко демонстрировал разочарование на протяжение всей зимы, вынуждая Торкиля два месяца оставаться в доме у родственников, прежде чем пожаловать ему, в конце концов, гостевые покои при дворе.

Достигнутое примирение принесло не более ожидаемого Торкилем. Ему пришлось постараться, чтобы стать приятным. Родственники Амундасона, Арнасоны, ходили в любимцах у норвежского властелина. А покойный эрл, один из управлявших Оркнеями братьев, не был Олафу другом, дабы тот ощущал необходимость облачиться в траур. Прошел Йоль, впереди ждала весна, и беззаботный парус уже плыл к дому, неся с собой взыскание и, возможно, один или два тщательно выбранных подарка, чтобы подтвердить преданность Торкиля, а равно и преданность его воспитанника, маленького эрла Кейтнесса и Оркнейских островов.

Так Амундасон выстроил план дальнейших шагов, пока этот негодник его не испоганил.


## Глава 2


Если бы не праздник Весеннего Жертвоприношения, этого бы никогда не произошло.

Также можно обвинить прирожденное упрямство обитателей окрестностей Нидароса. Пока король Олаф с придворными участвовали в пасхальных службах на одном конце морской бухты, на другом полным ходом шли приготовления к празднованию Весеннего Жертвоприношения.

Намеки на предстоящее веселье доходили до ушей Торкиля Амундасона, но он не придавал им значения. Его норвежские родичи могли перешептываться, но это Торкиля не касалось. Он вынес питание в пост сельдью, вынес разбавленное водой вино, вынес занудство саксонской латыни епископа Гримкелля: неужели искупление требовало чего-то большего? Пусть Арнасоны перешептываются, это их дом. Амундасон надеялся через две недели отплыть. Покинуть Норвегию и вернуться в Кейтнесс к воспитаннику. Вернуться к планам на будущее на Оркнеях.

Кто рассказал королю о празднике Весеннего Жертвоприношения, Торкиль так и не выяснил, но подозревал, что тут постарался его родственник, Кальф Арнасон. Кальф отличался низкорослостью, рыжиной и отсутствием сдержанности. Все знали, на что похожи зимы на севере. После 6 месяцев с женой, ни один мужчина в здравом уме не откажется от возможности обменять долгое время у домашнего очага на неделю пиров и торговли, веселья и сражений верхом наравне с ухлестыванием за девицами. И все это на главной ферме в самом углу фьорда. Вреда никому подобное не причинит, напротив, каждый будет счастлив. При условии, что король ничего о готовящемся не услышит.

Король услышал о мероприятии по пути в церковь на первую утреннюю службу, когда еще был голоден. Следуя за Олафом вместе со свитой во вместительное деревянное здание, Торкиль заметил, - что-то не так, - но у него теплилась надежда, - происходящее не обязательно должно коснуться лично его. Амундасон готовился отплыть домой, хотя прекрасно развлекался и ни в чем, даже за столом, не нуждался. С собой он привез, в числе рабов своего странствующего хозяйства, принадлежащих ему женщин и мог одаривать их не более ранее подсчитанного. Торкиль также пользовался скромным успехом у придворных дам. Прибыв с Оркнейских островов, Амундасон мог похвалиться славой опытного путешественника, да и манерами он превосходил некоторых из мужей очарованных им прелестниц.

Супруга являлась тем, что Торкиль никогда не стремился приобрести. Брак и законные сыновья не могли принести ему столько власти и могущества, сколько взращиваемый для Оркнеев воспитываемый в христианстве эрл.

После завершения службы король вскочил, словно попавшаяся на удочку рыба, и все остальные также поднялись. Властелин был слишком коренаст для 27-летнего мужчины и не обладал очень высоким ростом, но сражался с тех пор, как ему исполнилось 12 лет, и продолжал находиться в самой лучшей физической форме. Его крестильного имени никто не знал. Оно досталось правителю в период громких дней походов викингов в Испанию, Фрисландию и Руан, пока сон не вернул Олафа домой. Во сне ему сказали: 'Возвращайся, и ты станешь королем Норвегии. Навсегда'.

Он сидел на троне уже 4 года, сохранив свое имя - Олаф, принадлежащее первому норвежскому королю-миссионеру, обратившемуся в христианство также при помощи боевого топора.

Гости властителя, с уважением почтившие вместе с ним своим присутствием службу, не имели представления, зачем их туда впустили. Устроившись с остальными в монаршем зале для распития вина, Торкиль Амундасон увидел, как король прошествовал к ступеням Высокого Кресла и, обернувшись, начал декламировать. Затем, с хорошо скрываемым возмущением, Торкиль услышал то, что потребовалось сказать королю.

А тот объявил, что именно сегодня собрался поднять своих верных подданных-христиан в поход против язычников Спарбу, Эйнара, Вардала и Скона, чьи дьявольские ритуалы оскорбляют Светлого Христа и самого короля, повелителя грешников.

'С вашей помощью, мои дорогие тренделагерцы', - произнес властелин, - 'и с помощью ваших друзей, мы пустим корабли Благословенного против дикарей, и они дадут Фрейе повод для оплакивания'.

Не имевшие на себе металла, подняли в воздух ножи и стали ими хлопать по висящим на стене щитам. Торкиль забил в ладоши, лягнув ногой бочку. За неделю до отплытия ему придется поставить на кон жизнь и родной феод, чтобы помочь королю Олафу расправиться с крестьянами из Спарбу.

Кальф, кузен Амундасона, ухмыльнулся. Кальф, рыжеволосый родич, спросил: 'Почему хмуришься, Торкиль? Все знают, как ты умеешь управляться с мечом. Покойный эрл Эйнар Оркнейский это бы подтвердил. Развлекись, завоюй добычу и заслужи милость твоего короля Олафа. Она понадобится тебе скорее, чем можешь представить'.

Насмешки от Арнасонов удалось бы сравнить с угрозами от кого-то другого. Торкиль парировал: 'Ты о чем? Король милостив ко мне'.

'Да, милостив', - ответил кузен. 'Но знаешь ли ты, чей корабль причалил в прошлом часу? Вряд ли он прибыл сражаться. Но обязательно дождется, когда король вернется из Спарбу. Нидарос посетил эрл Брузи с Оркнеев. Ну ты помнишь. Ты еще его брата в прошлом году убил'.

Торкиль улыбнулся. 'Я защищался. Где здесь преступление? После гибели брата эрл Брузи стал теперь богаче. Ему принадлежит треть Оркнеев. И я не боюсь эрла Брузи'.

Глаза Кальфа округлились, они были бледно-голубыми и смотрели наивно. 'Тогда зачем он здесь?' - поинтересовался Кальф.

Затем, - подумал Торкиль, - что этот порожденный адом паренек успел что-то натворить. Мне вообще не стоило так надолго оставлять его с матерью. Хотя, я бы либо его оставил, либо оказался бы объявлен вне закона. Придется заручаться прощением короля Олафа. Придется позволить эрлу Брузи успокоиться и насладиться его двумя третями Оркнеев, договорившись со своей совестью. Брузи далеко не вспыльчив. Он никогда не причинит вред младшему брату из Кейтнесса. Своему младшему сводному брату и воспитаннику Торкиля. Настырному юному идиоту, который, вместо того, чтобы оставить все на усмотрение старших, совершил какую-то глупость, вынудившую Брузи приплыть сюда и жаловаться.

'Зачем здесь эрл Брузи? Представить не могу', - ответил Торкиль Амундасон. 'Вероятно, из-за новой жены, или из-за нового кузнеца, кующего мечи, или из-за древесины. На Оркнеях у некоторых всегда скудные хранилища'.

Как только ему удалось сбежать от Кальфа, Торкиль принялся спрашивать о приплывшем с Оркнейских островов эрле Брузи. Но люди или ничего о нем не знали, или не были готовы поделиться имеющимися у них сведениями. При звуке затрубившего с набережной на сбор рога Торкиль влился в флот короля Олафа, состоящий из вооруженных топорами бойцов. Он знал едва ли больше выраженного в намеке Кальфа. При возвращении его ожидали проблемы. Поэтому, пока может, Амундасон должен достойно сражаться во славу Олафа.

В конце концов, праздник Весеннего Жертвоприношения даже не успел начаться, когда 5 кораблей во главе с личным судном короля Олафа, Шарлеманем, тихо выскользнули во тьму фьорда, и высадившиеся в ночь три сотни мужчин окружили большой деревенский дом Маэра в Спарбу. Гости спали, животные - переступали в загонах, в деревянных сараях шуршали мыши, сновавшие между бочонками с элем, маслом и мукой, бочками со свининой и говядиной, ящиками с засоленной рыбой, грубой волосяной шерстяной тканью, перьями, жиром тюленей, беличьими шкурками и всеми остальными драгоценными вещами, которые северяне везут на продажу или на обмен.

Внутри каменного домика находилась старая деревянная статуя Тора, перед ней лежали бревна, собранные для сооружения тут большого костра. Король Олаф запалил жертвенный костер и повел кричащих воинов за собой. Гости и домашние Маэра вскочили с кроватей, схватив оружие, но отпрянули при виде сужающегося вокруг них кольца топоров, копий и стрел.

Потом говорили, что в плен взяли каждого, а король Олаф велел предать казни Ольва из Эгга, главаря, да и помимо него еще многих. Конечно, пока имущество из загонов грузили на корабли, монарх послал солдат прочесать край, чтобы разорить его и разграбить, как могло ожидаться от друга Одина.

Кальф Арнасон попросил, и ему позволили жениться на богатой вдове Ольва, забрав себе также ее юных сыновей и все принадлежащие женщине плодородные земли.

Торкиль Амундасон вернулся к кораблям с мечом, наравне с другими обагренным кровью, участвовав в битве с обычным для него мастерством и избегая взглядов тех из людей Маэра, с кем был дружен. Он ни от чего не пострадал и не преминул до отплытия поздравить Кальфа.

Амундасон, в отличие от оставшихся, не храпел на обратном пути на кубрике, переполненном свининой и свежим пивом, с золотыми кольцами на руках. Как и его родич Финн, старший брат Кальфа. Финн проронил: 'Твой маленький воспитанник - один из оркнейских эрлов. Расскажи мне о парнишке'.

Рассказать ему о парнишке. Весла взметнули назад промозглый апрельский воздух, и Торкиль теснее запахнул свой тяжелый плащ. 'Что тебе рассказать? Ты же видел его прошлым летом, когда за мальчишкой посылал король Олаф. Он не симпатяга'.

'А это важно?' - поинтересовался кузен Финн. 'При том, что его мать - принцесса Альбы? Парень кажется тебе трудным?' Туника Финна в области груди, как и кожаная часть одежды была замарана чей-то засохшей кровью, сползающей, когда он пытался ее оттереть. Все называли его самым прямолинейным из Арнасонов.

Торкиль поднял аккуратно подстриженную бровь. 'Трудным? А твои дочери - трудные? Они топают ногами, и нянька их шлепает'.

'Я слышал, он привязан к третьему мужу своей матери', - произнес Финн, и его мягкие голубые глаза округлились, подобно морским голышам. 'В Альбе она вышла за правителя области. Мальчишка действительно помнит об Оркнеях? Он захочет взять свою долю, когда ты ее для него добудешь? Ты 7 лет занимаешься его воспитанием, но так и не подумал сказать, как зовут парня. Как его имя? Торфинн?'

'Парня зовут Торфинн', - коротко согласился Торкиль. Языческое имя, как и его собственное, но не использовал это имя Амундасон по другой причине. С подобным мальчишкой приходилось следить за тем, что происходит за спиной, наравне с тем, что происходит впереди. Закрепление за воспитанником имени не повысит уровень власти над ним воспитателя. Да и иные мотивы тоже существовали. Торкиль прибавил, услышав в своем голосе резкость: 'Спрашиваешь, чем меня привлекает воспитание подобного мальчишки?'

Мягко изучающие глаза смотрели прямо на него. 'Не совсем', - в конце концов, ответил Финн. 'Не то, чтобы это было нетрудно угадать. Мне только интересно, ты ведь полагаешь, что взял на воспитание не того ребенка?'

У основной мачты кричали чайки. Совсем рядом, перебивая поскрипывающую древесину и напор морских волн, раздавался стук кидаемых костей, слышались мужские голоса и грубое вздымание животов спящих. Торкил спросил: 'А какой еще есть ребенок?' Но ответ был ему известен. Из 4 старших братьев мальчишки только один имел сына.

'Какой еще?' - удивился Финн. 'Рогнвальд, сын эрла Брузи. 10-летний и такой смазливый, что вместо одной матери, у него, кажется, могло быть пятьдесят. Он тут вместе с отцом. Знаешь, что эрл Брузи в Нидаросе?'

Юный Арнор Тордарсон, сочинитель песен, остановился рядом с ними с веером жарко дымящейся на вертелах баранины. Торкиль вежливо взял один, словно прерывание разговора не имело для него никакого значения. Амундасон переспросил: 'Так ты видел эрла Брузи?' И обнажил зубы для укуса мяса.

'И говорил с ним', - сообщил Финн, глядя, как Торкиль пережевывает пищу. 'Он только что беседовал с королем. Не хочешь узнать, зачем Брузи сюда приплыл? Ты же убил его брата. Или приготовил все для того необходимое'.

Торкиль направил все свое внимание на мясо. 'Если тебе известно, почему эрл Брузи тут, полагаю, ты мне об этом поведаешь'.

Финн сообщил: 'Он тут не из-за убийства. Брузи приехал пожаловаться королю на твоего воспитанника. Торфинн, его младший сводный брат, кажется, пообещал не устраивать эрлу мирной передышки, пока Брузи не передаст ему половину Оркнеев'.

Вопреки самому себе, Торкиль покраснел, и его лицо расплылось в улыбке. Будто стремился сказать именно это, он согласился: 'Кажется справедливым. Торфинн и Брузи - единственные оставшиеся в живых братья'.

Финн воспротивился: 'Брузи - взрослый мужчина с сыном на руках, а Торфинн - всего лишь ребенок от матери-чужестранки. Эрл Брузи требует как свою треть Оркнеев, так и завещанную ему убитым тобой братом. Король Олаф согласен'.

'Правда?' - удивился Торкиль. 'Торфинн', - проносилось в его голове. 'Торфинн, глупый недоросток, самоуверенный маленький идиот'.

'Да. Король согласен, если понадобится, поддержать дело Брузи с помощью войска', - мягко продолжил кузен Финн. 'Разумеется, не без корысти. Король Олаф ничего не отдаст просто так'.

'Чего бы король не захотел, уверен, Брузи ему вручит', - заметил Торкиль. Корабль натолкнулся на течение, и Амундасон отбросил наполовину съеденную баранину.

'Королю нужны права независимости', - уточнил Финн, - 'относительно всего принадлежащего Брузи на Оркнеях наследства. Обладание двумя третями островов. Конечно, Брузи согласился'.

'Стоя на коленях?' - спросил Торкиль. И рассмеялся.

'Естественно, стоя на коленях', - подтвердил кузен Финн. 'Поэтому мне и интересно, того ли юного государя ты выбрал в воспитанники?'

К счастью, Торкиль опять рассмеялся. 'Думаешь, я мог бы найти пребывающего в нежной юности Рогнвальда более выгодным для себя? Но сначала мне пришлось бы отправить в мир иной его отца Брузи, не так ли? И какая мне вышла бы польза, если его земли отныне принадлежат королю Олафу?'

Глупый, недоросток, самоуверенный маленький идиот. Еще долго после окончания разговора в ушах Торкиля бились эти слова. Он едва ли заметил перемену в ритме весел, когда флот приблизился к Нидаросу. Как не заметил толчеи вокруг и высокого, позолоченного профиля Шарлеманя, приставшего к берегу там, где полдня назад сошел на землю король.

Амундасон впервые очнулся от обуревавших его мыслей, когда обнаружил, что судно встало на якорь, а на пристани возник мираж, кошмар, причудливый и знакомый силуэт того, кто, с точки зрения Торкиля, должен находиться дома, в безопасности, в пяти сотнях милях на запад от Нидароса.

И это был не приплывший с жалобой эрл Брузи. И не смазливый юный Рогнвальд, его сын. Хмурого молокососа, худого словно наполовину развязанная плеть, с чудовищными бровями, топорщившимися метелкой черных волосков над водянистыми глазами, большими будто желуди.

Парень поднял руку и позвал. Его голос даже не начал ломаться.

'Торфинн', - проронил Торкиль, и само имя прозвучало как скрип. Здесь, в Норвегии, в Нидаросе, на пристани короля Олафа, стоял эрл-дитя Кейтнесса и Оркнейских островов. Его воспитанник.

Торкиль Амундасон осторожно выбрался на берег. Осторожно подошел к воинственному негоднику, на котором в течение 7 долгих лет были сосредоточены его надежды и встал перед ним. Он произнес: 'Торфинн Сигурдарсон, сделаешь хоть один неверный шаг, и я оттащу тебя в ближайший дом и изобью стулом'.

До настоящего мгновения Торкиль не помнил, что кузен Финн находится рядом. Торкиль беспокоился только об одном, как и очень часто до этого, он тревожился, исследуя лицо паренька, напрасно разыскивая в упрямых и воинственных чертах, в чуть вытянувшемся носе, в стиснутых губах и во взгляде, бросающем вызов, то, что относилось конкретно к нему. Мальчишка пискливо заявил: 'Торкиль Амундасон, мне почти 13 лет, я - человек взрослый, а ты - мой слуга. Кто позволил тебе убивать людей в землях Маэра для Норвегии?'

'Мои кузены', - ответил Торкиль. Он взял парня за руку и развернул того на ходу в направлении пожалованного ему дома. Мальчишка высвободился. 'Я не заметил', - прибавил Торкиль, - 'чтобы ты возражал, когда голова эрла Эйнара покатилась в огонь'.

'Имеешь в виду, что ты бы пришил ее обратно?' - изумился высокий голос. 'Ты там правильно поступил. Доля земель, принадлежавшая Эйнару, перешла к Брузи, а тот кинулся в Норвегию скандалить, стоило мне только выразить недовольство. Ты же не знал, так как отсутствовал. Ты благополучно удрал в Норвегию'.

'Полагал, ты способен вытереть свой нос', - ответил Торкиль. 'Ошибался. Ты глупый идиот: разумеется, эрл Брузи кинулся в Норвегию, если ты стал ему угрожать. Я же просил тебя посидеть тихо и ничего не предпринимать. Ничего!'

Крутая и выложенная булыжником дорожка между деревянными и покрытыми соломой жилищами была заполнена покрикивающими людьми и телегами, - происходила разгрузка кораблей. Так как мальчишка тотчас не ответил, Торкиль толкнул его в пространство между двумя плетеными изгородями и спросил: 'Итак, как ты угрожал Брузи? На случай, если я не угадаю'. Позади них, Амундасон с горечью это сознавал, терпеливо стоял готовый прийти на помощь Финн.

'Я сказал ему, что ты придешь и проделаешь дырки в его гобеленах', - пробормотал парень. Он был высок для своего возраста, как утверждали женщины, но обладал столь неудачным телосложением, что это не играло роли в общем восприятии внешности Торфинна. На ходившем меж изгородей сквозняке глаза мальчишки снова заслезились.

Торкиль произнес: 'Ты заявил им, что пришлешь войско деда. Заявил, что или заберешь половину Оркнеев, или король Альбы Малкольм нападет. Не так?' Несмотря на контролируемый тон голоса, дышал он тяжело, во взгляде мальчишки вспыхнули искорки, но затем тот уверенно отвернулся.

'У меня не было времени распыляться на подобное', - ответил воспитанник. 'Считаешь себя моим советником, значит, посоветуй что-то разумное. Я только что вышел от короля Олафа. Он пообещал, что, если я не отдам ему власть над моей частью Оркнеев, тогда он сам возьмет ее и поставит управлять этой землей подотчетного ему эрла'.

Повисла почти осязаемая тишина. '...И?' - спросил Торкиль.

'И я ответил, само собой, что не могу принести ему присягу на верность, ибо уже являюсь эрлом короля Альбы, моего деда, и его вассалом'.

'А он, парировал, разумеется, распространением этой присяги исключительно на земли Кейтнесса, удерживаемые тобой благодаря матери, и тем, что король Альбы не имеет никакого отношения к Оркнеям, являющимся колонией Норвегии?'

'Разумеется', - согласился мальчишка.

'И тогда ты посоветовал Олафу убрать руки от твоей части Оркнеев, иначе король Альбы нападет?' Лающий голос было довольно легко спародировать. Любой другой парень оказался бы пристыжен.

'Я ответил', - рассказал мальчишка, - 'что, будучи исключительно юным, предпочитаю вернуться домой и, прежде чем дать ему ответ, поговорить со своими советниками. Олаф ответил, что домой мне нельзя, но час на размышление он предоставит. И этот час уже на исходе'.

Торкиль заинтересовался: 'Зачем тебе понадобился час? Твой брат, эрл Брузи, только что стал вассалом Олафа в обмен на свою часть Оркнеев'.

Парень приоткрыл рот. 'Не верю', - вырвалось у него.

'Не веришь?' - поразился Торкиль. 'А как могло иначе получиться, если ты спровоцировал своего брата Брузи бежать в Норвегию, когда вся Альба казалась ему угрожающей? Брузи требовалась помощь, и король Олаф понял, - он заплатит за нее достойную цену'.

Парень проговорил: 'Он не может использовать против меня такое оружие'.

'Господи. Господи', - благочестиво произнес Торкиль. 'Ему не следовало так делать, правда? Он обвел тебя вокруг пальца. Сначала Брузи приплыл в Норвегию с воплями, потом ты последовал за ним с криками. Вы оба своим поведением сподвигли Олафа принять Оркнеи в подарок. Вы оба или кто-то еще из его друзей станете управлять островами, но для него. И твой дед-король не нападет на Олафа. Не нападет, даже если ты никогда из Норвегии не вернешься. У него есть другой внук с гораздо более приемлемыми привязанностями. Да и кого во всей Альбе, Ирландии или Камбрии он найдет готового поднять парус и плыть сражаться за тебя?'

'Я заметил', - вставил мальчишка, - 'что люди готовы убивать за деньги. Или за власть'.

'Ну, у твоего деда совсем мало или вовсе нет и власти, и денег', - ответил Торкиль. 'А теперь их нет и у тебя. Возвращайся и пообещай королю Олафу все, что тот попросит. Таким образом тебе удастся остаться здесь в живых. Потом плыви домой и сообщи новому супругу твоей матери, насколько преуспел его великий план. Идея принадлежала Финдлеху, правильно?'

'Нет. Идея принадлежала мне', - заявил парень. 'Если я начну искать других учителей, не премину тебе об этом сказать'.


Этим вечером глашатаи вострубили, как и было велено им королем Олафом. И подданные явились послушать, что собирается поведать им властелин, равно как и узнать условия договора между двумя оркнейскими эрлами, Торфинном и Брузи.

Накрапывал дождь. Туман спустился почти на уровень человеческого роста. Большая часть народа заняла вымощенное пространство перед королевским домом и натянула колпаки на уши, аккуратно спуская их набок только тогда, когда новости казались касающимися положенных гаваням торговых прав.

Король и королева Астрид наслаждались сухостью. Они сидели под балдахином в глубине зала. Деревянная резьба и позолота помещения сверкали под стрехами и вымокшим нависшим рядом монарших знамен.

Рядом с королевской четой сидел эрл Оркнеев Брузи, спокойный мужчина, на круглом и хмуром лице которого все еще отражался недавний обмен репликами с Торкилем Амундасоном. Его туника и плащ, роскошные без вычурности, были дублированы одеждой десятилетнего сына эрла, Рогнвальда. Никак иначе мальчик на отца не походил. Он отличался прямой спиной, молочной белизной кожи, яркостью голубых глаз и золотисто-соломенных волос, а также атласной гладкостью кожи, блестящей словно зеркальная поверхность.

На плечах Торфинна, двенадцатилетнего эрла, лежал алый плащ с золотой брошью, напоминающей блюдо. Над этим одеянием его шея представлялась фитилем свечи. Под высоким лбом ничего не выделялось столь же сильно, как узкие угольного оттенка брови.

Король поднялся и, заговорив с громкостью, способной достичь другого берега моря, коротко заявил о радости принимать и оказывать любезности, и затем пустился в объяснения условий заключенного договора. Согласно последнему, братья Брузи и Торфинн, объединенные эрлы Оркнеев, передали острова в его, короля Олафа, руки, ходатайствовав для себя о статусе вассалов. По данному праву, постановил король Олаф, он с радостью объявляет о порядке на Оркнеях, на который каждый может уповать при нем.

Брузи отводится треть островов. Вторая треть отходит Торфинну, как прежде и было. Третья часть, принадлежавшая их покойному брату Эйнару, определяется на сохранение короля Олафа, дабы тот распорядился ей должным образом и на свое усмотрение.

У находящегося под балдахином эрла Брузи челюсть поползла вниз. В их соглашении подобного не было. Стоящий у кромки отведенного для публики места Кальф Арнасон усмехнулся, его рука охватывала шею новоиспеченной жены, но скорее с целью воспрепятствовать ей уйти, чем в силу только возникающей нежности. Рядом с ним речи короля слушал его брат Финн, в руки которого вцепились двое детей. Он всматривался вглубь королевского дома, ибо мужчине почудилось, что под отяжелевшей от дождя соломой улыбался чернобровый Торфинн, юный эрл.

Тем не менее, когда теперь младший эрл поднялся, дабы последовать за братом и преклонить колени, обещая верность Норвегии, даже Финн мог увидеть, - мальчишка далек от смеха, а еще он увидел взгляд, которым Торфинн обменялся с Торкилем, своим влиятельным воспитателем и покровителем, взгляд, исполненный яда.

Затем король вызвал и самого Торкиля в качестве признавшего вину убийцы Эйнара Оркнейского. Олаф назначил сумму, обязательную Амундасону для выплаты двум эрлам в возмещение утраты ими брата. Никакого приговора с объявлением Торкиля вне закона ему не объявили.

Таким образом, уязвленная честь оказалась восстановлена и удовлетворена, равно как и король Олаф Норвежский. Как Олаф Трюггвассон он опять определил Оркнейские острова под защиту Норвегии. Зеленые и плодородные острова с мягким климатом и умными, способными сооружать корабли людьми. В жилах этих людей текла густая и пульсирующая кровь пиктов и ирландцев, норвежцев и датчан с исландцами, питающая ход их жизни. Оркнеи обладали сотней маленьких пляжей и гаваней. Они служили перепутьями для останавливавшихся здесь торговых судов, сюда спешили в поисках укрытия и корабли сборщиков податей, и военные галеры, и корабли, перевозящие продовольствие. Они устремлялись в дикое и открытое морское пространство, пролегающее между Норвегией и ирландскими городами викингов, между Норвегией и ее колониями на западных островах, портами Уэльса и рынками западной Англии, плыли по пути вина в Бордо и к Луаре, шли дорогами паломников и воинов, направляясь в Испанию и Иерусалим. Проплывать Оркнейские острова приходилось каждому. Лишь 7 крохотных миль отделяли Оркнеи от Кейтнесса и северной части Альбы.


'Сейчас понимаешь, какое коленце ты выкинул?' - огрызнулся Торкиль Амундасон на воспитанника в холодных и пустых покоях своей гостевой.

Внизу на пристани уже лежали площадки для перехода на палубу кораблей, готовых забрать оркнейцев домой. Все полгода уготованных Торкилю препятствий мгновенно оказались за бортом, равно как и скромный сверток вещей его воспитанника. Следовало послушать совета Арнасонов и уплыть чем раньше, тем лучше.

Мальчишка стоял перед Амундасоном, опустив взгляд долу. 'Отец платил подати', - проронил он. 'Эрл Сигурд посылал собранные налоги старым эрлам Норвегии до того, как появился король Олаф. Мои налоги, - как сказали мне в Кейтнессе'.

Дверь распахнулась, и гобелены закрутило. Торкиль ответил: 'Да. Эрл, твой отец временами бросал псу кость. Но на моей памяти никто не слышал, чтобы он называл себя чьим-либо вассалом после смерти Олафа Трюггвассона. Потребовалось, чтобы его пятый и младший сын удостоил таким образом почестей могилу родителя. Что поделать, кровь Альбы'.

Это было нечестно. Брузи сделал то же самое. Это было нечестно, но Торкилю уже все казалось не имеющим значения.

'Тогда можешь расположиться где-нибудь еще', - резко произнес парень. За дверью стоял только что прибывший ребенок с яркими светлыми волосами, он не покидал уложенной булыжниками земли, но подхныкивал. Никто из собеседников не счел нужным обратить на него внимание. Мальчишка приказал: 'Убирайся. И забери свои вещи с моего корабля. Если соизволишь оставить мне расписку, я тебе даже средство для зубов подарю'.

Не умеющий писать Торкиль спросил: 'Почему бы нет? Мне выгоднее остаться тут, под покровительством короля Олафа, чем возвращаться под знамена его вассала'. Голос звучал тихо, но ему сопутствовало учащенное дыхание.

'Тогда иди', - согласился мальчишка. 'Найди другого малявку, чтобы возиться с ним и подтирать сопли. Найди другую землю, переполненную требующими прореживания наследниками. За дверью стоит Рогнвальд. Нужно, чтобы кто-то вытер ему нос. Позаботься о парне'.

Ребенок с золотисто-соломенной шевелюрой был, в конце концов, замечен, и совершил шаг через порог. Слезы продолжали катиться из не сравнимых ни с чем по голубизне глаз, оставляя дорожки на пока безупречной коже. Внезапно утратив контроль над своим настроением, Торкиль спросил Рогнвальда: 'И что с тобой случилось?'

Сын эрла Брузи сжал губы, спрятав за зубами судорожное дыхание. Он ответил вопросом на вопрос: 'Вы уплываете?'

'Да, уплываем', - коротко подтвердил Торкиль. 'Если ты потерял отца, сходи к Торду Фолсону и спроси у него'.

Ребенок эрла Брузи разразился рыданием, но потом снова сжал губы. 'Отец уплывает без меня', - объяснил он. 'Он собирается домой, на Оркнеи, без меня'.

В воцарившейся тишине с улицы ясно долетали крики людей на причалах. Затем Торкиль Амундасон шагнул и, взяв ребенка за руку, аккуратно провел его в покои. Там, не переставая держать ладонью плечо мальчика, он стал изучать вошедшего. 'Но почему, Рогнвальд? Почему твой отец намерен уплыть из Норвегии без тебя?'

Розовые губы дрогнули. 'Потому что так велел ему король. Он сказал, что, если отец покажет себя добрым другом на Оркнеях, то сможет получить оставшуюся треть...Треть короля Олафа...долю, оставленную отцу дядюшкой Эйнаром. Таким образом, он завладеет двумя третями Оркнеев, а я останусь здесь в качестве заложника. А я не хочу жить в Норвегии', - заявил Рогнвальд, и слезы покатились из глаз на подбородок малыша.

Встав на колени, Торкиль улыбнулся и достал свой носовой платок. 'Ты не хочешь, чтобы твой отец стал Великим эрлом Оркнеев?' - переспросил он. 'Ты не хочешь вырасти и стать искусным полководцем и правой рукой короля Олафа? Такой храбрый молодой человек как ты?'

Торкиль знал, даже не глядя, что Торфинн открыл дверь и вышел, его шаги зазвучали по направлению к спуску к воде. У него хватило времени, чтобы вытереть мальчику глаза и приступить к новой успокаивающей и разумной речи, прежде чем у дверного проема послышался голос кузена Кальфа. 'Ох. Я искал некоторые потерянные вещи, но вижу, - они нашли дорогу на подходящий рынок. Итак, мой дорогой Торкиль, ты изменил свое мнение? Хочешь остаться с нами в Норвегии?'

'Если это безопасно', - заявил Торкиль. Он медленно выпрямился. 'Если да, то, разумеется, я останусь с вами'.

'Да, достаточно безопасно', - с легкостью подтвердил Кальф. 'При условии, что ты не скажешь лишнего и создашь впечатление покорности. Безопаснее, чем это оказалось бы для твоего бывшего воспитанника. Ему уже посоветовали убираться, пока цела шкура'.

'Он отправился отплывать', - произнес Торкиль. 'Не чувствуешь, как стало спокойно? Через пару дней они прирежут для него овцу в Морее'.

Кальф остановил на кузене немигающий взгляд. Ребенок, взяв у него платок, громко туда высморкался. Кальф уточнил: 'Ты имеешь в виду Морею в Альбе, новый дом матери Торфинна? Он сказал тебе, что собирается туда?'

Торкиль Амундасон положил ладонь на золотую голову десятилетнего ребенка. 'У него не было в том необходимости', - ответил кузен Кальфа. 'Идиотская схема, вероятно, являлась, прежде всего, порождением ума правителя Мореи. Финдлеха. Третьего мужа его матери. Первое, что сделает сопляк Торфинн в Морее, выскажет накопившееся отчиму, так как тот дал ему дурной совет'.

Челюсть Кальфа упала до предельного уровня. Наконец, он произнес: 'Да, Финн был прав. Что от тебя, что от мальчишки, от обоих лучше находиться подальше. Ты сопровождал своего воспитанника со времен Спарбу. Ты таскал его за собой на протяжение семи прошедших лет. Но он не сообщил тебе, что произошло в Альбе до момента, когда парень оставил ее?'

Торкиль бросил взгляд на маленького Рогнвальда. 'Выйди', - попросил он. 'Выйди. Я присоединюсь через минуту'. После чего обратился к Кальфу. 'И что там произошло?'

Лицо кузена разрумянилось от удовольствия. 'Отчим парня, Финдлех, был сожжен заживо в своем доме двумя племянниками', - ответил Кальф. 'Торфинн бежал, спасая себе жизнь. Все, кого он знал, погибли, за исключением вдовы, его матери. Она тогда находилась в отъезде. Старший из племянников-убийц теперь правит Мореей и, разумеется, не позволит матери Торфинна вернуться.

Твой питомец не только потерял власть над принадлежащей ему частью Оркнеев. Он равно потерял принадлежавшую отчиму Морею. Все, что у него осталось на материке - это Кейтнесс, к границам которого подбираются его два кузена...'

'Значит, поэтому мальчишка бежал сюда, в Норвегию. Хотел ускользнуть от кузенов. Начать суд и вырвать ногтями половину Оркнеев у Брузи с братом, прежде чем люди услышат, что за ним уже не стоит Морея'.

'Мы полагали, ты приучил парня идти по своим следам', - примирительно сказал Кальф. 'Но, как я вижу, времена изменились. И наступившие гораздо лучше'.


Так как отлив еще не уступил очередь приливу, длинный корабль с юным Торфинном Оркнейским на борту и грузом еще не вышел в море, напротив, стоял на набережной с уже упакованными надлежащим образом запасами и устроившимися на своих местах моряками. И торговцы, и люди с судна мысленно оценивали друг друга.

Корабль явно не относился к числу судов с Оркнеев. Всего-навсего грузовое плавучее средство, использующееся в торговых целях. Мальчишка, неразличимый возле носа драккара, не ожидал, что Торкиль лично придет забрать свой багаж. Когда тихий и мягкий голос обратился к нему, Торфинн побледнел, став почти белым, и медленно встал.

Лицо Торкиля казалось квадратным, словно четырехугольный стол. 'Господин', - произнес он, - 'король велел мне выплатить вам долг крови'.

Ветер трепал спутанные и тронутые огнем черные волосы. 'Ты должен расплатиться с эрлом Брузи', - ответил Торфинн. 'Мне за гибель эрла Эйнара ты ничем не обязан. Я уже говорил тебе. Можешь идти'.

Порывы ветра трепали также и плащ Торкиля, его волосы и бороду, но тот не тронулся с места. 'Закон требует', - заявил он, - 'дабы долг крови оказался погашен. Если ты не желаешь осуществления воли короля, то тебе надлежит объявить о собственной. Король сказал, что я могу беспрепятственно вернуться на Оркнеи и насладиться своими владениями'.

'Можешь', - подтвердил мальчишка. 'Если хочешь'. Голос казался девичьим, но сила пренебрежения в нем была мужской. Торфинн опять присел на свой морской сундук.

'Хочу', - ответил Торкиль. 'Но, что бы ты ни думал, я не тот, кто служит одновременно двум господам. Поэтому, с тех пор как ты меня прогнал, домой я уплыть не могу'.

'Тогда служи Брузи', - предложил Торфинн. 'У него две трети Оркнеев. Ты в силах найти там себе пропитание'. Цвет его лица снова изменился. Тем не менее, твердая линия бровей не дрогнула.

'Отец не посылал меня служить Брузи', - парировал Торкиль. 'Он послал меня служить в месте, где ко мне не испытывают симпатии, более того, не верят мне. Моя задача заключается в служении тебе. И я с ней справлюсь до конца'.

'Не тянет остаться в Норвегии?' - поинтересовался Торфинн. 'Я внезапно стал любимцем удачи? Что ты услышал?'

'Что ты видел, как сожгли твоего отчима, Финдлеха', - ответил Торкиль. 'Когда меня не было рядом, чтобы помочь тебе'.

На людях мальчишка представлял собой то, что Торкиль Амундасон называл своим воспитанником. Исключительно подобным образом последний мог смириться со знанием, что в прежнем ребенке, а теперь в подростке, имелось нечто, не поддающееся ни разгадыванию, ни обузданию.

Сейчас он в очередной раз в этом убедился, благодаря силе воли, удержавшей Торфинна от слез, хотя губы мальчугана сжались, и лишь с усилием открыли затем узкую полоску зубов. Торкиль Амундасон произнес: 'Торфинн, взрослые люди скорбят о своих близких'.

Пусть грубо и напрямую, но это сработало, потому как мальчишка бросился в произнесение речи. Мгновение спустя он даже вытянул голос на обычный для него тон, пусть дыхание и составляло впечатление недавней пробежки. Торфинн заявил: 'Я намерен завладеть Оркнеями. Намерен увидеть кузенов в языках пламени, как Финдлеха мак Руайдри. Намерен увидеть короля Олафа в могиле, прежде чем снова стану чьим-либо вассалом в обмен на принадлежащее мне...Что ты говоришь? Я вместо короля должен объяснить тебе, как выплатить долг крови за моего брата?'

'Имеешь на это право', - согласился Торкиль. 'Если скажешь мне отныне никогда не подплывать к Оркнеям, я повинуюсь'.

Он мог видеть глаза мальчишки, налившиеся сгустившимся карим цветом, и пытался читать в них. Торкиль приблизился на шаг и достаточно торжественно опустился на колени у ног своего юного воспитанника. 'Когда наказываешь, надо делать это быстро', - сообщил он.

'Но мое наказание крайне растянуто по времени', - ответил младший сын эрла Сигурда. 'Плыви вместе со мной на Оркнеи. Защити землю, как буду защищать ее я. Останься и служи мне, повинуйся мне так долго, насколько продлятся наши жизни. Я прошу чересчур многого?'

Когда-то давно подобное являлось мечтой Торкиля. Стать мудрым и могущественным советником, вызывающим восхищение у государей, и стоящим рядом с довольным и покорным воспитанником.

Совсем не удивительно сейчас обнаружить, что мечта сбылась. Он ответил: 'Если ты того желаешь'.

'Я нуждаюсь в тебе', - объяснил мальчишка. Это прозвучало как крик ярости, а не как зов. Крик, зародившийся на волне разочарования и гнева, заставивших Торфинна вскочить на ноги так, что лишь искусное балансирование помогло Торкилю Амундасону сохранить прямую осанку и не попасть парню под горячую руку.

'Я ведь еще не считаюсь взрослым', - подытожил Торфинн. 'Сколько времени, сколько же времени утечет, пока я стану совершеннолетним? А я совершаю оплошность за оплошностью, ошибку за ошибкой... Почему ты меня не останавливаешь? Ты же мужчина. Научи меня думать как мужчина. Научи меня действовать как мужчина. Вот чего я от тебя хочу'.

И ничто не показалось им опасным, когда они стояли в окружении бочек и свертков.

Движимый чем-то, что было ему не по силам осознать, Торкиль Амундасон произнес: 'Мой господин, в чем бы ты не испытал нужду, я постараюсь это для тебя отыскать'.


## Глава 3


'В этом', - уже в шестой раз повторил Кальф Арнасон, - 'и заключается сделка, которую тебе следовало бы желать никогда не подтверждать'.

Он говорил это каждый год во время своего летнего путешествия, когда видел кузена Торкиля в Кейтнессе. Иногда, что сказывалось милосердно, Торкиль находился где-то в другом месте, по делам доверенного ему управления, в одном пункте собирая дань, в другом - говоря свое твердое слово относительно возникшего там кровного долга, производя суд, исправляя ошибки, давая советы. Рядом с ним для оказания помощи были три надежных человека из среды хускерлов (дружинников), на тот случай, если проблемы призовут Амундасона на юг, посмотреть на изумрудные земли Мореи в Альбе, или если к нему проявят интерес охотничьи инстинкты кузенов Торфинна. Торкилю совсем не хотелось заживо взойти на костер в собственном доме, подобно Финдлеху, последнему правителю Мореи.

В этом году он пребывал во Фресвике, к востоку от Кейтнесса, когда корабли Кальфа поплыли мимо выложенной методом сухой кладки крепости, огибая Скирзу. Торкиль покинул внушительного вида усадьбу и устремился на берег вместе с командой Хавардсона, чтобы посмотреть, как суда встанут под парус и встретить их с элем, свежим мясом и ячменными лепешками.

Разумеется, именно поэтому Кальф всегда здесь останавливался. Эта бухта являлась обязательной для заплыва торговцев в долгом путешествии из Норвегии в Дублин. По дороге, благоприятствуемой восточным ветром, Кальф приносил подношение из шкур тюленей, стеатита или янтаря. По дороге домой, под сенью западного ветра, если бы Кальф расщедрился, даром мог стать кувшин доброго вина.

Очень редко подношением становились деньги. Кальф повторял, что об этом тревожиться следовать его торговцам. Он снабжал корабли и оказывал им покровительство. Что бы пришлось делать с деньгами в Эгге? Если бы Кальф захотел получить качественных ирландских рабов или добрый меч, торговцы вмиг ему их бы отыскали.

Где-то в Эгге, как склонен был полагать Торкиль, должен стоять крепкий деревянный сундук, наполненный тонкими серебряными пенни и фрагментами ограненных и изогнутых изделий того же металла.

Там сейчас находилось восемь торговцев, включая хорошо знакомого Торкилю, женатого на одной из сестер Кальфа. Последний привез также Сиварда, племянника своей юной супруги, которого Торкиль до этого не встречал и выглядящего вздорным.

Кальф вез с собой, в качестве гостевого дара, некоторые из лучших бобровых шкур, когда-либо виденных Торкилем. Вознеся им достойную хвалу, Амундасон разместил подношение на полу зала, где его лучше всего было видно. Когда он в следующий раз метнул туда взгляд, племянник Кальфа, откинувшись назад, уже вытянул на шкурах свои ноги.

Торкиль приподнял брови. Арнасон, выругавшись, наклонился чуть вперед и выбил из-под наглеца вязанку, так что тот почти слетел с нее. Сивард резко подскочил. Хоть мужчины и приходились друг другу дядюшкой и племянником, между ними не наблюдалось особой разницы в возрасте. Но, при учете подвижности и поджарости Кальфа, Сивард отличался телосложением бычка. Затем один из самых симпатичных рабов поставил блюдо со свининой, и Сивард согнул колени, напрягшись и создав впечатление изгиба рога для эля.

Под шум пережевывания пищи и общего разговора Кальф Арнасон произнес: 'Итак, твой воспитанник отсутствует. Я удивлен. Теперь в этом -'

'и заключается сделка, которую мне следовало бы желать никогда не подтверждать. Когда я решу уплыть, чтобы сражаться с сарацинами, Кальф, я поставлю тебя в известность как раз, исходя из расписания твоих договоренностей на следующий год. Естественно, что парень каждый год уплывает. Равно как и ты'.

'Я уплываю по делам', - возразил Кальф. 'У него какие возникают дела? Мальчишке следует учиться управлять'.

Племянник Сивард поднял каравай и разодрал на части. 'В соответствии со слухами', - заметил Арнасон, - 'брат Торфинна, эрл Брузи, занимается государственными делами, пока младший только бормочет о них, проматывая собранные подати. Что не так? Парень охвачен страстью к имеющимся у него комплекту колец и топору? Ему же до сих пор принадлежит треть Оркнеев, если я все правильно понимаю?'

Торкиль Амундасон пожал плечами и, улыбнувшись, передал ему еще хлеба. 'Мальчишка любит приключения', - ответил он. Это было правдой. Молодых людей сражения тянули к себе со всем пылом страсти. Хотя получилось бы честнее, скажи Торкиль, что Торфинна манило море, особенно с тех пор, как ему исполнилось 14 лет, и он приобрел свой первый длинный корабль. У Амундасона не имелось причин полагать, что воспитанник затянул с нормальными для его лет достижениями у девушек-рабынь, но в брак тот вступил с кораблем по имени Грагас.

Не такое видел впереди Торкиль, представляя себя властелином Оркнеев. Но у него для управления в отсутствие мальчишки были Кейтнесс и треть Оркнеев, что, с точки зрения большинства, уже составляло достаточную долю могущества. Вспомнив о Нидаросе, Амундасон поинтересовался: 'Что там в Норвегии с Рогнвальдом? Тоскует по дому, как и прежде? Ему уже должно исполниться шестнадцать'.

'Тоскует?' - переспросил Кальф. 'Когда каждый придворный в Норвегии дерется за возможность добиться его милости? Позволь тебе растолковать, Рогнвальд - это новый Бальдур. Возьми ты на воспитание сына эрла Брузи, точно не ошибся бы с выбором. Жаль, что он не девчонка. Выдать его за Торфинна, и их сын стал бы на Оркнеях господином'.

'Под пятой короля Олафа', - уточнил Торкиль.

'А кого же еще?' - откликнулся Кальф. Его ощущение собственной важности, как всегда, сводило с ума. 'У меня создалось впечатление, что и ты до настоящего момента находился под пятой короля Олафа. Учитывая, как обстоят дела, тебе в любом случае лучше примкнуть к нему. Кнут не доволен правлением в Англии и в Дании, - это очевидно. Но, что касается Олафа, без него Кнут подмял бы под себя и Норвегию, и всю Альбу, вплоть до ее пограничья с твоим Кейтнессом, если не дальше, стоило ему лишь пожелать. И твои соседи в Морее, посмевшие сжечь своего дядюшку, его бы не остановили. Пойди история по описанному пути, они бы уже платили Кнуту почетную дань.

Я бы на твоем месте об этом задумался. Захвати Кнут когда-нибудь Альбу, кузены из Мореи выкинут тебя прочь и станут править всем севером. Предполагаю, поэтому они и сожгли отчима Торфинна. Как там их звать? Малкольм и Гиллакомгейн? Об этом я веду речь', - объяснил Кальф, удобно вытягиваясь. 'Не размышлял, что, при нынешнем ходе событий, окажись здесь Торфинн, он бы заинтересовался?'

Торкиль Амундасон пожал плечами и не ответил. В течение шести лет он мысленно ожидал услышать от воспитанника, наблюдая, как тот взрослеет, и страшась требования, обязательно возникшего бы, хотя уже давно так и не прозвучавшего: 'Торкиль Амундасон, дай мне войско. Я намерен выгнать из Мореи Малкольма и Гиллакомгейна'.

Страшась, ибо подобное нападение оказалось бы обречено. Морея являлась частью королевства Альба. И если король Альбы, еще один Малкольм, не предпринял шагов, дабы покарать убийц Финдлеха, тогда это не по плечу и его внуку, Торфинну. Люди Кейтнесса не станут поддерживать юношу. Мужчины, собранные с одной трети Оркнеев, не пересекут водные просторы для битвы ради молодого эрла на землях Альбы. Да и вид серебра, способный нанять ему войско, не по карману Амундасону с воспитанником.

Но такие суммы вполне по карману Малкольму и Гиллакомгейну, принесшим присягу английскому королю Кнуту, с одобрения, как предполагают, Малкольма из Альбы.

Кальф советовал примкнуть к Олафу. Несомненно, тут он прав. Олаф был единственным оплотом от Кнута и его грез об империи на севере. Торкиля, в самом деле, удивило, что Кальф осмелился взять с собой этого парня, племянника жены, Сиварда. Уже говорили о предводителях некоторых регионов в Норвегии, кто успел поплыть на помощь Кнуту в Англии. Амундасон подумал, не спросить ли Сиварда, где теперь его отец, но решил не делать подобного. В любом случае, Кальф еще что-то замышляет и чего-то добивается.

Кузен тем временем произнес: 'Итак, тебе лучше поискать себе союзников, мой друг, если ты стремишься находиться подальше от короля Кнута и людей из Мореи. Торфинну уже восемнадцать. Пришел час найти ему супругу. Только, коли решишь ко мне прислушаться, не ирландку. Знаю, у него с обеих сторон в жилах течет кровь рода Осрайге, но, поверь, из этого ты ничего не получишь'.

Торкиль не возражал против направляющего совета. Он задавал себе вопрос, - сколько составляло вознаграждение Кальфа. Амундасон задумчиво ответил: 'Ты прав. Что насчет наследницы из Дублина?'

Как Торкиль и полагал, выражение лица Арнасона изменилось. 'Из рода Ситрик? Да, они норвежцы, и мы с ними, разумеется, торгуем. Но позволь тебя спросить, кто выйдет после жизни в лучшем городе Ирландии за парня, не имеющего ничего более, как опору на Оркнеях и права на часть замерзшей оконечности Альбы? Или у него есть иные привлекательные стороны, о которых мне ничего до сих пор не известно?'

'Его отец думал, что завоюет Дублин, прежде чем оказался убит в Клонтарфе', - неожиданно вмешался племянник Кальфа. Арнасон смерил его взглядом и снова отвернулся.

Торкиль спокойно спросил: 'Это сложно, правда? Но кто сможет стать для Торфинна подходящей парой? Можешь предложить девушку из своих родичей? Как насчет двух маленьких дочерей Финна?'

Кальф радостно уточнил: 'Сохранить это дело в семье? Если бы их уже не сговорили, я ответил бы, что ты не можешь поступить лучше. Но в Тренделаге живет множество других хорошо укорененных семей, с мгновенно растущим числом потомства и способных заинтересоваться данным предложением. Когда вернусь, я поинтересуюсь у одной или другой, если пожелаешь. Не жени Торфинна до наступления осени'.

Торкиль пообещал. Их рога с элем вновь наполнились, были осушены и опять оказались наполнены. Представлялось, что Кальф разобрался с тем, на что рассчитывал. Амундасон лишь один раз вернулся к уже затронутой теме. 'Значит, дочери Финна отныне сговорены? Так рано? За кого прочат Ингеборг?'

Кальф даже не пошевельнулся на месте, лишь еле заметная тень пробежала по нему. 'Ты же знаешь, что такое эти договоренности', - начал он оправдываться. 'Она еще ребенок. В запасе достаточно времени для серьезных размышлений, пока ей стукнет двенадцать. До данного момента мы не раздуваем новости, хотя Финн, само собой, польщен предстоящим союзом. Он подписал договор о браке дочери с сыном эрла Брузи, Рогнвальдом'.

Выходит, кузены Арнасоны собрались опереться на Брузи и Оркнеи, а не на Торфинна и ледяную оконечность Альбы. Прекрасно, удачи им. Торкиль Амундасон улыбнулся и поздравил Кальфа с перспективами племянницы, опять согласившись с убежденностью Кальфа, что король Олаф - это надежда севера.

Он и сам верил в подобное. Между соперничающими друг с другом королями Кнутом и Олафом лежали Кейтнесс и треть Оркнеев, то есть земли, находящиеся под его управлением. Конечно же, Олаф окажет Торкилю покровительство, руководствуясь интересами собственного владычества на Оркнеях. Ибо Кнут, там, на юге, уже вошел в союз с Малкольмом и Гиллакомгейном, врагами Амундасона в соседней Морее.

Торкиль никогда не обсуждал с Торфинном текущую войну за власть над Норвегией и то, как та угрожает его землям. Он даже не видел мальчишку иначе, чем всходящим на палубу или в очередной раз сходящим с нее. Амундасон убедился, - парень утратил интерес к управлению своими делами, так как Торфинн вообще его не демонстрировал.

Подобное происходило вплоть до прошлой недели. Но существовало и то, о чем находящийся здесь Кальф не подозревал.

Когда на прошлой неделе из Альбы прибыл посланец, Торфинну исключительно не посчастливилось остаться дома, занимаясь выгруженным с корабля крупным рогатым скотом, присланным (по его словам) в качестве выплаты кем-то дани.

Особого впечатления Торфинн ни на кого не производил. Посланец из Альбы бросил на него только взгляд и сразу отдал письмо. Там содержалась просьба короля Альбы, Малкольма, дабы внук присоединился к нему в Камбрии.

Еще ребенком Торфинн регулярно подвергался требованиям предстать пред дедовскими очами. Иногда это было необходимо в связи с проверками в Сконе или в Фортевиоте, что в центре Альбы. Иногда мальчик уезжал в Глемис, далеко на восток, где сейчас проживала его матушка. Иногда, как сейчас, ему нужно было преодолеть все входившие в Альбу просторы и пересечь границу на северо-западе с Англией, где находились земли, совсем Альбе не принадлежащие, но удерживаемые ее королями на правах вассалов английского собрата.

После истории с сожжением Финдлеха у Торфинна не возникало поводов для встреч с дедом, да и матушку он видел всего лишь раза два. Парень предпочитал оставаться в море. Если сообщения появлялись, отвечал на них Торкиль Амундасон.

Пока речь посланца стремилась к финалу, Торкиль раздумывал, ждут ли от него ответа в столь же витиеватом стиле. Устроившийся в кресле на манер долгоножки, Торфинн не производил впечатления внимательного слушателя. В течение шести лет природа одарила юношу до крайности неприличным ростом и сделала из его бесформенного носа напоминающий руль гребень. Других изменений наблюдалось мало.

Посланец речь завершил, и Торфинн вынужден был ответить. Он произнес: 'Я приду'.

Торкиль Амундасон снова испытал потрясение и ярость. Как советник он проронил: 'Воспитанник мой. Есть вопросы, нуждающиеся в обдумывании'. У гонца же спросил: 'Мой господин король надеется, что эрл Торфинн задержится надолго?'

'Полагаю, что нет. На день всего или на два', - ответил тот.

'Осуществлять подобную поездку, чтобы остаться всего на день или на два?' - воскликнул Торкиль. Он думал, что продемонстрировал достаточно неудовлетворенности. И сейчас надеялся услышать причину требуемого путешествия.

'Не важно', - прервал разговор Торфинн. 'Не важно, я поеду'.

'Король, ваш дедушка, с радостью примет подобное известие', - ответил посыльный, чтобы ему провалиться. Камбрия, откуда тот прибыл, была наводнена ирландцами, саксонцами и норвежцами, и его норвежский отличался достаточной беглостью. Гонец прибавил: 'Возможно, мой господин эрл поедет на юг вместе со мной?'

И тут наступил момент, по-видимому, брать дело в свои руки. Торкиль Амундасон произнес: 'Простите меня. Боюсь, мы немного спешим. Скажите мне, господин. Чего мой господин король хочет от своего внука?'

Но шанс на прямой ответ уже улетучился. 'Мой господин, могу ли я предположить, что собираются члены семьи?' - отреагировал гонец. 'Король не сообщал мне. Но разве не естественно, что после всех этих лет, оба внука властелина должны встретиться?'

Этим его речь и ограничилась. Посланца попросили подождать следующего дня. Единственной победой, одержанной Торкилем, стало уверение идиота-воспитанника несколько дней повременить, прежде чем уезжать.

Разумеется, он попытался совсем помешать Торфинну ехать. Попытки продолжались вплоть до последней минуты, когда, в окружении коробок, бочек, свертков и представителей скудной свиты Торфинн уже собирался отплывать на принадлежащем ему судне. Торкиль застрял на половине приготовленной тирады в мгновение оборота к нему мальчишки. 'Не знаешь, зачем он хочет видеть меня в Камбрии?'

'Чтобы вонзить тебе в спину нож', - коротко объяснил Торкиль Амундасон. В глубине души он этого опасался.

'Нет. Он нуждается во мне', - сказал Торфинн.

'Нуждается в тебе?'

'Так говорят на островах. Король Кнут вызвал деда принести ему присягу за Камбрию'.

'Тогда, думаю, он в тебе нуждается', - согласился Амундасон. 'Камбрия важна Малкольму'.

'Да. Но ему могут не позволить ее сохранить', - возразил Торфинн. 'Если он не сумеет убедить своего господина Кнута в способности помешать мне помогать королю Олафу'.

Вокруг не прекращалась привычная погрузка. Помедлив, Торкиль заметил: 'Но ты же являешься вассалом Олафа'.

'Но не из-за земель Кейтнесса', - ответил Торфинн.

Его взгляд превратился в немигающий. Амундасон внимательно посмотрел на него. Малкольм и Гиллакомгейн присягали Кнуту в счет удержания Мореи. Но это еще не давало тому на нее прав. Только возможность использовать гавани и урожай Мореи в процессе войны против Олафа. Торкиль спросил: 'Полагаешь, твой дед захочет, чтобы ты принес Кнуту присягу в счет удержания Кейтнесса?'

'Предоставить Кнуту в Кейтнессе некоторые права', - уточнил Торфинн. 'И, вероятно, даже права в моей трети Оркнеев'.

'И ты предоставишь?' - поинтересовался Торкиль. Это звучало забавно, но таковы были тревога и отчаяние Амундасона.

'И что ты предлагаешь?' - только и ответил Торфинн. Отвернувшись, он взошел на палубу и отплыл на юг.

Так прошла прошлая неделя, с тех пор Торкиль не слышал ничего. И о произошедшем на той последней неделе он ничего Кальфу Арнасону не сказал. Сейчас он слушал Кальфа и наполовину соглашался с норвежским браком, целиком поддержав кузена, когда тот снова, уже при отплытии, посоветовал: 'Скажи мальчишке, где бы тот ни находился. Пусть примкнет к Олафу и к Норвегии. Это для нас самая надежная из имеющихся возможностей выжить'.


## Глава 4


'Научи меня думать, как мужчина', - попросил 12-летний Торфинн у своего воспитателя Торкиля. Действительно, какое-то время он относился к Амундасону как к наставнику.


'Научи меня действовать, как мужчина', - попросил он также. В этом наставников нашлось много, причем разнообразных. И первым из них было море. У Торфинна имелись и другие учителя, чаще всего старше его по возрасту, которых Торкиль знал и принимал. Большая их часть находилась на борту вместе с юношей, когда он поплыл на юг в ответ на призыв своего деда. Первым бойцом считался Скегги Хавардсон, племянник его отца, знаменосец Торфинна, на двадцать лет старше предводителя. Первым в бедокурстве был также превосходящий парня по возрасту Эчмаркач, племянник короля Ситрика Шелковой Бороды из Дублина.

По пути на юг, в Камбрию, Торфинну пришлось отклониться от маршрута, чтобы взять Эчмаркача на борт. Тот тратил отпущенное ему время, ходя по западным морям и ища для себя опасных приключений. Узнав, куда собрались спутники молодого человека, Эчмаркач хохотал пока не шлепнулся на спину. Масштабный конопатый мужчина с жесткой курчавой и рыжей копной на голове, наследник Дублина питал мало почтения к королю Альбы Малкольму, деду Торфинна. Он мог представить (как сам говорил) лицо монарха, стоит ему увидеть Эчмаркача в обществе внука.

Торфинн, тоже способный это вообразить, ухмыльнулся, но ничего в тот миг не сказал, так как согнулся пополам в разгаре рукопашной схватки.Он приносил вред, являясь мальчишкой, но и став взрослым не прекратил этого делать, это было очевидно. Горстка моряков из команды корабля, вышедших с ним в плавание, находила Эчмаркача забавным.

Прибыв без сильной спешки на назначенную встречу, Торфинн оставил драккар с людьми на берегу, а сам поехал дальше на заранее приготовленных скакунах. С собой он взял Скегги и Эчмаркача вместе с необходимым для свиты числом хускерлов.

Поездка также оказалась выходящей за привычные рамки, и не столько из-за скорости передвижения, сколько из-за его необычности. Добравшись до места разбитого в Камбрии лагеря короля Малкольма, приехавшие обнаружили его оставленным. Там находилась лишь застывшая в ожидании стража и несколько заложников. Войско короля Малкольма двинулось на юг, к мерсийской границе. Сам монарх, с сопровождающими и внуком, Дунканом, был в Мерсии, в Англии, оказавшись вызван туда кратким приказом Кнута принести присягу в счет держания области Камбрии. Следуя приказу, от эрла Торфинна требовалось немедленно присоединиться к деду в Честере.

'Ты поедешь? Я однажды подпалил Честер', - заявил Эчмаркач. 'В конце концов, я сжег несколько пристаней по верхнему течению реки'.

'Тем больший ты дурень', - ответил Торфинн. Мерсия, лежащая к югу от границы с Камбрией, являлось одним из могущественнейших английских владений эрлов, а ее оживленный порт Честер служил одним из лучших рынков Дублина.

'Я не хотел', - бросился оправдываться Эчмаркач. 'Мы захватили немного довольно крепкого эля. И я хотел жениться на госпоже Мерсии. Ну ты знаешь. На жене Леофрика. Но старый эрл вызвал стражу. Ты видел госпожу Мерсии?'

'Я о ней слышал. Там - ее сын', - сказал Торфинн.

Эчмаркач взглянул на заложников. Двое из них по возрасту были пожилыми. Один - пятнадцатилетним парнем с не оформившимися еще чертами лица и неприглаженной копной светлых волос, игравшим во что-то в пыли. Никого из пленных не связывали, стража стояла вокруг них и наблюдала. Парень все время болтал и смеялся. Звук его смеха напоминал хлопанье крыльев ворона. Являясь отпрыском известной своей красотой женщины, сам он, как обычно случалось, ничего выдающегося из себя не представлял. Эчмаркач проронил: 'Вот как можно дотянуть до восьмидесяти. Не попадай в руки англичан, не выяснив предварительно, кто сидит у них в заложниках. Альфгар. Так зовут парня. Альфгар, единственный наследник Мерсии'.

Услышав свое имя, мальчишка обернулся. Эчмаркач ухмыльнулся, по природе он был благожелательным. Торфинн улыбаться не стал. Он произнес: 'Его не очень хорошо охраняют'.

В городе Честере все разом застопорилось, стоило войску короля Англии подойти к нему и несколькими днями ранее встать лагерем на противоположном берегу реки. Из своих домов, созданных из бревен, досок, плетней и совсем редко из обтесанных камней жители Честера смотрели на короля Англии Кнута и представителей его свиты. Смотрели, как те карабкаются по насыпи к возведенному из брусьев дворцу местного эрла и пируют за столом эрла Леофрика. Пока подобные пиршественные беседы о предполагаемом конце тянулись, можно было твердо понимать, добра Мерсии придется ждать крайне долго.

Конечно, так и случилось. Первое, о чем все узнали, - юный Альфгар направлялся на север, чтобы стать заложником в Камбрии, следующее - старый король севера появился в воротах вместе, как и обещал, с десятком безоружных мужчин. Его сопроводили к побережью, где пристало накрытое балдахином судно с Кнутом на борту. Именно там следовало произойти встрече двух монархов.

Разумеется, с Кнутом также находилось десять безоружных спутников. На веслах сидели мерсийцы, а эрл Леофрик прислуживал, словно был здесь хозяином, а не подчинялся Кнуту по причине отсутствия других вариантов. Абсолютно точно, что в Камбрии молодой Альфгар сейчас прохлаждался вне зависимости от желания на то Леофрика. Хотя кто-то мог добавить, что юнец не поддается воспитанию, а его скрипучий, будто у коростеля, смех внушает ужас. Но Альфгар являлся наследником Мерсии, единственным сыном эрла Леофрика и госпожи Мерсии.

Госпожа могла выглядеть достаточно безмятежно, спускаясь к течению реки Ди с королем Малкольмом и ожидая со своими придворными дамами на берегу, пока старый властитель примет помощь по переходу в лодку и окажется перевезен на стрежене (самом быстром из течений), чтобы участвовать во встрече. Сквозь ряд выстроенных вдоль водного простора стражников получалось увидеть, как леди Мерсии общается с внуком Малкольма, Дунканом, будто один юноша представлялся таким же, как отсутствующий другой. Но, когда принц Дункан последовал за дедом, госпожа обратилась к следующему парню, ближайшему другу ее сына, мальчишке, обучавшемуся в Уэльсе для дальнейшего исполнения обязанностей священника. К любезному молодому человеку по имени Сульен.

Удаляясь от берега, госпожа проявляла все доступное ей искусство, чтобы не выглядеть встревоженной. А вот у юного Сульена такового искусства в опыте еще не было. Это прочитывалось в его торопливой походке рядом с леди. Мальчишка учился, чтобы стать священником и являлся очень близким другом Альфгара. И это было видно. И тут не находилось ничего для юного Альфгара опасного.


'Остановитесь', - взмолился мальчик Сульен. 'Остановитесь, моя госпожа. Вы словно думаете, что за вашей спиной река Ди горит'.

'А это не так?' - поинтересовалась Годива, госпожа Мерсии. 'Подобное покажется не более, чем соответствующим обстоятельствам мнением, когда вы обратите внимание на общество избранных мужчин, собравшихся там. Кроме Леофрика, как вы понимаете. Не то, что Леофрик не входит в их число. Но, делая это, он всегда трудится ради Мерсии'.

Как и остальные, оказываясь рядом с Сульеном, Годива разговаривала с ним на равных, а не как с юношей, лишь годом старше ее собственного сына Альфгара. В то же время она замедлила шаг и ослабила захват своих юбок. Залитые солнечными лучами сети держащейся на волосах вуали взлетели и опустились, в конце концов, на ее скулу и плечо, словно голуби на отведенный им шест. Годива была очень красивой женщиной. Сульен произнес: 'Альфгар обеспечивает безопасность для жизни старого короля Альбы. С ним ничего не случится'.

Направляясь к изысканному и украшенному росписью дому, воздвигнутому эрлом Леофриком для его госпожи, с борющимися за их спинами слугами, Сульен из Лланбадарна не имел никакого представления о стучащих в дверь переменах, задумываясь о них не больше столкнувшегося с подобным в Норвегии Торкиля Амундасона шестью годами ранее. Единственной заботой в данное мгновение являлась для Сульена леди Годива, чей дом служил юноше вторым очагом с раннего детства, задолго до того, как ее супруг унаследовал одно из трех крупнейших в Англии владений.

В жилах Годивы текла бретонская кровь, тогда как и Сульен являлся чистейшим побегом от ветви герцогства Бретань, части старого франкского континента, выходящего в Атлантику и только Узким морем отделенного от южного побережья Англии.

В то время казалось модным рассуждать о Бретани, как о примитивном месте, населенном неграмотными дикарями. Лишь по ошибке Сульен мог видеть в чем это заключалось, и как, вместе с Уэльсом, Альбой и Ирланлией, ей приходится с огромными затратами сражаться за свою независимость. Сопротивляясь римскому завоеванию, Бретань отказалась от достижений римской цивилизации. Смываемая на западные кромки земли одной волной завоевания за другой, страна гордилась, как показал ход событий, тем, что жители до сих пор общались на кельтском языке предков и сохраняли свои обычаи.

Сейчас между Уэльсом, Бретанью и северо-западом Англии существовало родство, укрепляемое внутренними переездами, торговлей, общим языком и общей церковью. Это родство естественным образом способствовало проживанию на протяжение двух поколений одной ветви собственной семьи Сульена тут, на севере, между Камбрией и землями на востоке. Равно оно помогло, когда среди всех братьев и сестер встал вопрос о выборе наследника правления территориями и наследника могущества в церковной иерархии, чтобы именно Сульен, уже ощущавший себя дома по обе стороны Узкого моря, был отправлен для обучения в монастырь Уэльса.

Выбор пал на три аббатства. Всем им насчитывалось пять сотен лет. Но даже сомнения не возникло, который из трех выберет батюшка Сульена. Аббатство Святого Дэвида считалось наиболее известным, но монастырь в Лланбадарне был обязан именем другу Святого Дэвида, Святому Патернусу, объявленному традицией первым епископом принадлежащей отцу юноши области Ванн.

В течение короткого времени своего там пребывания Сульен оказался взят в монастырь на берегу реки Рейдое, хотя тот давно не отличался характерной для прежних времен славой. Не имело значения. Юноша до незначительной книги знал то, что должен был вложить ему в голову наставник детей в Бретани. Церковную практику Сульен изучил в процессе службы у родича, епископа Ванна. Там же, в доме у госпожи Мерсии, он овладел хорошими манерами. Свободные от детских проблем, перед Сульеном расстилались дороги, свойственные обычному пути. Это подразумевало долгую учебу, вероятно, где-то в Ирландии, после чего он вернется в Лланбадарн как носитель духовного сана.

Такого финала стремился достичь Сульен, пусть ведущая к нему тропа и не была полностью той, которой бы он отдал предпочтение. От некоторых юношеских игр ему предстояло совсем отказаться.

Тем не менее, Сульену исполнилось всего шестнадцать. Он на два дня освободился от тирании церкви, будучи временно присоединен, как духовное лицо, к одному из находящихся на корабле епископов. Когда они приблизились к порогу дома, юноша беседовал с госпожой Мерсии, стараясь ее подбодрить, и едва заметил, пока Годива не остановилась, что путь преградил прикомандированный к ней солдат. Тот вышел из здания, поклонился и обратился к Годиве.

'Госпожа, еще одна группа прибыла, чтобы примкнуть на палубе к королю. Ее привел второй внук короля Альбы'.

Король Альбы в этот момент к числу любимцев госпожи Мерсии не относился. 'Кто?' - переспросила она.

Управляющий бросил взгляд через плечо. 'Если не ошибаюсь, эрл Оркнеев и Кейтнесса, госпожа. Принц Дункан, уже находящийся на корабле, приходится ему сводным братом'.

'Через первый брак своей матери, как я припоминаю', - согласилась Годива. Она задумчиво смотрела на дверь. Потом госпожа Мерсии прибавила: 'Мне кажется, мальчик не часто встречался с матушкой. Ее третий брак с сожженным теперь мужчиной, превратил даму почти в отшельницу. Я даже не знаю - '

Годива прервалась на полуслове, - дверь дома колыхнулась, и на солнце вышел юноша. Сульен спросил: 'Как его зовут? Вы достаточно знаете норвежский язык, чтобы понять парня?' Между собой они говорили на бретонском, единственном языке, которым молодой эрл Оркнеев точно владеть не мог.

'Норвежский и саксонский не настолько непохожи. Его зовут Торфинн', - ответила госпожа Мерсии и замолчала, наблюдая, как молодой человек приближается. Сульен проследил за ее взглядом.

Если некоторые люди обладают талантом взаимоотношений с пространством и способностью изящно в нем перемещаться, то здесь, явно, случай был не тот. Эрл Оркнеев, лишь немного превосходивший Сульена по возрасту, оказался худощавым и высоким, словно стремянка, и двигался так, будто на него воздействовало что-то извне. Его обветренное лицо состояло из мускулов и пустот, занятых глазами и бровями. Те, в свою очередь, яростно обращали на себя внимание над блестящим и острым искривленным носом. Волосы юноши, густые, жирные и спутанные солью, отличались той чернотой, которая граничила с каштановым оттенком и помогала узнать краснокожих пиктов среди смуглых, иссиня-черноволосых иберийцев.

Чем бы облик ни был способен человека наградить, это прошло мимо него - подумалось Сульену. У парня нет харизмы, чтобы с первого взгляда очаровывать или внушать ужас. Он выглядит занудой. Торфинн тем временем остановился и обратился к хозяйке дома.

'Госпожа Мерсии?' Голос прозвучал на октаву ниже, чем ожидал Сульен. Также юноша применил обращение - госпожа, - что было мудро. Разумеется, он мог сомневаться, на каком языке ему общаться.

Стоящая рядом с Сульеном госпожа Мерсии наклонила голову и подтвердила догадку. 'Годива'. Ее отношение к любому представителю семейства короля Альбы мешало молодой женщине оживить взаимодействие с гостем. Словно ему это уже сообщили, эрл Оркнеев изучил лицо Годивы и затем обернулся, чтобы взглянуть на Сульена. Так как госпожа Оркнеев ничего не произнесла, Сульен решил вопрос, представившись самостоятельно. Он выбрал для этого ирландский диалект гэльского, кельтский язык, который был довольно близок к известному Торфинну, чтобы предоставить ему некоторую беглость. Конечно, гость слышал, как его используют дома, в Кейтнессе, и в жилище третьего супруга матушки.

'Я - Сульен из Ванна, прохожу обучение в монастыре Лланбадарна. Госпожа говорит на бретонском и на саксонском, также понимает ирландский диалект гэльского. А ты - эрл Торфинн с Оркнейских островов. Хочешь получить лодку, что отвезла бы тебя на место условленной встречи'.

Лишенные ресниц карие глаза внимательно на него смотрели. 'Не совсем', - ответил - эрл Торфинн с Оркнейских островов. 'Я отправил кузена к кромке воды. Он задует в свой рог, и, мне представляется, дедушка довольно скоро предоставит мне лодку. Я только -'

На лице госпожи Мерсии отразилось мягкое понимание. Очевидно, смешавшись с ее сознанием, оно ошибочно, как подумал Сульен, произвело стремление к приглашению. Годива предложила: 'Тогда, может статься, ты вернешься внутрь? Я могу предложить тебе закуску. Если у тебя есть время. Твой дедушка крайне встревоженно спрашивал о тебе'.

К сожалению, Годива оказалась права, а Сульен - нет. Эрл Оркнеев не продемонстрировал неохоты оборачиваться и возвращаться в дом за подкреплением. Он вошел внутрь после госпожи Мерсии и занял стул рядом с выбранным Сульеном, на который Годива ему указала. Торфинн заявил: 'Не стоит беспокоиться о закуске. Я хотел поговорить с вами'.

'Да?' - проронила Годива. Сульен смог услышать доносящиеся снаружи голоса. Или кузен Скегги вернулся от кромки воды, или прибыл остаток спутников эрла. Сульену пришло в голову, хотя, возможно, и леди Годиве тоже, что не все из них сумеют отвергнуть приглашение к знакомству с ее бочками эля. Госпожа Мерсии произнесла: 'Конечно, поговорить нам необходимо. Но следует ли тратить на это время сейчас? Мы действительно не желаем расстраивать твоего дедушку'.

Стройная и спокойная, с печатью беспокойства, гнездящегося между ее прекрасными бровями, Годива никогда еще не выглядела привлекательнее. Эрл Оркнеев ответил ей таким же спокойным взглядом. 'Так как мы друг друга не знаем', - произнес он, - 'я не могу сказать, предпочитаете вы правду или похвалу. Но я не спешу, ибо не сильно люблю моего деда. Вы можете не хотеть расстраивать его. Я же - расстрою'.

Госпожа Мерсии глубоко вздохнула, но Сульен опередил ее реакцию. Юноша заявил: 'Дома это было бы только вашим делом. Но вы сейчас - в Честере, и леди не может позволить провоцирование сложностей. Вероятно, вы не знаете, но король Малкольм взял заложников'.

'Да, конечно', - согласился эрл Оркнеев с долей нетерпения. 'Поэтому я здесь'. Он обернулся к Годиве. 'Я прибыл сообщить, что привез с собой вашего сына'.

Госпожа Мерсии так резко приоткрыла рот, что ткань над ее ушами треснула. 'Альфгара?' - переспросила Годива.

'Да. Мы обнаружили его в лагере моего деда. Парень признался, что хочет уйти'.

Госпожа Мерсии не сводила с Торфинна глаз. Как и Сульен. С улицы, в процессе приближения суеты, он мог теперь различить восклицающий на гэльском голос Альфгара. Годива уточнила: 'Так ты не любишь своего деда, правильно?' Ее почти не было слышно. Дверь распахнулась, и внутрь влетел сын госпожи Мерсии, а за ним - приземистый парень с ухмылкой и жесткими кудрями рыжеватых волос.

Сульен вскочил на ноги. Эрл Оркнеев уже стоял. Альфгар остановился между ними и повис, обхватив локтем плечо Сульена, а запястьем - шею оркнейского владыки. 'Торфинн Оркнейский! Он сказал тебе, что натворил? Я об Эчмаркаче из Дублина. Король Малкольм его убьет! Они вошли и...'

Издалека с берега протрубил рог. 'О', - выдохнул эрл Торфинн с Оркнеев.

Госпожа Мерсии также поднялась и протянула сыну руку. Тот с опозданием выпрямился и опустил свою светлую голову, чтобы поцеловать пальцы и щеку матушки. 'Да, да', - произнесла Годива. 'Я понимаю. Я довольно сильно ошеломлена всем этим. А теперь постой спокойно и прекрати болтать, пока мы подумаем'.

Только что бледные скулы леди Годивы приобрели гвоздичный оттенок. Торфинну Оркнейскому она сказала: 'Прости. Все это из-за Альфгара'.

'Да, конечно', - согласился эрл. 'Полагаю, там трубят в рог'.

'Но ты же не поплывешь?' - удивилась Годива. Улыбка оставила ее лицо. 'Ты же не отправишься сейчас к дедушке?'

'Почему бы и нет?' - поинтересовался эрл Торфинн.

Госпожа Мерсии удивленно посмотрела на него. 'Ты собираешься попасть на этот корабль и сообщить королю Малкольму, что лишил его гарантий, сохраненных им для обеспечения своей жизни безопасности?'

Его руки свободно висели, с высоты своего роста эрл Торфинн окинул госпожу Мерсии взглядом, в котором не было ни капли враждебности. Он ответил: 'А что дед сможет сделать? Подчеркнет недоверие к королю Кнуту, подписывая при этом с ним договор? Предложит север в качестве вознаграждения за дружбу, одновременно продемонстрировав, что не имеет над краем власти? Избавится от меня и оставит север свободным для Норвегии?'

'...Понимаю', - кивнула госпожа Мерсии. 'Но, в конце концов, можно же вам с другом посоветовать уехать до того, как король Малкольм с твоим сводным братом решат схватить тебя?'

'Вероятно', - мягко согласился Торфинн. На его лице и мускул не дернулся, тогда как стоящий рядом уроженец Дублина ухмылялся от уха до уха, а дрожь торса Альфгара наводила на мысли о скором смехе. Последний предложил: 'Почему бы нам всем не отправиться на корабль? Отец находится там. Сульен может составить компанию старцу из Лландаффа. Торфинн будет объявлен, по меньшей мере, как еще один участник. Не каждый способен подружиться с наследником дублинского короля. Кнут не обидится, даже если Малкольму что-то не придется по душе'.

'Почему бы нет?' - откликнулся эрл Торфинн. Мягкость никуда в его низком голосе не исчезла. Перед Годивой стоял юноша, который, по всей видимости, был готов поддержать чужие желания. Сульен не смог бы объяснить почему, но он хранил уверенность, - именно на такое предложение Альфгара Торфинн и делал ставку все это время.

Разумеется, госпожа Мерсии выразила возражения, но они имели крайне малый успех. Поэтому Годива взяла на себя труд лично пройти с молодыми людьми двор и, расставаясь с юным Торфинном, поделиться с ним еще какими-то мыслями. Сульен спросил ее об этом, когда леди обернулась, чтобы уйти.

Юноша надеялся на проявление тревоги и гнева. Вместо этого госпожа Мерсии терпеливо выслушала его, причем терпение создавало впечатление сокрытия ее собственных мыслей. Годива объяснила: 'Сомневаюсь, что сумела бы подвигнуть такого парня сделать что-то ему нежелательное даже в восемь лет, не говоря уже о восемнадцати. Любой, кто попытался бы, потратил силы зря. Нет. Я поделилась с ним некоторыми известиями. Мы с тобой говорили, когда он прибыл, как может раздробиться семья от нескольких браков матери. Так вот, Матушка эрла Торфинна умерла несколько недель тому назад. И никто ему об этом не сказал'.

Впереди обернулся и позвал Сульена Альфгар, вторая пара юношей уже стояла на берегу. Сульен спросил: 'Он расстроился?' После недолгого размышления ему показалось, что крайне мало вопросов способны расстроить этого неказистого и сдержанного парня, которого им случилось только что увидеть в первый раз. Даже если бы новость его расстроила, никто бы, скорее всего, о том не узнал.

Госпожа Мерсии ответила: 'Можно лишь догадываться. Он отреагировал не сразу. А потом сказал только то, что ему следовало сказать. Дама находилась в Глэмисе, а Торфинн большую часть времени проводил в море. Его воспитание взял на себя наставник. Но то, что дед не позаботился рассказать Торфинну о случившемся, хвороста в огонь подкинуло'.

Альфгар снова позвал друга. Сульен спросил: 'Зачем рассказывать ему сейчас?'

Иногда - довольно часто - эта женщина его удивляла. Устремив взгляд к реке, Годива ответила: 'Он нуждается в защите, и я ему в определенной мере должна'.


## Глава 5


На палубе отведенного для совещания корабля переводчик только добрался до определения 'неумеренный', как с берега затрубил рог.

До этого момента речи велись крайне любезно. Так и следовало на встрече между датским королем с 11-летним опытом правления завоеванной его отцом страной и монархом Альбы, старше Кнута на 40 лет, в течение которых он наблюдал за изменением формы и могущества партий, занимавших клочок гористой местности. Описываемые земли отличались выступами и долинами, где теснились подворья различных семей.

Никто не объяснил Малкольму из Альбы, - зачем он здесь, или чего хочет от него король Кнут. Тот же находился в процессе присоединения Норвегии к своей империи, включавшей Данию и Англию. Он предлагал, путем угроз, обещаний или меча, если требовалось, остановить вмешательство людей, происходящих из краев широкого перешейка, неудобно вклинившегося между его защищенными и надежными северными границами и Альбой.

Если Малкольм хотел сохранить подвластное ему вассальное королевство в Камбрии и соседствующем с ней Уэстморленде, столь подходящих для Ирландии и портов Честера и Северна, от него ждали удовлетворения Кнута относительно отказа норвежскому королю Олафу. Отказать ему требовалось в поддержке народов, проживавших на этих пограничных территориях и торговавших с восточным побережьем. Под побережьем подразумевались наполовину норвежский город Йорк и остаток Нортумбрии.

Десять лет тому назад Малкольм уже сражался с нортумбрийцами за права на этот берег страны, но был разгромлен. Сегодня никто в здравом уме и твердой памяти не стал бы бороться с Кнутом за Камбрию. Поэтому Малкольму приходилось принести вассальную присягу на верность. А равно согласиться держать страну в качестве ответственного перед Кнутом и ничего против него не предпринимать. Исключая случаи вторжения и убийств, король Альбы не собирался позволять втягивать себя в битву за дело Кнута. Пусть этим занимаются Леофрик с Годвином вместе со всеми остальными саксонскими предводителями. Но будет ли Кнут пытаться воззвать к нему, Малкольм пока ответить не мог.

Присутствие первого мужа дочери было неизбежным, как думал король Малкольм. Человек умный, мягкий, внешне похожий на Светлого Христа, с бородой и такими же глазами. Среди многочисленных предков моего господина Кринана встречались как короли, так и ирландские аббаты.

Как бы то ни было, Кринану удалось получить от Беток сына и продолжить историю с наследниками, когда брак подошел к концу, с другими, более плодовитыми женщинами. Способный мужчина и, как кто-то сказал Малкольму, самый богатый из торговцев в Англии.

Король Малкольм из Альбы едва помнил свою собственную первую жену, хотя и обладал очень цепкой памятью об ирландском союзе, необходимом ему тогда. Она оказалась плохой кормилицей. Все мальчики умерли в детстве, лишь Беток, его дочь, стала той единственной, кто смог повзрослеть. Малкольму пришлось трижды использовать ее, заключая разные союзы, но плоть от плоти показала себя умной, как и батюшка, найдя взаимопонимание с каждым из доставшихся мужей.

Нет, разумеется, плодовитость не была ей свойственна, но Малкольм уже осознал некоторое время тому назад, - обилие родственников для королевства губительно. Ему лично выпало очищать себе путь к трону от ряда кузенов и дядюшек. Останься подобные люди в живых, они поделили бы между собой страну или потратили отведенные им время и силы на убийство друг друга.

Беток подарила моему господину Кринану их единственного сына, Дункана. Он присутствовал здесь, округлый, сияющий и самодовольный, словно яблочко. Потом, когда очищение Англии прекратилось, Кринан двинулся на юг, надеясь на богатую наживу в процессе начавшего возникать большого северного союза. Король Альбы тоже не хотел тратить остаток своих дней, выгоняя норвежцев и датчан с принадлежащих ему берегов, разумнее было к ним присоединиться. Если датчане с норвежцами одержат победу в завоевании Ирландии, такое решение равно докажет ожидаемую от него выгодность. У властелина Альбы насчитывалось достаточно родичей в тех краях, кто позаботился бы о получении им доли от ведущейся торговли.

Поэтому, когда Сигурд Оркнейский предложил брачный договор, имело смысл отдать ему дочь, Беток. Поколения оркнейских эрлов заявляли о собственных правах на земли севера Альбы, полагающиеся им по праву браков. Большая их часть пала жертвами убийств, как произошло и с Сигурдом. Если бы Беток родила оркнейцу сына, что она и сделала, хотя лишь одного, слава Создателю, мальчик стал бы эрлом оспариваемой области, Кейтнесса, и держал бы ее, учитывая интересы Альбы, взяв раз и навсегда.

Именно это и ожидалось от юного бревна Торфинна, за исключением того, что все пойдет совсем не по плану. Один из его сводных братьев умер, и, вместо удовлетворения властью в Кейтнессе, идиот предъявил права на Оркнеи. Это, в свою очередь, заставило Норвегию напомнить о принадлежащем ей владычестве. И, возможно, дальше она заявит и о правах на Кейтнесс.

Чтобы предотвратить подобное еще многие годы назад, Малкольм устроил третий брак Беток с тем парнем Финдлехом, чьи области соседствовали с Кейтнессом. Когда наследники Финдлеха сообщили ему, что тот воспитывал Торфинна и поддерживал его великие притязания на Оркнеи, Малкольм едва мог им поверить.

Финдлеху пришлось сойти со сцены, и Малкольм ясно дал понять, кто бы это ни сделал, ему нечего опасаться со стороны Альбы. Ее король не выдвинул ни единого условия относительно судьбы внука, Торфинна. Честно говоря, услышав о побеге мальчишки, Малкольм не был уверен в испытываемых им чувствах.

Торфинн и Дункан являлись единственными его внуками, но лишь Дункан воспитывался как принц. Он говорил на саксонском и на обоих диалектах кельтского, прошел некоторый курс обучения законам и военному искусству. Второй парень, как и предполагалось, мало что изучал. Рассказывали, что ему разрешили проводить лето на корабле, едва Торфинну исполнилось четырнадцать.

Малкольм мог себе представить, чему внук там научился. Этого хватило бы для предводительства бандой грабителей, состоящей из скитальцев по морю, чьи путешествия стоили бы отмены очередного поднятия податей. Хватило бы для убийства нескольких крестьян и захвата какого-то числа рабов. Но оказалось бы совершенно недостаточно для удержания Кейтнесса в борьбе против племянников и наследников Финдлеха без гарантированной помощи короля Олафа или короля Кнута. Если же Торфинн выберет короля Олафа, что он явно и сделал, ему было бы лучше - намного лучше - сгореть вместе с отчимом.

Вот о чем размышлял Малкольм, наблюдая за речью Кнута. Тот являлся крупным, светловолосым мужчиной в самом расцвете жизненных сил. Его несуразная корона напоминала мокрый гребень над шатром выбранного мерсийцами оттенка мерзкой болотной зелени. Переводчик только произнес: 'Мой господин король, боюсь, нашел эти требования довольно нескромными', когда со стороны города на берегу протрубил рог, и епископ Лифинг прошел внутрь шатра. Кнут продолжил речь, тогда как Малкольм сидел тихо, его влажная борода покоилась на груди. Он ощутил, как рядом заерзал Дункан.

Так как он знал лучше, чем кто-либо среди английского двора подозревал, странное саксоно-норвежское наречие, король Альбы точно уловил, что произнес Лифинг, когда епископ повторно зашел и еле слышно обратился к Кнуту. 'Мой господин король, прибыли те, кто желал призвания вами. На стяге находится черная птица'.

Ворон Оркнеев. Он приплыл. Приплыл Торфинн, второй внук, которого должны были сжечь. Если парень не сумасшедший, он готовился пасть жертвой политического соблазна со стороны норвежского короля Олафа, либо превратить это в спектакль.

На лице старого монарха ничего не отразилось, но ступня тяжело опустилась на носок находящегося рядом Дункана. Тот затаил дыхание, что вот-вот выдало бы степень и его владения саксоно-норвежским диалектом. Король Альбы Малкольм отчетливо для слуха переводчика произнес: 'Я не считаю, что перечисленные требования, по меньшей мере, нескромны. Напротив. У меня есть другие настояния, которые еще и перечислить не удалось'.

На этом, как он и предполагал, встреча застопорилась вплоть до причаливания новых гостей, а Малкольм опять воспользовался возможностью отойти в сторону, увлекая с собой внука, Дункана. Малкольм сказал ему: 'Что остановит этого короля, так это перспектива союза, причем союза крепкого, между тобой и твоим сводным братом Торфинном. Ты покажешь, что хорошо его знаешь. Что любишь и почитаешь. Если понадобится, ты подчинишься брату'.

Яблочко покрылось здоровым румянцем. 'Я не видел его с тех пор, как ему исполнилось одиннадцать', - ответил Дункан. 'Вы посылали за ним, и он разрубил мои санки'.

'Мальчишечьи игры', - проронил Малкольм. 'Если это тебя беспокоит, когда-нибудь ему за это отплатишь. Но не сегодня. Абсолютно случайно Торфинн придерживает наши качели пальцем. Расстрой его, и ты потеряешь больше, чем санки'.

Скегги, знаменосца эрла Торфинна, на корабль не пустили, хотя он и приходился ему кузеном. Всю дорогу, пока плыли к борту, соратники могли слышать с берега его сетования. Сначала казалось, что только эрл Торфинн с сыном Леофрика, да еще дублинец окажутся допущены на палубу, но, после нескромного упоминания имени епископа Лландарфа, Сульен добился включения в теплую компанию и себя. В конце концов, он был временным чиновником при епископе, пусть даже вероятность такого чиновничества отличалась меньшей осязаемостью, нежели вероятность увидеть выражение лица короля Малкольма, когда его заложник Альфгар ступит на палубу. Да и госпожа Мерсии настойчиво просила Сульена рассказать о качестве ее шатра.

Его Сульен отметил прежде всего, причиной послужил ужасающий зеленый оттенок, мгновенно совпавший со всем, что юноша успел узнать о взглядах на встречу самой леди Годивы.

Под сенью шатра Сульен обнаружил поток взаимных приветствий, отдающих тем же самым зеленоватым отливом. Пропустив вперед эрла Торфинна и его морковноголового друга из Дублина королевских кровей, молодой человек переместился с лодки на корабль, приготовленный для общей встречи. Альфгар, с опасно веселым настроением, вынужден был избрать для себя промедление в лодке. Он накинул плащ с капюшоном перевозчика, одеревеневший от брызг пены и соли. Временами Сульен испытывал относительно Альфгара сомнения.

Никто не понял, собирается ли эрл Оркнеев Торфинн сначала засвидетельствовать почтение эрлу Леофрику, как номинальному хозяину, или же королю Кнуту, созвавшего сюда всех прибывших. Когда юноша подошел к креслу деда, изрытое оспинами лицо короля Малкольма поднялось к нему, и тот произнес: 'Опоздал, мальчик. Но, все равно, добро пожаловать'. И он сжал ладонь молодого человека так, что, как Сульен увидел, за неимением возможности ее отдернуть, эрлу пришлось склонить колени и прикоснуться губами к узловатым пальцам. Торфинн проделал это осторожно, если не сказать, даже без намека на изящество.

Тут же и второй внук, Дункан, с розовым лицом и каштановыми, топорщащимися усами, выпрыгнул вперед с усмешкой. Он сказал: 'Добро пожаловать, брат', широко разведя руки и подставив лицо потоку окрашенного в зелень солнечного света. Между его аккуратно подстриженной каштановой головой и возвышающейся над ней головой эрла Торфинна возникло расстояние от восьми до десяти дюймов.

Торфинн Оркнейский, на чьем лице Сульен уже видел следы обуревавших его эмоций, бросил взгляд сверху вниз, обозрел руки сводного брата и, кивнув головой, возложил на них свой свернутый плащ. Затем, обернувшись, он направил своего рыжего друга к королю Кнуту, перед которым также, но без подсказки, склонил колени. Пришедший в себя эрл Леофрик приблизился к уху Кнута. 'Эрл Торфинн Оркнейский и Кейтнесский, мой господин король. И...' Он взглянул на второго юношу.

Эрл Торфинн, поднявшись по ступеням, словно на осаждаемую башню, дополнил необходимое представление. 'И Эчмаркач, племянник короля Дублина, Ситрика. Он вверяется вам, мой господин король, не требуя взамен никаких гарантий'. Торфинн произнес все это на норвежском.

Сульен не достаточно хорошо понимал данный язык. Ему пришлось дождаться любезного гэльского перевода, чтобы прочувствовать заключенный в последнем предложении удар. Но молодой человек еще раньше успел поймать во взгляде короля Малкольма искру ярости. Бросив плащ на стул, Дункан со смехом шагнул вперед. 'Неужели ты забыл родной язык в...течение такого короткого периода времени, брат?' Он говорил на наречии Альбы, ирландско-гэльском.

Король Кнут повернул к нему голову. Также повернул голову и эрл, с терпеливым, но вопросительным выражением, удачно запечатлевшимся у него на лице. Не сводящий глаз с монарха переводчик приготовился предложить перевод, одна часть которого обращалась бы к семье короля Альбы, а другая - прозвучала бы после ответа короля Кнута Торфинну.

Он произнес на гэльском: 'Мой господин король приветствует достойного человека, признающего это свойство в другом'.

Не удостоившийся представления Сульен, укрылся в тени изумленного, но любезного при этом епископа и смотрел на окруженные мешками глаза короля Малкольма. Взгляд этих глаз переходил от Кнута к его внуку, властителю Оркнеев. Брови монарха, как видел юноша, изогнулись из-за набухших вен, по толщине сравнившись с корнями деревьев. Было неизбежно, что Альфгар должен был выбрать этот момент, чтобы выпрыгнуть из лодки перевозчика и, откинув капюшон с головы, а потом и плащ с плеч, выступить вперед для объятий с отцом.

Лицо Дункана сильно покраснело, тогда как кожа его деда налилась желчью. Король Кнут, характерным для него резким голосом задал эрлу Леофрику вопрос. Тот, продолжая обнимать одной рукой сына, обернулся и с блеском в глазах ответил. Освободившись, Альфгар подскочил и опустился на колени, чтобы поцеловать руку Кнута. Когда он поднял голову, выражение лица юноши оказалось смягчено трогательным смирением. Альфгар глубоко вздохнул, чтобы объясниться.

Но, вместо этого, прозвучал обращающийся к королю голос эрла Торфинна, безмерно глубокий и перекрывший первые слова Альфгара. Кнут ответил ему без перевода и затем, глядя на старого монарха Альбы, опять что-то прибавил.

Дальнейшее звучало на гэльском. 'Мой господин король', - говорил переводчик, - 'с радостью слышит, что король Малкольм счел нужным освободить Альфгара из Мерсии, своего бывшего заложника. Мой господин король полагает, что теперь переговоры могут продолжиться с легким сердцем с каждой из сторон'.

Король Малкольм тяжело возложил свою узловатую длань на нагрудный крест и склонил голову. Старый вояка, он почти сразу подобрал достойные слова. Малкольм произнес: 'Я понял, с кем имею дело. Конечно же, давайте продолжим'. Но властитель достаточно тяжело дышал, и все это слышали, на Торфинна, своего дражайшего внука, он вообще не смотрел.

Маленький урок подошел к концу. От юноши до старца все осознали степень резкости вызова, которая могла лишь донестись до слуха Сульена, брошенного одним взрослым мужчиной другому на поле боя. С таким уроком Малкольм не был способен ничего поделать, хотя на миг, на его лицо отразилось абсолютное изумление. Представлялось, что Альфгар готов возразить. Эчмаркач взял парня под руку и усадил недалеко от Сульена.

Позади датского короля стоял хорошо сложенный человек с пышной каштановой бородой и большими глазами евангелиста. Он рассматривал Торфинна с той самой секунды, как тот взошел на палубу. Подталкиваемый Альфгар, как оказалось, знал его. 'Там лорд Кринан. Торговец и чеканщик монет. Отец Дункана. Его дома стоят в Йорке и в Шрусбери. Господи, так он же должен возносить благодарственные молитвы, что жена родила ему не Торфинна'.

Кринан. Первый муж матушки эрла Торфинна. О чем.... Сульен спросил: 'Думаешь, у них нашлось бы что сказать друг другу?'

'Зачем? Не считаю, что они когда-либо встречались', - ответил Альфгар. 'Торфинн вряд ли даже знает о нем'.

'Зато Кринан знает, каков эрл Торфинн', - заметил Сульен. Он вспомнил выражение лица Леофрика несколько мгновений назад, а также выражение лица матушки Альфгара незадолго до их поездки. Сам Альфгар обращался к эрлу по имени, без употребления титула, хотя они и успели провести в обществе друг друга всего 24 часа. Таков уж был Альфгар.

Каким бы ни было столкновение между королями, каждого со своим кругом и склонного к делу получения и предложения гарантий и уступок, природа его изменилась. Противостоящие друг другу круги смешались, как смешались и их цели. Умудрение годами, опытом и хитростью объединило эти круги в собственных глазах, равно как и в глазах Сульена, изолировав от остальных трех молодых людей и сбросив их со счетов, тогда как Эчмаркач оказался изолирован в качестве иностранца. Один Сульен отметил, - пусть и на краткий миг, сыну Леофрика и дублинцу противники действительно уделили внимание, хотя центр сосредоточился на стоящем рядом с ним эрле Торфинне. Сульен подумал, что должен был удержать Альфгара от прибытия сюда, да и сам зря появился тут.

Король Кнут говорил, пользуясь услугами переводчика. Ему нужно было обсудить конкретную проблему на норвежском языке с эрлом Оркнеев, Торфинном. И монарх устроил бы своего помощника поближе к собрату Малкольму. Несомненно, дед хотел бы узнать, о чем говорит его внук. Мой господин Торфинн?

Молодой человек поднялся. Нелегко было удерживать равновесие перед Кнутом на палубе, удерживаясь вопреки колебанию судна. Эрл Торфинн отличался столь высоким ростом, что мог обхватить ладонью опору шатра. В слабом зеленоватом свете его брови нависали, напоминая фонарь, а глаза потерялись в распространившейся внизу тени. Король Кнут сказал: 'Слышал, ты, эрл Торфинн, поклялся быть вассалом Олафа Норвежского?'

Где-то рядом с Малкольмом из Альбы кто-то заерзал. Эрл Оркнеев не качнулся и не моргнул. Торфинн заявил: 'Прошло уже 6 лет. Я надеялся получить положенное мне наследство, состоящее в двух третях Оркнеев, как и Эчмаркач, здесь присутствующий, надеялся стать королем Дублина после смерти своего дядюшки. В отличие от меня, он до сих пор не добился ожидаемого покровительства, поэтому и не испытал разочарования'.

'Удивлен', - парировал Кнут, - 'оказавшись столь мало вознагражденным за свою верность, ты не сбросил с шеи давящее на нее ярмо'.

'Я сделал то, что было в моих силах', - задумчиво ответил юноша. Торфинн мирно покачивался на накреняющейся палубе. Его кожаная обувь чуть слышно поскрипывала. 'Я отказался присоединиться к Брузи, моему сводному брату, в совершаемых им попытках отказать в пище и убежище тем, кто сражался с королем Олафом. После смерти отчима и отказа мне во владении Мореей, у меня не осталось средств для большего. Я не в силах отказать королю Олафу. Денег у меня мало. Мне каждое лето приходится отплывать, чтобы потом привезти крупный рогатый скот и зерно на зиму. Причем, половину из добытого приходится отдавать пиратам. С теми кораблями, которые у меня есть, я не в состоянии никого защитить, даже себя. У Эчмаркача положение такое же'.

'Мне мало известно', - признался Кнут, - 'о талантах Эчмаркача. Его дядюшка, насколько помню, восемь лет правил Ирландией после смерти короля Брайана. О тебе же, увы, я вообще ничего не знаю. У меня тут лежит письмо от твоего сводного брата, Дункана, где утверждается, что он не приносил присяги за держание Камбрией, поэтому оно не принадлежит никому, кроме монархов, рожденных в Англии. Затем, по словам Дункана, он успел поменять точку зрения. Вероятно, находясь на севере, ты разделяешь его чувства? Не предпочтешь ли ты попасть под покровительство королей, рожденных в Норвегии, как тебе уже привычно?'

Для Сульена подобный темп был слишком быстрым. Переводчик пробормотал произнесенное на ухо королю Малкольму, и, сверяясь с оригиналом и собственным скудным словарным запасом, Сульен мог только угадать содержание происходящего диалога. Но ему удалось разобрать замечание, а последовавшая за тем пауза поведала свою личную историю. Молодой человек видел, взгляд Дункана вцепился в спину эрла.

Эрл Торфинн ответил: 'Уверен, послание моего брата было написано до его встречи с моим господином королем. Что до меня, норвежская кровь, роднящая меня с королем Кнутом, не больше влияет на цель моего меча, чем у моего господина'.

Ему исполнилось восемнадцать. Никто не засмеялся. Сульен сглотнул. Кнут спросил: 'А что предложила бы твоя кельтская кровь из того, на что я мог бы положиться? Я правильно понимаю, что тебе рассказали о смерти матушки, знание родного языка которой, как явствует, выше твоих сил?'

Леди Годива сказала, что Торфинн нуждается в защите, и она оказалась права. Если бы не ее усилия, новости, достигшие эрла Торфинна здесь, нанесли бы удар со всей мощью, вложенной в них Кнутом. Можно было увидеть взгляд короля, взирающего на молодого человека. Из-за спины Кнута все также просматривались размытые и спокойные черты Кринана, бывшего супруга покойной. С некоторым несвойственным христианину удовольствием Сульен надеялся услышать, как сын дамы обманет их ожидания.

Эрл Торфинн переспросил: 'Леди Беток мертва? В самом деле, мне жаль об этом слышать. В эти дни новостям нужно слишком много времени, чтобы добраться до адресата, как вы, возможно, уже поняли. Я мало уделяю внимания поддержанию связи с родичами матушки'.

Воцарилась короткая пауза. Сульену доводилось слышать, как о мертвом псе говорили с большим чувством. И тут поторопился заговорить король Малкольм: 'После смерти его второго отчима...После убийства Мормера из Мореи у мальчика не было обустроенного дома'.

Во взгляде его внука ничего не изменилось, равно как и во взгляде Кнута. Торфинн поинтересовался: 'Я исчерпывающе ответил? Как и другие, я испытываю тягу к той тропе, что служит мне лучше. Пока она мне полезна, я буду ее придерживаться'.

Годива дала ему щит в целях защиты, а Торфинн обернул его в копье, задевшее деда. Голос переводчика умолк, и наступило молчание. Корона датского короля под сенью шатра сверкала зелеными брызгами, а его черты, напрягшиеся от раздумий, были лишены и намека на тень, словно в окруженного туманом.

Никто не смел заговорить, даже Малкольм. Время для вопросов миновало, как и время для прений, это осознавали все. Каким бы положением король Малкольм не пользовался на земле Альбы, тут он являлся вассалом, вместе с обоими своими внуками. То, что они сейчас услышат от властелина Дании и Англии, следовало воспринимать в качестве вынесенного приговора.

Кнут произнес: 'Сначала я обращусь к моему господину эрлу Оркнеев. Присядь и выслушай меня.

Я могу быть великодушным королем, хотя тебе доводилось слышать, что мне не свойственно медлить, если те, к кому я великодушен, не отвечают должным отношением. Многие из известных тебе в Норвегии вельмож, эрл Торфинн, стали моими людьми и тоже ожидают дня, когда сумеют сбросить иго правления короля Олафа. Либо они уже тут, на западе, и готовы пересечь море вместе с моей собирающейся армией.

Если ты проявишь верность по отношению ко мне: если ты позволишь моим кораблям воспользоваться убежищем и провизией, в которых они нуждаются на побережьях Кейтнесса и Оркнееев, подвластных твоему управляющему, то я сделаю так, что, став властелином Норвегии, помогу тебе получить две трети Оркнеев, по твоим словам, тебе положенные'.

Нависшие над клювом, на который походил его нос, брови эрла Оркнеев образовали слитную черную полосу. 'Две трети Оркнеев?' -переспросил он.

Король Кнут объяснил: 'Как я понимаю, таково закрепленное за тобой право. Пока жив твой брат, эрл Брузи'.

Снова повисло молчание. Затем эрл Торфинн произнес: 'Я согласен'.

Сульен не смотрел на молодого человека, когда тот принимал предложение совершить убийство, отказавшись от клятвы, принесенной королю Олафу. Он изучал палубу, пока король Кнут вызвал пред свои очи теперь уже Эчмаркача, использовав с ним то же самое обещание: в обмен на верность его интересам, владыка саксонцев поддержит законное право вассала на наследование правления Дублином. Только когда, изменив интонацию, Кнут, в конце концов, обратился к господину Альбы и Дункану, его внуку, Сульен заставил себя поднять взгляд.

'Мой господин, король Альбы, и мой господин, Дункан из Камбрии. Вы успели оповестить меня, что, за исключением военной службы, вы принесете присягу за упомянутые земли Камбрии как мне, так и монархам, которые последуют за мной в качестве владык Англии, где бы те не родились. Я готов принять ваше ходатайство в этом отношении с одним чрезвычайным условием.

Мой господин Малкольм, у вас страна не особо легкая для правления. Как следует из природных условий, она разделена особенностями ландшафта и различными народами. Камбрия, лежащая на юге ваших владений, как мы установили, находится под моей защитой через руководство моего господина Дункана. Кейтнесс, что на севере от Альбы, держит второй ваш внук, кто равно, в собственном праве, является эрлом Оркнеев.

Альба, лежащая меж Камбрией и Кейтнессом, удерживается на севере братьями Гиллакомгейном и Малкольмом, правителями Мореи, обязанными вам повиноваться и доказывать преданность, но также иногда действующими и независимо. В их дружелюбии мне следует удостовериться отдельно.

На юге от Мореи области подчиняются собственным предводителям или мормерам, как вы их зовете, признающих в вас своего верховного короля. В сердце ваших владений, если они имеют сердце, центр Альбы, Файф, Ангус и Атолл, где стоят ваши главные замки и находятся ваши священные места, Скон и Дункелд'.

Кнут обернулся и снова взглянул на короля Малкольма. 'Я изучал эти вопросы из-за слабости, свойственной вашим землям, мой господин, открывающих оба наших края для завоевателя. Поэтому я предлагаю вернуть их советам вашего государства и положиться на крепкий ум и здравый смысл моего господина Кринана, первого мужа вашей дочери. Также я предлагаю положиться на аббатство Дункельд, предоставленное Кринану в браке с вашей дочерью и не подлежащее отторжению после ее смерти, дабы мой господин Кринан мог пользоваться дарованными ему правами и привилегиями, равно как и исполнять долг защищать и кормить монастырь всю свою жизнь. На этих условиях и на условиях, уже мною одобренных, я предлагаю вам искомый вами мир'.

Никто не произнес ни слова. До Сульена доносился слившийся воедино отзвук волн, обмывающих корпус корабля, и шипения брызг от проплывающих мимо шхер миниатюрных лодок. С внешней стороны от шатрового навеса шепотом переговаривались моряки, слуги обоих королей и епископа.

Более пятидесяти лет тому назад на этом же самом пятачке английский монарх уже требовал послушания от своих вассалов, также как сделал сейчас Кнут. При завершении собрания он лично взялся за весла и посадил за них смирившихся королей, чтобы принести присягу в стоявшей за поворотом течения церкви Святого Иоанна.

Происходящий ныне созыв в Честере, последовавший по пятам прежнего, являл собой оскорбление. То, что Малкольм приехал, поведало Кнуту все, что он стремился узнать о ходе намеченной встречи. Таким образом, у властителя, прибывшего принести присягу в качестве требуемой цены, было запрошено гораздо большее, нежели то, что тот предполагал предложить. У короля спросили позволение отправить в Альбу одного из крупных английских мастеров чеканки, производителя монет при Кринане. Случайность сделала из последнего отца Дункана, но преследуемые интересы и проницательность с тех пор давно сумели переместить его в области намного выгоднее.

Управление монастырем в Дункельде никогда не отнималось у Кринана, как и выгодная сумма причитающихся ему пошлин. Тем не менее, официально поставленный в подобном аббатстве во главе великого водного пути из Тей господин аббат Дункельда держал бы для Кнута плацдарм в сердце Альбы, откуда можно было бы держать под наблюдением весь край.

Однако данный плацдарм находился в окружении войск Малкольма. Взгляд испещренных прожилками глаз ничего не выдавал, но ладони престарелого короля не переставали в процессе его размышлений и вынесения оценки происходящего дергать на коленях одеяние. Вдруг Малкольм взвесил объем своей бороды. 'Мой господин король, мне придется с этим согласиться', - заявил он. Переводчик улыбнулся господину и повторил сказанное.

Все было кончено. Створки шатра распахнули, и люди встали, ограничиваясь необходимыми словами и глядя на приближение изящного королевского парома, должного доставить собравшихся монархов, как и в случае прецедента, в церковь Святого Иоанна на благодарственную службу в честь одобрения нового договора и освещения его на алтарном столе. Но теперь, как улыбнувшись заметил Кнут, никого не станут заставлять поработать для него на веслах.


## Глава 6


На этот раз, пока собравшихся начали перемещать с большого корабля на тот, что помельче, у Сульена отсутствовало особое желание быть рядом с другом Альфгаром, или с эрлом Оркнеев, или с племянником короля Ситрика. Он увидел, что Скегги, знаменосец эрла, уже находился на длинном судне и ожидал господина. Принц Дункан присоединился к ним, перепрыгнув с несвойственным ему проворством. Еще более неожиданно принц обернулся и окликнул сводного брата, Торфинна Оркнейского, чей плащ лежал у Дункана на руках. 'Брат! Тут есть для тебя место!'

По забывчивости он прибегнул к гэльскому наречию. Запоздало жестикулируя, чтобы донести смысл своих слов, Дункан бросил в воду изысканный складчатый плащ брата. Порыв ветра на мгновение оставил его на волнах, но затем течение увлекло накидку прочь. Лишь изысканная брошь сверкнула, прежде чем водоворот утянул ее навеки в глубину.

Эрл Торфинн подождал и ничего не сказал. Далее он спустился и сел возле брата, сопровождаемый, вопреки собственным намерениям того, Сульеном. Все имевшиеся места с каждой из сторон лодки оказались заняты. Будучи не замеченным, Сульен стоял и слушал, как принц Дункан на кельтском языке покусывал родственника.

'Твой дешевый старомодный плащ с такой же бросовой брошью с рук разносчика', - радостно провозгласил Дункан. 'Как же ты сможешь простить меня, деревенщина? Тебе следует позволить мне купить тебе другой. Даже два. И в придачу молот Тора для пиршественных дней. Я слышал именно такое, когда тебя вскармливали кобыльим молоком'.

В пределах слышимости переводчика не наблюдалось. Ясное дело, Дункан полагал себя находящимся в полной безопасности. Он ждал, улыбаясь брату и готовясь к поверхностному всплеску чувств, выразившемуся бы на норвежском языке.

Эрл Торфинн повернул голову. 'Это лучше, я полагаю, чем быть вскормленным карликами', - отразил он удар на звучном ирландско-гэльском наречии. С легкими у Торфинна дела обстояли прекрасно.

На палубе король Малкольм еле заметно кивнул и застыл. Сидящий рядом с братом Дункан, как показалось, забыл, как дышать. Его взгляд метнулся туда, где стоял дед.

'Давай. Скажи ему', - предложил эрл Оркнеев. Его выражение лица совсем не отличалось неприязненностью. 'Тебе не надо больше придерживаться со мной норм вежливости. Надеюсь, я дал понять достаточно отчетливо, что не принадлежу к вашей семье и не прошу принимать меня в нее в минуты, когда это вам удобно'.

Теперь Дункан задышал часто, а на верхней части его скул образовались яркие пятна. 'Это что-то новенькое', - заметил он. 'Ты не переставал прибегать к нам за помощью в отношении Оркенеев'.

Эрл Торфинн задумался. 'Шесть лет тому назад, да было такое. Ты не хотел оказывать подобную помощь? Я захватил бы все пространство Оркнеев, а ты стал бы моим официальным союзником. Вместе мы могли бы попросить Кнута о всем, чего пожелали бы, и получили бы запрашиваемое'.

'Либо обещание его пожаловать. Полагаешь, он тебе доверяет?' - спросил Дункан. 'Когда ему не удалось захватить Норвегию, ты тут же переметнулся к королю Олафу. Если когда-либо того оставлял'.

'Я был бы глупцом, если бы не поступил так', - отрезал брат принца. 'И Кнут был бы глупцом, если бы не понял этого. Пусть твой отец, Кринан, тебе все объяснит. У него тогда не нашлось слишком много слов, правда? Разве вы друг с другом не ладите?'

'Отец снова женился, когда мне исполнилось два года', - сказал Дункан. 'Тебе, по меньшей мере, следует знать подобное. Он обнаружил, что в состоянии нажить больше денег в Англии'.

'Что-то такое мне видеть доводилось', - мрачно проронил Торфинн. 'У него разве не родилась дочь? Как бы ты отнесся, если бы я опять вошел в состав семьи?'

Торфинн вполне мог говорить серьезно. Дункан ответил: 'Полагаю, мой господин Кринан присмотрел для нее союз посолиднее, устроенного для Вулффлед. Почему бы тебе не взять пышную датскую женушку или белокурую, отдающую навозом венедку? Король Кнут отыскал бы тебе какую-нибудь подходящую партию. Или, может статься, у твоего дружка викинга найдется в Дублине племянница или дочка? Жаль', - вздохнул Дункан, набираясь безрассудства, - 'что матушка Ситрика уже довольно почтенна годами. Она успела повыскакивать почти за каждого в Ирландии, скажешь, - не так? Даже за твоего отца, не спровоцируй тот свое убийство в процессе ее завоевания. Интересно, что думала об этом наша покойная матушка?'

'Какая женщина возразит против одалживания мужа, если он подарил ей возможность обладать королевством? Леди Эмма вернулась для брака с королем Кнутом ровно на тех же условиях'. Паром подпрыгнул, натолкнувшись на волновую струю после чьего-то корабля, и отблеск солнца на красноватых римских стенах отразился в длинных простершихся к берегу бороздах.

Даже вне области его слуха считалось неблагоразумным говорить так о короле Кнуте. Оглянувшись вокруг, Сульен заметил крепкий силуэт Эчмаркача, направляющегося к братьям, словно он их услышал. Те увидели его, и, зная о владении тем гэльским наречием, Дункан умолк.

Дублинцу был нужен эрл Торфинн. Подойдя, он сразу к нему обратился. 'Скегги говорит, ты можешь прокрутить некий фортель Олафа Трюггвасона?'

Разумеется, Кнут это услышал: его голова повернулась. Второй монарх сидел без движения, зажатый среди сияния золота, шелка и драгоценностей обеих королевских свит. Продолговатая, разукрашенная и резная палуба, овеваемая шелковыми знаменами, натолкнулась на следующую волновую струю и на весельной тяге мягко скользнула дальше. Оба берега были заполнены народом, беседующим или окликающим друг друга, еще не зная, что на них лежит груз вассалитета. Эрл Торфинн поднял на стоящего перед ним с широко расставленными ногами дублинца взгляд. 'Иногда мне это доступно', - ответил он.

'Докажи', - потребовал Эчмаркач.

'Почему нет? По пути домой', - пообещал эрл Оркнеев.

'На твоем собственном корабле с твоими собственными гребцами? Какой же подвиг мне следует ожидать?' - поинтересовался Эчмаркач. 'Поставил бы свой боевой топор против твоего, что на этой посудине ты не сумеешь провернуть свой фортель'.

Окружающие начали прислушиваться. Будучи в море, внутри себя Сульен мог определить, чем завершится вопрос. Здесь, являясь мальчишкой среди старейшин, собравшихся в день назначенной королем церемонии, эрл Оркнеев столкнулся с необходимостью отыскать иной способ разобраться со своим докучливым приятелем. Торфинн произнес: 'Всем известно, что ты отважнее короля Ситрика, а я сообразительнее эрла Сигурда, тогда как Скегги в состоянии править Фресвиком лучше Торкиля. Тебе нет нужды это доказывать'.


'Посмотри на них', - произнес Эчмаркач. Он дернул головой в сторону измятого бархата и шелков. 'Они же насквозь прогнили. Я хочу показать им, что случилось'. Под спутанными волосами оттенка ржавчины сверкали глаза. Кто-то и где-то, как заключил для себя Сульен, припрятал под одеждой фляжку с вином, а потом оказался чуть более требуемого гостеприимен. Вдалеке король Кнут беседовал с епископом и Лифингом, затем последний повернулся и направился на верхнюю часть палубы.

'Если они прогнили, тогда ты напился', - постановил эрл Торфинн. 'В любом случае, на это ложится запрет короля Кнута'.

Но Лифинг принес не запрет, а требование объясниться с владыкой. Прислушиваясь, но при том стоя в толпе, собравшейся вокруг Кнута и Леофрика, Сульен также обнаружил рядом со своим локтем Дункана. Родственный и неуточненный вызов прозвучал забавно. Поэтому юноша сильно изумился, когда услышал, как король повернулся к эрлу Леофрику, своему официальному заложнику, и произнес: 'Если вы это позволите, мне доставит удовольствие наблюдать подобный спор'.

Леофрик ответствовал: 'Мой господин, мне не известно, о каком подвиге они повествуют. Но если подобное доставит моему господину королю удовольствие...'. Рядом с ним что-то громко шептал его сын, Альфгар, дергая своей светлой головой в разные стороны.

'Доставит', - уверил Кнут. 'Для парня это станет тренировкой. Мне доводилось дважды лицезреть такое. Скажи гребцам, пусть прекратят работу'.

Весла взметнулись в небо, стряхивая воду и ровно друг к другу, головы же описали круг, тщась среди всей этой золотой проволоки отыскать причину отданного приказа. Эрл Торфинн на норвежском заявил: 'Я не давал своего согласия'.

'Нет, ты его дал', - возразил Эчмаркач. 'Скегги слышал тебя. У него со слухом все отлично. И с твоим топором полный порядок. Он в безопасности. Кнут предложил топор золотой, а в довесок к нему денежное вознаграждение. Мы побежим, разбившись на пары, каждый со своей стороны. Спор с выбыванием проигравшего, победивший получает топор'.

Альфгар из Мерсии поинтересовался: 'О чем речь? Я хочу принять в этом участие'.

Эрл Оркнеев окинул юношу взглядом: 'Ты плавать умеешь?'

Охваченный безрассудством Сульен ответил: 'Он очень хорошо умеет плавать. Равно как и я'. Молодой человек знал, что обсуждается, как и то, что подобный подвиг вне пределов его сил. Вероятно, он находился вне пределов сил каждого из них. Но Кнут стремился, чтобы соревнование состоялось, имея на то конкретную причину. Сульен желал узнать, в чем эта причина заключалась.

Кнут заметил: 'Но участников только пять. Добрый король Малкольм, одолжите тогда нам вашего внука. Или мог господин Дункан не умеет плавать?'

Дункан выступил вперед. 'Что мне следует делать?' - спросил он. Несмотря на недостаток роста, у него были хорошие плечи, а круглое лицо со вздернутой верхней губой казалось полным решимости.

Эрл Торфинн с высоты пролета, на котором теперь стоял, наклонился и расстегнул яркий плащ брата, после чего смял его и бросил на край борта, откуда тот мгновенно слетел и ушел на дно. 'Какая жалость. Но он тебе не понадобится', - утешил Торфинн. 'Я объясню, что тебе нужно делать. Ты должен переступить через ограждение и пробежать по корабельным веслам от носа до кормы, пока его команда гребет дальше'.

'С этим никто не справится', - заявил Альфгар из Мерсии. 'Да и кто он такой ваш Олаф Трюггвасон?'

'Кто он был такой', - поправил Торфинн. Он смотрел на Кнута. 'Его дед являлся одним из двадцати избранных сыновей Харальда Хорфагре Норвежского. Королю Олафу дали имя в честь Трюггвасона'.

Кнут и молодой человек смотрели друг на друга. Затем взгляд короля переместился на эрла Леофрика, участвовавшего в разговоре. Тот утверждал: 'Это знатные юноши'.

'Вот пусть и позволят им себе показать', - подвел черту под спором Кнут.

Их насчитывалось теперь шестеро, воспитанных в умении вести за собой и править. Детство, состоящее из непрестанных тренировок, игр, охоты и сражений, подарило каждому способность сохранять равновесие и меткий глаз. Им всем следовало воплотить в жизнь вынесенное решение, проявить сосредоточенность, одержать верх над усталостью, осуществить прилюдно поставленную задачу состязаний, что бы ни произошло. Для каждого из соревнующихся, за исключением, вероятно, Скегги, их слава и положение являлись равно славой и положением рода, которые любой ценой требовалось удержать на высоте и защитить. Если юноши потерпят поражение, им необходимо предстать перед зрителями, поверженными с отвагой и честью, не отступив ни перед единой опасностью.

'Возможно, я могу дать совет', - произнес Кнут, поднимаясь и глядя на гребцов, по пятнадцать с каждой стороны. Те опустили свои весла и остановили движение судна-перевозчика в среднем течении, указывавшем мелкое и быстрое направление реки. Второй корабль, охваченный интересом, начал останавливаться, будучи впереди и почти рядом.

Кнут повелел: 'Очистите впереди течение реки звуком горна. Гребцы, вы начнете работать по сигналу, а полном согласии в соответствии с ударами, что станет отмерять ваш господин. Вы не собьетесь с такта, что бы ни случилось. Если хоть одна жизнь пострадает из-за вашей несогласованности с выдаваемыми ударами, ваш господин будет знать, как требуется с вами поступить. Горн оповестит, когда бегун начнет свой путь. Он сорвется с места из-за ваших спин. Вам следует прислушиваться и находиться в готовности удержать вес в процессе его бега, в то же время сохраняя ритм весел. Если он рухнет в воду, вы продолжите грести'.

Епископ из Лландаффа осторожно заметил: 'Мой господин и король... Удар даже одного из этих весел способен убить человека или лишить его сознания, сделав жертвой утопления'.

Кнут обернулся. 'Вижу', - парировал он, - 'что, по вашему мнению, мы требуем слишком многого. Ваш чиновник - всего лишь мальчик, а мой господин Альфгар - единственный сын, причем, уступающий ему по возрасту. Вы правы. Разрешаю этим двоим, если они пожелают, отозвать свои кандидатуры'.

Альфгар взглянул на отца, с его губ почти сорвался возглас возражения. Эрл Мерсии сухо ответил: 'Если совершенный маневр подарит моему господину удовольствие, тогда, конечно же, мой сын попытается с ним справиться'.

'Моя госпожа Годива', - пронеслось в мыслях у Сульена, - 'Простите его. У него не было выбора'. Вслух юноша произнес: 'Я тоже попытаюсь, если вам угодно'. Сульен мог выставить себя глупцом, это он понимал. Но свинцовой тяжести страха на нем не висело. Парень обладал проворством и легкостью и, падая, вполне мог избежать проблем.

Сульен понимал, самочувствие Альфгара менялось в зависимости от состояния его челюсти. Живя в доме Годивы, он рано узнал, как хорошо Альфгар владеет копьем, мечом и луком, как ему нравится одерживать верх в состязаниях по бегу, как гордится тот своим великолепным телосложением. Проигрыш стал бы для Альфгара серьезным расстройством.

С дублинцем Сульен знаком не был, также, как и со Скегги, как он слышал, наполовину происходившим из Исландии. Моложе окружающих на два десятилетия, этот представитель знати, по меньшей мере, совершал подобное раньше, хотя бы пытался совершить, и добивался выигрыша, благодаря хитрости, вероятно, потому что остальные больше не имели возможности применять к обстоятельствам прежнюю гибкость.

Остались два внука властителеей Оркнеев и Альбы. Не существовало никаких сомнений, кто из них мог похвастаться нужным для победы телосложением. Дункану исполнилось двадцать, что подразумевало обязательность возлежания на его плечах опыта сражений. Он производил впечатление уверенности в себе. Несмотря на низкий рост, Дункан обладал крепким телосложением, характеризующимся сильной спиной, объемной грудной клеткой и хорошо очерченными, готовыми к прыжку ногами.

Ничто не могло составить контраст резче с худощавостью и частичной зажатостью его брата. Кроме определенной белизны кожи и тяжеловесной, четко очерченной линии бровей объединяющая их материнская кровь больше не создала даже и намека на физическое сходство между ее отпрысками.

С небрежной точки зрения эрл Оркнеев представлял собой собрание разобранных на части и разделенных друг с другом углов. Сейчас на корме корабля он очищал голени и ступни и подтягивал свои короткие мешковатые штаны, чтобы те плотнее сидели на коленях и бедрах. У него были длинные и костлявые ноги с послушными мысками, такими же проворными, как и пальцы на руках.

То, что делал Торфинн, безусловно, имело конкретный смысл. Сульен стянул с себя кожаную обувь и, развязав веревку на талии, перетянул ею служебное одеяние между ног, создав нечто похожее на цифру восемь. Улыбнувшись, Альфгар принялся повторять опыт со своей туникой, лишь принц Дункан больше ничего не предпринимал, кроме как расстегнул штаны.

Обернувшись, чтобы двинуться к носу корабля, Сульен удивился, почему зрители, устремив взгляды вперед, ухмыляются. Затем он увидел, что Эчмаркач из Дублина и Скегги-исландец, проявив больший здравый смысл, чем, вероятно, требовали того обстоятельства, просто сели и разделись донага.

По этой ли причине или по другой, они побежали первыми. Был подан знак продолжать грести, и спустя мгновение, когда весла вошли в установленный ритм, горн затрубил, призывая к соревнованию по бегу.

Сверкнула двойная вспышка загорелой плоти, со стороны левого борта дублинец, со стороны правого - Скегги, - подтянулись каждый через перекрытие, ухватившись за поручень кулаком, стопой удерживаясь на верхней кромке корпуса и окидывая взором продолговатые, даже миндалевидные очертания корабля, устремляющегося к линии горизонта, к безбрежности перед ним, тогда как последнее из весел, исчезнув из поля зрения, оказалось скрыто медленно вырисовывающимся и совершенным очертанием изгибающейся перекладины.

На пятнадцати сверкающих древках, омываемых волнами, в секунду вспыхивает солнце, пока они снова опускаются и опять впиваются в речной простор. Внизу, устремляясь вперед и скрываясь под бликом лучей, движется к морю слой не поддающегося познанию течения. У основания весла имели протяженность 17 футов, будучи длиннее там, где оболочка высоко взмывала ввысь у носа и у кормы, что вполне позволяли сделанные пробоины, маленькие и незаметные, с узким пазом для лопасти, просверленные у третьей перекладины с края и у четвертой - со стороны линии воды.

Поэтому, на момент прохождения, когда вес человека по очереди становился грузом для каждого из гребцов, важным являлось отыскать точку опоры на верхнем конце лопасти, где требовалось минимум движения, и пройти быстро, прежде чем усилие, удерживающее весло ослабнет, и то скользнет в сжимающих его руках.

Затем, как мог Сульен видеть, Эчмаркач совершил шаг назад. Его ладонь оставила перила. Пальцы ног до побеления сжались на блестящей от воды древесине весла, находящейся ровно под ним. Руки с каждой стороны согнулись, он запрыгал, в воздухе сверкали пятки, плечи задевали образуемый веслами угол, останавливаясь на каждом не дольше, чем могла бы перелетать птица. При этом, Эчмаркач преодолевал пролет, используя правую ногу, тогда как Скегги, чья голова регулярно исчезала со стороны левого борта, использовал, скорее всего, левую.

У наблюдателей вырвался слившийся воедино возглас. Через ткань на спинах гребцов проступал пот. Они и не думали просить для себя столь ответственной роли в развернувшейся опасной игре, ибо, случись несчастный случай, платить за него пришлось бы исполнителям. На плечах Эчмаркача топорщилась рыжеватая с белыми проблесками шерсть, под которой кожа храбреца покрылась красноватыми пятнами. Он достиг пятого по счету весла, преодолев почти треть назначенного пути. Исходя из исторгавшегося у зрителей рева, Сульен мог ручаться, что Скегги справлялся также замечательно.

Со стороны Эчмаркача седьмой гребец оказался не подготовлен, чтобы принять его на весло, или, может статься, того подвело сосредоточение внимания, тем не менее, дублинец замешкался на секунды дольше, чем был должен. Весло дернулось и, утратив равновесие, забарахталось и треснуло у основания лопасти ровно за спиной бегуна. На мгновение между вторым и третьим веслами за спиной Эчмаркача движение прекратилось, накренившись, позолоченная кабанья голова на кормовом штыре качнулась вправо. Встречная волна, ударив о борт, ушла под киль, и всплеск шума с другой стороны судна засвидетельствовал, что Скегги испытал пришедшийся на него бросок.

Затем ровный рев прекратился, из чего следовало, - падения не произошло. Но Эчмаркач, заострив внимание на раздавшихся криках, на роковой миг повернул голову, тогда как весла, взметнувшись наверх, набрались полной мощью в процессе его движения от девятого к десятому и далее к одиннадцатому.

Сульен увидел, - рыжеватая голова качнулась, наполовину скрывшись за расплывающимся брусом, а потом дернулась. В поле зрения мелькнули две руки. Эчмаркач закричал. После, уверенно изогнувшись, он нашел своим коренастым мускулистым телом потерянное равновесие и нырнул, скользнув в волны ровно между лопастями двух весел. Принявшись двигаться по течению, пловец был бледен и напоминал рыбу под водой, пока, ухмыляясь, плескаясь и ругаясь, не поднял голову, далеко отстав, вне области досягаемости глубоко достающих ударов лопастей.

От берега отошла лодка, направившаяся за Эчмаркачем. Сульен махнул рукой и обернулся, ровно тогда, когда рев стал громче, что более всего прочего дало ему понять, - тем или иным путем, но пробег Скегги тоже приблизился к своему окончанию. Молодой человек увидел похожую на куст боярышника шапку посеревших светлых волос и усеянное алыми пятнами лицо, рухнувшие на палубу за последним из весел, и понял, что подвиг свершен, хотя бы одним из выступившей пары. А еще Сульен понял, - заявленное поддается осуществлению.

Следующими на очереди были он и Альфгар. Последний улыбался, но отличался бледностью. Сын Годивы спросил: 'Ты заметил сейчас покачивание? После того, как треснули весла?'

'В следующий раз будут лучше подготовлены', - ответил Сульен.

'Нет. Тут дело не только в движении судна', - объяснил Альфгар. 'Приближается прилив. Думал, что стоит тебя предупредить'.

Сульен совсем забыл, что река Ди - приливное устье. Забыл представить, что должно произойти, когда нахлынувшее море на вершине своего прилива встретит опускающееся течение реки. Он произнес: 'Надеюсь, все будет хорошо. Этому следует завершиться в ближайшие мгновения'. Так как, конечно же, дело обстояло именно подобным образом. Но с равной уверенностью можно было сказать, что даже одного или двух таких набегающих друг на друга потоков хватило бы для лишения бегунов равновесия. Молодой человек подвел итог: 'В любом случае, для плавания погодка отменная. Увидимся в воде?'

'Вероятно', - согласился Альфгар.

Они подбросили монетку, найденную наследником Мерсии, дабы решить по какому из бортов двинется каждый из них. Монета относилась к числу отчеканенных Кнутом с упоминанием на плашке Света, Закона, Мира и Короля. Сульен не стал искать, выбито ли на ней также и имя отца Дункана.

'Осторожнее', - послышался глубокий и глухой голос эрла Торфинна. Он сидел на кубрике, обхватив перевязанные колени. 'Если сомневаетесь, кладите руку на поручень и предоставляйте втащить вас на палубу. Это не стоит удовольствия вымокнуть насквозь'.

Торфинн производил впечатление, каковое возникло бы от убийцы или от нарушителя обета. С другой стороны, в его выражении лица возникло нечто, то высвечивающееся, то уходящее в тень, что не появлялось с момента разговора эрла Оркнеев с Годивой. Сульен сурово ответил: 'Север далеко не в первый раз втягивает Уэльс в свои бесцельные предприятия'. Он подождал, чтобы с благодарностью увидеть, как угольные брови Торфинна вздрогнули, а затем направился к отведенной для него стороне, той самой, откуда упал Эчмаркач. Горн затрубил.

Не смотреть в воду, чьи струи под ним схожи с длинными волокнами шерсти. Не смотреть на лица: судно переполнено ими, половина обращена к нему, Сульену, половина - к Альфгару. Не смотреть на собравшиеся на берегу толпы. Вглядываться исключительно вперед, в мягкую светлую древесину сосны вращающихся весел, вращающихся по собственному небольшому маршруту. И каким-то образом следить, напрягая шестое чувство, за гребцами, которые тоже испытывают страх и от которых зависит его устойчивость.

Сульен произнес, настолько громко, чтобы могли услышать: 'Я иду - сейчас!' И ощутил древесину, отчасти нагревшуюся, сначала под одной стопой, а затем и под другой. 'И - сейчас!' - повторил он и на весу преодолел три фута, всматриваясь лишь во взмах следующего весла.

Юноша не слышал, как король Дании обратился к епископу Иосифу из Лландаффа. 'Мальчик изящен. Найдите для него монастырь поближе к морю'.

'Он относится к Лланбадарну, мой господин'.

Сульен не видел, как Кнут обернулся к эрлу Леофрику и, улыбаясь, сказал: 'Молодой человек хорошо справляется'. Но только Сульен, если бы увидел поклон эрла Мерсии и взгляд, устремленный им на сына, расшифровал бы содержание мыслей вельможи. Слишком напряженно. Это являлось ошибкой Альфгара, действовать чересчур интенсивно, желать слишком многого. Вовсе не порок для правителя, но такое качество не должно взваливать на себя самопрезентацию. Леофрик внушал подобное сыну, пока Годива его не остановила, ибо, по ее словам, совет причинил бы отпрыску вред. Наблюдая мускульный узел на икре правой ноги Альфгара, отец уже понимал, до того, как наступит развязка, какой она окажется.

Но ничего из описанного Сульен не видел, он подходил уже к седьмому гребцу, к тому, кто запнулся после прохождения Эчмаркача. Округлая рукоятка, выйдя из отверстия, механически повернулась, словно ее вело колесо, без малейшего намека на препятствия. Сульен повторил тем же спокойным голосом: 'И - сейчас!', - легко ступив на весло, одной стопой, теперь - двумя, добравшись до восьмого и готовясь переместиться на девятое. Его разум, оглядываясь назад, уловил дыхание мгновения и поздравил себя. Слух, угасший для различения отдельных голосов, не мог игнорировать крики, рев радостного потрясения и предупреждений, очевидных в своем значении. Альфгар упал.

Стопа Сульена скользнула по брусу, все имевшиеся в его теле силы пришли на помощь юноше. Еще миг, и он мог бы утвердиться на древесине, но для этого не оказалось времени, - брус накренился под доставшимся весом. Сульен потерял равновесие, направляясь на следующее весло, он ударился о него, неровно наступив второй ногой, также как и первой, после чего оказался вынужден снова прыгнуть. На сей раз равновесие обнаружить было легче, молодой человек почти выпрямился, хотя, когда его правая стопа попала на древесину, колено принялось дрожать. Впереди ждали еще пять весел и рухнувший Альфгар.

Стопа достигла одиннадцатого весла, Сульен подумал об Альфгаре и его матушке, Годиве. На одиннадцатое весло наступила вторая стопа, и он вспомнил слова эрла Торфинна.

Но мерсийцы отличались чрезмерной гордыней, чтобы спасать себя. Как, вероятно, и Сульен, представивший, что конец близок. Он не собирался продолжать и сейчас позволил себе отдаться мыслям.

Сульен пропустил момент для совершения шага. Только его левая нога наступила на весло, но сделала это под опасным углом, поэтому юноше пришлось взглянуть вниз и посмотреть, сколько пространства осталось для правой. Так он заметил, насколько яростный поток бушует под ним, а с тем и брызги, демонстрировавшие, что приливные течения движутся стремительнее, чем если бы судно шло тихо.

Наблюдение за водой захватило все внимание Сульена, лишив его остатков равновесия. Он рухнул вниз, плечо зацепилось за вращающееся весло, прошедшее совсем близко, и волны поглотили молодого человека с огромной, обрызгавшей все вокруг стремительностью.

Уже потом, вытянув руку и задыхаясь, Сульен вынырнул на поверхность, к нему бросились два крепыша, схватили подмышками, тут же, на небольшом расстоянии находилась лодка, внутри которой стоял Альфгар, с еще мокрым, но ухмыляющимся лицом.

Таким образом, все было в порядке. За исключением последнего состязания. Ему отводилось определение, окажется ли выполнивший пробег Скегги победителем, или молодому человеку придется бежать против одного, либо, по очереди, против двух королевских внуков, если кто-то из юношей или сразу оба сумеют выдержать испытание. Ожидающееся состязание, в действительности, ничего общего не имело с явлением соревнования, в нем шла речь о правлении Оркнеями и Альбой.

Когда его втащили в лодку, Сульен спросил: 'Знаю, нагнать их не в нашей власти, но что, если продолжать грести и выяснить, кто же выигрывает?' Но Альфгар, как он обнаружил, уже все устроил, лично взявшись за весло и ускорив, тем самым, движение. Поэтому, пусть они и серьезно отстали, Сульену удалось понять, по видневшейся черной голове, - эрл Торфинн выбрал для себя сторону, со всеми возможными для нее недостатками. Он сам перебрался через поручни, тогда как его единоутробный брат Дункан с другой стороны сделал то же самое.

Будь он на корабле, Сульен узнал бы, - эрл Оркнеев не стал успокаивать, как поступил до этого, предупреждая об опасностях, гребцов. Он не остановился у поручней, напоминая себе ни к чему не прислушиваться и ни на что не смотреть, кроме пятнадцати белых весел, парящих впереди. В действительности, единственное, что Торфинн совершил, - это вгляделся в бурлящий темный поток наступающего прилива и, одновременно с первым звуком горна, поставил сжимающуюся стопу под причудливым углом на округлую и скользкую поверхность первого весла, а затем, без перерыва, прыгнул дальше и установил вторую стопу выше на следующем весле.

Его спина покачивалась. 'Зараза', - удовлетворенно отметил Эчмаркач. 'Я знал, он с этим справится'.

Позади корабля, на лодке, наблюдая за танцующим силуэтом, Альфгар сказал: 'Не верю глазам своим'.

'Говорят, Трюггвасон совершил подобное, удерживаясь на каждом весле лишь одной стопой', - ответил Сульен.

'Ну, едва ли перед нами Трюггвасон', - отрывисто парировал Альфгар. 'Мы видим -'

'Полагаю', - уточнил Сульен, - 'все это потому, что Торфинн не может похвастаться хорошим телосложением, вероятно, он чрезвычайно усердно тренируется. Наблюдаемая нами картина - результат работы на протяжение целого лета. Если не более продолжительного периода'.

'Он почти там', - сообщил Альфгар с недоверчивыми интонациями. Молодой человек подхватил веслом краба и оглянулся, слой воды хлынул под их корму и с толчком устремился туда, откуда удалился корабль. 'Как раз вовремя. На пути поток течения. Где же второй парень?'

Парень? Дункану исполнилось двадцать. Столько было Кнуту, когда он стал королем Дании и Англии. Сульен ответил: 'Не вижу. Они все поднялись на другой конец, славя оркнейца'.

Позднее он понял, - это потому, что все поднялись на корму, поздравляя эрла Торфинна с победой, никто, кроме гребцов не заметил перемены в течении воды, перемены, из-за которой обычно применяли другой замах, но сейчас, благодаря угрозе казни, не сумели. Также позднее, уже другие набросали для Сульена изображение Дункана, с потом на скулах, с застывшими плечами, с прилипшей к бедрам туникой, с упрямой настойчивостью повторяющего шаг обеими ногами, собранного, следующего технике Эчмаркача и Скегги, не слышащего ни рев одобрения наверху впереди, ни изменения звука воды. Когда эрл Торфинн спрыгнул с последнего весла и, одержав победу, покатился по палубе в объятия Скегги, когда раздался гром приветственных хлопков и смеха, корма длинного корабля поднялась и шлепнулась, после чего пара за парой, весла ударили и подпрыгнули.

Перед взглядом Дункана в беспорядке разломилась полоса очертаний. Затем весло внизу ушло, он прыгнул, но точки, куда приземлиться не оказалось. Дункану пришлось попробовать на вкус соленые брызги еще до того, как он ударился о воду. Гребец издал возглас, древесина шлепнулась о древесину, ибо товарищи закричавшего подтянули весла, чтобы не задеть упавшего.

У гребцов все получилось. Удар, сваливший Дункана, поступил не от лопастей, а от тяжелых дубовых поясов на корабле, куда его направило при накрывании волной, в свою очередь повредивших телу. Присутствовавшие при несчастном случае видели, как юноша пошел ко дну, но не заметили, чтобы Дункан снова выбрался на поверхность.

Из лодки было видно, как корабль содрогнулся, и слышно, сквозь плотный уровень смятенных криков, как прозвучало приказание, в соответствии с которым весла взлетели и поменяли направление движения. Королевский корабль замедлил ход, а затем, лежа на воде, вернулся на прежнее место и на середине реки совершил разворот. С просматривающейся теперь левой стороны в речной воде находились две плывущих головы, и Сульен увидел, как еще один человек перепрыгнул через борт. Все пловцы были незнакомцами. Сульен проронил: 'Дункан утонул'.

'Мне кажется', - сухо ответил Альфгар, 'тут даже Олаф Трюггвасон бы утонул'. Он не переставал грести. Когда лодка приблизилась к длинному кораблю, Сульен для лучшего обзора вытянул шею.

Загроможденный с левого борта, королевский корабль опустился на поддерживающую палубу поперечную балку и резко качнулся, остановившись и принявшись ждать. Вдалеке, на его носу Сульен мог увидеть головы обоих монархов, стоящих на кубрике. Кнут что-то вещал, а Малкольма, несомненно, удерживало высокомерие, наравне с оцепенением и возрастом, иначе он бы бросился к борту и стал бы смотреть, как ищут Дункана, его внука.

Второго внука рядом не наблюдалось. Как внезапно обнаружил Сульен, эрл Торфинн стоял довольно близко, у высоко поднимающейся части кормы. Не обращая внимая, как казалось, на крики и брызги с другой стороны корабля, он спокойно всматривался в воду, с закрывшими брови черными волосами. Перед Сульеном Альфгар поднял весло и жестом показал, чтобы и человек на корабле, и Эчмаркач последовали его примеру. Альфгар произнес: 'У меня нет впечатления, что Дункана нашли. Он уверял, что умеет плавать, правда?'

Эрл Торфинн продолжил мирно созерцать реку, стоя у поручней и не подавая ни малейшего намека, что заметил юношей. Сульен проронил: 'Принц мог получить повреждения'. Если опустить взгляд чуть ниже пространства, изучаемого Торфинном, легко получалось установить нахождение в воде чего-то еле просматривающегося. Сульен вдруг велел: 'Гребите туда'.

'Куда?'

'Туда. Где...' Он замолчал и вместо слов показал. 'Туда. Там в воде что-то есть'.

Альфгар с носа лодки обладал способностью увидеть больше. Взглянув, молодой человек схватил весло, взмахнул им и опять всмотрелся, стоило им приблизиться. 'Вот!' - заявил он. 'Продолжаем!' Пока оставшиеся двое принялись грести, сын эрла Мерсии изогнулся, поднялся и, приложив ладони к губам чашей, крикнул, обращаясь к находящимся на длинном корабле. И оба короля, и группки мужчин, услышав его, метнулись к поручню. 'Принц Дункан здесь! Мы нашли его!'

На корме тем временем присел эрл Торфинн и начал на досуге развязывать полосы, удерживающие его штаны.


Служба в честь мира и благодарения в церкви Святого Иоанна Крестителя прошла быстро, - стало темнеть, да и король Альбы тревожился о состоянии здоровья своего внука Дункана, которому теперь оказывали помощь в палатах владыки Мерсии. Другие три соревновавшихся пловца в полном составе посетили службу, закутавшись в шерстяные одеяла. Последнее состязание, между эрлом Торфинном и его кузеном Скегги решили отменить.

Сульен, чьи плечи не переставало колотить, держался от эрла Оркнеев подальше. С момента вступления в храм он лишь раз тихо обратился к эрлу Торфинну, и то, когда никого поблизости не оказалось. 'Ты видел, что Дункан находился там'.

'Видел', - подтвердил Торфинн. Он передвигался, изогнув шею, сосредоточив все свое внимание на верхней конструкции церкви. Молодой человек прибавил: 'Я знал, что вы спасете его. Или еще кто-то'. Сульен подождал и затем отошел.

Ему следовало сообщить более только что произнесенного деду Дункана, когда у алтарного стола разразилась ссора после окончания службы. В тот миг все собрались возле алтаря для прослушивания чтения договора и его подписания.

Чуть тише голосов епископа Лифинга и переводчика пробивался шепот, сначала сдерживаемый. Шепот содержал перепалку между Малкольмом из Альбы и прибывшим с Оркнейских островов его внуком. После в голосе короля прорвалось что-то резкое, и эрл Торфинн ответил ему с дерзостью.

Король Малкольм обернулся и, перебивая епископа, вырвал пергамент у того из рук, скомкав его. Малкольм заявил: 'Я не признаю договор, приписывающий больше властных полномочий Оркнеям'.

Епископ, сузив глаза, взглянул на своего владыку. Кнут произнес: 'Напомню вам. От этого договора зависит ваша власть над Камбрией. Неужели нелюбовь к внуку настолько велика?'

Роскошный плащ взлетел и запахнулся на широкой груди старика. 'Он оскорбил меня', - заявил Малкольм.

Эрл Торфинн ничего не ответил. Кнут посмотрел на него. 'Согласен, ему требуется порядок, да и тренировки оставляют желать большого. Я также был взволнован увиденным, благодаря Торфинну, сегодня. Вероятно, найдется лекарство, подошедшее бы для каждого из нас. Мой господин Торфинн?'

Не взирая на масштабность фигуры Кнута, юнец созерцал его сверху вниз, свободно держа руки по бокам, его туника после пробега была заляпана морской солью и потом. Король данов и саксов ответил Торфинну столь же пристальным взглядом и речью.

'Эрл Торфинн. Ты принес клятву быть истинным вассалом короля Олафа Норвежского, но сейчас ты принес такую же клятву мне, врагу короля Олафа. Обязательство твоего деда, короля, я уже принял: его земли примыкают к моим, и я смогу проявить справедливость или великодушие, в зависимости от требований момента. Относительно твоего поведения у меня подобной уверенности нет. Поэтому мне представляется, по мере течения этого дня, что от тебя надо требовать большего, и что ты должен предоставить мне заложника, в лице твоего кузена, Скегги Хавардсона.

Но я изменил прежнее мнение. Теперь в заложниках я хочу видеть тебя'.

Ответом ему было молчание. У стоящего рядом с алтарем короля Малкольма выражение лица осталось каким было. Лишь где-то во взгляде появился отблеск, возможно, победы, возможно, досады, возможно, замешательства. Торфинн с Оркнеев вспыхнул.

Король Кнут подвел итог: 'Если с этим решено, мой господин, король Альбы, чувствуете ли вы, что ваши руки развязаны для одобрения нашего соглашения?'

'Разумеется', - отозвался король Малкольм. Он прочистил горло.

'А ты, мой господин, эрл Оркнеев? Если твой кузен вернется с оглашенными условиями, смогут ли твой воспитатель и твой совет придерживаться их до твоего возвращения?'

'Да', ответил юноша. Его руки продолжали болтаться в складках штанов. 'Правда, все это зависит еще и от времени моего возвращения'.

'Полагаешь, я стану всю жизнь тебя держать? У меня нет столько свободного времени или таких запасов терпения', - парировал Кнут. 'Стоит мне стать королем Норвегии, ты, мой господин Торфинн, сразу сможешь вернуться к себе на родину'.

Молодой человек поклонился. Находящийся рядом с Сульеном кузен Торфинна, Скегги, наблюдал за происходящим с открытым ртом, тогда как дублинец, ухмыляясь, толкнул его локтем. У алтаря вновь зазвучал голос переводчика, и люди сбросили с правой руки одеяния, тогда как монах расправил пергамент и окунул перо в чернила, приготовившись его подписать. С характерным скрипом в документ внесли дополнение.

Король Кнут доброжелательно смотрел на развернувшуюся картину. На лице эрла Торфинна сохранился последний из заливших скулы румянцев, а по обеим сторонам орлиного носа сверкнули глаза. Это не было лицо глуповатого юнца, приговоренного к длительному исправлению.

'Святой Патерн!' - вздохнул Сульен.

'Что?' - не понял Альфгар.

'Ничего', - ответил Сульен. Но мысленно он не перестал повторять это обращение. 'Святой Патерн! Святой Патерн, защити меня. Конечно же, эрл Торфинн вовсе не растерян. Именно ради этого эрл Торфинн старался'.


Совершая крестное знамение, Кнут Английский вспомнил нечто из сказанного однажды его норвежской женой, когда та вместе со своим ненаглядным братом просила властителя, ради безопасности герцогства, не ссориться с Альбой. Тогда проскочило что-то об 'этом юнце с варварским именем'.

Действительно: имя звучало по-варварски. Придется парню его поменять. Так успело сложиться от Кнута до Ламберта, в момент крещения последнего в Сент-Омере. Соломон Венгерский, с помощью Тела Господня, стал королем Стефаном, а его собственная сестра, Эстрит, оказалась вынуждена взять имя Маргарет. А вот супруга Кнута, Эмма, разумеется, жившая ранее как Эльфгифу, использовала новое имя равно мало, как и ее муж.

Однако... Имя Торфинн было языческим, и тут Эмма бы возражила. Король заявил, откладывая перо: 'Думаю, мой господин, король Альбы, что стало бы приличным, коли Торфинн отправится к христианскому двору, произвести над вашим оркнейским внуком обряд крещения. Позволите ли вы мне, пользуясь вашим великодушием, устроить это?'

'Он уже крещен', - Малкольм ответил.

'Как Торфинн? Абсолютно точно, что это имя признается, главным образом, язычниками', - уточнил Кнут.

И тут раздался источающий любезность голос эрла Оркнеев. 'Именно среди язычников мне приходилось вращаться чаще всего. Надо мной произвели обряд крещения, мой господин король, еще до гибели моего отчима Финдлеха.

Священники назвали меня Макбетом'.


## Глава 7


Известия о том, что Торфинн переметнулся от Норвегии к Англии, принесли на север Торкилю, его воспитателю, Эчмаркач, которого первый недолюбливал, и Скегги Хавардсон, по всей видимости, посчитавший происходящее забавным.

А потом приблизилась зима, защитившая Торкиля, по меньшей мере, от словесных и иных нападений со стороны эрла Брузи и оркнейцев, верных Олафу, а еще от длинных кораблей, отходивших от берегов Норвегии, как раньше делал его кузен Кальф. Вместо водружения шатров и призывов достать воду, тот посмотрел на свои амбары и сараи с судами, после чего попытался все это предать огню.

Торкиль скоро положил этому конец: у него было достаточно людей, как и денег. Он никогда не видел столько денег одновременно, сколько присылал ему на север Торфинн от короля Кнута. Денег, замаранных кровью, которые весельчак Скегги помог Торкилю спрятать, и которые тот решительно применял лично, дабы смягчить жителей Кейтнесса и Оркнеев, не более его радующихся предначертанию служить еще одному королю, к тому же датскому. Торкиль в этом году рано заказал для Святок солод и муку, заполнив свои амбары в Хелмсдейле, Дункансби, Фресвике и Кромарти. Также вовремя успели привезти соль для забоя скота. Равно Торкиль сделал запасы древесины, нарубив стволы и надежно их сложив, приготовив для момента подъема длинных кораблей на специальные глубокие подставки в виде лодки с бортами и для починки. Все это предполагалось совершить в хорошую погоду, как и приставить к новым судам носы. Зима ожидалась суровой. Воспитатель эрла мог это почувствовать.

И тут посыпал снег, не переставая идти еще долго после Святок, вплоть до наступления Великого поста. Когда только стали надеяться на первые смягчения порывов ветра, мело без остановки еще три дня и три ночи, и весь Кейтнесс превратился в площадку из белеющего льда, лежащую среди морей, закованных в лед сереющий. Зажатый с обеих сторон основательными очагами вместе с кузенами и придворными, с Салмундарсонами, Хавардсонами и Амундасонами, Торкиль слушал их речи о войне, пока не был вынужден это запретить. Но тогда они вернулись к спорам о своих женщинах. Когда, в конце концов, ветер изменил направление и принес с собой исландцев, всегда первыми выходящих в море и первыми огорошивающих дурными вестями, Торкиль едва ли понимал, радоваться ему о том, либо сожалеть.

Торговцев и бардов допускали всюду, и они привозили с собой рассказы. Барды делились новостями, хотя бы частью их, и, в течение недели чудесных возлияний и воодушевляющих песен со свежими непристойными историями, окупали прекрасное жилье и серебро, на которое надеялись по ее окончании. Именно от исландцев Торкиль получил первые представления о Торфинне в качестве предводителя хаускерлов короля Кнута с боевым топором, инкрустированным золотом и серебром и домом для сна в Уинчестере, насчитывающим два венчающих основной объем этажа. Старшая супруга монарха, леди Эмма, обратила на Торфинна свою особую заботу, по словам бардов, прибавивших одну-две фразы, Торкилю не понятные. Эрл Оркнеев отправлялся торговать с кораблями Эммы в Руан, в Нант и в Куеснон, а также занимался восстановлением принадлежащей Эмме крепости в Эксетере и крепости, принадлежащей королю в Дувре, пока продолжительность светлого времени в сутках не слишком сократилась. Что-то прозвучало об одной или двух женщинах, на которых Торфинна хотели женить, но, так как обе являлись вдовами средних лет, предполагаемый жених ответил отказом.

Согласно сведениям бардов, было прекрасно известно, что король данов подготовил войско для вторжения и захвата Норвегии в хорошую погоду, хотя удача улыбнулась бы Кнуту, имей тот, самое малое, пятьдесят английских судов с низкой посадкой, чтобы последовать за ним. Но, разумеется, как уточнили барды, несомненно юный Торфинн окажется здесь с первым же кораблем и тем или иным образом нагнавшей его леди Эммой, готовый опять создать себе имя и состояние.

Торкиля уже начинало подташнивать от бардов.

Тор Собака как-то крайне быстро, направляясь на юг, проплыл мимо ближайшего побережья, но и не подумал совершить остановку. А потом слуха Торкиля достигла история: как сборщики податей короля Олафа вынудили Тора вылить вино из бочонках на его судах, дабы доказать, что у него нет сокрытых денег, но так и не заметили, что шлемы плывших отличаются двойной обшивкой и заполнены внутри исчисляющимся в пушнине состоянием.

Король Кнут, судя по рассказам, оценил прибытие Тора. И его сын, мрачный Сивард, бежал в Англию на том же корабле, вместе с несколькими всем известными спутниками. Прошедшей осенью Кнут не ограничивал себя в деньгах. И не та ли на нем чудесная новая кольчуга, поинтересовались барды, что сам Торкиль приобрел с момента их последней встречи? Они выразили мнение, что это дурное поветрие.

Торкиль выставил бардов за дверь, плюнув не только вслед им, но и своей бессмертной душе.

Затем наступила весна, и Кнут с собранным флотом пересек моря, без нанесения удара став господином Норвегии. Говорили, что Торфинна рядом с ним не было, тот сторожил гавани выходящие на Нормандию в тылу у Кнута. И домой он не приплыл.

После лет напрасных встречных выпадов король Олаф с женой, сыном и тремя верными ему Арнасонами уплыл сначала в Швецию, а потом и на Русь, взяв с собой теперь семнадцатилетнего Рогнвальда, сына эрла Оркнеев, Брузи. За спиной у них остались Эрлинг Скиалгсон, Хаарек из Тьотты, Эйнар Тамбарскельв и Торкиль Амундасон, кузен Кальфа, менявший поддерживаемые стороны даже быстрее Торфинна и, согласно слухам, являвшийся новым наместником короля Кнута в Норвегии.

Присланные от Торфинна деньги, вместе с золотой наручной лентой, весили унций шестнадцать. Треть монет представляла собой серебряные пенни из Кельна, среди же остатка нашлась и тройка монет из Багдада. Сообщения не было, но Торкиль, в любом случае, читать, разумеется не умел. Он поместил в печь форму для плавления и стал нагревать в ней наручную полосу. Когда Торкиль уже выливал золото, во дворе начался шум: свиньи визжали, гуси шипели и хлопали крыльями, половина народа из хижин и усадеб кинулась на помощь гонцу с висящим на нем подобием топора, запыхавшемуся лишь настолько, чтобы ему удалось поведать новости о происходящем на юге.

Эрл Мореи, Малкольм умирал: он был старшим из двух братьев, осмелившихся сжечь в Альбе своего дядюшку несколько лет тому назад. Зрелый годами брат эрла Малкольма, Гиллакомгейн, сколотил боевую дружину и, направившись на север, осел в Кейтнессе, где предъявил претензии на старые податные права мормеров как Мореи, так и Кейтнесса.

Скегги с братом поднялись во Фресвике и оказались в числе сбросивших Гиллакомгейна с коня, взывая к кому-нибудь, кто пошел бы за мудрой женщиной, пока их лица от счастья похожи на только что взошедшие светила. Все понимали, что может сейчас случиться в отсутствие Торфинна и при начале поражений старшего из братьев. Ожидалась полноценная война с достаточным количеством набегов, к которой успели основательно подготовиться.

Конечно, поговаривали, что и Гиллакомгейн позаботился о такой же подготовке, накопив выплаты Кнута со времен еще более продолжительных, нежели Торкиль. Равно как и о том, что Гиллакомгейн в своих требованиях мог опереться на не подразумеваемое правом рождения Торфинна, - на помощь в людях и в оружии со стороны деда последнего.

Ибо, вспомни Кнут данное им в Честере обещание, завоевание Норвегии превратит Торфинна в силу, с которой следует считаться, - в хозяина двух третей Оркнеев и всего Кейтнесса.

Но Торкиль мало доверял этому обещанию. Хотя для Гиллакомгейна, как и для Малкольма из Альбы, одной угрозы его могло оказаться достаточно. Будь Торкиль на их месте, слишком ограниченный круг проблем помешал бы ему проверить прочность власти Кнута на севере, осуществляемой посредством Торфинна.

Пока Скегги смущал небеса восклицаниями о сигнальных огнях, скакунах, важных новостях и судах, Торкиль размышлял о своем воспитаннике. 'Где ты сегодня, Торфинн? В доме с двумя венчающими его этажами, рядом с богатыми вдовами средних лет, одаривающими тебя наручными полосами, передаваемыми через твоего привратника?'

*

В конце концов, понадобилась неделя сражений, чтобы вымести Гиллакомгейна с его людьми с территории Блэк Айсл и вернуть их на юг - в залив Мори-Ферт. В процессе боев Торкилю не единожды пришлось созерцать жесткие светлые волосы и сбитую фигуру племянника Финдлеха, бегущего вместе со своими людьми, но, среди последних, воспитатель Торфинна мало кого мог припомнить из заставших дни сожженного эрла.

Вполне вероятно, что совсем немногие из крестьян и рыбаков Мореи наслаждались вмешательством вышестоящих, когда их прежний мормер, отчим Торфинна, был сожжен. Это объясняло причину отражения нынешнего нападения с такой скоростью, хотя долю сопутствовавшей Торкилю удачи оправдывали и лично им предпринятые предосторожности.

У всего имелись не только положительные, но и отрицательные стороны. В следующий раз, Гиллакомгейн уже понимал, что потребуется искать вне Мореи войско, которое он приведет в залив. Наверное, его надо собирать у короля Малкольма, сейчас, по видимости, пожалевшего средства на поддержку. Или среди ирландских наемников запада, сразившихся бы за серебро, отныне у Гиллакомгейна появившееся.

Торкиль нанял капитанов, отправив их в Йорк, дабы те привезли ему дюжины три шведских топоров. Также он послал на запад на корабле для податей Стеингрима Салмундарсона с приказом приобрести в Дублине франкские мечи, три из которых должны иметь собственную рукоять. Торкиль запасся несколькими кожаными жилетами и начал объезжать побережье на собственном гарроне - низкорослом коне, похожем на пони, - чтобы проконтролировать строительство новых судов.

Корабль из Йорка вернулся с известиями о двух брачных договорах. Принц Альбы, Дункан, выбрал в жены дочь Элдреда из Бернисии, земли, на восточном побережье коей Альба соседствовала с Англией. С этим союзом получилось бы прибрести наследство отца Элдреда, когда-то правившего всей Нортумбрией. Но еще больший интерес представляла матушка Элдреда, единственный отпрыск первого епископа-магната Дарема.

Все это означало, что от западного побережья до восточного север Англии мог рассчитывать на хорошие взаимоотношения с правителями Альбы. А еще заставляло задаваться вопросом, состоялся ли брак Дункана с благословения Кнута или же без оного?

Второй договор завязывал следующий узел во взаимодействии между теми же семьями. Согласно ему, Малдред, сводный брат Дункана, женился на сводной сестре того же Элдреда. Последняя приходилась родственницей как главной супруге Кнута, так и его личному наместнику в Дании. И это развеивало все сомнения. Кнут прекрасно знал о существовании подобных связей, события шли своим чередом. Несмотря на грозящие риски, он был готов к укреплению Альбой ее ставок в принадлежащих ему северных землях.

Торкиль Амундасон снял с колышка первое лезвие топора и взвесил его на ладонях, глядя, как капитан с товарищами спускается на причал. Будь рядом Торфинн, Торкилю хотелось бы предоставить ему первое испытание остроты лезвия. Но что он делает сейчас? Что этот юный идиот сейчас творит?

Затем приплыл эрл Хакон, наместник Норвегии и, едва взглянув на преподнесенный ему в качестве приветствия эль, отметил, - являясь отныне властелином Норвегии, его дядюшка, король Кнут, окажется рад выполнить клятву о назначении эрла Торфинна правителем двух третей Оркнеев. Эрлу Брузи уже сообщили и, взамен утраченного, одарили того землями в Море. Эрл Хакон был рад привезти столь желанные известия и, так как время поджимало, равно обрадовался бы взиманию податей, полагающихся сейчас королю Кнуту: а именно выплачивающихся за две трети Оркнеев и за Кейтнесс.

Стоя у борту, сопровождающие эрла продолжали вести беседу, но Торкиль мог оценить, как сразу умолкли все те, кто находился с ним. Он вежливо ответил: 'Не подозревая о внушительной сумме, вами упомянутой, мы приготовили для вас оброк, причитающийся за одну треть Оркнеев, который платили обычно королю Олафу. Несомненно, эрл Брузи уже приготовил, со своей стороны, двойной его вариант. Что до остального, эрл Торфинн ничего не задолжал касательно земель Кейтнесса'.

Хакон Эриксон, последний из великих норвежских эрлов Лейда, не относился к ряду великих притворщиков, но в свои тридцать три успел познакомиться с уловками стола для встреч также досконально, как и Торкиль. 'Я был бы готов этому поверить', - ответил племянник короля Кнута совершенно здраво, - 'пока не услышал, что сборщикам податей короля Малкольма недавно равно угрожали оружием. Если вы не обязаны Альбе налогами и службой, тогда соглашение эрла Торфинна с Норвегией остается действительным, и подати отныне направляются королю Кнуту'.

И в этот миг, после крайне тяжелого года и в ожидании второго такого же, сдержанность Торкиля ненадолго покинула его. 'В таком случае данную проблему король Кнут должен обсудить в Англии лично с эрлом Торфинном, не правда ли?' - предположил он. 'К какому бы соглашению государи не пришли, ты можешь рассчитывать, что я выполню условия, указанные в письме'. Себе же Торкиль сказал: 'Он начал это без меня. Пусть также и завершает', - прибавив: 'Если сумеет'.

В конце концов Амундасон заплатил за две трети Оркнеев. Он этого ожидал. Равно как и эрл Хакон не мог похвастаться действительной надеждой на выплату за Кейтнесс - пока что. Разговор завершился, разумеется, осторожным упоминанием о количестве Тронделагеров, оставивших короля Олафа ради Кнута, включая Тора Собаку из Бьеркинга, сейчас находящегося в Англии со своим сыном Сивардом. Эрл Хакон полагал, что отыщет Тора в землях Хантигтона. Сивард предпочел отправиться гораздо севернее. Родной отец эрла Хакона оказался удовлетворен на порядок сильнее, встав во главе правления Нортумбрией. Торкиль, конечно, слышал последние новости из Нортумбрии.

Торкиль слышал.

'Династические браки', - подтвердил эрл Хакон, улыбаясь. 'Но Арнасоны не слишком плохо вышли из всей этой истории. Кальф женился на богатой вдове. Финн получил в жены племянницу короля Олафа, отчего, несомненно, он и чувствует себя ущемленным, последовав за монархом на Русь. Теперь же пристроены и обе его дочери'.

'Сигрид и Ингеборг?' - уточнил Торкиль. Бедный Финн, пребывающий на Руси. Рогнвальд также уплыл на Русь. Торкиль спросил себя, - что Финн предпринял в случае Рогнвальда. Он произнес: 'Я полагал, что девочки чересчур юны. Или дело лишь в договоре?'

'Тринадцать и старше, мне представляется', - ответил эрл Хакон. 'В любом случае, одна из них уже замужем. За моим кузеном Ормом. Та, у которой длинные волосы. Сигрид, правильно?'

'Да, одну из девочек зовут Сигрид', - подтвердил Торкиль. Длинные волосы, насколько он помнил, были у обеих. 'А что со второй?'

'Второй весной следует совершить плавание', - поделился Хакон. 'Тебе, наверное, должно быть интересно. Разумеется, они разорвали ее договор со светловолосым парнем, отправившимся на Русь. Отныне девушка подписала обязательство выйти за одного из двух властелинов Мореи. За Гиллакомгейна. Того, кто повинуется моему господину Кнуту. Может статься', - прибавил эрл, улыбаясь, 'она убедит супруга простить тебе некоторые из возложенных на тебя податей в следующий раз, когда тот направится собирать их за границы своих владений? Или же ты сочтешь благоразумнее', - посоветовал Хакон, сейчас рассмеявшись, - 'платить, вместо этого, свою дань прямо королю Кнуту? Нам надо понять, какую точку зрения примет твой юный господин Торфинн'.

Не нашлось замечания, которое он мог бы сделать, как и чего-то, что хотел бы обсудить с Советом, хотя должен был бы. Дочери и единственные наследницы Финна, его кузена, оказались помолвлены с любимцами Кнута, не важно случилось это по желанию короля или потому что Финн отчаялся когда-либо вернуться с территории Руси. В любом случае, союз предложил Гиллакомгейн, а не его воспитанник, Торфинн.

Зимой Торкиль посетил свой дом в Сандвике, на Оркнейских островах, впервые после того, как он принадлежал эрлу Брузи. Сам Брузи оставался на севере. Статус вассала короля Олафа отныне не приносил ему пользы, ибо последний был на Руси, да и Рогнвальд, светлый, золотой наследник, также отправился в этот холодный край за горами.

Позднее Торкиль услышал, что младшей дочери Финна исполнилось тринадцать, и Гиллакомгейн той осенью поехал в Норвегию - просить ее руки. Затем его брат, эрл Малкольм мак Маелбригд, в конце концов, упокоился, и Гиллакомгейну пришлось остановить свою новую жену в Норвегии, а самому вернуться в Альбу. После этого он бережливо продержался в доме в Морее, пока погода не улучшилась. Набегов на протяжение шести месяцев не происходило.

Браки с юницами, и о том говорил каждый, являлись сущим убийством для мужей средних лет. Сколько случаев имелось на памяти у любого? С цинизмом, не совсем отделенным от низких чувств, Торкиль ждал известий, как маленькая нареченная Гиллакомгейна приплыла из Норвегии, чтобы присоединиться к суженому.

В процессе происходящего Торкилю удалось слышать новости раньше кого бы то ни было, - его кузен Кальф привез девочку весной, навестив родственника в Кейтнессе по пути доставки ее к уже как шесть месяцев супругу в Морею. Оставив Кальфа, одной рукой обнимающего раба и носом уткнувшегося в рог с элем, Торкиль направился уплатить дань уважения ребенку Финна в женский дом, где встретил юную нареченную вместе с ее матушкой, Берглиот, принадлежащей к королевской семье.

В прошлый раз Торкиль виделся с Ингеборг во время дождя в Нидаросе, когда Торфинн пронзительно кричал, а потом дал обет отказаться от владения Оркнеями. Тогда девочке было около пяти лет, она отличалась темно-рыжими волосами и черными бровями над взглядом столь же ясным и пронзительным как гладь бесцветного стоячего пруда. Сейчас ей исполнилось тринадцать. Ингеборг сидела, подогнув колени, крохотные туфельки покачивались. Беременность дошла до такого срока, что юницу пришлось бы поместить на гаррона - низкорослого, похожего на пони коня. Торкиль весело поинтересовался у Ингеборг, что она сотворила со своими волосами, прежде достигавшими в длину пяти дюймов. Та вежливо и уныло ответила, что лично их отрезала.

'Ты бы простила Гиллекомгейну спешку', - думал Торкиль, - 'если бы вспомнила, что сейчас никого не осталось в живых из рода, кроме него и Торфинна, останься пасынок Фидлеха еще на серьезном счету'. Выйди девочка за Рогнвальда, как предполагалось ранее, итог оказался бы тем же, но с горячей кровью этого парня. Дочери королей знали об ожидающей их судьбе: укреплять союзы отцов и плодоносить. Там, где договор или брак терпел крах, из-за смерти или чего-либо иного, то, согласно требованию времени, на его месте возникал новый. Вынашиваемый Ингеборг ребенок мог бы быть от Торфина, обернись ход событий иначе. Что бы ни случилось, вероятно, он погибет, как и другие потомки Гиллакомгейна. Появись на свет дочь, христианка или нет, большой шанс, что от нее избавятся. Гиллакомгейн являлся теперь слишком пожилым, чтобы рассчитывать воспитать и пристроить дочку.

Напоминающие икринки глаза нареченной внушали Торкилю тревогу, и он покинул ее сразу же, как только это позволили правила приличия.

За дверьми Торкиля ждал Кальф. Он завел родственника в амбар для хранения зерна, где их никто не сумел бы услышать, и спросил: 'Слышал о произошедшем? Я должен был стать наместником в Норвегии. Кнут поклялся сделать это. А сейчас все досталось его племяннику, эрлу Хакону'.

'Может статься, тебе следовало остаться с королем Олафом?' - сухо поинтересовался Торкиль. Ему не было никакого дела, желало ли семейство Арнасонов иметь представителей с обеих сторон в каждой из битв. 'Куда дальше собираешься после передачи девочки с рук на руки? К королю Кнуту? С жалобой?'

'Полагаешь', - уточнил Кальф, - 'что со мной поступили справедливо?'

И Торкиль его отпустил.

Сын Гиллакомгейна родился летом и выжил, как и юная мать. Ребенка крестили Лулооценом, что не имело никакого значения, ибо это имя не отличалось известностью с обеих сторон созданной семьи. Казалось, - отцовство вернуло Гиллакомгейну силу. В течение года мормер Мореи предпринял три карательных набега на Кейтнесс и на Блэк Айсл, в которых Торкиль потерял тридцать человек.

Пребывание Кальфа Арнасона с королем Кнутом оказалось кратким. Далее он отплыл прямо на север, не заезжая в Уик, во Фресвуик или в Дункансбай. После внепланового посещения с целью знакомства Оркнейских островов Кальф направился назад - в Норвегию и на остров Эгг.

От находящегося в Глостере короля Кнута Торкилю Амундасону пришло повеление - выплатить эрлу Хакону требуемые им подати за все земли, удерживаемые эрлом Торфинном в Норвегии. Включая Кейтнесс.

Повеление излагалось как на фрагменте пергамента, так и устно. Торкиль взял его с собой к монахам в Дирнесс, чтобы те прочли написанное точно. На пергаменте требовалось то же самое, за исключением необходимости для Амундасона начертать - 'Сделал это' и прибавить свое имя. Торкиль посмотрел на имя, написанное до него, когда Торфинн пошел на требуемые условия, как на шутку. Теперь имя было оформлено гораздо лучше, словно здесь работал писец. Наверняка, в Англии Торфинна кто-то обучал.

На палубе равно находились два бочонка с вином, которые должны были прийти с корабля Тора Собаки. Внутри них следовало лежать заполненному деньгами пузырю. Из доставленного от Кнута или от Торфинна показать оказалось нечего.

Эрл Хакон продолжил править в Норвегии от имени Кнута, и Тронделагеры вели себя спокойно. Осенью он пересек море для встречи с дядюшкой и, возвращаясь, отклонился, благодаря дурной погоде, от маршрута в сторону Оркнейских островов. Никто так и не узнал, добрался до них Хакон или нет, в следующий раз его корабль уже упоминали как разбившийся на части, перевернувшись и потеряв все, что на нем перевозилось.

Кальф Арнасон пребывал в ожидании на острове Эгг, устраивая пиры один за другим.

Пришли известия, что дядюшка покойного эрла Хакона, Эйнар Тамбарскельфир (Эйнар Брюхотряс), вместе с сыном посетил короля Кнута и ходатайствовал, дабы в качестве ближайших родственников мертвеца, их приняли во внимание как следующих правителей Норвегии. Кальф Арнасон тут же прекратил устраивать пиры, побил жену и велел спустить на воду два длинных корабля, пусть на дворе и стоял февраль.

Прежде чем он смог отплыть достоянием общественности стал отказ короля Кнута назначить Эйнара, либо же его сына, Генри, наместником Норвегии. Кальф принесшего новости сразу заключил в объятия. Но посланник прибавил, - король Кнут объявил, что следующим наместником Норвегии планирует сделать родного сына, Свейна, которому исполнилось только тринадцать. Разумеется, Кальф сбил вестника с ног.

Человек по имени Бьорн, чрезвычайно скорый на путешествия, оставил Норвегию ради поездки в Россию с новостями о попадании эрла Хакона на морское дно и нынешнем безвластии в Норвегии. Изгнанный король Олаф собрал войско и выдвинулся в поход, чтобы отвоевать собственное государство. С ним находились трое Арнасонов, Рогнвальд Брузасон и Харольд, четырнадцатилетний сводный брат.

Происходящее имело место в 1030 году. В Норвегии, Дании, в Альбе, в Англии, не говоря о тех частях севера, что пребывали под властью эрлов Оркнеев, посев урожая оставили рабам и женщинам. А с ними и верящим в старых богов, приносящим жертвы, как в древности. Ничего не произносилось и не предполагалось, кроме как в связи с боевыми действиями.

Король Кнут собрал флот и армию, послав их на север. Но сам с ними не пошел. Вместо него предводителем выступил опытный полководец из Йомсберга в тесном сотрудничестве со Свейном, юным сыном младшей жены монарха, которого тот и намеревался назначить в Норвегию наместником.

В этот раз король Кнут подумал, и как делал часто, не посоветовался со второй супругой, Эммой. После тщательного размышления он отправил на север с флотом своего знатного хаускерла и заложника, двадцатиоднолетнего Торфинна Оркнейского.


## Глава 8


Под разогревшимися от солнца небесами середины лета Торкиль Амундасон решил дожидаться решения своей участи на священном зеленом лугу Оркнеев, у принадлежащего монахам утеса Дирнесс, близ отцовской усадьбы в Сандвике.

Очень давно доставившие представления о Христе в Кейтнесс ирландские монахи возвели под лучами дневного светила для себя хижины, возвысив их как над тюленями, так и над крачками, на этой Господом выточенной башне из слоистой розоватой скальной породы. Все это соединялось с оврагами и лужами материка благодаря затронутым гниением фрагментам гальки и более крупному камню.

Сейчас церковь все еще там стояла. Дым поднимался из соломенных крыш отдельных округлых и покрытых лишайником домиков, но вот уже как прошло тридцать лет после пересечения моря ирландкой, которая принесла эрлу Оркнеев сыновей, и отныне никто из благоразумных настоятелей ни в Улайде, ни в Ленстере не отправил бы братьев-монахов к оркнейским норвежцам ради спасения хотя бы нескольких ирландских рабов.

Итак, совсем рядом, на мысу, выходя на лазоревое пространство слияния моря и неба, за которыми лежали Норвегия и так или иначе развязанная война, чей исход определит судьбу всего архипелага Оркнеев, стоял лишь Дэвид Хвита, монах с островка Фейр Айсл. Он жил тут с женой, сыновьями и одним-двумя кузенами. Те выступали в качестве помощников и прежде получали выплаты от отца Торкиля взамен на обучение его и детей читать и писать, а также поддерживать советом. Раз в шесть лет наставники незаметно исчезали, когда из Норвегии с кораблями прибывал епископ Гримкелл, дабы собрать подати для короля Олафа и окинуть взглядом состояние душ в своем диоцезе.

На юге, за низкими зелеными и коричневыми грядами пролегал морской пролив, отделявший Оркнеи от Альбы. Таким образом, Кейтнесс находился в безопасности, но не только из-за суровой охраны. Вся Альба могла наслаждаться спокойствием, пока оно царило на Оркнеях в ожидании исхода развязанной на востоке войны. Именно сюда, к эрлу Брузи, на принадлежащие ему северные острова, должны были прийти первые известия, стоило лишь их привезти на длинном корабле.

Ибо одержи победу король Олаф (если внушительные объединенные армии Швеции и востока ринутся через длинные горные отроги и наводнят долины и фьорды западной Норвегии), он выгонит ребенка-правителя, поставленного королем Кнутом, вместе с оказывавшими тому поддержку людьми из Нидароса. И тогда эрл Брузи будет вынужден перестать льнуть к чуждым оркнейским землям с их холодными северными ветрами, встречающими прибытие его соратников.

Тогда ему станут опять принадлежать две трети Оркнеев, в придачу с находящимся отныне за спиной одобрением короля Олафа. Или даже все Оркнеи перейдут под крыло Брузи, узнай король Олаф, а тот действительно узнает, что Торфинн, его второй юный эрл-вассал не ограничился нарушением клятвы, но еще и пользовался любовью саксонцев.

Это было возможно. Возможной была даже, Торкиль Амундасон знал, встреча юного идиота в процессе сражения с королем Олафом. И если Торфинна повесят как мятежника и предателя, какое будущее создаст этот прекрасный эрл Торкилю, своему воспитателю, его родственникам и близким, живущим на Оркнеях? Что сможет остановить Брузи и короля Олафа от совместного преодоления семи миль, отделяющих Оркнеи от Альбы и от нападения на весь Кейтнесс?

По меньшей мере, сказал себе Торкиль, с передернувшимся лицом, это предоставит нашему рыжеволосому другу Гиллакомгейну материал для размышлений. Да и Малкольму из Альбы, сжатому, подобно старой кожаной сумке для книг между Кнутом и Норвегией. Не удивительно, думал Торкиль Амундасон, что Торфинн обрел столько сложностей с обработкой Эчмаркача. Могут наступить времена, когда всем нам, так или иначе, понадобится Ирландия.

Монах Дэвид задал вопрос: 'Ты что-нибудь видишь?'

Во мгле что-то просвечивало. Торкиль опустил взгляд, чтобы прояснить четкость зрения и принялся изучать клешни краба и ракушки на кочковатом торфе, а также розоватые и матово-коричневые соцветия кермека широколистного и, на расстоянии от беседующих, неторопливое серовато-белоснежное перемещение глупышей, перемещаемых силой воздушного течения, возникающего от взмывающих от скал брызг. Затем Амундасон поднял взгляд и заметил уже увиденное монахом. Перед ним, низко на линии горизонта, на востоке, просматривался одинокий квадратный парус. На востоке, а не северо-востоке, откуда следовало ожидать вестей из Нидароса.

Торкиль проронил: 'Еще один торговец'. Он осознал, что проголодался. Еще один торговец. Словно птицы перед лицом лесного пожара, толпы чужестранцев, блуждающих ремесленников, церковников, торговцев - все они поднялись и устремились с безумными и озабоченными глазами на восточное побережье островов Оркнейского архипелага и Альбы. Впервые в памяти современников Норвегия ощущала угрозу со стороны материка. Со стороны моря, да, бывало, - когда спор мог оказаться решен с помощью меча и топора в руках людей, чьим делом последние и являлись. Но сражение на суше - совсем иной разговор.

Дэвид произнес: 'Осмелюсь в этом усомниться. Корабль покрыт золотом'.

Он был прав. Воспользовавшись солнцем за спиной, Торкиль сконцентрировал взгляд на обсуждаемом далеком и движущемся пятнышке и рассмотрел яркую точку, когда лучи светила коснулись вершины мачты и носа судна. Амундасон забыл об одолевавшем его голоде, пусть и казалось, что пройдет еще много времени, прежде чем длинный корабль приблизится гораздо ближе, позволив оценить впечатляющую протяженность, алое с золотым сплетение нитей паруса и, в конце концов, стяг, бьющийся, словно черная птица, преследуемая на фоне безоблачного голубого небосвода.

Во всем мире лишь двое из живущих имели право водружать над собой черного ворона Сигурда Оркнейского, и один из них находился здесь, на Оркнеях, как и Амундасон, стоя сейчас, несомненно, впереди и наблюдая за краешком суши. Торкиль поделился выводом: 'Это эрл Торфинн', и прочистил горло, повернувшись в направлении травы, чтобы спуститься на крутую тропинку к Сэндвику, к дому.

Монах Дэвид ответил ему: 'Мой господин, нет необходимости уходить. Не знаю, - почему, ведь они не в состоянии нас заметить, но, полагаю, что длинный корабль должен повернуть именно к этой бухте'.

Спрыгнув на отмель и оставив за спиной небольшое опустевшее поселение, а внизу наблюдателей со скал, как один, принявшихся нестись и что-то восклицать в его направлении, Торкиль не переставал пытаться дать определение ощущаемой им колеблющейся боли. Она возникла от созерцания поворота длинного судна и движения того к бухте. Да и позднее, когда противник необдуманно вспомнит о его матери, Амундасон снова воскресит в мыслях данное мгновение.


По контрасту с чистым полумесяцем голубых булыжников отмель полнилась головами, словно ячменное поле. Здесь присутствовали покрытые тканью головы замужних женщин и блестящие ниспадающие плащи юных девушек, равно как и головные уборы, из ткани или из кожи, нестриженные волосы и бороды крестьян, гладкие подбородки и змеящиеся усы тех, кто путешествовал, сражался и вообразил, что чужеземный стиль поможет им выглядеть степеннее. Рев разговоров, по мере приближения к ним носа длинного корабля, достигающего в высоту шестидесяти футов, превратился в ураган, отбросив нежный отзвук набегающих и плещущихся волн.

Первое, что Торкиль заметил, были не тронутые порезами бока длинного корабля. Щиты, вывешенные на них ради вхождения в гавань, не только не оказались запачканы кровью, но даже отличались свежестью, будто их совсем недавно принесли от мастера. Второе, - спуск на воду для переноса на сушу венчающего нос дракона. Третье, - когда среди сияния серебра и золота, высокий, без головного убора мужчина двинулся вперед сквозь осененную шлемами толпу. Стоило кораблю пристать к отмели, он сразу поставил на сходни правую ногу и медленно сошел, скользя по собравшимся взглядом.

Мальчик Торфинн. Мальчик, воспитанный Амундасоном, высокий и расслабленный в походке, с шелковой лентой поверх черных волос, в изысканной шерстяной тунике с длинными рукавами на свободных штанах, туго стянутых под коленом, и в мягкой кожаной обуви. На ножнах меча и на кромке кушаков лежали окаймляющие их золото и эмаль. Рукоять меча была инкрустирована золотом, столь же высокой пробы, что и у короля. Тем не менее, высоко взлетевшие брови и неистовые карие глаза остались прежними.

И вот толпа отступила, стихнув и окружив Торкиля, юноша увидел того и остановился.

Амундасон смотрел, как его изучают, как отмечается седина, засеребрившаяся в волосах, и шрам на шее, куда ему попала стрела от жителей Мореи. Вероятно, уверенности и даже высокомерию, способным зародиться после двух лет ни с кем не делимой власти также было уделено внимание. Торкиль Амундасон знал, что хорошо правил севером и совершенно не испытывал необходимости в господине. Равно он знал, что от деяний преуспевающего и самовольного юного воспитанника зависят как собственная жизнь, так и жизни его домашних. Амундасон поинтересовался: 'У тебя есть известия о короле Олафе?'

Карие глаза обратились сначала направо, а затем налево. 'Оркнейское приветствие', - проронил молодой человек.

Глухая волна разговоров оживилась и вновь погасла, и полдюжины голосов, рядом и вокруг Торкиля, произнесли: 'Добро пожаловать, господин! Добро пожаловать!', - распространяя грохот рассеянного в воздухе веселья. Оркнейцы не спешили выносить окончательное мнение. Оркнейцы предпочитали не обострять сложившееся положение.

Торкиль произнес: 'Прости меня. Мы все рады тебя видеть. Но сейчас до каждого из нас долетают новости о войне, как, должно быть, и до тебя, поэтому первым делом в голову пришла мысль о великом исходе'. Произношение юноши опять подверглось переменам. Сначала на него вредоносно повлиял запутанный гэльский отчима, теперь же словах в трех можно было различить плавность колониального саксонского. Торкиль стоял на гальке и ненавидел Торфинна.

Юноша сообщил: 'У меня есть новости'. Корабль позади него потихоньку пустел. Человек шестьдесят, может статься, хорошо одетых и вооруженных, осмотревшись вокруг, выпрыгнули на берег или сошли по сходням, построившись за спиной своего господина. Некоторые из лиц были знакомы Амундасону: это оказались те, кто покинул острова в только что минувшие годы ради службы у Тора Собаки, либо у короля Кнута, либо у предводителя хаускерлов последнего. Двое или трое остались на палубе с оружием, и Торкиль понял, с внезапно застучавшим сердцем, что они сумели привезти с собой скакунов. Молодой человек повторил, повысив тон: 'У меня есть новости. Ты в состоянии выслушать то, что я скажу?'

Голос прокатился и стал громче, даже на столь открытом пространстве, будто он возник из котлов преисподней. И по всей отмели люди ответили ему, вторя крикам чаек. Молодой человек стоял, возвышаясь над каждым из пришедших. Он объявил: 'Война в Норвегии закончена. Тронделагеры были побеждены. Король Олаф погиб. Его сводный брат Харальд вместе с Рогнвальдом, сыном эрла Брузи, отступили, вернувшись в Новгород. Норвегией теперь правит Король Кнут, а я отныне - защитник островов всего Оркнейского архипелага и правитель севера, за исключением островов. Да здравствует король Кнут!'

Взлетевшие в небо приветствия могли бы оказаться отнесены к королю Кнуту. Разумеется, у команды длинного корабля, к ним присоединившейся, возникло именно такое впечатление. Торкиль Амундасон уточнил: 'Король Кнут разбил короля Олафа?'

'Короля Олафа разбили люди Нидароса', - ответил юноша. 'Новости достигли наших ушей в Вике в процессе подготовки к отплытию для сражения'.

Торкиль Амундасон произнес: 'Так значит король Кнут не принял участия в битве?' Ни Торфинн, ни окружающие его люди не имели на себе никаких следов, даже борозды от стрелы по касательной.

Молодой человек ответил: 'Король Кнут сразился и одержал победу в бою, не шагу не сделав из Уинчестера. Исход битвы был решен не железом, но золотом'. Торфинн возвысил голос: 'Так я дождусь приветствия, обращенного к твоему эрлу и его людям, вернувшимся с новостями о победе?'

Он дождался. Среди шума и подготовки к сопровождению эрла с его людьми в большой зал Сэндвика Торкиль Амундасон стоял позади и почти ничего не говорил. В процессе пути на запад, через торф и осколки каменных плит он позволил отцу и родственникам двигаться рядом с Торфинном, тогда как сам шел вместе со своими друзьями. Затем, на последовавшем пиру, Торкиль заливал элем с вином пустой с утра желудок, пока не оказался вынужден покинуть скамьи, чтобы облегчиться под луной. Скошенное сено шелестело благодаря снующим в полях грызунам, гуляли обстриженные овцы, а привкус соли и наплывающая с моря тишина отвлекали Амундасона от жаркой духоты и суеты, уводя на побережье, на высокие холмы. Оттуда он мог различить лучи света от усадьбы Колбейна на оркнейском острове Копинсей. Впереди блестел мерцающий огонек с Дирнесса, озаряющий радостью маяк, гаснущий сейчас под порывом ветра и отмечающий гибель и разгром короля.

Если Олаф пал, тогда и Финн Арнасон, и все его братья, чего и следовало ожидать, должны были погибнуть с монархом. Поэтому у Торкиля Амундасона не осталось близких по ту сторону моря, которые не подчинились бы прихоти дитяти. Только этому дитяте уже стукнул двадцать один год, и укачивали его в золотой люльке короля Кнута, ставшего тому новым воспитателем.

Голос упомянутого ребенка раздался совсем рядом, прозвучав столь же тихо, как шум волн: 'Я часто вползал на берег Копинсея в детстве. В лунном свете он кажется таким спокойным'.

'Он может оказаться прекрасной оборонительной опорой', - отозвался Торкиль. Он даже не повернулся. Как ему казалось, Амундасон удостоверился, что никто не видел его ухода.

Торфинн произнес: 'Внизу есть лодка. Думаешь мы можем совершить переправу?'

Лодка принадлежала его отцу. 'В нее влезет только человек пять -шесть', - ответил Торкиль. 'Но зови их, и мы поглядим'.

До Амундасона донесся шорох движений воспитанника, и он увидел, как Торфинн зашагал к морю, направляясь к выходу скальных пород. Торкилю пришлось захромать к нему. Даже теперь рост Торфинна казался выходящим за рамки обычного. Парень сообщил: 'Ты не потерял никого из кузенов. Финн вернулся в Новгород, где сейчас находится отпрыск'.

Торкиль ответил: 'Я терялся в догадках'. Закат пылал. 'А Кальф?' - услышал он затем собственный голос.

Воспитанник уточнил: 'Ты же знаешь их привычку. Всегда разделяют семью'.

'Значит, Кальф сражался против короля Олафа', - подвел черту Торкиль.

'Это значит, что Кальф сразил короля Олафа', - огорошил его эрл.

Пламя над Дирнессом поднялось и рухнуло, сумрачно-кровавое посреди ночи, словно пожар, разожжённый королем Олафом в Эгге, прежде чем он сжег образ бога Тора и убил Ольва, отдав вдову того Кальфу. Юноша снял сегодня с носа дракона накануне высадки на берег. Огромные чудовища с дымящимися языками и глазами, извергающими горный огонь, не должны были смотреть на землю, дабы духи почвы не испугались и не загубили ячмень в поле и ягнят в утробе. Торкиль Амундасон сообщил: 'Есть женщина, ожидающая тебя в Дункансби. Пожилая женщина по имени Фридгерд'.

'Ее приемный сын, Арнор Тордарсон, - сочинитель песен', - разъяснил эрл. 'Он здесь, в усадьбе. Она ждет его'.

Торкиль сказал: 'Эту женщину считают ворожеей'. '...А я снял с носа дракона', - проронил Торфинн. 'Назови это суеверием. Или требованием присматривать за обоими направлениями, подобно Кальфу. Он так хотел оказаться наместником Норвегии. Кнут до сих пор намерен поставить на данное место сына, тогда как Кальф заберет полагающиеся ему деньги и будет брюзжать. Правда, у короля Олафа не осталось наследников, кроме незаконного отпрыска, попавшего на Русь, Магнуса, а тому только шесть. Мы с тобой, конечно же, сумеем справиться с этой лодкой?'